Колобəк и Рыжий Лис

Колобəк и Рыжий Лис

В то лето обломился Кóрчину «Москвич». Подошла долгожданная очередь на железного коня. Колька Марков, друг детства, занял денег, и поскольку звёзды сложились удивительным образом — Кóрчин засуетил. Да так засуетил, что размеренная корчинская бытовуха сложилась в бесконечную череду перемещений. Досталось и близким, а больше всего — Марьяше, которая в радость догуливала последние августовские деньки перед школой.

В прежние годы родители забирали Марьяшу вместе с картошкой; сентябрьские пропуски Марьяша кое-как перекрывала прилежностью последующих четвертей, но в конце третьего класса в пионеры Машу Кóрчину не приняли — считалось, поведением недотянула.

Маму Галю такой порядок вещей не устраивал, и в этот раз Марьяшу от картошки справедливым образом отделили и решили забрать в аккурат до 1 сентября. Нельзя дочери кандидата в члены партии в четвёртом классе оставаться октябрёнком — кровь из носу — а пионерский галстук повяжи. Тем более у Игоря Олеговича теперь «Москвич» под жопой, и за картошкой можно доехать отдельно, да и бензин выходил дешевле почтово-багажной пересылки.

Таким макаром, пасторальным утром последней субботы августа на пыльном пензенском грейдере заблистал понтовыми колпаками свежий «Москвич-412» модного оттенка «пихта». Гуси и утки, верные стражи, облюбовавшие придорожные грязи засурской Чаадаевки, выгнали нервным гомоном своих беспечных хозяев к засеке разноцветного штакетника, и уже через пару минут любопытствующие сельчане обсуждали корчинского железного коня, и те, кто завидовал, — звонко цокали языком и закатывали глаза. Вышла и бабка Валентина полюбопытствовать, кто же такой по субботам разъезжает на городской телеге, да и не сразу сообразила, что это зять пожаловал, и только потом, когда дети вышли из «Москвича», спохватилась открыть ворота.

Марьяша эпическое прибытие родителей пропустила: в планах будущей пионерки важное место занимал труднодоступный терновый куст как источник самого любимого в жизни городской девочки варенья. И как только первый туесок был заполнен иссиня-чёрными плодами, а руки нестерпимо саднили от пропущенных уколов злых терновых шипов, собралась Маша на подворье, ни капли не подозревая о близкой встрече с родителями. Корчин же продолжал суетить, демонстрируя дядьям, свойственникам и подбредшим соседям торжество советского автопрома, а Галя сразу пошла в дом, чтобы проведать бабку Оксану, которая в свои 104 года с печи сходила только по сущей необходимости и требовала к себе отдельного приветствия и почтения, отчего Галя надёжно привстала на лавку и занялась добрыми хлопотами и подробным допросом подглуховатой бабки о состоянии её текущего здоровья.

В избе Марьяшу никто особенно не ждал: мать Галина с лавки спрыгивать не стала, широко улыбнулась дочуре, пообещала её обнять через пару минут и отправила к отцу на двор. Корчин для проформы коротко потискал родную дочь, наказал собираться в дорогу, скатал обратно закатанные рукава городской рубашки, хлопнул капотом и просил передать Гале, что отъехал на кладбище к Корчиным, и пусть она тоже собирается.

Марьяша от непривычной суеты и неожиданных сборов испытала нечаянную обиду и, недолго размышляя, сбежала во мшаник, забралась на получердак, обложилась прошлогодней соломой и, как заправский снайпер, прицелилась в щель рассохшейся доски, выглядывая дальнейшие события на подворье. Обида — дело энергозатратное, постоянно наблюдать за пустым двором — ещё сложнее, и в какую-то минуту Машенька задремала, надышавшись запахами злаковых полей и луговых трав, чем так славен мшаник, заложенный дедом, которого Марьяша видела только на фронтовых фотографиях.

Галя потеряла дочку, когда на веранде накрывали обед. Корчин негодовал, а бабка Валентина успокаивала зятя, дескать:

— Где девочке потеряться в деревне? Найдётся.

Корчин же продолжал причитать, что в его планах было уехать сегодня, по пути успеть в Лермонтовские Тарханы и Пушкинское Болдино… Двух зайцев, так сказать…

Валентина в километрах и километро-часах была не сильна, но Корчина определила фантазёром и принесла хмельного мёда.

— Завтра поедешь, Игорёша, выспишься, истерить перестанешь, а из экскурсий хватит Болдина на этот раз. Ты мне девок-то не загуби своими зайцами... А то завёлся он… Заводной.

Галя тоже сильно не переживала и, прогулявшись по саду, уверенно направилась во мшаник — ибо и у неё была своя засидка и своё отверстие от сучка в серой доске отцова мшаника.

— Марусь, просыпайся, — легко погладила дочь по плечу и поправила прядь растрёпанных волос. — Обедать пойдём.

— Мама! — улыбнулась во все свои двадцать восемь зубов заспанная Марьяша и потянула загорелые ручонки к матери.

— Кошки спать не давали? — мило улыбнулась Галя и крепко-крепко обняла любимую «принцессу на соломе».

— Петухи! — прошептала Марьяша.

***

— Агарёк, подсоби! — заскрипела с печи старческим фальцетом бабка Оксана. — Спусти-ка меня.

Игоря Олеговича она никогда не называла иначе, как «Агарёк», а он и не пытался выяснять причину — чего там в голове у полуглухой столетней старухи, выяснять — себе дороже.

В этот же раз Корчин слегка опешил от неожиданного пожелания бабки и громко пообещал вернуться, как только снесёт табуреты на веранду. На веранде же сразу спросил у тёщи, что с этим делать.

— Что делать!? Спускать, — без тени сомнения заявила бабка Валентина и всполошилась устраивать на сундуке старческое сиденье из ватного тюфяка и всяких шерстяных шалей.

Когда процессия по десантированию бабки Оксаны завершилась, все уселись обедать. По доброй традиции и пользы дела в тощие, синевато-прозрачные руки Оксаны Архиповны быстро поместили кружку с подогретым сбитнем. Городские дружно застучали ложками, за обе щёки уминая высококалорийные деревенские вкусности; на третье — помянули деда Арсения хмельным мёдом и отправили Корчина растапливать шишками большой латунный самовар.

Бабка Оксана что-то пожамкала своими оставшимися тремя зубами, от горячего мёда серые скулы слегка порозовели, и когда за столом наступило благостное умиротворение, позвала Марьяшку:

— Нучка, пади-ка сюда.

Маша любила это состояние медленно оживающей прабабки и с радостью устраивалась рядом с ней на сундуке, стараясь честно обнимать тощие старческие плечи насколько могла своими детскими ручонками. Близость черезпоколенческих подружек обычно была чревата картёжной партией в «пьяницу» или необыкновенной историей деревенской старины. Марьяшка честно развлекалась и развлекала древнюю старуху, пока не теряла силы и не засыпала. Оксана не злоупотребляла детской энергией, брала столько, сколько та отдавала. Валентина же точно подмечала, что матери такой зарядки хватало до января — февраля следующего года, и до приезда правнучки старуха заметно угасала.

— Марьяна, схади-ка в зимницу, принеси кукшин с синей изолентой. Аккуратно неси, не разбей, — свистящим шепотом наказала старуха.

— Пироги будем печь? — таким же заговорщицким шепотом уточнила смысл задания возбуждённая правнучка.

— Колобешку будем печь…

— Вы чего там задумали, партизанки? — тревожно поинтересовалась Валентина, чем непроизвольно испугала Галю.

— Ура! Ура! Будем колобка печь! — сорвалась с места Марьяша, сняла с законного гвоздика кривой ключ от затвора, фонарик на квадратной батарейке, прихватила с вешалки бабкину телогрейку-безрукавку и убежала, сверкая сандалетами.

— Мам, ты чо?.. — глаза бабки Валентины мгновенно наполнились слезой.

— Пора…

***

— Колобек-колобееек, я тебя съееем! — звонко и совсем безобидно закричал забравшийся на самый высокий камень саянского речного переката необъяснимо радостный братец Чаатай. Долина тут же ответила звонким эхом: — Еееемм, еееемм…

— Сам ты колобек! — коротко ответил братец Зочи, продолжая устанавливать плетёный вентерь в специально подготовленный для ловли быстрой рыбы рукотворный омуток.

— Колобек, ты такой же скучный, как глупая птица кашкалдык. Ходишь по своим камням и собираешь глупую рыбу, которая сама плывёт в садок. Эта война для женщин, братец Зочи. Посмотри, какого волка я сегодня убил на охоте, братец-рыболов! — Чаатай, стоя на камне, широко размахивал огромным волчьим хвостом.

— Тоже мне война — убить старого больного волка. Посмотри на этот хвост — ни одной чёрной шерстины. Наверняка и убил ты его не сам, а дядюшка Отчигин привёл тебя на волчий ухийль газар и позволил убить волка, идущего в последний путь.

— Да ты сам ни одного волка не убил, воин-колобешка!

— Зато я в падаль не стреляю, братец. И не привязываю седые хвосты на малгай из чернобурки, которую добыл дядюшка Белькутай на честной охоте.

— А ты, а ты… а ты — выблядок меркитский…

— Это не доказано.

— Докажи обратное, братец из теста, — совершенно нешуточно заявил Чаатай, спрыгнул с камня, бросил волчий хвост, снял малгай, аккуратно снял лук, тохтуй, аккуратно положил на камни и, скрипя зубами, бросился на братца с кулаками.

…

— У меня нет выгоды к братцу Чаатаю, — сказал Зочи, прямо глядя в подбитый глаз «истребителя волков». — Мне не было никакого дела до его успешной охоты, и это его сокровенное право — выбрать зверя для забавы. — Сказал и промокнул пенькой кровоточащую ссадину на переносице.

Чин примирения проходил в юрте самой Борте-учин. В этот раз Одаренная Светом собрала всех детей за вечерней трапезой, а изрядно помятых Зочи и Чаатая пригласила в хаймор, чтобы младшие дети не присутствовали на разборе. Назначила Утеге, третьего из братьев, присмотреть за малышами и открыла слушания.

— А у меня есть выгода к братцу Зочи, — заявил Чаатай. — Пока братец не докажет, что он способен убить крупного зверя, пусть зовёт меня именем волка — Баргу-чино. А я буду звать его Кашкалдык — потому что он бесполезен, как птица-рыболов. А если он откажется предъявить трофеи охотника, я буду звать его Колобек… Если только Одаренная Светом не будет противна уговору.

— Почему же, Колобек — хорошее прозвище, — вынесла вердикт Мать Матерей. — В моём родовом племени это вполне подходящий титул, который с возрастом может превратиться в ханский титул — Лучезарнейший. В любом случае, Зочи и был, и останется для меня Ясным Солнышком. — И после незначительной паузы продолжила: — Твой новый титул, мой второй старший сын Чаатай, мне тоже очень нравится, и если ты не против, до возвращения из похода вашего отца я буду называть тебя Баргу-чино… Присутственно взглянула в глаза сыновьям и завершила чин: — Согласию быть?

— Согласию быть! — закрыл чин Зочи.

— Согласию быть! — подтвердил Чаатай.

— Вот и хорошо. Пойдёмте преломить хлеба, а при малышах предлагаю обсуждать вашу будущую совместную охоту на бугын-рогача. Братья и сёстры должны видеть, как дружны старшие, даже если ссорятся…

— Подождите-подождите! — возмутился Чаатай. — А как же история про колобешку с младенцем?

— А ты откуда слышал? — уточнила Борте.

— Твой любимый медвежонок Утеге подслушал, — развёл руками Чаатай. — Ваши хунгарашки уж больно болтливые.

— Следующий раз, — откинула войлочный полог и уверенным жестом пригласила будущих Великих Ханов на выход из женского хаймора.

***

— Баб Оксан, а почему ты называешь колобка колобешкой? — с серьёзным исследовательским апломбом поинтересовалась перепачканная мукой Марьяша.

— Не было ни-ка-ка-во колобка, была колобешка, — прожамкала прабабка.

— Колобок — мальчик, а колобешка — девочка… — продолжала допекать бабку Марьяша.

— Тесто, оно всё — оно. Без рода и без племени, — включилась в разговор бабка Валентина.

— Дяди пекут колобка, а тёти — колобешку? — не унималась маленькая кулинарка.

— В сказке дед — заказчик, а бабка — кулинар. По сусекам поскребла, по углам подмела… Вот ведь ерунда какая, — резюмировал Корчин, который готовил в ещё не прохладный августовский вечер домовую печь, принёс несколько поленьев и аккуратно состругивал с берёзовой четвертинки звонкую лучину для растопки.

— Почему это ерунда? Колобка пекли из последней муки, впереди Великий пост… — не согласилась мама Галя.

— Ерунда, — упрямился Корчин. — Перед Великим постом — Масленица, и как показывает доступная историография, никто себе не отказывал в удовольствиях, гуляли и жрали от пуза.

— Не было ни-ка-ко-вой Масленицы, были Сорóки. Новый год! — снова прожамкала прабабка Оксана.

— Что за Сорóки на Новый год, и почему так рано кончалась мука? Зачем ставить зимой на открытое окно печиво остужать? Что-то в этой широко известной народной сказке никаких намёков, — продолжал сокрушаться Игорь Олегович.

— Разве волки едят тесто? — поддалась критическому настрою отца Маруся. — А лисы?

— Скорее всего, доча, это такие метафоры и аллюзии. Такие специальные аналогии для более точного донесения смысла сказки. Но в чём смысл этой сказки, лично мне не понятно… — теряя интерес к обсуждению, заключил Игорь. — Конечно, лисы хитрые, а похожие на лис люди — тоже хитрые. Причём здесь Сорóки, Новый год и Масленица мне совсем непонятно! — и вышел за следующей партией берёзовых поленьев.

— Это про казнь, — невозмутимо заключила старейшая из коренных жителей Чаадаевки.

***

— Какую выгоду заявит мой второй родной сын Чаатай? — вздёрнул густую рыжую бровь Покоритель Вселенной.

— О, Отец мой и Властитель Всего Сущего, заявляю выгоду к братцу моему Зочи. Нет прощенья предателю, нарушившему уложения Великой Ясы. Нет оснований для вольного прочтения Высшего Смысла и Воли Неба. Предательство наказывается смертью, — отчеканил Чаатай.

— Какую выгоду заявит мой первый родной сын Зочи? — с растущим раздражением вопрошал Таймучин. Упрямство и непримиримость старших сыновей доставляла уставшему от бесконечных походов полководцу нестерпимую душевную боль. Дыхание сбивалось, а нездоровое колено начинало пронзительно болеть.

— О, Отец мой и Отец Народов, Чингиз-Карайкан! У меня нет выгоды к братцу Чаатаю. Признаю его титул и право, — отвечал Зочи.

— Какое из уложений Ясы мой родной сын Чаатай считает нарушенным в первую очередь? За что ты вознамерился убить родного братца? — заскрежетал зубами Таймучин и принялся растирать больное колено.

— За непокорение Вулгар. Империя не может быть построена на подаяниях побеждённому. Мой братец раздаёт соёрхол чаще, чем отправляет баскаков за данью, а вместо огня — заключает шерти с прежними властителями, даря надежду на восстановление прежних порядков, — изложил главную претензию Чаатай.

— Что ответит мой сын Зочи?

— Есть только одна дорога от Моря до Моря, без перевалов и пустынь, без загнанных на переходах коней, без съеденных на перегонах лошадей. Это Идиль, великая река великих лесных народов. Яса же ведёт нас к процветанию, а не бесконечному кровопролитию. И если для процветания придётся умереть без боя — на то Воля Неба, — заявил Зочи.

— Яса устанавливает право взымать налоги на заставах и переволочьях. Нойоны и отчигины ничем не хуже эмиров и биев. Наказания и казни — более действенные средства для процветания, чем прощение неуплаты. Потому что великий народ один — Баргузин. А ты совсем не Баргу, братец, слишком мягок, как то тесто, в котором тебя унесли из меркитского залога.

— Ты мог бы не упоминать, братец, мою неподдельную страсть к хлебу, который так хорошо умеет выпекать наша Мать. Но если уж ты вспомнил про это, имей в виду: лесные народы дадут нам белую муку, такую же белую, как снежная шапка горы Сара-Тау в твоей Бухтарминской вотчине, — парировал Зочи.

— Завоевателю не нужен хлеб — он расслабляет волю и порождает страхи. Страхи — самый короткий путь к предательству. Ты труслив, и тем опасен. Я настаиваю на лишении Зочи наследного права на улус, настаиваю на разделе бейликов Вулгара между братьями. А хлебом — накормим рабов.

— Чаатай использует язык для завоеваний, но не меч. Требует крови, но кровь проливать не желает. Обвиняет в трусости, но сам трус, — со сталью в голосе ответил Зочи.

— Колобек-колобек, я тебя съем! — зашипел Чаатай, выхватил из ножен хутга-нож и накинулся на братца…

— Довольно! — возопил Таймучин…

Но гордые сыновья своего Великого Отца презрели приличия и молотили друг друга в кровь… нарушая Великую Ясу.

Младшие братья с трудом разняли драчунов, но с тех пор Зочи не приезжал к Отцу и в совместных завоеваниях не участвовал.

***

— Бабуль, ну ты расскажешь мне сказку про колобешку? — надула наигранной обидой раскрасневшиеся щёки Марьяша.

— Ну коли просишь — расскажу, — покряхтела старуха. — Галка, поправь-ка мне тюфяк, да мёду плесни. Хватило б сил на рассказку.

— Ура-ура! — захлопала в ладоши возбуждённая внучка и закричала погромче: — Пап, пап, иди скорее — Баб Оксана сказку расскажет!

Пожамкала старуха своим пустым от зубов ртом и зачавкала синими губами странную историю:

— Прабабка моя, Марьяна, была природной чагатайкой, исхождения хунгиратского. Жили пришлые чагатаи по Хопре и Оке, межу христиан и магометан по вере, женились на мокше да муроме. Рассказку про Колобёка поминали в узком семейном кругу аккурат на Сорóки, — начала рассказ бабка Оксана.

— Я бы сильно не верила в сказку о происхождении — в метрике она была записана как Марьям, — вставила свои пять копеек бабка Валентина.

— Давным-давно родИлись в племени Хунгират дюже красивыя девицы, — невозмутимо продолжала рассказ прабабка. — Слава о красоте ихней разбегалась по степи быстрее самой быстрой лани. И вот сподобились соседи боржигины — заключить подружный договор анда-куд с хунгиратами на обмен невестами и женихами. Другие соседи, меркиты, тоже хотели красивых девок в жёны, и приспичило им воровать невест друг у друга, а потом мстить за это. Дожили так, что стали воевать из-за энтой ерунды, — выдала преамбулу старуха и на полминуты зависла… — Однажды в плену у меркитов оказалась невеста будущего Царя-Чингисхана — Борте-хатун. До конца не ясно, была Борте-хатун на сносях или её Чильгир-бей спортил, но родился в плену у меркитов — Джучи, будущий Царь Золотой Орды… На «Сорóки» меркитские бабы собирались печь колобешки, замесили тесто, но не уследили.

… Не уследили и «дед с бабкой», родители княжича Чильгира, Тудуур-бильге и «забыла как её»-хатун.

… Завернула будущая царевна младенца в тёплое тесто, чтоб мальчонка не измёрз, и убежала в степь.

… С тех пор прицепилось к Джучи-Царю прозвище — Колобек. — На выдохе бабка Оксана закашлялась и с непривычки стала задыхаться.

— Гала! — гаркнула Валентина. — Водицы налей. Вишь, чо.

— Бабуль, а что значит «спортил»? — тут же спросила Марьяша…

— Кхе-кхе… продолжение сказки про колобешку расскажет бабка Валентина, — строго заявила Валентина. — И была у коренных народов Саян, Алтая и Забайкалья вполне объяснимая привычка называть детей наименованиями животных. В итоге будущего наместника Московского улуса назвали Зайчиком, китайскими владениями заправлял Медвежонок, а солнечным Туркестаном — Волчок. — Вымешивая очередную порцию теста, Валентина попыталась смахнуть каплю пота, ползущую из-под косынки, и случайно изобразила смешные усы из муки. — Совсем шальные сплетники навыдумывали, что Джучи-хан родился из теста. Может быть, таким образом маскировали неоднозначность происхождения Героя, — заключила Валентина и скосила глаз на Марьяшу, по глазам которой было понятно, что в её маленькой головке происходит бурная мыслительная деятельность.

— Я всё поняла! — засвистела звонким шепотом прозорливая внучка. — Съесть колобка — значит казнить? — Глаза Марьяшки увеличились и остекленели. — Лиса — палач?

— Скорее уж — Лис, — вынес вердикт отец Корчин. — Рыжий лис — Чингис.

***

Утром на гребне запорошенного последней вьюгой перевала появился всадник на крепком барга и в дорогой дохе. Дозорные тут же донесли Зочи, что видят кешикту самого Сына Небесного.

Как оказалось, это был Чимбай, который сообщил о прибытии в зимнюю ставку Зочи самого Чингиз-Хана и распорядился поставить императорскую юрту.

Покоритель Вселенной прибыл с малым отрядом после полудня. Потребовал передать невестке Хагри-хатун, чтобы ставили колобек, и закрылся в юрте до вечера.

— Если ты приехал сказать, что пришло моё время отправиться в царствие Эрликхана, — зря потратил время, Отец, — начал первым Зочи.

— Я сделал всё, что мог, Сын! — с трудом сдерживая ком в горле, оправдывался Таймучин.

— Тебе не нужно объяснять мне очевидное. Я прекрасно понимаю, что тебе пришлось стерпеть, и что ещё придётся пережить.

— Да, Сын, осознавать это невыносимо.

— Я надеюсь, тебе удалось отстоять права и титулы моих детей?

— Это было условием. Твои сыновья станут великими ханами.

— Благодарю, Отец. Получат ли мои жёны достойное содержание?

— Этим займётся твоя Мать. Они не будут знать печали и ущерба.

— У меня всего одна просьба, Отец…

— Матери скажут, что ты охотился.

***

Почти всю дорогу до Болдино Марьяша грустила. Провожая глазами бесконечные жёлтые поля подсолнечника и безграничные заросли кукурузы, будущая пионерка решала непростую задачу — ей никак не давалось понять, для чего люди пекут хлеб, расставаясь навсегда.

— Пап, ты же ради меня в Болдино едешь? — спросила у сосредоточенного на дороге отца.

— Нууу… конечно, доча, — бесхитростно ответил Корчин.

— Едем домой, — как-то совсем по-взрослому объявила юная принцесса древнего рода Хунгират. — Много важных дел накопилось.

…

Бабка Оксана умерла в феврале.

Машу на похороны не взяли.

А чуть позже пришло письмо от Валентины, из которого юная пионерка узнала, что в зимнице её ждёт старый законопаченный кукшин с синей изолентой.