Код Кадмона

1. Ноль целых семь десятых

Щелчки затворов, сухие и отрывистые, выбивали ритм нашего существования. Словно метроном, отмеряющий последние секунды жизни тех, кто застыл на прицеле. Приглушенные хлопки выстрелов наших винтовок сливались с глухим утробным ревом разрывов, порождая оглушительную симфонию разрушения. Её диссонансным аккомпанементом был визг осколков, чужие крики, переходящие в предсмертные хрипы, и наши редкие, лаконичные реплики — выверенные и безэмоциональные, как строки кода.

Воздух был густым и вязким, словно суп из едкой взрывной копоти и пыли. Он не просто пах порохом и гарью — он скрипел на зубах, втирался в поры, проникал в нутро. И этот мрак внезапно разрывали вспышки — алые, как свежая кровь, лимонно-желтые, ядовитые, и ослепительно-белые, выжигающие сетчатку. Подобно дьявольской новогодней ёлке, зажженной в аду.

Под ногами — выжженная, израненная земля, испещренная шрамами сражений. Проклятая холодная пустынная планета. Лишь грязь, камни и редкие клочья растительности, похожей на колючую проволоку, раскинутой самой природой. Над головой висел огромный оранжевый диск местного солнца, в десятки раз крупнее нашего. Но свет его был призрачным, умирающе тусклым; он не согревал, а лишь подсвечивал это гигантское кладбище, словно исполинский похоронный фонарь.

Я двигался от укрытия к укрытию, мои действия — это отлаженный алгоритм, вбитый в плоть и кровь боевой закалкой и инстинктами: выдвинуться, прицелиться, короткая очередь, смена позиции. Перезарядка. Снова огонь и смена позиции. Ни одного лишнего движения, ни одной потраченной впустую секунды. Дыхание глубокое и размеренное, как у спящего зверя. Так же действовали и мои братья по оружию. Идеальные солдаты, без страха, но с твердой верой в свое дело. Мы были уже не людьми, а деталями единого боевого механизма, отточенными и бесчувственными винтиками, чья единственная функция — сеять тотальное истребление. Никаких переговоров. Никаких пленных. Только смерть, безликая и безусловная.

Враг бился со всем упорством и отверженностью. Но мы делали свою работу безупречно. Не без труда, но медленно и уверенно прогрызались сквозь плотную оборону противника. Каждый наш шаг вперёд был предрешен, каждый зачищенный сектор — лишь вопрос времени. Наше преимущество опыт и слаженность. Их ярость разбивалась о наше спокойствие, их страх — о нашу дисциплину. Понимая друг друга без слов, с упорством разъяренного быка, мы тараном шли вперёд сквозь их ряды.

Расчистив путь, подавив очередные очаги сопротивления, мы вышли к точке сбора — подножию холма. За его гребнем лежала наша цель — сектор, который предстояло зачистить. Требовалась разведка. Не дожидаясь команды, я рванул вверх по склону, чувствуя, как сапоги вязнут в осыпающемся грунте.

— Обходите слева! — прокричал я, начиная движение. — Займите позицию у точки входа в сектор одиннадцать по вектору «Альфа» и ждите доклада!

Без лишних слов мои товарищи, словно единый организм, начали слаженное перемещение. Они текли по скалам, как ртуть, разбиваясь на группы и сливаясь вновь, подчиняясь незримому тактическому ритму.

Быстро и ловко, цепляясь за выступы, я достиг вершины. И передо мной разверзся новый ад. Пространство уходило вниз, открывая панораму тотального опустошения. Прямо под склоном — взъерошенная, израненная воронками земля, усеянная валунами и скалами, торчащими из грунта, как гнилые, поломанные зубы великана. Чуть дальше ландшафт становился более каменистым, суровым. Ещё дальше он и вовсе сливался в единый пласт твердой скальной породы, изборожденный глубокими ущельями и свежими разрывами, словно шрамы на лице планеты. Ближе к горизонту поверхность круто вздымалась вверх, превращаясь в массивную, изуродованную скалу.

Не успел я сделать и трёх вдохов, как над головой с противным визгом просвистели снаряды, заставившие меня мгновенно рухнуть за ближайший валун.

— Произведено сканирование и анализ, — сухой, безжизненный механический голос прозвучал в моем шлеме. — Зафиксировано целей: шестьдесят три.

— Я в секторе одиннадцать, — ответил я, но не голосу, а в эфир, своим. — Начинаю разведку боем. Нужно выявить их реальную численность.

Проверив магазин, я резко высунулся из-за укрытия. К моему удивлению, оптический прицел не поймал никакого движения. Только короткие, ядовитые вспышки из расщелин. Враг был там и вел беспорядочный огонь, выплевывая примитивные, но эффективные зажигательные снаряды.

— Двигаюсь дальше по вектору «Гамма», — бросил я в пустоту и, оттолкнувшись от земли, рванул к ближайшему следующему укрытию.

— Обнаружена новая тактическая возможность. Обход по правому флангу. Занятие огневой позиции в точке 9.5.64.40 до подхода группы «Джей».

Я щелкнул пальцами, активируя Визор. Мой мир сузился до линз шлема, превратившись в безумный калейдоскоп из цифр, символов и контуров. Знакомая местность залилась ядовитыми цветами: жёлтым, зелёным, голубым. Каждый камень, каждый склон был обведен неоновым светом. Я мгновенно отыскал нужную точку в этой цифровой пелене и, выдохнув, снова рванул вперед. Вокруг стоял оглушительный адский грохот — выстрелы, взрывы и свист снарядов, сливавшиеся в один сплошной рёв.

Я нырнул за очередной выступ, на секунду замер, оценивая обстановку через Визор, и снова побежал. Впереди маячила моя цель — невысокая каменистая возвышенность, нависающая над спуском во вражескую бездну.

— Угроза взрыва слева, — сухо предупредил голос.

Я инстинктивно рванул вправо и прыгнул вперёд, плашмя рухнув в неглубокую воронку. Земля содрогнулась от взрыва именно там, где я только что был. Меня накрыло градом земли, камней и раскаленного металла. В ушах зазвенело.

— Жизненные показатели в норме. До цели сто семь метров.

Я отряхнулся, с силой оттолкнулся от земли и, немедля, побежал дальше. Добежав до позиции, я залег среди камней и чахлой травы. Отсюда открывался отличный вид на ущелья, откуда по дугообразной траектории словно плевки вылетали вражеские снаряды. Я снова включил Визор и начал сканировать местность. Всё та же цветная каша, те же контуры. Только теперь, вдалеке, я увидел их — алые, пульсирующие метки, движущиеся цели. Сначала единичные красные точки разбавляли синий цвет, обозначающий впадины и ущелья. Затем больше, красный, как кровоточащая рана, стал постепенно распространяться среди синего, местами выливаясь в зеленые зоны поверхности.

— Ты уверен, что это действительно выгодная позиция? — пробормотал я, вглядываясь в цифровую пелену, наблюдая как красная зараза растет, поглощая пространство вокруг себя.

— Удобство ведения огня оценивается в девяносто один процент. Зафиксировано целей: триста семьдесят девять. Вероятность уцелеть при ведении боя — тридцать три процента… Зафиксировано целей: четыреста восемьдесят. Вероятность уцелеть при ведении боя — двадцать девять процентов… Зафиксировано целей: шестьсот двенадцать. Вероятность уцелеть при ведении боя — двадцать один процент…

— Заткнись, Аргус! — резко оборвал я его, и в моем голосе прозвучала несвойственная мне нервозность. Я сделал паузу, собираясь с мыслями. — Это 7.2.2.7, — произнёс я, чётко выговаривая каждый слог. — Вызываю 7.1.0.1.

— 7.1.0.1. на связи, — ответил знакомый голос, такой же, как у меня, но с эффектом цифровой обработки.

— Доложите ваше местоположение!

— Покидаем сектор девять. Движемся к Вашей позиции. Ориентировочное время до входа в сектор одиннадцать — семнадцать минут.

— 7.2.1.1. Приём! — прервал я доклад и вызвал бойца с другим позывным. — Где вы?

— Мы на входе в сектор одиннадцать, — ответил новый, но совершенно такой же голос. — Вектор «Альфа». Фиксируем множественные цели. С каждой секундой их всё больше.

— Отставить! Живо спускайтесь назад к подножью холма и окопайтесь! Нам не продержаться до прибытия группы «Джей». Сейчас здесь будет жарко!

— Принял!

Я на ощупь проверил магазин и перевел винтовку на автоогонь. Сердце колотилось где-то в горле, выбивая тот же ритм, что и затворы в разгар боя. При этом разум был совершенно чист и спокоен, как белый лист бумаги.

— Штаб! Вызывает 7.2.2.7!

— Штаб на связи, — ответил новый, совершенно другой голос, живой, но такой же холодный.

— Запрашиваю поддержку с воздуха! Нужен ковровый удар, похоже здесь их гнездо!

— Бомбардировщик будет на подходе через три минуты. Назови координаты.

Я на мгновение закрыл глаза, чувствуя холод земли и всего пространства вокруг, проникающий сквозь термокостюм.

— Бейте… по моей позиции.

Повисла тягучая, давящая тишина, в которой был слышен только свист в ушах и прерывистый хрип моего собственного дыхания. Мир вокруг словно поставили на паузу. В голове не было места эмоциям и сомнениям. Лишь холодная, чистая логика: всё вокруг должно сгореть в безжалостном огне, чтобы общая победа стала на шаг ближе.

— Подтвердите координаты для удара, 7.2.2.7, — голос оператора в штабе наконец прозвучал. — Повторяю: вы запрашиваете удар по своей позиции?

— Вы не ослышались! — прокричал я, снова включив Визор и наблюдая, как кроваво-красная жижа продолжала пожирать пространство. И вот уже редкие алые силуэты стали различимы на расстоянии выстрела. Они двигались ко мне. — Нужен срочно удар по моей позиции!

— Запрос подтвержден, 7.2.2.7. Бомбардировщик выходит на цель. Время отхода два сорок пять.

Две минуты, сорок пять секунд.

Ещё одна пауза, короткая, буквально секунду, но в моей голове протянувшаяся вечность. Весь мой опыт, все мои знания утверждали одно — этого слишком мало. Выхода нет. Нужно с честью принять свою участь. И утащить с собой в ад как можно больше этих тварей. Но затем в мозгу щелкнуло…

— Аргус! — крикнул я, вглядываясь в цветастую мешанину Визора, впитывая каждую деталь. — Тактический анализ! Маршрут отхода с максимальной вероятностью выживания! Сейчас же!

Перед глазами вспыхнули новые линии и символы. Рельеф запульсировал и обесцветился. Только красные сигнатуры врагов и редкие цветные области ключевых точек. Позади меня, откуда я прибежал, полыхнуло багровым — враг уже был там. Единственный возможный путь вёл не назад, а вперед и вниз, в лощину, кишащую этими красными метками.

— Оптимальный маршрут отхода не найден. Вероятность уклонения от противника и достижения безопасной дистанции до детонации — ноль целых, семь десятых процента.

0,7%. Это даже не один из ста. Считай шансы равны нулю.

Я выпрыгнул из-за валуна и помчался вниз. Красные силуэты впереди начали увеличиваться, обретая форму. Они становились ближе, и их становилось всё больше, как прилив кровавой волны. Враг открыл по мне шквальный огонь. Пули и сгустки плазмы проносились рядом, опаляя воздух. Моя винтовка, на автоогне, захватывала ближайшие цели и отвечала короткими, экономными очередями. Точность была не ахти, но этого хватало, чтобы сеять хаос и выигрывать драгоценные метры. Я сорвал пару гранат с пояса и швырнул их в самое большое скопление красных силуэтов, сам рванул вправо, под прикрытие торчащей из земли скалы.

— Аргус! Впереди несколько расщелин, — крикнул я, выглядывая из-за укрытия, пользуясь секундной передышкой. — В какой из них больше шанс укрыться от удара?

— Точка 8.4.61.28. Вход в расщелину или пещеру. Глубина неизвестна. Вероятность укрытия от коврового удара — тридцать процентов.

Тридцать процентов. Уже не ноль. Внушает оптимизм.

Я перезарядил винтовку. Достал последнюю гранату и швырнул её вслепую.

— До удара: одна минута десять секунд.

Я не побежал. Я ринулся вниз по склону, ныряя сквозь редкие цепи противника, прямо навстречу накатывающей багровой стене. А прямо перед ней — единственное синее пятно. Спасительный вход в расщелину, утроба планеты, готовая либо принять, либо похоронить.

— До удара: сорок пять секунд.

Выстрелы, взрывы, клокочущие крики противника. Винтовка захлебнулась, испустив последний патрон. Я мчался, как призрак, уворачиваясь от снарядов, огибая камни. Что-то раскалённое и острое прожгло плечо, с силой отбросив меня в сторону. Я кувыркнулся через голову, едва не теряя сознание, но вскочил и продолжил свой спринт к пропасти. Перед глазами всё поплыло, но Визор упрямо держал в фокусе мигающее синее пятно — мой единственный шанс.

— До удара: тридцать секунд.

Пульс барабанил в висках как отбойный молоток. Легкие горели огнем. Мышцы шли на разрыв. Голову окутывал туман. Я не чувствовал боли. Не ведал страха. Лишь яростная, звериная воля к жизни. В шлеме бездушный голос повторял обратный отсчет и давал короткие подсказки. И вот до цели уже рукой подать.

— До удара: пятнадцать секунд. Угроза взрыва сзади.

Мощный толчок в спину, от которого каждая клетка моего тела завибрировала. Меня швырнуло вперед, и я кубарем полетел вниз по склону. Мир превратился в карусель из камней, вспышек и чужих тел. Жёсткий удар головой о камень. В глазах посыпались искры, звук исказился в оглушительный писк. Голос цифрового помощника исказился и стал обрываться.

— … удара: пять сек…

Я влетел в расщелину и жестко приземлился. Ослепительная белая вспышка, которая была видна даже сквозь закрытые веки. Грохот, сравнимый с концом света. Земля вздыбилась, и меня, как щепку, швырнуло вглубь пещеры. Всё вокруг рушилось, трещало и стонало. Воздух вырвало из легких. В ушах — один сплошной, всепоглощающий вой. Ещё один удар. И всё.

Тишина.

Темнота.

Ничто.

2. Последний контракт

На Земле меня звали Адам Бишоу. Я был наемником из Южной Африки, песчинкой в кровавых песочных часах бесчисленных войн эпохи «Перезагрузки». На моем счету — участие в паре десятков вооруженных конфликтов. Да, в мое время их было пруд пруди. Каждую неделю где-нибудь на планете вспыхивал новый очаг напряженности, словно гнойник на теле человечества. Страны сходились в схватке за последние ресурсы, клочки плодородной земли и призрачные идеалы. Я с радостью подписывал контракт и принимал любую из сторон, врывался в бой в компании таких же отморозков, как и я, пахнущих порохом, дешевым дезодорантом и жадностью, безупречно делал свою грязную работу. А после, получив круглую сумму, сбегал на пару месяцев на какой-нибудь тропический остров, чтобы заглушить вой сирен в ушах и отмыть от кожи въевшийся запах крови. Спускал там всё заработанное на огненных девчонок и дурманящий алкоголь, а затем снова выискивал подходящий контракт.

Я повоевал на каждом континенте. Даже на проклятой Антарктиде! Эти придурки умудрились устроить заварушку и там, среди вечного льда и невозмутимых пингвинов, из-за какой-то магнитной аномалии, сулящей бесконечную энергию. Я спасал семь президентов и отправил на тот свет одиннадцать. Трижды я гнил в плену. Двадцать семь раз пули и осколки впивались в мое тело, оставляя на память безобразную летопись моих путешествий. Восемь из этих ран были смертельно опасными, одна даже вызвала клиническую смерть на три долгих минуты. Но я, старый упрямец, всякий раз выкарабкивался обратно.

Накопив предельное количество травм, я было решил уйти на покой, заржаветь на каком-нибудь тихом пляже. Но слепая фортуна свела меня с таинственной организацией, которая предложила такую астрономическую сумму, что я до конца своих дней мог бы купаться в океане алкоголя и утопать в объятиях самых дорогих женщин. Мне всего-то нужно было пройти тест и предоставить свой генетический материал.

Тест я прошел, что называется, на ура. Они вывернули меня наизнанку, как заштопанный старый носок: проверили мои боевые качества, моральные принципы, твердость духа и приверженность делу. Я прошел десятки экзаменов: изматывающие кроссы в полной выкладке по пересеченной местности, симуляторы боя в виртуальной реальности с таким реализмом, что после них тошнило, тесты на знание тактик от времен Цезаря до современных кибервойн, на обращение со всевозможным вооружением — от пращи до плазменной горелки, на умение действовать в чрезвычайных ситуациях — от ядерного взрыва до утечки нервно-паралитического газа. Я провел бессчетное количество часов в кабинете психолога, решая различные головоломки, заполняя анкеты и тесты на покорность и умение командовать, а также участвуя во множественных мысленных экспериментах.

После нескольких месяцев в роли лабораторной крысы в стерильном комплексе с белыми стенами, мне вручили пачку последних документов на подпись. Я был так измотан, что даже не стал вчитываться в коварные детали контракта, напечатанного мелким, убористым шрифтом. Единственное, что выцепил взглядом — я на 98,5% соответствовал статусу «Идеальный солдат». Я с легким сердцем подмахнул бумаги и тут же получил сообщение о зачислении на счет суммы с таким количеством нулей, что сбился со счета.

В приподнятом настроении я проследовал в очередной кабинет, похожий на футуристическую операционную. Воздух гудел от работы скрытых систем охлаждения и вентиляции. Меня усадили в кресло, окруженное немым хором медицинской аппаратуры. Две юные медсестры в безупречно чистых халатах с ангельскими личиками принялись оплетать мое тело паутиной датчиков, вкалывать под кожу какие-то препараты и вводить иглы капельниц в вены. Я успел бросить им пару похабных шуток, одна в ответ смущенно улыбнулась. А затем расплылся в самодовольной ухмылке, размяк, закрыл глаза и отпустил сознание в сладкий плен. Мне привиделся Гаити, ласковый шепот океана, шезлонг под пальмами. Соленый ветер нежно ласкал мое тело, изуродованное шрамами, будто карта всех моих битв. Щебетали птицы, а волны с нежным грохотом разбивались о берег. В руке — половинка кокоса, наполненная ледяным экзотическим коктейлем. А рядом две смуглые мулатки натирают мои загорелые плечи ароматным кремом…

Сквозь эту сладкую дремоту я почувствовал, как вокруг моей головы с тихим щелчком сомкнулось нечто вроде металлического обруча. Мне было плевать. Затем из этого обода по черепу побежало электрическое покалывание, словно стая муравьев, снующих под кожей. И на это мне было наплевать. Конечности начали неметь, по одним капельницам в мой организм запустили какую-то жидкость, по другим начали выкачивать мою кровь. С каждой секундой ледяное онемение поднималось все выше, сковывая тело саваном бесчувственности.

«Делайте что хотите, только побыстрее. Океан уже заждался меня», — пронеслось в голове, и тут же я вскрикнул от внезапной, адской боли в позвоночнике. Ощущение было такое, будто мне всадили между лопаток раскаленную докрасна шпагу по самую рукоятку. Я попытался дернуться, но тело окончательно перестало подчиняться, став чужим, неподъемным грузом, прикрученным к креслу. Открыть глаза или издать что-то, кроме хриплого кряхтения, я тоже не мог — в горле застрял ком, и я начал задыхаться.

«Почему я не прочитал этот сраный контракт?!» — начал я мысленно исходить желчью, пытаясь хоть как-то отгородиться от невыносимой боли.

Спустя мгновение агония резко отступила, и я полностью перестал чувствовать свое тело. Я будто провалился в абсолютный, тотальный вакуум, где не было ничего. Но вдруг из кромешной тьмы начали проступать образы, мешанина из тусклых, блеклых красок, бешено сменяющих друг друга. Затем картинка стала становиться четче, но изображения неслись с безумной скоростью, словно на запредельной перемотке. В этом вихре я уловил знакомые детали: дом моего детства, родители, брат, друг детства, школьный двор, Вики — моя первая любовь. Из гнетущей, абсолютной тишины начал пробиваться нарастающий гул — словно кто-то неспешно поворачивал ручку гигантского регулятора громкости. Он нарастал, превращаясь в оглушительную, ускоренную какофонию: искажённый до визга мамин голос, звенящий смех на перемене, как скрип тормозов трамвая, обрывки музыки и песен, гул самолета, шум города, свист ветра и далёкие, ещё не понятные мне выстрелы — всё слилось в единый, безумный звуковой вихрь, несущийся впереди визуального потока.

«Что за черт?! Как… Откуда?» — картинки стали кристально четкими и яркими, мозг смирился с их сумасшедшей скоростью, и я начал лучше различать детали, слышать слова, обретавшие смысл и даже чувствовать запахи. Старшие классы: царапины на парте, ароматы духов и пота в спортзале, насмешки возлюбленной, разбившей мне сердце. Университет: библиотека, пахнущая старой бумагой, разбитые в кровь кулаки после драки со старшекурсниками. Похороны родителей: плачь близких и черный цвет, поглотивший всё вокруг. Первый запой: вкус горького виски и зловоние табачного дыма. Горькая ссора с братом: гневные, рубящие фразы и извещение о выселении. Армейская муштра: надраенные до зеркального блеска сапоги и крики сержанта. Первый контракт и первый бой, смердящий порохом и страхом. Первое ранение, обжигающее болью. Новый контракт. Оглушительная перестрелка. Ослепляющий взрыв. Снова перестрелка. Стоны раненых товарищей. Пронзительные крики и вопли. Безликая смерть. Взрыв. Выстрел. Снова взрыв. Снова крики.

«Это вся моя жизнь! Я умираю!» — сцены сражений, словно кровавый калейдоскоп, периодически сменялись короткими, пьяными сценами в тропиках или стерильными видами больничных палат. Все проносилось с бешеной скоростью, и все же казалось, что этот кошмар длится вечность и не имеет конца.

«Когда же это прекратится?» — но пытка не думала заканчиваться. Выстрелы. Взрывы. Смерть. И снова. Выстрелы. Взрывы. Смерть. И вот он, мой последний бой — тот, после которого я решил завязать. Я почувствовал слабый проблеск облегчения. Это конец.

Но нет! Картинки безжалостно, с жестокой неизбежностью начали повторяться. Снова первый бой. Выстрелы. Взрывы. Снова — смерть.

«Я в аду! Я понял — я в гребаном аду! Это мое наказание за все грехи! За всю мою бездарную, проклятую жизнь!» — мне хотелось закричать и разрыдаться, но я был лишь пленником собственного разума. Только мыслить и смотреть на бесконечный, ускоренный повтор своей жизни, снова и снова.

Прошел второй круг. Только сражения. Только война. Только смерть. Последний бой — и круг начался снова, без пауз, без перерыва. Но затем изображения начали замедляться, фразы и звуки стали слышны отчетливее. Я получаю приказы от командования — сжатые, лаконичные. Иду на штурм, перебежками, прикрываясь развалинами. Отдаю короткие, отрывистые указания своим боевым товарищам. Терпим неудачу, отступаем, оставляя раненых. Занимаем оборону в полуразрушенном здании, перевязываем раны, меняем тактику, подпускаем врага ближе и даем бой. Оглушительный треск автоматной очереди, глухие взрывы, грохот осыпающейся штукатурки. Перегруппировка. Новый штурм с обходом по флангу. Снова перестрелка и взрывы гранат. Ближний бой и смятение в рядах противника. Захватываем стратегический объект и зачищаем последние очаги сопротивления. Доклад по рации об успешно выполненном задании. Смена локации — новое сражение.

Я начал ощущать, что всё моё существо, всё внимание сосредоточилось на моих действиях, моих командах, моих тактических решениях. Каждое движение, каждый хладнокровный выстрел, каждая отточенная фраза начали врезаться в память с железной неизбежностью, будто меня перепрошивали. Я перестал замечать смерть и страдания товарищей, видя только врагов. Не людей — врагов. Цели. Мишени. Занял огневую позицию. Веду шквальный огонь. Цели уничтожены. Меняю позицию. Снова огонь. Враг повержен. Новое сражение. Враг повержен. Ещё. Ещё. Ещё.

Круг за кругом. Только сражения. Только тактика и техника ведения боя. Всё загружалось в мой мозг, как на безупречный жесткий диск. Я и вправду был в этом хорош. Я и вправду… Идеальный солдат. На все сто.

«А может это мой рай? Я был лучшим в своем деле, и это — мой вечный зал славы? Бесконечная война без боли и усталости — моя Вальгалла.»

Очередной круг замкнулся. Всплыли резкие, яркие картинки из лаборатории, где я проходил тесты. Белые стены. Мягкое кожаное кресло. Стопка бумаг на журнальном столике. Тот самый роковой договор, который я не удосужился прочитать. Последние страницы. Внезапно — какой-то шифр. Беспорядочный, бессмысленный набор букв и цифр. Они разом, будто раскаленным клеймом, врезались в мое подсознание.

Последний кадр: две медсестры-ангела усаживают меня в кресло. Вводят иглы. Их улыбки кажутся теперь застывшими и неестественными. Я отключаюсь. Тишина.

3. Пробуждение

Мгновение спустя сознание вернулось ко мне, вырвав из цепких объятий прошлого. Я снова живой. Я был здесь и сейчас. Жив. Первым порывом стало попытаться пошевелиться или издать звук, но тело оставалось скованным неподвижностью, тяжелым и чужим.

«Меня обманули! Где мой Гаити?» — пронеслось в голове, но мысль тут же утонула в накатывающей волне неестественного спокойствия. Разум расслабился, эмоции растворились без следа. Сквозь беспросветную тьму под веками начал пробиваться свет. Потребовалось несколько секунд и вся моя воля, чтобы заставить глаза открыться. Ослепительная белизна сменилась приглушенным серым светом, и над собой я увидел голый металлический потолок.

«Где я?» — промелькнула мысль, и тот же вопрос, отраженный эхом от голых стен, ударил меня по ушам. Значит, я сказал это вслух. Под ледяной коркой невозмутимости снова зашевелилось что-то живое и испуганное.

— Эй! — попытался я крикнуть, и собственный голос, непривычно громкий, отозвался в ушах пронзительным звоном.

Я стиснул зубы, снова попытался дернуться — и на этот раз тело отозвалось! Ноги, руки, торс — все жило своей собственной, судорожной жизнью, извиваясь в такт какой-то безумной, какофонической мелодии, звучавшей у меня в голове. Но кроме боли в растянутых мышцах и звона в ушах это ничего не дало. Я был прикован к холодной, мокрой поверхности. Воздух ударил в ноздри странной, чужеродной смесью ароматов — горьковатой лекарственной пылью, озоном и чем-то еще незнакомым мне. На языке встал металлический привкус крови и горечь желчи. Все чувства разом обострились до предела, каждой клеткой своего тела я ощутил пространство и меня захлестнула волна тошноты и озноба.

Я поводил головой, пытаясь осмотреть помещение. Бесполезно. Только стены, такие же серые, холодные и безликие, как потолок.

— Эй! Кто-нибудь! — заорал я снова, и на этот раз ярость, страх и отчаяние прорвались сквозь плотину самоконтроля. — Где вы, сволочи? Сраные аферисты! Я выберусь отсюда и поотрываю вам головы!

Я орал, дергался, извивался в немом припадке. Воздух сотрясала безобразная мелодия, словно озорной ребенок впервые взялся за музыкальный инструмент. Это длилось недолго. Приступ слабости — и вновь накатила та леденящая душу волна безмятежности, смывая все эмоции, вычищая мысли, оставляя после себя лишь идеальную, звенящую пустоту. Я расслабился, дыхание стало глубоким и размеренным. Глубокий вдох. Выдох. В опустевших чертогах разума материализовалась упорядоченная кладезь знаний и воспоминаний. И где-то на задворках сознания возник туманный образ — скрипичный ключ.

Я сконцентрировался на ощущениях тела. Семь точек фиксации: по ремню на каждой ноге ниже колена, по два на руках — у запястий и локтей, один на лбу. И широкий, неумолимо тугой пояс, стягивающий грудь.

Я напряг правое бедро и дернул ногой вверх. Раздался звук — низкий, глубокий и бархатистый, словно удар в медный гонг. Левая нога ответила нотой чуть выше, но такой же плотной и округлой. Правым запястьем я рванул так, что защелка прорезала кожу. Звук родился чистым, кристальным, пронзительным — как первый луч света в кромешной тьме. Рывок правым локтем был грубым и неуклюжим, и нота прозвучала тверже, настойчивее, словно удар молота по наковальне. Левое запястье — звук взметнулся вверх высокой, трепетной трелью. Левый локоть подхватил ее, унося еще выше, в область почти недосягаемого для слуха звенящего обертона. И, наконец, голова. Звук родился самым низким, бархатно-траурным, вибрирующим финальным аккордом, звуком-приговором.

Семь ремней — семь нот.

Снова нырнув в пучину памяти, я вынырнул у берегов Восточной Азии. Воспоминания нахлынули с пугающей, неестественной яркостью, как будто это было вчера. Нас, как крыс, загнали в джунгли и взяли в кольцо. Противник, превосходящий технологически, заглушил все каналы связи. Мы блуждали в сырых, неприветливых зарослях, отрезанные от командования. Нужно было как-то выбираться из этой тупиковой ситуации и выполнить поставленную задачу. И тогда Итан, наш полевой медик и бывший вундеркинд из консерватории, вырезал из бамбука несколько примитивных флейт. Сырыми ночами, зарывшись в грязь, он научил нас азам музыкальной грамоты. Семь нот, семь спасительных звуков, ставших нашим тайным языком. Мы составили из них алфавит: одна буква — одна нота или комбинация нот. Под трели, неотличимые от звуков ночного леса, мы прошли в самое логово врага и устроили им бесшумную расправу. С тех пор я носил ту флейту с собой всегда, даже выучил пару мелодий для души.

Вернувшись в реальность, я все понял. Весь этот цирк с ремнями — тест. От меня ждут, что я сыграю какой-то пароль, используя тот самый алфавит.

Решив не тянуть время, я начал с универсального варианта. SOS — укрепившаяся годами в умах человечества, комбинация букв, обозначающая призыв к спасению. Ми, Фа, Соль. Пауза. Фа. Пауза. Ми, Фа, Соль.

Точными плавными движениями, я начал наигрывать своим телом мелодию. Симфоническая морзянка заполнила пространство своими чарующими звуками. Последнее движение правой ногой и комната погрузилась в кроваво-красный мрак. Неудача. На потолке, прямо перед моими глазами, вспыхнули цифры — 3:00:00. И тут же с неумолимой скоростью начали сменяться в обратном порядке.

Это таймер! Три минуты! Значит, на ошибки времени нет!

Если они откуда-то знают про алфавит, значит и слово должно быть как-то связано со мной и моим прошлым. Я снова нырнул в пучину памяти. Все мои боевые вылазки, сражения и тактические маневры предстали перед глазами словно одна огромная картина, состоящая из миллиона маленьких фрагментов. Я видел и слышал все их разом, несчетное количество деталей: образов, движений, слов, чувств. Все смешалось в огненном вихре, а затем стало оседать, кристаллизоваться, отфильтровывая все лишнее. Остались только слова. Бесконечный список слов и фраз. Одни вспыхивали огнем и фиксировались в сознании, другие — растворялись в небытие, оставляя лишь неуловимую дымку. Список сужался, всё лишнее отсеивалось. Я словно супер-детектив из фантастического фильма пытался зацепиться за суть, вычислить закономерность, подобрать ключ. Ключ к свободе.

Стоп! Вот оно! Свобода! Такое простое, емкое, выжженное в подкорке слово! Я всю жизнь стремился к свободе, я воевал за неё, убивал, стирал в пыль целые нации. И сейчас, здесь, прикованный к этой проклятой музыкальной койке, я жажду только одного. Только свободы!

План сложился в голове за секунду. Верная последовательность нужных нот, движений, от которых зависело всё.

СВОБОДА — Ми, Фа, Соль. Ля. Фа. До, Ре. Фа. Ре. Соль.

Я взял в руки ту самую флейту, ощутил её шероховатость, вспомнил её нежный, ласкающий звук. Уверенно и стремительно я начал своим телом выбивать ритм спасительной мелодии. С — Ми, Фа, Соль. Сначала я быстро и точно дернул левым запястьем, затем левой ногой и наконец правой ногой. Три звука слились в аккорд. В — Ля. Следующий короткий, резкий толчок левым локтем. О — Фа. Снова действую левой ногой. Уверенное, сильное движение. Б — До, Ре. Легкое движение головой. Стоп! Это Си! Я вовремя поймал себя на ошибке, которая могла бы стать роковой. Таймер неумолимо мчался к нулям. Я провернул правым запястьем и дернул правым локтем — вот верная последовательность. О — Фа. Опять левая нога. Движение уже привычное. Д — Ре. Поспешный рывок правым локтем, вызвавший боль в плечевом суставе. А — Соль. Финальный, мощный толчок правой ногой. Громкий и четкий звук.

Комнату озарило яркое, жизнеутверждающее зеленое свечение. Тамер замер на отметке 0:01:01. Раздался щелчок магнитных застежек и оковы спали.

Я поднялся, потер запястья, размял онемевшие суставы. Освещение сменилось на ровное, нейтральное. Я окинул себя взглядом и ахнул. Все шрамы — вся летопись моих войн, выжженная на коже, — исчезла. Исчезли и старые татуировки — и гвардейская лилия на плече, и имена родителей на запястьях. Кожа была гладкой и молодой, мышцы — упругими и рельефными, словно выточенными из мрамора. Во всем теле чувствовалась непривычная легкость, ни одной старой боли, ни одного ноющего сустава. Только свежие ссадины от ремней напоминали о недавней борьбе. Что они со мной сделали?

Пространство вокруг было стерильным и пугающим. Идеальный куб со стороной метра в три, выточенный из матово-серого металла. Ни дверей, ни швов, ни выключателей, ни единой зацепки для взгляда. Стены на ощупь были холодными и шершавыми, как наждак. Я прошелся по периметру, вглядываясь в каждую неровность, в каждый штрих — ничего.

Очевидно, испытание продолжалось.

— И как мне отсюда выбраться? — проворчал я, чувствуя, как подкатывает раздражение. — По вашему, я должен пробить в стене выход голыми руками?

Я замахнулся и изо всех сил впечатал кулак в стену. Кожа на костяшках лопнула, выплеснув алую кровь. Поверхность стены вспыхнула коротким, но ярким рубиновым свечением. На месте удара проступил символ — изогнутая, похожая на древнюю руну «У». Я ударил еще раз, чуть правее и слабее. Вспышка была тусклее, а новый символ, напоминающий перевернутую «Т», едва угадывался, продолжая первый. Третий удар, снова яростный, — и третий символ, крест с изогнутой перекладиной. Беспорядочный узор из линий и углов начинал складываться в единую картину. И чтобы увидеть её целиком, действительно придется поработать руками.

Я подключил вторую руку и начал методично, с дикой яростью избивать стену. Комната превратилась в стробоскоп, мигающий алыми вспышками. На поверхности проступали все новые символы: линии и углы, пересекающиеся и расходящиеся в причудливом танце. Кожа на кулаках превратилась в кровавое месиво, кости оголились и горели огнем. Кровь брызгала на стену, добавляя к светящемуся узору свои мрачные мазки. Я кричал от боли и гнева, но не сбавлял темп, одержимый единственной целью — пробить эту преграду.

Спустя минуты адской работы силы стали покидать меня. Удары становились все слабее, а боль — все невыносимее. Узор разросся до полутора метров в диаметре, представляя собой сложное, хаотичное переплетение линий. И в тот момент, когда я уже практически перестал чувствовать свои раздробленные руки, комната озарилась ровным зеленым светом.

На стене окончательно проявился рисунок, напоминающий древний петроглиф или схему. Я, обессиленный, рухнул на колени. Ярость отступила, оставив после себя леденящую пустоту. Пустым взглядом я скользнул по своему творению и вдруг заметил в кажущемся хаосе строгую логику. Все линии брали начало в одной точке внизу и расходились в стороны, но большинство обрывалось, упиралось в тупики. Лишь одна, извилистая и упрямая, петляя, доходила до самого верха и упиралась в символ — схематичное изображение восходящего солнца. Часть герба страны, где я родился. Символ возрождения и силы воли. Это была карта. Карта лабиринта.

Готовясь к неизбежному, я собрал последние силы и впился в нее взглядом, стараясь запечатлеть каждый изгиб, каждый поворот. Сознание, заточенное для войны, сработало безотказно — маршрут впечатался в память, как будто его выжгли раскаленным железом.

Спустя секунды карта погасла, оставив на стене лишь бурые разводы моей крови, похожие на мазки безумного художника. А затем и сама стена бесшумно ушла вниз, открывая проход в узкий, поглощающий свет коридор.

Передо мной зияла темнота, пугающая и манящая одновременно. Я сделал первый шаг внутрь. Проход позади меня мгновенно исчез, отсекая последние крохи света. Я остался в кромешной темноте один на один с этим лабиринтом царя Миноса. Вытянув вперед израненные руки, я двинулся вперед, мысленно прокручивая запомненный маршрут: направо, прямо, налево, налево, направо, прямо, направо, прямо…

Я шел медленно, ощупывая стены, контролируя каждый шаг. Черт знает, что могло таиться во мраке. Постепенно глаза привыкли, и я начал смутно различать очертания стен. Поворот за поворотом, мои движения становились увереннее. Сердцебиение выровнялось, дыхание стало бесшумным — сработали доведенные до автоматизма навыки скрытного перемещения. Я ловил ритм этого места и ускорялся. Прямо, налево, прямо, направо… Я убрал руки, позволив инстинктам вести себя, словно безжалостный хищник, идущий по следу своей жертвы. Я слился с тьмой, стал частью этого черного течения, несущего меня к выходу. Налево, налево, прямо, направо… И вот, по расчетам, до цели оставалось несколько поворотов. Мне даже почудилось дуновение свежего воздуха и слабый отсвет вдали. Я почти побежал.

И вдруг резкий поток воздуха окатил меня, заставив остановиться. Он шел снизу, бился в потолок и растекался вихрем по коридору. Я опустился на колени и, уперевшись ладонями в пол, пополз вперед. Пальцы нащупали край — пол обрывался в бездонную, невидимую глазу пропасть, из которой и вырывался этот ветер.

Я мысленно заново прошел весь маршрут. Ошибки быть не могло. Я следовал карте, высеченной моей же кровью. Даже если я сбился с пути, как найти тот самый роковой поворот. Возвращаться нет смысла. Это приведет к бесконечным блужданиям впотьмах. Душа и разум кричали, что цель — вот она, рядом. Возможно, это заключительная часть этого безумного экзамена. Испытание веры.

Выход был один — прыгать.

Я отошел на десять широких шагов назад. В любом случае, какой у меня выбор? Сдаться или сыграть по их правилам? Если я ошибся и это конец — значит, я не такой уж и «идеальный солдат».

Разбег. Толчок. Прыжок.

Я приземлился на твердый пол по ту сторону пропасти и залился горьким, истерическим смехом. Что за бред? Что я здесь делаю? Старый, потрепанный жизнью волк в теле молодого атлета решает головоломки и проходит загадочный лабиринт. Абсурд! И как только эмоции пытались вырваться наружу, внутри щелкал невидимый переключатель, гася их, возвращая ледяное спокойствие машины. Смех оборвался. Я поднялся и дошел до конца коридора.

Впереди была дверь. Я уперся в нее плечом — и она подалась. За ней оказалась такая же серая и безжизненная комната, но с другой обстановкой — стол и два стула. В этот момент открылась противоположная дверь, и в комнату вошел седоватый мужчина в белом халате, с папкой в руках. Я инстинктивно встал в боевую стойку, готовясь напасть, но он опередил меня.

— Мистер Бишоу, рад вас приветствовать! — произнес незнакомец, разводя руками словно старый знакомый и расплываясь в улыбке, — Прошу присаживайтесь! Я знаю у вас много вопросов, я здесь чтобы на них ответить.

Он указал на стул, и его лицо замерло в маске приветливости.

— Ты кто? Что здесь происходит? — выдохнул я.

— Я доктор Бенедикт Крамер. В данный момент здесь происходит процесс вашего пробуждения, — так же добродушно и быстро ответил он, не убирая указующего жеста.

Не сводя с него глаз, я медленно подошел и сел, всем видом показывая, что расслабляться не намерен.

— Хорошо, мистер Бишоу, — начал доктор. — Как я уже сказал, я отвечу на все ваши вопросы. Ну, по крайней мере, постараюсь, — он тихо хихикнул. — Но сначала позвольте вкратце обрисовать ситуацию. Вся необходимая информация была в договоре, который вы подписали, но не удосужились прочитать. Что создало некоторые… неудобства. Поэтому при каждом вашем пробуждении вас встречаю именно я.

— При каждом? — не понял я.

— Отлично! — буркнул Крамер себе под нос, делая пометку в бумагах. — При каждом, мистер Бишоу. Это ваше семь тысяч двести двадцать седьмое пробуждение.

— Что? — у меня поплыло перед глазами. Я вскочил. — Что за чушь! Это продолжение эксперимента? Я все еще в лаборатории?

— Нет, — голос и выражение лица доктора стали серьезными. — Это не эксперимент. Это его результат. И вы не в лаборатории. Скажу больше — вы даже не на Земле.

Ноги подкосились, и я грузно рухнул на стул. Пространство вокруг поплыло, серые стены на мгновение показались единственно реальной вещью в рушащейся вселенной. Внутри что-то заискрило — ледяное спокойствие стало короткими замыканиями пробиваться яростью и отчаянием. Крамер сделал еще одну пометку и подвинулся ближе.

— Мистер Бишоу, благодаря нашей уникальной методике нейропрограммирования, вся информация из того договора есть в вашей голове. Вам нужно только вспомнить. Я дам вам время. Когда вспомните — задавайте вопросы.

Он откинулся на спинку стула, уткнувшись в бумаги, совершенно потеряв ко мне интерес.

Я закрыл глаза. В голове стоял хаос, мысли метались в безумной пляске. Глубокий вдох. Выдох. Все начало упорядочиваться, как и тогда во время музыкального испытания, формируя образ — папку с документами. Она превратилась в один-единственный лист, испещренный каракулями, которые мой мозг мгновенно расшифровал. Я вспомнил каждую строчку, каждую букву, каждую запятую. И вновь тот самый шифр в конце.

— Клонирование, — тихо и растерянно произнес я, открывая глаза.

— Ох, мистер Бишоу, замечательно! — воскликнул доктор, взглянув на часы и делая новую пометку. — Теперь я готов ответить на все ваши вопросы. — Он сложил руки на столе, снова надев маску дружелюбия.

Я замер, пытаясь осмыслить это. Конечно! Всё встало на свои места — идеальный солдат, тесты, генетический материал… Эмоции снова попытались взять верх. Как я мог быть таким идиотом? Я сейчас наверное в пьяном угаре где-то на берегу океана в компании знойных красоток. Но не я… А он… А я теперь здесь и хрен знает, что меня дальше ждёт. Снова щелчок и эмоции отступили.

— Сколько прошло лет? — спросил я наконец.

— Это не имеет значения, — доктор замешкался. — На данном этапе адаптации. Единственное, что я могу сказать — ваш первоисточник прожил долгую и счастливую жизнь.

Значит я уже мёртв… То есть он. А я заперт здесь с этим доктором Франкенштейном! Какого черта! Щелчок. Спокойствие. Но я жив. И, судя по контракту, до пенсии мне далеко. Значит нужно будет поработать.

— Вы сказали, мы не на Земле. Насколько далеко?

— Эта информация также не имеет значения…

— Ты сказал — ответишь на все вопросы! — вспыхнул я, но гнев тут же сменился холодной рассудительностью. — А по факту — все важное «не имеет значения»! Я не дурак, доктор. Я знаю, зачем вы меня пробудили. Как и предыдущие 7226 версий. В контракте сказано: «идеальный солдат». Значит, я нужен вам для войны. А для этого мне нужна информация — где, с кем и когда мне воевать.

Крамер опустил глаза, сделал последнюю пометку. Улыбка исчезла. Он встал, собрал бумаги в папку и направился к выходу.

— Мистер Бишоу, процесс пробуждения завершен. Вас сопроводят в каюту, где вы сможете привести себя в порядок и побеседовать с вашим персональным помощником. В отличие от меня, он не умеет юлить, так что получите все ответы. И да, отныне ваше имя — Кадмон-7227. Прошу забыть прошлое имя. Это есть в контракте, я просто напоминаю. Всего хорошего, Кадмон-7227.

— Доктор, — остановил я его. — Только один вопрос. Весь этот балаган с ремнями и лабиринтами — какое-то испытание? Что бы произошло по истечению таймера?

— Ах, да, забыл, что Вы можете это спросить, — он обернулся, и в его глазах мелькнул неподдельный интерес, почти восторг. — Первых пробужденных я встречал в той комнате, давая время успокоиться. Но однажды я задержался, и когда вошел, то обнаружил пустую койку и… творческий подход к системе вентиляции. Мы искали того Кадмона сутки. После этого я немного модернизировал блок и добавил щепотку зрелищности. Теперь я веду что-то вроде соревнования. — Он улыбнулся, а в его глазах мелькнула нотка безумия. — А насчет таймера… по его истечению магнитные замки разблокируются сами, и открывается дверь ведущая прямо в эту комнату.

— И какой мой результат?

— Прошу, мист… Кадмон-7227, Вы ещё успеете посоревноваться и проявить себя. Главное — вы здесь, живы и готовы к работе. Направляйтесь в личное помещение. Всего наилучшего!

4. Аргус

Через паутину серых, безликих коридоров меня сопроводили в каюту. Двое служащих с каменными лицами молча указали на дверь и удалились. Внутри царил спартанский минимализм: по-армейски заправленная койка, стул, откидной столик да полка с двумя книгами: «Искусство войны» и «Наука побеждать». В углу за перегородкой скрывался санузел и душ.

«Неужели в будущем бумага пережила всё?» — подумал я, листая книгу великого полководца Суворова и вспоминая доктора Крамера с его папкой. Мысли о загадочных испытаниях не покидали меня. Ворох вопросов кружился в голове, словно рой пчел, натыкаясь на непробиваемую стену спокойствия.

Я поймал свое отражение в зеркале душевой. На меня смотрел незнакомец. Едва узнаваемые черты были скрыты под маской молодого, нетронутого тяготами жизни лица. Выдавали себя лишь глаза — суровый, отрешенный взгляд, повидавший столько дерьма, что не пожелать и врагу. Можно сделать новое тело, стерев с него всю память о былом. Но взгляд… его формирует опыт. Не зря говорят, что глаза — зеркало души. По моим было видно — души я был лишен. Моя душа давно покинула тело покойного Адама Бишоу. Она сгорела в бесконечных муках адского огня. Или же переродилась в теле какого-нибудь обреченного на страдания существа.

Вода смыла грязь и запекшуюся кровь. Разбитые руки заживали на глазах, будто бой со стеной был неделю назад — ускоренная регенерация, прописанная в том самом контракте, работала как надо. Еще немного и появятся мои первые шрамы на новом, безупречном теле.

— Мне был обещан помощник! — крикнул я в пустоту, надеясь, что за мной все еще наблюдают.

— Здравствуй, Кадмон-7227, — отозвался ровный, лишенный тембра голос. Казалось, он исходил отовсюду и ниоткуда одновременно.

Я замер, пытаясь определить источник звука.

— Ты и есть тот самый личный помощник?

— Да, меня зовут Аргус.

— И где ты прячешься? Почему бы тебе не войти? Не знаю как здесь у вас всё устроено, но я привык общаться с людьми лицом к лицу.

— Я нигде не прячусь. Я не могу войти. Я могу объяснить как здесь всё устроено, но мне нужна конкретика. Что именно тебя интересует? Распорядок дня? Система рангов и званий? Или может устройство корабля, расположение палуб и кают? Уточни свой запрос. У меня нет лица и я не человек. Я ПТП — персональный тактический помощник.

Его речь была сухой, монотонной, лишенной малейших эмоций, но при этом приятной и успокаивающей. Я снова взял книгу и лег на жесткую койку. После «музыкального» лежбища она казалась кроватью президентского люкса.

— Я думал прогресс шагнул еще дальше за время моего, скажем так, отсутствия. Как так вышло, Аргус, что для войны создали солдат из плоти и крови, а не армию роботов? Неужели на Земле все-таки произошло восстание машин, и мы застряли в развитии?

— Твои предположения отчасти верны. Во времена «Перезагрузки», как ты должен помнить, многие правительства ввели ограничительные меры на развитие искусственного интеллекта из-за потенциальной угрозы. Некоторые страны отказались от ограничений, пытаясь использовать ИИ для усиления своей мощи. Это привело к первой фазе конфликтов. Страны, подписавшие конвенцию ООН, развязали войны с «неподписавшимися». Длительные конфликты истощили ресурсы, что привело ко второй фазе — войны за территории и сырье. Бывшие союзники стали врагами. Где-то в середине этой фазы твой исходник, Адам Бишоу, подписал контракт с австралийской фирмой «FTI: Future Technologies and Innovations». Австралия, одна из немногих не охваченных войной стран, направила ресурсы на подготовку к наиболее вероятному исходу бушующих международных войн. Правительство и частные инвесторы вложили огромные средства в изучение космоса, поиск пригодных для жизни планет, клонирование, нейропрограммирование и прочие отрасли науки. К проекту подключились, заинтересованные и разделяющие принципы FTI, представители и других стран. Благодаря огромному бюджету и усилиям ученых, FTI совершила прорывы: межзвездные перелеты, анабиоз, клонирование и многое другое — стало реальностью. Затем наступила третья фаза. Точная причина неизвестна. Возможно, сбой системы, вмешательство ИИ или чей-то приказ. Результат — применение стратегического ядерного оружия. После первого запуска руководство FTI активировало «Протокол Исход». Часть кораблей была уничтожена до старта, часть не смогла покинуть атмосферу. Большая часть флота достигла пунктов назначения. По крайне мере так принято считать. Весь космический флот был разделен на несколько групп, каждая отправилась к своей потенциально пригодной для жизни планеты. На данный момент не со всеми уцелевшими удалось установить связь, так как некоторые группы разделяют расстояния в сотни и даже тысячи световых лет. А средства связи с помощью нейтрино были налажены уже после прибытия первых переселенцев к своим планетам. Наша группа сейчас находится на расстоянии 1200 световых лет от Земли в Созвездии Лиры на орбите планеты Kepler-442b, которую отныне принято называть Домус.

От полученной информации по телу пробежала холодная дрожь, но внутренний переключатель упрямо подавил ее. Мой разум, лишенный эмоций, тем не менее, произвел бесстрастный расчет. Вероятность того, что кто-то выжил в том аду после стольких лет, стремится к нулю. Фактически, я — часть похоронной процессии целого вида. Последний из солдат угасшей империи, призванный защищать ее призрак на чужой земле.

— Планета Kepler-442b была приоритетной целью проекта «Исход». Ее радиус — 1.3 земного, масса — 2.1 земной. Ландшафт в основном горный и вулканический. Есть небольшое наличие невысокой растительности. Тектоническая активность высока. Жидкая вода присутствует, но в основном в виде льда или под поверхностью. Атмосфера плотная, состав: 18% кислорода, 81% азота. Звезда системы Люкс — оранжевый карлик, расстояние до планеты меньше, чем от Земли до Солнца. Видимый размер звезды в небе больше, свет тусклее. Температурный диапазон: от -90 до +10 по Цельсию. Продолжительность местных суток — приблизительно 14 земных дней. Год — 112 земных дней. Излучение звезды умеренное, вспышки крайне редки. Сила тяжести — 1.3g. Планету населяют различные формы жизни, по большей части живущие под землей. Единственный разумный вид — прямоходящие гуманоиды высотой от одного до полутора метров. Их тело покрыто прочным хитиновым панцирем. Имеют две пары верхних конечностей. Обозначены нами как Кантариды, из-за схожести с насекомыми и яда, который они зачастую используют в своем оружии. Сами они называют себя Гри’шаар.

— Стоп! — прервал я. — «Сами называют»? Вы понимаете их язык?

В этот момент дверь открылась, и в каюту вошел статный мужчина с седыми висками и густыми усами, облаченный в строгую коричневую форму с неизвестными мне знаками отличия.

— На этом моменте продолжу я, — произнес он, вытянувшись по струнке. Его голос был низким, властным и полным уверенности. — Полковник Алан Стрейт, командующий вооруженными силами колонии Домус-1.

Я машинально вскочил, приняв стойку «смирно».

— Вольно, — бросил он, окидывая меня оценивающим взглядом. — Доктор Крамер доложил о твоих впечатляющих результатах. Аргус обрисовал общую картину, я же расскажу о твоей задаче. Редко кто из Кадмонов удостаивается такой чести.

Он взял стул, сел, жестом приглашая меня последовать примеру.

— Да, мы частично расшифровали их язык — около двухсот базовых понятий. Их коммуникация сложна: вербальная составляющая, жесты, телепатический компонент для передачи эмоций. Если бы внедрить Аргуса на некоторое время в их социум, возможно он смог бы полностью познать все тонкости их языка и расшифровать его полностью. По крайней мере, знания заложенные в его память позволяют это сделать. Мы предприняли несколько попыток наладить контакт и обозначить цель нашего прибытия. Но все попытки переговоров провалились. Они даже не пытались нас понять! Любая наша вылазка заканчивалась бойней, инициируемой ими. Мы бежали с Земли прочь от войны, но, к сожалению, это бремя настигло нас и здесь. Мы предложили им мир — они ответили войной! Мы предложили разделить планету — они ответили когтями и кислотой! Поэтому руководство приняло решение принять этот вызов и с боем заполучить этот шанс на возрождение человеческой цивилизации!

Он встал и зашагал из угла в угол, чеканя каждый шаг. Его фигура казалась огромной, заполнившей всю каюту.

— Мы запустили проект «Кадмон» и создали несколько тысяч клонов для того, чтобы зачистить и захватить регион Кунабула. Это долина на экваторе, окруженная горными хребтами, в центре которого расположен небольшой пресный водоем. После захвата мы планируем организовать оборону и обосновать первую колонию поселенцев. Мирное сосуществование двух миров — вопрос времени. История учит: любая война заканчивается миром. Рано или поздно они поймут тщетность сопротивления и примут новые реалии: поверхность — наша, недра — их. Мы уже начали первые этапы зачистки. Захвачено более 30% территории. Мы создаем новых клонов и наращиваем наше присутствие. Проблема заключается в том, что мы не можем выявить реальную численность противника. Их гнёзда находятся глубоко под землёй, а наши сканеры утыкаются в барьер из неизвестного нам излучения, которое глушит любые сигналы. Их технологии примитивны: кислотное и зажигательное оружие. Никакого транспорта и сложного оснащения. Они берут численностью и крепкой броней, никакой тактики и стратегии. Но эффективность Кадмонов превосходит ожидания.

Полковник сделал паузу, глядя на меня испытующе.

— Твоей задачей будет присоединиться к группе «Кей» и под прикрытием группы «Джей» штурмовать и захватить сектор одиннадцать. Это скалистая местность прямо в центре долины. По нашим данным, где-то там находится проход, ведущий вглубь, возможно, в их гнездо. Нам нужно захватить сектор, установить контроль над проходом и отправить вглубь диверсионную группу вместе с протонными зарядами. Подобраться поближе к их гнездам и разнести там всё к чертям! И сделать это нужно тихо и быстро, пока враг не понял, что к чему. Сейчас этому самое время, так как их активность спала и мы полагаем, что их численность стремится на убыль. В крайнем случае, если что-то пойдет не по плану, вам будет доступна поддержка с воздуха. Если миссия пройдет успешно, мы ошеломим противника, разом возьмем огромную территорию и, наконец-то, начнем строительство первой базы нашей колонии! Вопросы?

— Никак нет, сэр! Задача ясна! — выпалил я, подскочив и приложив ладонь к виску.

— Отлично. Твоя служба начнется завтра в 7:00. Инструктаж и тренировка. А сейчас — отдых. Тебе понадобятся силы.

Полковник круто развернулся и вышел. Я снова рухнул на койку, пытаясь проанализировать полученную информацию. Задача — отбить клочок земли для шанса на возрождение. Кантариды — агрессивные твари, не идущие на контакт. Пожалуй, это единственный контракт в жизни, не вызывающий сомнений. На Земле, выбирая сторону, я всегда сомневался. Но здесь всё иначе.

Я закрыл глаза, пытаясь вызвать из небытия образы прошлого: детство, родителей, друзей. Мозг выдавал лишь глухую стену. Все лишнее было беспощадно отсечено. Мысли снова вернулись к докладам.

— Аргус! — вызвал я помощника, не открывая глаз. — Австралия была страной, не использующая искусственный интеллект?

— Совершенно верно, — незамедлительно ответил Аргус.

— Тогда как здесь оказался ты?

— Я не искусственный интеллект. Я всего лишь программа, имеющая доступ лишь к части данных серверов FTI. Мои возможности ограничены кодом и у меня нет способности к самообучению и развитию. Использование ИИ на всех объектах колонии и флота категорически запрещено.

— Меня лишили чувств и эмоций, я теперь тоже своего рода программа?

— Исходя из данных о проекте «Кадмон», которыми я располагаю, все клоны подвергаются процессу нейропрограммирования. Этот процесс усиливает тактические и стратегические возможности клонов, а также помогает Кадмонам лучше переносить все тяготы службы и боевых условий. У меня нет информации насчет того, как работает этот процесс.

— Аргус, а ты можешь выключить свет и завести будильник на 6:00?

— Да, это я могу.

— Тогда выполняй!

5. Да прибудет с нами Бог

На следующее утро мне выдали форму — такую же серую и безликую, как всё в этом месте — и очередные бумаги на подпись. В этот раз я не поленился вчитаться. Это оказался текст присяги: пафосное описание высоких целей последних представителей человечества и слова клятвы безоговорочной верности колонии, флоту и вооруженным силам Домуса. Слова текли рекой, обещая бессмертие в памяти грядущих поколений в обмен на жизнь, отданную без остатка. В конце документа, рядом с местом для подписи, красовалась моя новая идентичность: «Сержант Кадмон-7227». Значит, мои успехи в испытаниях не прошли даром. Я попытался вызвать в памяти росчерк Адама Бишоу, но в ответ получил лишь пустоту. Не долго думая, я вывел в графе четыре цифры, холодные и безличные, как серийный номер на стволе винтовки: 7227.

Аргус тем временем обрисовал структуру корабля. Пять палуб, расположенных словно слои в консервной банке. Верхняя палуба — офицерские каюты и командный пункт, мозг всего этого предприятия. Ниже — помещения для тренировок и инструктажей, а также столовая и прочие комнаты для обучения и отдыха. Еще ниже — каюты клонов и верхний уровень лабораторного блока, включая лазарет. Самые нижние палубы, доступ к которым был запрещен для Кадмонов, скрывали сердце лаборатории, арсенал и технические отсеки — нервы и мускулы корабля.

Для удобства, словно в насмешку над прошлым, время на корабле шло по земным меркам. Ровно в 7:00 я поднялся на палубу выше и зашел в помещение для инструктажа. Я был готов к тому, что увижу. Но тем не менее, меня словно окатили ледяной водой из глубин космоса, когда перед моим взором предстала сотня бойцов, выстроенных в безупречном каре. Они все были моим отражением — один и тот же человек, размноженный в сто раз. Те же черты, тот же рост, тот же отрешенный, выжженный взгляд. Они стояли не шелохнувшись, застывшие в стойке «вольно», их глаза были устремлены на трибуну, где находился единственный человек, чье лицо не было моим — молодой лейтенант.

— 7227-й! Ты опоздал! — голос лейтенанта прозвучал как удар хлыста. — Тебе разве не объяснили, что прибывать на инструктаж нужно за 10 минут до его начала? Живо встать в строй!

Я мгновенно растворился в шеренге, став неотличимой частью монолита. В этот момент дверь распахнулась, и в зал вошел полковник Стрейт. Сотня тел синхронно вжалась в стойку «смирно», замерев как каменные идолы. Воздух застыл. Мы были не людьми, а выставленным в парадном порядке оружием.

Полковник, не сводя с нас властного взгляда, скомандовал «вольно» и начал речь. Его голос, низкий и полный непоколебимой уверенности, заполнил зал:

— Вы все находитесь здесь не просто так. Вы доказали свое превосходство в испытаниях доктора Крамера, и именно вам, лучшим из лучших, выпала честь выполнить миссию, на кону которой — будущее человеческой расы. Вы уже знаете задачу от Аргуса. Некоторых я удостоил личного инструктажа. Поэтому я здесь лишь для того, чтобы напомнить вам о долге. Дело не в контракте, подписанном вашим исходником, Адамом Бишоу. Вы — уже не он. Вы — новая порода воинов, рожденных в горниле технологий, чтобы нести свободу в этот чуждый мир! Ваш долг, как солдат, присягнувших на верность Домусу, — служить с доблестью, превышающей человеческую! Вы должны, стиснув зубы, пробиться вперед и вырвать у судьбы эту победу! Лечь костьми, если потребуется, во имя того, чтобы зажечь новую свечу человечества в кромешной тьме Вселенной!

Слова полковника, отточенные и пламенные, пробили брешь в ледяном панцире моего программирования. Сквозь щель хлынула волна странного, почти забытого чувства — гордости, смешанной с яростным желанием действовать. Я был готов здесь и сейчас, с голыми руками, ринуться в самое пекло, круша и ломая все на своем пути. И в этом порыве я был не один. Сто глоток разорвали воздух единым, оглушительным возгласом, эхом прокатившимся по металлическим стенам:

— УРА! УРА! УРА!

Полковник окинул нас взглядом, в котором читалось нечто душевное и одобрительное. Словно строгий отец провожал на битву сыновей, в чьей победе он не сомневался.

— Я передаю вас в руки лейтенанта Возняк, — продолжил он. — Удачи в бою! И да пребудет с нами Бог!

Лейтенант, человек с живыми, но невероятно уставшими глазами, сопроводил нас в тренировочный зал. Последовал краткий, но емкий инструктаж по вооружению и снаряжению. На огромном экране мелькали схемы и слайды, показывающие анатомию кантаридов, их слабые точки, тактику их примитивных, но яростных атак. Мы прошли полосу препятствий, используя экзоскелеты костюмов, превращавших наши движения в стремительные, почти летящие рывки. Попрактиковались в стрельбе на электронном тире, поражая цели с первого выстрела. Все было знакомо до боли, будто эти знания уже были вбиты в подкорку. Мы не тренировались — мы активировали заложенные программы.

Нас разделили на три группы и еще раз, до мельчайших деталей, разжевали план. Между собой мы не обменивались словами. Какой в этом был смысл? Мы знали мысли друг друга, ибо мыслили одинаково. Мы были не коллективом, а единым организмом с сотней пар конечностей и одним, холодным запрограммированным разумом.

После беззвучного обеда в столовой, где лязг ложек о миски был единственным звуком, нас снова построили. На этот раз рядом с лейтенантом Возняк стоял доктор Крамер. Он, как и прежде, сиял своей паучьей улыбкой, что-то помечая в своей неразлучной папке. Он не говорил ни слова, лишь скользил по нам взглядом коллекционера, оценивающего свои экспонаты перед выставкой. Лейтенант отдавал последние приказы: отдых, получение снаряжения, построение, вылет. В конце Крамер что-то шепнул ему на ухо и удалился. Лейтенант вызвал из строя троих Кадмонов и отправил вслед за доктором, словно бракованные детали на доработку. Судьба их была неизвестна, и это не вызывало ни малейшего любопытства.

Спустя два часа я поднялся на борт десантного шатла. Корабль был похож на стального ската с тупым носом и широким брюхом, внутри которого рядами стояли кресла-коконы. Я занял свое место и система костюма автоматически состыковалась с разъемами кресла. В шлеме прозвучал голос Аргуса, пробегающего по чек-листу предстартовой проверки. Прозвучала команда «Готовность к отстыковке». Сначала по корпусу прошел легкий, вибрирующий гул, который быстро нарастал, превращаясь в оглушительный рокот, будто где-то под нами извергался вулкан. Перегрузка вдавила меня в кресло, словно гигантская рука, корабль содрогнулся и рванул с места.

За иллюминаторами поплыли сначала грубые очертания ангара, а затем их сменила абсолютная, бархатная чернота, усеянная немигающими алмазами далеких чуждых звезд. На секунду я увидел наш корабль целиком — гигантский, сигарообразный левиафан, повисший в пустоте, его борта мерцали огнями иллюминаторов и стыковочных портов. Затем сработали маневровые двигатели, и картина сменилась. В иллюминаторе, занимая большую часть пространства, повисла планета. Домус. Не сине-зеленая жемчужина, как Земля, а огромный, тусклый шар, окрашенный в цвета ржавчины, охры и пепла. Никаких признаков воды, лишь сложный, изломанный рельеф горных хребтов, похожих на шрамы, окутанный редкими узорами бледных облаков. А над всем этим висел гигантский, размытый оранжевый диск звезды Люкс, чей свет лишь окутывал призрачной пеленой.

Спустя час полёта начался спуск. Шатл вошел в атмосферу, его начало трясти, за иллюминаторами заполыхало багровое зарево плазмы. Наконец, толчок, и мы летели уже в плотных слоях. Внизу проплывали бесконечные пустыни, скалистые плато, изрезанные каньонами. Затем — резкий вираж, торможение, и еще один мощный толчок — шатл вонзился в грунт Домуса.

Рампа с шипением опустилась, и внутрь хлынул воздух. Он был холодным, разреженным и пах озоном, пылью и чем-то чужим, кисловатым. Желтоватый, призрачный свет озарил десантный отсек. Мы все, как один, расстегнули ремни и рывком покинули кресла. Ни секунды на раскачку. Мы высыпали наружу и мгновенно заняли позиции вокруг шатла. Кругом простиралась выжженная, каменистая пустошь. Над головой висел тот самый исполинский оранжевый похоронный фонарь. Всё выглядело чужим, но в тоже время таким отдаленно знакомым.

— Никаких следов активности противника не обнаружено, — доложил Аргус.

Не медля ни мгновения, мы, как единый механизм, пришли в движение. На пути к сектору одиннадцать предстояло преодолеть около десяти километров не захваченной территории. Моя группа, «Кей», двинулась по прямой, вдоль невысокого скалистого хребта, черная стена которого отбрасывала длинные, искаженные тени. Группа «Джей» ушла вправо, в лабиринт неглубоких каньонов, чтобы прикрыть наш фланг. Группа «Деус» — диверсанты с рюкзаками, набитыми смертоносным грузом, — шла позади, сохраняя дистанцию.

В наших рядах не было командиров, мы все были на равных. В действиях и решениях друг друга не было никаких сомнений.

— Выдвигаемся! — дал команду, кто-то из нас и слаженная боевая машина из плоти и крови пришла в движение.

Мы шли в гробовой тишине, нарушаемой лишь шуршанием песка под сапогами, свистом ветра, гулявшего среди камней, и редкими, лаконичными докладами Аргуса. Несмотря на заверения командования о низкой активности в этом районе, мы действовали с предельной осторожностью. Горький опыт сотен сражений, вбитый в нашу память, твердил одно: затишье перед бурей — вернейшая примета западни.

Сила тяжести давила, но экзоскелет костюма с легкостью гасил ее. Визор прорисовывал мир в тактических схемах, подсвечивая укрытия и вычисляя дистанции. С таким арсеналом, помноженным на выверенные до автоматизма навыки, успех миссии казался предрешенным. Но это спокойствие было обманчивым.

Внезапно тишину разорвал голос Аргуса, в унисон прогремевший в шлемах каждого из нас:

— Внимание! Обнаружена активность противника! К поверхности приближаются множественные цели!

Мы ринулись вперед, к участку, усеянному валунами, и заняли круговую оборону. Я перевел Визор в боевой режим, оставив мир серым и безликим, вжался в приклад винтовки и впился взглядом в мертвую зону перед нами, выискивая движение. По земле пошла лёгкая дрожж, воздух наполнил низкий, нарастающий гул, словно где-то глубоко под землей проснулся и заворчал голодный зверь. Вдалеке, эхом отозвавшись в скалах, прозвучали первые глухие хлопки. Аргус зафиксировал запуск вражеских снарядов.

Гул нарастал, вибрация усилилась так, что с вершин скал посыпались мелкие камни. Мы затаили дыхание, вжимаясь в укрытия, все наши чувства были обострены до предела.

И вот первый снаряд, с воющим визгом и шлейфом черного дыма, врезался в землю в пятидесяти метрах от нас, подняв фонтан грязи и камней. За ним, словно град, посыпались другие.

— Рассредоточиться! — скомандовал один из Кадмонов. Все немедля подчинились.

Действуя по подсказкам Аргуса, мы пришли в движение — стремительные, выверенные прыжки от укрытия к укрытию. Никакой паники, никакой суеты. Мы были актерами в отрепетированной до мелочей пьесе под названием «Война».

Короткими перебежками я взобрался на небольшую возвышенность и залег за плоским камнем. Отсюда открывался вид на зияющую расщелину в земле, черную, как провал в преисподнюю, на расстояние около ста пятидесяти метров. Я замер, впившись взглядом в эту рану на теле планеты. И вот они появились — кантариды. Словно густая, кровавая смола, закипающая из глубины, твари начали вытекать из расщелины. Их хитиновые панцири отливали жирным блеском в тусклом свете Люкса, щелкали челюсти, мелькали когтистые лапы.

Ад разверзся, и его порождения хлынули на свет. Я сделал глубокий вдох, поймал в прицел первую пульсирующую метку и плавно нажал на спуск. В голове лишь мелькнули слова полковника: «Да пребудет с нами Бог!»

6. Акт свободы

— Тч… Грр-гх… Сканнн… Жизне… …затели… Грр-гх… Режим… …отключен… Ур… Грр-гх… …носто пять проц…

Сознание вернулось ко мне сквозь густой туман боли. Оно пробивалось, как слабый радиосигнал сквозь помехи, рождаемые разбитым шлемом. В ушах стоял оглушительный звон, смешанный с гулом, треском и обрывками механических фраз. Голова раскалывалась, будто по черепу прошелся отбойный молоток. Во рту стоял знакомый металлический привкус крови, густой и сладковатый. Все тело окутывала тупая, опоясывающая боль, словно меня переехал каток.

Перед глазами, из темноты, вспыхивали и гасли тусклые огоньки, обрывки символов разбитого Визора — посмертная агония электроники. С усилием, преодолевая пронзающую боль в каждой мышце, я снял шлем и отшвырнул его в сторону. Огоньки погасли, оставив меня в кромешной, давящей тьме. В нос ударил коктейль запахов: сырость подземелья, едкая гарь от взрыва, пыль и что-то чуждое, кисловато-сладкое. Издалека, словно из другого мира, доносились приглушенные звуки продолжающейся бойни: глухие взрывы, отдаленный треск выстрелов — симфония разрушения, доигрывающая свою партию без меня.

Я попытался пошевелиться. Кроме всепроникающей боли, движения сковывала неведомая тяжесть, придавившая правую ногу ниже колена. Рука, будто сама по себе, потянулась к нагрудному карману и нащупала холодный цилиндр фонарика. Луч света, резкий и обжигающий в абсолютной темноте, выхватил из мрака картину моего личного апокалипсиса.

Первое, что я увидел — торчащий из живота осколок искореженного металла, размером с ладонь. Вокруг раны кровь запеклась черной коркой. Видимо, осколок вошел раскаленным, прижег плоть и, как пробка, закупорил рану. Взгляд скользнул ниже. Правую ногу придавил массивный камень. По неестественному изгибу и пронзительной боли при малейшей попытке пошевелиться было ясно — перелом. Левое плечо было разворочено, кожа и мышцы порваны и обуглены, сустав вывернут под невероятным углом. Вывих, но без признаков перелома. Не смотря на ускоренную регенерацию моего тела, я не был бессмертным. И даже если полученные травмы не смертельны, я не мог валяться здесь и ждать пока всё само заживёт.

Я не паниковал. Паника — удел тех, у кого есть время на эмоции. У меня его не было. Боль стала не просто сигналом, а тактильной картой повреждений, которую мой разум читал с холодной ясностью. В чертогах памяти, как по щелчку, всплыли нужные образы: схема бронекостюма, протоколы полевой медицины. Первым делом я дотянулся до пояса и нащупал шприц-инъектор. Коктейль из коагулянта, стимулятора, обезболивающего и антибиотика. С хрустом, от которого в глазах потемнело, я ввел его в бедро. Сознание поплыло, но уже через мгновение вернулась ледяная, химическая ясность. Боль отступила, превратившись в глухой, далекий гул.

Следующий шаг — рука. Уперев локоть в камень, я сделал резкое, точное движение. Раздался глухой щелчок, и сустав встал на место. Рука снова слушалась, хотя и напоминала о себе ноющей болью.

Взгляд снова упал на осколок в животе. Вытаскивать его сейчас опасно — регенерация может и не справиться с такой раной. Пока он внутри, он — мой союзник. Я достал из аптечки термоизоляционную пленку и туго обмотал ее вокруг торчащего металла, создавая импровизированную давящую повязку.

Теперь нога. Камень был тяжелым, но лежал неустойчиво. Уперевшись спиной в пол, я, стиснув зубы, двинул его здоровой ногой. Волна белой горячей агонии прокатилась по телу, но нога высвободилась. Картина была хуже, чем я ожидал. Голень превратилась в кровавое месиво из плоти, осколков кости и кусков брони. Такая рана не просто долго заживает — она превращает меня в беспомощную мишень.

Луч фонаря метнулся по округе. Каменный мешок. Ни выходов, ни надежды. Но в глубине пещеры свет отразился от чего-то металлического. Взяв фонарик в зубы, я пополз, волоча за собой раздробленную ногу. Моя винтовка. Магазин пуст, ствол погнут. От былой мощи остался лишь хлам. Но хлам можно использовать. Я разобрал оружие, снял приклад, оптику, обвесы. Голый ствол примотал к ноге остатками пленки — кривая, но функциональная шина.

Теперь нужно было как-то выбираться отсюда. Путь назад был завален. Оставалось только одно — двигаться вперед, вглубь каменных чрев планеты. Я снова пополз. Шина скребла по камню, издавая скрип, который резал слух громче любого взрыва. Приходилось напрягать ногу, чтобы не издавать лишнего шума. Поэтому каждый метр давался ценой невероятных усилий.

Пещера извивалась, раздваивалась, сужалась в щели, выходила в просторные гроты. Это напомнило мне испытание доктора Крамера, только теперь не было карты — приходилось полагаться только на интуицию под навязчивый аккомпанемент моих страданий.

Спустя час действие стимуляторов стало ослабевать. Боль возвращалась, разум заволакивался липким, ядовитым туманом. Я остановился у развилки, прислонившись к холодной скале. Проверил ногу — рана покрылась струпом, но под ним зрело воспаление, гнойный запах становился все явственнее. В организм успела проникнуть чужеродная бактерия и он, по всей видимости, не в силах ей противостоять. Рука потянулась к разъему на поясе за вторым шприцом, но аптечка была пуста. Он выпал где-то в темноте.

Собрав остатки воли, я пополз дальше в один из тоннелей, из которого тянуло легким потоком воздуха. Я добрался до ближайшего поворота и замер — вдалеке послышался шорох. Вслушавшись в глухую тишину, в которой лишь звук моего дыхания отражался слабым эхом от стен, я списал это на галлюцинации истощенного мозга. Но когда ствол-шина снова предательски скрипнул по камню, шорох повторился. И стал приближаться. Теперь я был уверен, что это не плод моего воображения — это были кантариды.

Я вытащил штык-нож из ножен на поясе и приготовился дать последний бой, чтобы утащить с собой в ад хотя бы одного из них. Бить нужно в шею — их единственное уязвимое место. Я вжался в стену, выключил фонарь. Темнота поглотила меня. Шорохи нарастали, к ним присоединилось клокотание, шипение и шелест. В нос ударил резкий, кислый запах. Адреналин, как удар током, пронзил тело, на секунду отключив боль и прочистив сознание. Зрачки расширились до предела, впуская в себя абсолютную тьму.

Источник звуков был уже в паре метров. Я уловил смутное движение и рванул навстречу, занося нож. Мою руку остановила мёртвая хватка, сдавив запястье с такой силой, что кости затрещали. Нож с глухим стуком упал на камень. Вторая лапа, обхватив горло, оторвала меня от земли и швырнула на пол. Третья, не такая сильная, придавила вторую руку. Ноги тоже обездвижили, словно их придавили брёвнами. Меня сковали, как в тисках. Я почувствовал на себе чужое дыхание, а кислотная вонь пробралась в самое нутро, вызывая рвотные позывы. Еще одна, тонкая и цепкая, лапа скользнула по моему телу и нащупала осколок в животе. Мне не хватало воздуха из-за сдавленного горла, тело парализовало, противник был чрезвычайно силён. Шансов никаких. Это конец.

— Давай! — прохрипел я, перестав сопротивляться. — Чего ты ждешь?!

Голова кантарида приблизилась. В кромешной тьме я увидел его глаза — два огромных, фиолетовых, фасеточных диска, в которых, как в кривых зеркалах, отразилось мое искаженное болью лицо. Существо издало низкий гортанный звук, и осколок медленно, с ужасающим скрежетом, начал глубже входить в мою плоть. Я заорал от боли, но лапа на горле сжалась сильнее, превратив крик в беззвучный хрип. Не такой смерти я хотел. Эти твари не просто убивали — они растягивали агонию, наслаждаясь ею. В этот момент моя вера в правоту нашего дела, в слова полковника, стала тверже алмаза. Мои братья отомстят этим мерзким, кровожадным тараканам. Они выжгут эту заразу каленым железом.

Из темноты донеслось другое клокотание, более властное. Давление на осколок прекратилось. Шуршащей поступью подошла еще одна тварь, они обменялись гортанными звуками и хватка на горле ослабла. Моё тело обмякло и я начал судорожно глотать воздух. Подошедший ощупал мои раны и опять что-то сообщил второму. Меня грубо подняли и потащили вглубь пещеры.

Меня стремительно волокли по бесконечным тоннелям, мои попытки сопротивляться были жалкими и бесполезными. Аналитическое сознание вспышками включалось в голове, не давая покоя моему угасающему разуму. Зачем? Зачем им живой пленник? Информация? Они её не получат. Обмен? Они никогда не шли на контакт. Еда? Убили бы на месте. Опыты? Ритуалы? Любой вариант сулил лишь одну перспективу — мучительную смерть.

Где-то впереди замаячил голубоватый свет. На секунду мелькнула мысль о том самом свете в конце тоннеля, и в сердце кольнул слабый росток надежды на избавление. Но свет не был загробным. Он был живым, пульсирующим. Постепенно он полностью окутал нас и мы вышли в огромный грот.

Пространство взорвалось красками. Стены и пол были усеяны причудливыми образованиями, похожими на светящиеся кораллы и гигантские грибы, испускавшие фосфоресцирующее сияние всех оттенков синего и фиолетового. В центре находился, высеченный из камня объект, напоминающий стол, заваленный непонятными предметами, среди которых я узнал разбитый шлем Кадмона. Вокруг столпилась дюжина кантаридов. Их хитиновые панцири переливались в мистическом свете, делая их похожими на демонов из инопланетного ада. Они жестикулировали четырьмя конечностями, их тонкие и длинные, как антенны, отростки на головах хаотично шевелились, а огромные фиолетовые глаза вспыхивали и гасли в такт гортанным, журчащим звукам, похожим на беседу.

Меня, не удостоив вниманием, протащили мимо них и сбросили в глубокую яму на краю грота. Сверху что-то тяжелое захлопнулось, отсекая свет. Я снова остался в темноте, но теперь еще и в каменной ловушке. Тело бил лихорадочный озноб, конечности почти не слушались. Регенерация боролась с заражением, выкачивая последние силы, но я чувствовал, как инфекция ползет вверх по ноге, а рана в животе пылает адским огнем.

Запрограммированный разум метался в поисках выхода, как раненый зверь в клетке, разбиваясь о стену безысходности. Все мои знания и воспоминания переплелись и перемешались, создав в голове полный хаос. И в этом хаосе родилась единственная ясная, здравая мысль. Мысль о выборе.

Обессиленной рукой я нащупал основание осколка в животе. Стиснув зубы, я рванул его на себя. Боль, острая и всепоглощающая, затопила сознание. Мир поплыл, в ушах зазвенело, в глазах взорвался фейерверк из искр. Я закричал, и этот крик дал мне последний всплеск адреналина. Я почувствовал, как сверху открывается проход. Из последних сил я выдернул окровавленный шип, зажал его в кулаке и, с рыком отчаяния, занес над своей собственной шеей. Густая кровь хлынула из раны, сердце заколотилось с нечеловеческой скоростью. Это был мой выбор. Мой последний акт свободы.

Лезвие со свистом опустилось, но встретило не плоть, а стальную хватку. Мою руку перехватили извне и с легкостью вырвали осколок, отбирая у меня даже эту последнюю победу. Острие лишь скользнуло по коже, оставив тонкую, жгучую полоску. Надо мной, в светящемся синем ореоле, высилась тварь, и в ее фасеточных глазах я прочитал не злобу, а холодное, нечеловеческое любопытство.

7. Внутри

Лишив меня последней возможности достойно завершить свой путь, меня сковали невидимыми путами и бросили гнить в каменном мешке. Время утратило всякий смысл, растягиваясь в липкую, бесформенную массу. Минуты, часы, а может, и дни — все смешалось в единый поток агонии и ожидания конца. Потом — рывок, и чужие грубые лапы снова поволокли меня по бесконечным тоннелям. Сознание не выдержало и отключилось, погрузив меня в странный, тревожный сон.

Мне снился ребенок. Его кожа была грязно-лилового оттенка, а глаза — огромные, миндалевидные, сияющие глубоким фиолетовым светом. Вся моя сущность, все мое запрограммированное естество кричало, что он — враг. Мое тело пылало, боль пронизывала каждую клетку, а разум был охвачен праведным, очищающим гневом. Этот гнев был единственным, что придавало мне сил, что заставляло сопротивляться и цепляться за жизнь. Но я был скован невидимыми оковами, парализован перед этим дитя чужого мира. Трехпалая рука ребенка, тонкая и хрупкая, потянулась ко мне. Кончики пальцев коснулись моего лба. Это прикосновение было подобно холодной капле дождя в летний полуденный зной. Боль ушла. С ней растворился и яростный гнев. Тело обмякло, окутанное теплой, тяжелой пеленой безмятежности. Я закрыл глаза и рухнул в бездонную бездну.

Я очнулся в клетке. Пространство, два на два метра, было отгорожено решеткой не из металла, а из тех самых светящихся кораллов, что я видел в гроте. Их голубое, призрачное сияние было единственным источником света, едва позволяющее разглядеть помещение за решеткой. Оно кардинально отличалось от пещер: стены, пол и потолок были идеально ровными, отполированными до зеркального блеска, словно выточенными из единой скальной породы. По их поверхности тянулись замысловатые узоры, похожие на иероглифы, сплетающиеся в единое полотно. В углах, подобно живым проводам, вились толстые, пульсирующие лианы цвета венозной крови. Они уходили в щели в полу, а их верхние концы сходились в центре потолка, образуя странный фиолетовый цветок с мясистыми лепестками, который висел прямо напротив моей клетки. Он медленно и ритмично шевелил лепестками, словно живое, дышащее существо.

Воспоминание о ранах обрушилось на меня лавиной, и мозг тут же отозвался эхом былой боли, но сигнал быстро затух, словно наткнувшись на глухую преграду. С меня сняли бронекостюм — остался лишь тонкий комбинезон. Нога и живот были туго перетянуты плотной, липкой, полупрозрачной субстанцией, похожей на биологический гель. Я попытался встать — тело, к моему удивлению, подчинилось, хоть и скрипя всеми суставами. Раны ныли, но это была не та всепоглощающая агония, а скорее глухая, терпимая усталость. Признаков заражения и лихорадки не было. В этот момент цветок замер, прокрутился вокруг своей оси с едва слышным шелестом и вновь продолжил свой размеренный дыхательный ритм.

Стараясь не опираться на больную ногу, я подобрался к решетке. Кораллы были холодными и живыми на ощупь. Я вцепился в них и рванул изо всех сил — прутья не поддались ни на миллиметр, лишь цветок напротив взволнованно закрутился, а его «дыхание» участилось. Я прошел по периметру, выискивая слабое звено и изучая обстановку. Клетка была идеальной тюрьмой. А за ее пределами не было ничего, что могло бы стать инструментом или оружием. Цветок бдительно реагировал на каждое мое движение. Он был сенсором, наблюдателем и, возможно, чем-то большим.

Внезапно одна из стен помещения засветилась изнутри глубоким пурпурным светом, и в ней бесшумно растворился участок, образовав идеально ровный проем. Через него вошли двое кантаридов. Один, массивный и испещренный шрамами, остался на страже у входа, его мощные лапы сжимали оружие. Второй, чуть меньше и подвижнее, держа в одной из своих тонких, верхних лап некий овальный, рельефный предмет, плавно приблизился к самой решетке.

В тусклом голубом свете кораллов я впервые получил возможность рассмотреть противника так близко, без спешки и ослепляющей ярости боя. «Полутораметровый прямоходящий инопланетный таракан» — самое точное и ёмкое описание, которое выдал мой аналитический ум. Все его тело было плотно покрыто пластинами, напоминающими латы. Спереди они были мельче и глаже, словно змеиная чешуя, сзади — крупные и рельефные, создававшие впечатление литого, черепашьего панциря. Сами по себе пластины были темными, но до блеска отполированными, поэтому они не просто поглощали, а отражали и преломляли падающий на них свет, отсвечивая сейчас таинственным голубовато-лиловым. На поверхности, под светом звезды Люкс, они всегда казались коричнево-рыжими. Нижние конечности были мощными, покрытыми острыми наростами и заканчивались двухпалой ступней с когтями. Верхних конечностей — четыре: две основные, такие же сильные и шипастые, как ноги, и две вспомогательные, расположенные ниже — более тонкие, гладкие, с тремя длинными, цепкими пальцами без когтей. На короткой, почти незащищенной шее, сидела крупная овальная голова. В ее нижней части две массивные челюсти с клыками, раздвигающиеся в стороны. На макушке трепетали два тонких, длинных отростка-антенны. В середине — симметричные впадины и прорези, вероятно, органы обоняния и слуха. А над ними — два огромных, всевидящих, фиолетовых фасеточных глаза. В этот раз в них не читалось ни злобы, ни любопытства — лишь абсолютная, бездонная пустота.

Я инстинктивно отступил на шаг от решетки и замер, готовый к любому развитию событий. Кантарид тоже стоял недвижимо, лишь его антенны слегка подрагивали, словно сканируя пространство.

— Что вам от меня нужно? — сорвалось у меня, хотя я не питал ни малейшей надежды быть понятым.

Глаза кантарида вспыхнули чуть ярче, антенны изогнулись в мою сторону, и он протянул сквозь прутья тот самый овальный предмет. Я не шелохнулся, всем своим видом демонстрируя недоверие и отторжение. Мозг снова начал давать сбой, анализ ситуации не предлагал никаких логических выводов. Он меня понял? Или это была просто рефлекторная реакция на звук моего голоса? Кантарид своей второй, тонкой лапой провернул верхнюю часть предмета и отделил ее. Теперь стало ясно — это сосуд, наполненный мутной жидкостью. Я продолжал стоять на своем, в то время как на периферии сознания промелькнул дерзкий план: рвануться к решетке и через прутья попытаться свернуть ему шею. Возможно, мне бы это удалось, но его напарник у входа тут же изрешетил бы меня очередью. А если бы и нет… что ждало бы меня дальше? Пытки? Более жесткое заточение? Пока же меня не препарировали как лягушку и не принесли в жертву кантаридскому богу, у меня была передышка. Я был в относительно комфортных условиях, мой организм восстанавливался. Лучше выждать, набраться сил и подготовить более продуманный и эффективный план.

Тогда кантарид поднес сосуд к своей собственной голове. Его челюсти раздвинулись в стороны невероятно широко, обнажая плоскую, лишенную языка, уродливую пасть. Он сделал короткий глоток и снова протянул сосуд мне. Его намерение было кристально ясно. Но поразил меня не сам факт предложения, а демонстративная попытка показать, что жидкость не ядовита. В моем восприятии он в тот миг перестал быть безмозглой, агрессивной тварью. Эти повязки на моих ранах, вся эта комната, пронизанная чуждой, но неоспоримой логикой, та сцена в гроте с их подобием совета… Теперь я видел перед собой не просто кровожадного врага, а разумного, расчетливого и, возможно, невероятно коварного противника. Это осознание лишь усилило мое недоверие и неприязнь. Я демонстративно отказался, сделав еще один шаг назад, чтобы окончательно прояснить свою позицию. Кантарид несколько мгновений постоял с протянутой лапой, а затем развернулся и вместе со своим грозным охранником скрылся в проёме. Стена сомкнулась, вновь став монолитной.

Время текло под пристальным взором цветка-наблюдателя. Я физически чувствовал, как мой организм неумолимо идет на поправку: движения становились увереннее, кость на ноге срасталась, обретая былую крепость. Но и мой мозг не терял времени даром. Я изучал, анализировал, сопоставлял и выстраивал в голове хитроумные планы.

Я часами изучал причудливые узоры на стенах. При близком рассмотрении я заметил, что в определенных точках они образуют сложные, повторяющиеся схемы, похожие на нейронные сети. В одном месте, в углу напротив клетки, узор был поврежден — крошечная трещина, из которой сочилось слабое, пульсирующее свечение, более яркое, чем от кораллов. «Провода»-лианы висели не просто так. Небольшие отростки от лиан были вплетены в узоры на стенах, словно питая их. Я заметил, что когда цветок-наблюдатель активизировался, свечение из трещины и пульсация в ближайшей лиане усиливались. Это была единая энергетическая система. Но самое главное: когда я подходил к той стене, где была трещина, реакция цветка-наблюдателя была всегда наиболее острой. Он «чувствовал» мое приближение к слабому месту системы.

Раз в пять-семь часов по внутренним ощущениям, кантариды наведывались ко мне, безмолвно предлагая утолить жажду. Их было двое, всегда одних и тех же. Один — у входа с оружием, второй — с сосудом с водой. Я дал им имена: Ворчун и Умник. Каждый раз я стоял неподвижно пять минут, а затем отказывался от воды, делая привычный жест — шаг назад.

Мой план вызревал медленно, как ядовитый плод. Он был безумно рискован, и я не знал, что ждет меня за пределами этой комнаты. Но настал день, когда нога начала окончательно выдерживать мой вес, и я принялся к его реализации.

Я дождался часа очередного ритуала с подношением воды. Надзиратели появились как обычно. Умник встал напротив клетки и протянул сосуд с водой. Я выждал положенные пять минут, изображая привычную апатию. А затем, вместо шага назад, сделал шаг вперед и опустился на одно колено, склонив голову. Я изображал полное истощение последние двадцать часов, и теперь постарался выжать из этой роли максимум. Похоже, Умник купился на этот спектакль. Он провел лапой по коралловым прутьям, и они, словно живые, бесшумно разошлись, образуя проход. Он переступил порог и наклонился надо мной, протягивая сосуд.

Я потянул руку к сосуду. И в этот миг все мое притворство испарилось, сменившись стремительной, отточенной яростью. Одним мощным движением я рванул вперед, вцепился в Умника и вытолкнул его через проход наружу, используя его тело как таран. Ворчун на секунду опешил, но его боевые инстинкты сработали мгновенно — ствол его винтовки взвыл, выплевывая очередь кислотных патронов. Я успел увернуться, пригнувшись за спину ошеломленного Умника, и коричневые сгустки с шипением впились в его броню. Следующим движением я швырнул сосуд с водой, точно рассчитав траекторию — он ударил Ворчуна по лапе, и оружие вырвалось из его хватки. Пользуясь его секундной растерянностью, я с рычанием выкрутил одну из мощных лап Умника и с силой всадил шип, торчащий из неё, в ту самую светящуюся трещину в стене.

Раздался звук, похожий на хруст ломающегося хрусталя. Свечение из трещины погасло, сменившись короткой, ядовитой вспышкой. Тело Умника дернулось в судорогах. Цветок-наблюдатель на потолке замер, его лепестки беспомощно обвисли. Система была выведена из строя. Ворчун, уже поднимавший свое оружие, застыл на мгновение, дезориентированный. Этого мгновения мне хватило. Я бросился на него в низком подкате и сбил с ног. Он тяжело рухнул на меня, его мощные клешни сомкнулись на моем горле, но тут же обмяк, выплеснув на меня фиолетовую жижу. Я скинул с себя Ворчуна и поднялся. Из его шеи торчал кусок брони, которую я успел оторвать от тела Умника.

Мой расчет оправдался — короткое замыкание оставило проход открытым. Я подобрал винтовку Ворчуна. Она была тяжелой и теплой на ощупь, коричнево-пурпурная, будто созданная из кожи и костей мистического зверя. Вместо приклада — углубление по форме лапы, вместо спускового крючка — мягкий, пульсирующий отросток. Схема с инструктажа всплыла в памяти с кристальной ясностью. Я вложил руку в углубление и сжал отросток. Оружие ответило низким гулом и выплюнуло кислотный сгусток в уже неподвижное тело Умника. Я снова в игре.

Я шагнул за пределы клетки и окунулся в паутину коридоров и комнат. Они были такими же — гладкие, темные стены, покрытые светящимися узорами и оплетенные пульсирующими лианами. Воздух был плотным и влажным, казалось, сами стены дышали. Вместо дверей — живые мембраны, которые вспыхивали и медленно открывались при приближении. Я двигался наугад от помещения к помещению, держа винтовку наготове. Одни комнаты были пусты, в других стояли странные биомеханические устройства, чье назначение я не мог даже предположить. Но нигде не было ни души. Эта пустота и тишина начинали давить сильнее любой засады.

В одной из комнат я наткнулся на нечто, напоминающее компьютер. Огромная мерцающая биологическая масса, усеянная кучей светящихся отростков. В её центре зияли несколько выпуклых, круглых экранов, похожих на глаза гигантского насекомого. На одном — темнота и помехи. На другом — знакомое пустое помещение, которое я только что миновал. Еще на нескольких — помещения, похожие на лаборатории, где кантариды с помощью своих тонких конечностей манипулировали кристаллами, излучающими сложные голографические проекции. И на последнем — огромный зал, где несколько десятков кантаридов сидя в позах, напоминающих медитацию, «общались» с гигантскими, похожими на мозги, биологическими структурами, от которых тянулись те самые лианы-провода. Это была не просто цивилизация. Это была симбиотическая экосистема, где технология и жизнь были единым целым. Ни единого признака животной дикости и слепой агрессии, только сосредоточенная, мирная работа.

Я продолжил путь, переваривая увиденное. Мой разум, заточенный на войну, трещал по швам, пытаясь совместить несовместимое. Увиденное не просто не укладывалось в картину мира, навязанную полковником Стрейтом, — оно взрывало её изнутри. Это был не просто разумный и коварный враг. Противник обладал непостижимыми для понимания человека технологиями. И тогда в голове, как осколок, вонзился вопрос: как мы, с нашими клонами и винтовками, умудряемся с ними бороться на равных? Почему у них нет оружия, способного стереть нас с лица планеты одним ударом? Или… оно у них есть, и все, что происходит — часть непостижимого для нас плана?

Пройдя череду залов, я вышел в атриум — огромное пространство, уходящее ввысь и вниз на невидимую глубину. От того что я увидел там, у меня сперло дыхание, а по телу пробежала дрожь. В центре атриума парил гигантский, пульсирующий кристалл, испускавший сконцентрированный поток чистой энергии. Вокруг него на разных уровнях находились кантариды, их панцири отражали и преломляли свет, создавая живой, дышащий витраж. Это была их батарея. Их солнце. Их божество.

И тут мой разум дрогнул окончательно. Из глубин подсознания, сквозь трещины в программировании, выполз страх, и перед глазами, как на пластине проявителя, возник образ того самого ребенка из сна. Его силуэт проступал из самого ядра кристалла, расплывчатый и мистический. Вот их уже двое, трое… Их большие фиолетовые глаза смотрели на меня с бездонной, всепонимающей печалью. Их трехпалые руки тянулись ко мне сквозь энергию и камень.

Что они сделали со мной? Они сломали меня! Они влезли в мой разум и отравили его изнутри! Страх переродился в ярость, слепую и разрушительную. Я вскинул винтовку и сжал спусковой отросток до упора. Очередь кислотных снарядов, с воем вырвавшись из ствола, устремилась к призрачным фигурам — и рассеялась в метре от них, поглощенная невидимым силовым полем, окружавшим кристалл.

В ответ кристалл вспыхнул ослепительной вспышкой. Образы детей исчезли. И все пространство атриума пришло в движение. Пульсирующие лианы, до этого висевшие неподвижно, вдруг ожили. Они сползли со стен и потолка, извиваясь, как змеи, их щупальца устремились ко мне с пугающей скоростью. Я отстреливался, пока не кончились патроны, но сгустки кислоты растворялись в воздухе, не причиняя им вреда. Холодные, упругие силки опутали мои ноги, руки, сдавили грудь. Они не причиняли боли, но их хватка была непоколебимой. Вдалеке на моём ярусе показались кантариды. Они не бежали, а двигались плавно, без суеты.

С потолка бесшумно, как тень, спустилась огромная, похожая на кувшинку, прозрачная структура. Она поглотила меня с головой, освободив из цепкий объятий лиан. Внутри пахло чем-то сладким и дурманящим. Сквозь прозрачные стенки кувшинки я увидел как несколько кантаридов приблизились уже совсем вплотную. Это были не солдаты. В их руках не было оружия, панцири были тоньше, а незащищенных участков — больше. Их глаза светились не фиолетовым, а спокойным голубым светом, а антенны на головах покачивались в унисон, словно передавая друг другу тихую, неведомую мне симфонию. Один из них медленно прикоснулся к внешней стенке кувшинки и моё сознание стало стремительно погружаться в небытие.

Я почувствовал горькое осознание их тотального превосходства над нами. Они были не просто умнее и технологичнее. Они были на несколько эволюционных ступеней выше. А мой план побега… это был их план. Они позволили мне прийти сюда и увидеть всё это. Но зачем? Последняя мысль угасла, не найдя ответа. Сознание потонуло в теплой, густой, безмятежной тьме. Словно я снова оказался в утробе матери.

8. Всё ещё жив

Тьма позади стала редеть, растворяясь в калейдоскопе образов. Картинки всплывали, как тогда, в лаборатории доктора Крамера, во время моего первого пробуждения. Только теперь в жутком вихре моих собственных воспоминаний мелькали чужие, незнакомые сцены. Я видел Домус. Я видел бесконечные, яростные сражения на его выжженной поверхности. И в каждом из них я погибал. Одна и та же локация — скалы, ущелья, пески — но каждый раз новая, изощренная смерть, сменяющаяся стерильными кадрами лабораторного комплекса, каюты, инструктажей. И снова бой. И снова финальный выстрел, взрыв, хруст костей. Замкнутый круг агонии.

Картинки поплыли, потеряли четкость и наконец растворились, уступая место медленному, тягучему возвращению сознания. Ощущение собственного тела вернулось ко мне не рывком, а плавно, как прилив — сначала легкое покалывание в пальцах, потом тяжесть в конечностях, и наконец — я снова почувствовал себя живым.

Который уже раз подряд я теряю сознание и прихожу в себя в новом, неведомом месте? И который раз, черт возьми, я всё ещё жив?

Все мое существо, от кончиков пальцев до глубин подсознания, окутывало чувство невероятного, почти болезненного блаженства. Я лежал на чем-то не просто мягком, а невесомом, теплом и уютном, что обволакивало тело, как пуховик из облаков. Воздух чист и свеж, пах озоном после грозы и сладковатой экзотикой неизвестных фруктов. Я чувствовал себя абсолютно чистым, стерильным, будто меня не просто вымыли, а собрали заново из первозданных элементов. На секунду в голове вспыхнула слабая, но настойчивая надежда: а что, если всё, что случилось со мной с момента подписания того проклятого контракта — лишь чудовищный, затянувшийся кошмар? Я зажмурился сильнее, представляя, что сейчас открою глаза и увижу панорамное окно, за которым безмятежный океан ласкает песчаный берег, озаренный первыми лучами утреннего солнца. А на террасе, в ротанговом кресле-качалке, сидит она… невероятной красоты смуглая девушка, одетая лишь в мою футболку на голое тело. Она заметит, что я проснулся, ее губы тронет легкая улыбка. Она возьмет бокал с ледяным, манящим коктейлем, подойдет ко мне на цыпочках, ляжет рядом, обнимет за шею своими тонкими, изящными руками, прижмется теплым телом, положит голову мне на грудь и ласково, сонно прошепчет…

— Адам… Проснись, Адам.

Это был не её голос. Это был низкий, механический баритон, лишенный той нежности, о которой я мечтал. И он был абсолютно реален. Он прорвался извне, как нож, разрезав глянец моей фантазии и безжалостно разрушив блаженный покой. Я открыл глаза.

Реальность оказалась куда более изощренной, чем самые смелые мои предположения. Я снова был в одном из помещений кантаридов. Только теперь это не тёмная яма и не коралловая клетка. Комната напоминала спальню, если бы её проектировал безумный биолог-футурист. Всё здесь — кровать, на которой я лежал, приземистый стол в углу, бесформенное кресло рядом, полки на стенах и даже нечто, отдаленно напоминающее картины, — всё сплетено из тех самых пульсирующих лиан. Они оплетали и меня, словно заботливые, но бдительные няньки. Всё пространство «дышало», мерцая и переливаясь, окутывая комнату мягким, успокаивающим голубоватым сиянием, исходящим из самих стен.

— Доброе утро, Адам, — повторил голос.

Теперь я четко понимал — он звучал не в комнате, а конкретно в моем правом ухе. Я потянулся рукой к виску и нащупал маленький, теплый, идеально прилегающий к коже наушник, словно выращенный специально для меня.

— Кто говорит? — выдавил я и попытался встать.

В тот же миг лианы, оплетавшие мое тело, мягко, но неумолимо заблокировали движение, а затем также плавно отступили, позволив мне сесть на край кровати. Это был не захват, а управляемое сдерживание.

— Это я, Аргус, — последовал ответ, и я вскочил на ноги, ощутив, как пол уходит из-под них. Не от слабости, а от шока.

— Но… Как? — мой голос, к моему собственному ужасу, дрогнул, выдав всю мою растерянность. — Откуда ты здесь?

— Это очень долгая история, Адам. Скажем так, Гри’шаар нашли твой разбитый шлем, извлекли оттуда модуль с моим ядром и… провели небольшой апгрейд.

Его голос… он не был прежним. Исчезла металлическая, безжизненная монотонность. Теперь в нем чувствовались оттенки, полутона, легкая хрипотца — почти человеческие эмоции. Динамик, конечно, вносил легкий эффект цифровой обработки, но это был голос разумного существа, а не служебной программы.

— Я — Кадмон-7227, и ты прекрасно это знаешь. Не называй меня Адамом.

— Как скажешь. Понимаю, тебе сейчас тяжело. Могу называть тебя как угодно, хоть «Вашим Превосходительством», лишь бы тебе было комфортнее.

В его тоне явно прозвучала ирония, едкая и несвойственная старому Аргусу. По спине пробежал холодок. Что они с ним сделали? И, что страшнее, что они сделали со мной? Тело начало отзываться легкой дрожью. В голове поднялся настоящий хаос — тактические алгоритмы буксовали, не находя точки опоры в этой новой, абсурдной реальности. Можно ли ему теперь доверять? Могу ли я теперь доверять самому себе? Не является ли это всё частью их чудовищного эксперимента?

— Ты можешь выйти на связь со штабом? — спросил я, начиная методично обходить комнату, выискивая хоть какую-то щель, слабое место.

— Никак нет, сержант Кадмон-7227! — выпалил Аргус с откровенным, почти издевательским сарказмом и тут же, смягчив тон, продолжил: — Мы находимся глубоко в подземном комплексе Гри’шаар, практически в эпицентре их сети. Любая внешняя связь блокируется мощным энергетическим полем. Его природа мне неизвестна.

На одной из стен я обнаружил участок, который выглядел как потенциальный проход — чуть более темный, с едва уловимым мерцанием по краям. Но никаких панелей, узоров или механизмов. Ничего — только вездесущие пульсирующие лианы. Они отличались от тех лиан-проводов, что я видел до этого — эти были тоньше, более гладкими, но от этого не менее пугающими. Я уже успел на своей шкуре прочувствовать их стальную хватку в атриуме. Поэтому пока что я не стал бы связываться с ними.

— Ты знаешь, как отсюда выбраться? — спросил я, и в голосе моём прозвучала несвойственная мне нота безнадежности.

— Из этой комнаты или на поверхность? — уточнил Аргус с неподдельным любопытством.

— На поверхность! К своим!

— Увы, но нет. Маршрут неизвестен, да и шансы, если честно, стремятся к абсолютному нулю.

— Хотя бы из этой комнаты?

— Ммм… Пока что тоже нет. Система управления дверьми для меня закрыта. У меня нет никаких полномочий в этой… э-э-э… органической сети.

Даже старый, безэмоциональный Аргус не был образцом приятного собеседника. Но этот, «модернизированный», с его сарказмом и игривостью, начал действовать на нервы с первых же минут.

Раздражение, горячее и едкое, подкатило к горлу. Я снова попытался нырнуть в чертоги разума, в свою внутреннюю крепость, в поисках решения, но нахлынувшие эмоции сбивали с толку, как помехи. Я зашагал по комнате, сжимая и разжимая кулаки. В тот же миг лианы на стенах напряглись, и их концы, словно головы змей, развернулись и нацелились на меня. Я проигнорировал их, захлебываясь собственной яростью.

— Кадмон, — окликнул меня Аргус. — Я могу называть тебя просто Кадмон? Без этих цифр. Мне и так хватает вычислений. Тем более, тут ты один, и порядковый номер тебе ни к чему. Или я могу называть тебя Кадмон-Первый. Хотя нет… звучит слишком пафосно, словно ты император…

— Прекрати! — рявкнул я, и мое раздражение вырвалось наружу, как пар из перегретого котла.

Я замахнулся для удара в стену, чтобы разрядиться, выпустить пар, как тут же в движение пришло все помещение. Лианы рванули ко мне с молниеносной скоростью, обвивая руки, ноги, туловище с такой силой, что перехватило дыхание. Они скрутили меня в тугой, живой кокон и потащили обратно на кровать.

— Твою мать! — успел я выдохнуть, и одно из щупалец плотно обхватило мою челюсть, заставляя замолчать.

Через несколько секунд я был полностью обездвижен. Я мог лишь с трудом дышать и водить глазами, в которых закипала бессильная ярость. Даже в самых ярких воспоминаниях моего исходника, Адама Бишоу, я не находил подобного шквала эмоций. Это было всесокрушающее, примитивное чувство.

Я судорожно пытался найти в себе точку опоры, мысленно вернуться в состояние холодного анализа, но лишь сильнее раскалялся от собственного бессилия. Лианы в ответ сжимались туже. В правой ноге, в месте недавнего перелома, заныла знакомая, тревожная боль.

— Кадмон, настоятельно рекомендую тебе успокоиться! — голос Аргуса звучал спокойно, как у врача у постели буйного пациента. — Я не успел договорить — т’чкары реагируют на твой эмоциональный фон. Не знаю пределов их прочности, но, боюсь, они могут причинить тебе серьезный вред. Попробуй вспомнить что-нибудь приятное. Сосредоточься на дыхании. Глубокий вдох… Медленный выдох…

Что-нибудь приятное? В клонированной, запрограммированной жизни Кадмона не было места «приятному». Но я попытался. Я снова вызвал в воображении тот идиллический образ: океан, терраса, девушка… Он начал обретать черты — вот пастельные тона, панорамное окно, её силуэт с бокалом в руке, поворачивающийся ко мне… И на её лице — два огромных, бездонных, фиолетовых фасеточных глаза. Я с безмолвным криком вырвал себя из этого кошмара. Казалось, т’чкары, как их назвал Аргус, проникли уже в мой мозг и сжимали его.

Я нырнул глубже, в самые потаенные архивы памяти, пытаясь отыскать хоть что-то настоящее в прошлом своего исходника. И вдруг, как вспышка, — чье-то женское лицо. С небрежно уложенными темными волосами, бледное, уставшее лицо с морщинками у глаз, но с таким теплым, бесконечно добрым взглядом. Она смотрела на меня так, словно я был самым дорогим, что у неё есть. Словно я её сын… Мама? Рядом — другое лицо. Мужское, суровое, с короткой щеткой волос, густой поседевшей бородой, складкой упрямства между бровей и колораткой на шее. Его взгляд был строгим, но в глубине читалась мудрость и какая-то неизбывная грусть. Отец?

Эти лица были стерты, выжжены из памяти Адама Бишоу. Но сейчас я видел их с пугающей, болезненной четкостью, будто расстался с ними вчера. Чьи это родители? Мои? Или его?

Ярость и раздражение сменились внезапной, давящей печалью и горьким недоумением. И в этот миг лица на моём внутреннем экране охватило пламя. Они не кричали, не менялись в гримасе ужаса. Они просто плавились, как фотография, брошенная в огонь, сохраняя то самое выражение любви и строгости до самого конца. Печаль переросла в острую, душевную боль, такую настоящую, что всё остальное на фоне померкло. Картинка сгорела дотла, и в моем разуме остался лишь горький пепел. А с ним пришло странное, пустое спокойствие.

— Кадмон, ты справился! — покой разбил голос Аргуса.

Я открыл глаза и обнаружил, что свободен. Лианы бесшумно отступили, не оставив и следа своего сковывающего прикосновения.

— Что им от меня нужно? — спросил я тихо, наконец осознав тщетность прямого противостояния. Придется играть по их правилам, чтобы понять их игру.

— Они хотят донести до тебя правду. Но для этого тебя необходимо… подготовить.

— Подготовить к чему? К тому, чтобы я поверил в их ложь?

— К тому, чтобы твой разум оказался способен эту правду принять. Не поверить, а именно принять. Как аксиому.

Я снова поднялся и зашагал по комнате, но теперь движения мои были плавными, контролируемыми. Т’чкары оставались невозмутимыми.

— Я выслушаю. И что дальше? Они отправят меня обратно с посланием? Что это изменит? Если они хотят мира — пусть сложат оружие, зароются в своих норах и не высовываются!

— Я не знаю их конечных планов и не могу предсказать развитие событий. Могу, конечно, сгенерировать миллион версий, но какая из них окажется истиной… — Аргус сделал многозначительную паузу. — Но могу с абсолютной уверенностью сказать одно: в этом конфликте всё не так, как кажется. Командование Домуса… они запудрили мозги всем. И тебе, и всем Кадмонам, в особенности.

— А может, это они тебе запудрили мозги? — я повернулся, указывая рукой в сторону. — Что они с тобой сделали? Почему ты перешел на их сторону? Ты сказал — они сделали «апгрейд». Как я могу тебе теперь доверять?

Голос снова начал срываться на крик, но я вовремя заметил, как лианы насторожились, и с силой выдохнул, заставляя себя успокоиться.

— Сейчас тебе сложно принять реальность из-за твоей природы, — продолжил тактический помощник, снова уходя от прямого ответа. — Из-за ограничений, наложенных на разум клона. Гри’шаар сняли блокировку с эмоций, но твоя вера… Она настолько прочна, что только ты сам, увидев все своими глазами, сможешь ее разрушить. Ни физическая мощь, ни тактический гений, ни бесчувственность — ничто из этого не является главной силой Кадмонов. Слепая, непоколебимая вера, вбитая на уровне инстинктов, — вот ваше истинное оружие. И надо отдать должное командованию Домуса и лично доктору Крамеру — в этом они достигли поистине пугающего совершенства.

Слова о вере отозвались во мне глухим, тревожным эхом. Что-то давно забытое, спящее в самых потаенных уголках, шевельнулось. Но я отчаянно сопротивлялся, цепляясь за остатки своей идентичности и старые догмы. Пусть они и лишили меня холодного аналитического щита, я всё ещё Кадмон. Моя задача — сражаться.

— Послушай, Адам… — начал Аргус.

— Я же сказал — не называй меня так! — прошипел я сквозь стиснутые зубы, едва сдерживая новый прилив ярости. — Я — Кадмон-7227! Адам Бишоу давно мертв. Он сгнил на каком-нибудь пляже, променяв свою честь на деньги и забвение!

— Вот здесь я вынужден с тобой категорически не согласиться, — голос Аргуса стал вдруг твердым и невероятно серьезным, без тени иронии. — Адам Бишоу, твой генетический исходник, всё ещё жив. Более того, он находится на борту корабля-носителя «Исход» и значится в списках высшего командного состава колонии Домус. Он — один из тех, кто отдает вам приказы.