Казус Пенелопы

Глава 1

Хватит на меня орать. Голосите, словно мой папаша. Тоже никогда меня не слушал, только своё эго выпячивал… Cерьёзно, завязывайте. Это непродуктивно.

Нет, я не знаю, где Одиссей. Может, уплыл домой. Может, сгорел. Если вы не заметили, в нашем корпусе пожар случился. Лаборатории, архивы, установка — всё к тентаклям медузьим! Нет, я не выражаюсь. Это я ещё не выражаюсь. А я умею.

Говорила уже, но повторю, если вы такой тугой: когда началась тревога, я работала в цокольном зале. На установке разрегулировался криоконтур, квантовая запутанность исследуемой пары частиц оказалась под угрозой… Уверена, что вы в курсе наших исследований. Да ладно лицо-то делать. Ваши курировали объект — возле установки ещё вечно торчал тот паренёк с невыразительной мимикой, как его, Коппер, Колдрон… Не помню. Что он, жив? Славно.

У нас однажды зашёл спор с Одиссеем, и ваш абрек заглянул на шум. Я спросила, что он знает про парадокс Эйнштейна-Подольского-Розена — так, шутки ради, чтобы не сдавать позиции совсем уж без боя. Вот прямо приятно было послушать, как рядовой секурист цитирует не самые широкоизвестные научные теории. Как по-писаному, право слово. Впрочем, Одиссей нас всё равно разложил на лопатки — обоих.

Как он вёл себя в тот день? Вы серьёзно? А что, если я скажу, что меланхолично? Сидел себе на подоконнике, болтал щупальцами, прихлёбывал эрл грей с молоком… Нет, не издеваюсь. Это вы издеваетесь! Требуете дать психологический портрет разумной инопланетной медузы, с чего-то решившей, что её призвание — троллить земных учёных!

Ну хорошо, не медузы. Я знаю, что это экзокостюм. Я знаю, что Одиссей — единственный представитель разумной внеземной жизни на нашей планете. «Уникальный опыт, научно-культурный обмен, большая честь, благо всей Земли, бла-бла». Висел у меня посреди лаборатории, как гвоздём к потолку прибитый. Всё время порывался залезть к каждому из сотрудников в голову и оставить там своё сверхценное мнение. Словно голубь на памятнике.

А вы, вот вы пробовали с ним общаться? Нет, не говорить — именно общаться. У расы Одиссея нет вербальной коммуникации как таковой. По сути каждый из них — колония сверхразвитых одноклеточных организмов, так и не решившихся стать одним многоклеточным. Такой себе биологический аналог древнегреческого полиса, города-государства. Это наши клетки двинулись в сторону специализации. На их планете эволюция пошла не вширь, а вглубь.

В общем, представьте себе здоровый кусок желе. И это желе думает образами. Транслирует образы, воспринимает образы… Радиостанция на белковых структурах — впрочем, я не биолог, я не в курсе, что у них вместо белковых структур.

Так вот эта радиостанция при виде вас принимается радостно вещать. И вас накрывает картинками, телесными ощущениями, вкусами, запахами. Нет, я не знаю, ощущал ли Одиссей запахи на самом деле. Как не знаю, испытывал ли радость. Наверное, это человеческая интерпретация принципиально непознаваемого. То, что клетки моего примитивного мозга были способны выловить в девятом вале поступающего извне сигнала.

Да не прибедняюсь я! Не люблю и не умею. Папочка мой тоже постоянно бухтел: «Ты же вся в меня, Пенни, ты должна гордиться своим интеллектом, Пенни…» Что он вообще обо мне знал? Он хоть раз меня спросил о чём-то, кроме оценок в школе? Кроме успехов в колледже? Кроме работы в университете? Может, я на самом деле дура набитая, просто ловко надуваю щёки и делаю вид? Всё, чтобы не подвести отца. Всё, чтобы быть к нему ближе.

Простите. Простите. Это… сложная тема.

Вы вот, кстати, в курсе, сколько Одиссею лет — в пересчёте на наше летосчисление? Есть сильное подозрение, что его базовая колония отпочковалась от родительской, ещё когда неандертальцы и кроманьонцы решали, кто на Аравийском полуострове самый сапиенс. За такое время и земная медуза научилась бы унижать докторов наук за ланчем.

А когда Одиссей худо-бедно освоил частичную вербальную трансляцию и символику матфизики, у коллег начали сдавать нервы. Например, неделю назад он вплыл в лаборантскую, пока там перекусывали наши интерны, повисел немного, а потом скромно попросил объяснить уравнение Шрёдингера. Что-то, мол, ему в нём показалось странным.

Молодёжь, естественно возбудилась. Все наперебой принялись орать, махать руками и маркерами над вайтбордом… Одиссей упорно тупил. А часа через пол, когда просветительский запал в народе выдохся, этот мешок с жижей наконец «разобрался». И знаете, что заявил? Что мы, видите ли, однобоко понимаем гамильтониан! Чуть до драки не дошло!

Я не ору. Я — не — ору. Это вы на меня орёте, и мне приходится повышать голос. Этому отец научил меня на ура: хочешь быть услышанной — прибавь децибел… Хорошо, но давайте не об Одиссее. О ком? Так, стоп. При чём вообще здесь мой покойный муж?!

Ладно. Ладно. Хорошо. Только налейте воды. Это тоже сложная тема.

Забавно. Только сейчас поняла: в тот же день, когда корабль Одиссея упал посреди Тихого океана, я и встретила своего будущего мужа. Он тогда сидел на набережной со скетчбуком, чиркал наброски заката. А я… Я была пьяная и злая. И чуть не столкнула его в воду.

Было ещё одно совпадение: годовщина смерти моего… Моего бывшего научного руководителя. Да, того самого. «Казус Лемюэльса», вы наверняка слышали. Его заслуга. Его наследие. Вы не представляете, как я задолбалась в тот вечер. Всем улыбаешься, всех выслушиваешь: «Выдающаяся молодая учёная, продолжатель великого дела, благо всей Земли, большая честь…». И «бла-бла» в обязательном порядке. Репертуар от речи к речи не менялся.

Про сам казус? Ну, если упрощённо, мы говорим о следствии ЭПР-парадокса. Допустим, мы берём пару квантово-запутанных частиц. Тогда при измерении какого-либо параметра состояния одной из них выяснится, что другая будет иметь соответствующий параметр равным по величине, но противоположным по знаку. При этом происходит кажущееся нарушение принципа неопределённости Гейзенберга… Хорошо, хорошо. Попробую ещё проще.

Представьте, что у вас два яблока. Вы кусаете одно из них с левого бока. На втором тут же появляются отпечатки зубов, только справа. Даже если яблоко будет лежать на другом столе. Даже если на Луне. Даже если на родной планете Одиссея. И всё происходит моментально. Абсолютно синхронно.

Но как выяснилось, не совсем. Лемюэльс наблюдал занятный феномен. Оказывается, если попытаться фиксировать состояния квантово-запутанных частиц в динамике, при помощи максимально неинвазивного нейтринного скрининга, то возникает нарушение причинно-следственной связи. Вот вы почти вонзили свои зубы в яблоко, да? Но от соседнего уже доносится сочный хруст. Ещё до того, как вы погрызли свой плод от древа познания. Словно в ткани пространства-времени возникает разрыв. Дверь, созданная из пустоты.

Я тоже видела. Не своими глазами, конечно: среди результатов экспериментов. Десятков, сотен экспериментов. Когда контрольные опыты подтвердили гипотезу, Лемюэльс был в восторге. Он устроил в лаборатории что-то вроде маленького торжества: пронёс ящик шампанского, напоил всех сотрудников, напился сам… И не пережил этого. Инсульт. Формальностями пришлось заняться университету. То есть, мне. Понимаете? Я должна была похоронить единственного близкого человека. Единственного, кому было на меня не плевать. Пусть даже я для него всегда была лишь талантливой ученицей, а не… дочерью.

Пенни — Пенелопа Лемюэльс. Впрочем, вы в курсе. Вы всегда в курсе, только прикидываетесь. Я знаю, я тоже умею.

А через год прилетел Одиссей. И я встретила Джу. Да, Джу — он любил, когда я называла его так. Я шла по пирсу, в дурацком траурном платье, с дурацкими туфлями в одной руке и дурацкой бутылкой «Асти» в другой. Заплаканная, красная, матерящаяся через губу. А Джу сидел прямо на настиле и рисовал. Я на него едва не наступила.

Мне всегда нравилось смотреть, как Джу творит. Он погружался в сцену, переносил её на бумагу вплоть до мельчайших деталей. Иногда я шутила, что он больше времени проводит со скетчбуком, чем со мной. Кокетничала. Представляете? Я научилась кокетничать. Джу не обижался. Он просто доставал карандаш и начинал рисовать меня. Он очень много рисовал меня. Он всегда был со мной тогда, когда мне было нужно.

Правда, его упорно не брали на выставки. По-моему, он просто связывался с полными придурками. Я однажды услышала, как один напыщенный тип выговаривал Джу, мол, тот работает, словно фотоаппарат: просто фиксирует всё вокруг. А людям якобы не нужны живые фотоаппараты, им нужен человеческий взгляд, художественная интерпретация, эмоциональная окраска. Не знаю, я не художник… Но я бы ударила тубусом. А Джу даже не моргнул. Право слово.

Он вообще жил максимально бесконфликтно, полным принятия к людям. Меня, злую и вредную, умудрялся приводить в чувство, будто по щелчку. Просто усаживал рядом, наливал чай, просил рассказать, что происходит на работе, насколько мы продвинулись, в чём затык. И слушал. Вы не представляете, как он умел слушать… Полная противоположность моего папочки.

Простите, можно ещё воды? Вы не хотите видеть, как я беспомощно и некрасиво корчусь от рыданий. Спасибо.

Да, так гораздо легче. Ну, что вы ещё хотите знать? Как он погиб? Меня уже допрашивали в полиции — сразу после аварии. Там вышла мерзкая история… А крепче воды у вас ничего нет? Жаль. Ладно.

В общем, началось всё с глупости. Я в очередной раз ныла Джу, что тупая, что лаборанты идиоты, что Одиссей — межзвёздный сноб и всех бесит… А Джу вдруг спросил, не пробовала ли я увидеть то, что пытаюсь исследовать. Визуализировать квантовую запутанность. Представить себе, что происходит с пространством и временем в момент казуса. Мысль звучала настолько странно и при этом настолько не в духе Джу… Он словно пытался мне подсказать. Словно знал больше, чем я.

Той ночью мне отвратительно спалось. Я ворочалась, мёрзла, тут же взмокала. В голове шумел поток неоформленного сознания. Так, словно где-то рядом висел Одиссей и вовсю проецировал, практикуясь в вербалике. Джу — тот вообще ушел на второй этаж. Мы когда-то снесли там перегородки и оборудовали ему студию. Он до утра что-то двигал, ронял, топал и шуршал.

А утром я увидела… это.

Знаете популярную фразу — кажется, из Ницше? «И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя». Вот с холста на меня и смотрело. Безглазое, бестелесное, пустое. Удивительно похожее на то, как я себе всё это представляла. Пропасть во времени, разлом в пространстве. Голодное ничто…

Да, к вопросу о голоде. В ваших застенках кормят? Вам бы тоже не помешало, кстати. Живёте, небось, на одном кофе. С кровью допрашиваемых вместо молока. Шучу, шучу. Защитный механизм.

Джу тогда проспал до обеда. Я не стала его будить, просто постояла перед холстом и поехала в лабораторию. А он позвонил, сонный, но хвастливый, как тетерев в брачном танце. Сказал, что я лучшая муза на свете, что он сотворил шедевр, что скинул фото знакомому, и теперь за картину дерутся аж три галереи сразу. Я никогда ещё не слышала, чтобы человек был настолько счастлив.

Его сбил грузовик. Нелепость. Джу так спешил к галеристу, что не увидел помеху справа. Ещё нелепее то, что картина уцелела. Машина всмятку, а эта дурацкая мазня…

Пончики. И чай. Эрл грей с молоком. Вы собирали на меня досье? Конечно, собирали. Да, я спасалась голыми углеводами около месяца. Пыталась договориться со своим гипофизом о хотя бы малой толике эндорфинов. Просто чтобы не было настолько больно.

Хуже всего, что Джу начал мне сниться. Не сразу, не в первую же ночь. После похорон. Во сне он открывал дверь в нашу комнату, заходил и молча вставал в изголовье. И в руках держал ту самую картину. Я отдала её кому-то — уже не помню, кому именно. Бесплатно, лишь бы не мозолила глаза. А эта тварь начала приходить сама. В руках моего мёртвого мужа. В смерти которого была виновата я!

Вам не понять. Ну хорошо, я попробую. Тут простая цепочка: если бы Джу меня не встретил, он бы не узнал про казус Лемюэльса. Если бы я не гундела ему о квантовой физике каждый вечер, он бы не погрузился в тему. Если бы я не достала его своим нытьём, он бы не попытался помочь мне, не рискнул представить и изобразить абстрактное физическое понятие. Картина бы не появилась, он бы не потерял из-за неё голову и никуда бы не поехал.

И знаете, эта мысль тогда прочно поселилась в моём неокортексе. «Если бы». Если бы что? Если бы я могла что-то сделать? Как-то предотвратить происшедшее? Если бы я могла… переместиться во времени?

Стоп, сказала я себе однажды по пути в лабораторию. Но ведь казус Лемюэльса — это и есть путешествие во времени. Только на квантовом уровне. Следствие предшествует причине. А что, если попробовать воспроизвести процесс на макроуровне? Что, если благодаря открытию отца я смогу отправиться в прошлое и спасти Джу?

Это было сегодня утром. А днём лаборатория сгорела. Вы ещё не разобрались, почему? Я тоже не знаю. Право слово.

Впрочем… Вы наверное, решите, что я сошла с ума от горя. Это нормально, я сама на грани принятия. Но как физик, я должна верить объективным наблюдениям. Результатам экспериментов. Так что давайте предположим, что всё, о чём я сейчас вам расскажу, возможно — возможно! — случилось на самом деле.

Одиссей, как всегда, висел посреди комнаты. Я поздоровалась с ним, села за свой стол. Ждала, что он поздоровается в ответ. Знаете, как он это делает? Вам одновременно становится звонко, жарко и елово. Да, елово. Как молодые побеги ёлочки по весне. Я в детстве их очень любила. Но в этот раз ничего не произошло. Точнее, произошло, но иное. Он подплыл ближе и произнёс — сказал вслух! — несколько слов. Он сказал: «Здравствуй, Пенни. Не делай этого, пожалуйста».

Я всегда считала, что падать со стула от удивления — литературный штамп. Сильно заблуждалась, оказывается. Мне потребовалось полминуты, чтобы принять вертикальное положение и продышаться. А ваш тентаклевый гость решил меня добить. Он весь сложился, сморщился, втянул щупальца…

И превратился в Джу.

Сейчас я буду пересказывать то, что услышала. Надеюсь, это не плод моего воспалённого воображения. Хотя тут с какой стороны посмотреть. Может, лучше и наоборот.

Одиссей сказал мне, что он не инопланетянин. Что его изначальная форма была обусловлена необходимостью заслужить человеческое доверие. Что людям проще воспринимать чуждое от чуждого, но относительно понятного. Что бурдюк с щупальцами — достаточно понятный, убедительный образ для странного существа из иного мира. Что Джу — настоящий Джу! — тоже не был тем, кем казался. Что разрыв континуума действительно существует. И что этот разрыв… живой?

Одиссей сказал: между временем и пространством, как между двумя ассимптотически сходящимися величинами, существует бесконечно малый промежуток. Место, где нет ни пространства, ни времени. Место, где возможно всё — и где триллионы возможностей погибают, не родившись. И это место, оно жаждет. Оно голодно. Оно существует, чтобы однажды заполнить собой всё остальное мироздание.

Сама по себе жаждущая бездна не может преодолеть разрыв. Потенциальный барьер с её стороны слишком высок. Но! Периодически она ощущает, как кто-нибудь разумный, обитающий вовне, открывает свою пустую дверь. Кто-то разрывает ткань континуума. Кто-то изобретает путешествие во времени. И тогда тварь просачивается навстречу. Тогда голодное ничто превращает бытие в небытие.

Так вот Джу, по словам Одиссея, был созданием этой твари. Вестником, посланцем, герольдом. Поглотив миллиарды миров, она распробовала разум на вкус, смогла воспроизвести — и решила использовать, чтобы подталкивать обитателей мультивселенных к открытию дверей для неё. То есть, Джу нарисовал ту картину специально, чтобы стимулировать моё воображение. И разбился намеренно, чтобы внушить мне чувство вины. Чтобы я стала искать кривые окольные тропы. Чтобы стала ключом к двери.

Я, естественно, не поверила. И тогда Одиссей мне показал.

Представьте, что ничего нет. Вообще ничего. Абсолютно. Даже вас самого нет. Ни тела, ни разума, ни эмоций. Лишь бесконечная, бесконечная, бесконечная пустота. И голод. Целеустремлённый, вожделеющий голод. Он движется в этой пустоте. Он ищет. Он знает про вас…

Нет, не могу. Простите. Если захочется большего — найдите ту картину. Она отражает. Знаете, мне стало беспокойно ещё тогда, когда я увидела её в комнате Джу. Но когда погрузилась в изображённое на ней всей своей сущностью, когда растворилась в чуждом, холодном, тоскливом…

Дайте ещё чаю. Спасибо. Вы не мёрзнете? Значит, это меня знобит. Психосоматика.

Откуда тогда взялся сам Одиссей? Тут даже я начинаю путаться. По всему выходит, что когда бездна посылает в материальный мир своего посланца, на грани «ничего» и «чего-то» рождается его двойник, только противоположного знака. Квантово запутанная пара, как в казусе Лемюэльса. Частица и античастица. Одиссей и Улисс — да, так звучало полное имя Джу. И если задачей Улисса было манипулировать и подталкивать, то Одиссей ждал момента, чтобы остановить и предостеречь. Они знали друг о друге. Но — правила игры! — не могли противостоять друг другу напрямую. Только опосредованно. Только через меня.

А я попала внутрь этого диполя. Психотерапевт, наверное, сказал бы, что я столкнулась с борьбой своей тёмной стороны против голоса рацио. Нереализованная потребность в принятии — а по другую сторону цельность и самодостаточность. И осознание границ, которые преступать нельзя. Но так хочется. Но нельзя.

Дальше? Уверена, что дальше вы знаете. Я наорала на Одиссея, который вернул себе прежний облик. Потом засбоила установка, я отправилась в цокольный зал — даже не столько покопаться в настройках, сколько выдохнуть и успокоиться. Пожар застал меня врасплох. Я запаниковала, начала метаться... Из огня меня вытащил ваш сотрудник — тот самый Колдрон-Коппер. Никак не запомню фамилию. Храбрый мальчик, сразу рванул обратно. Ведь все наработки, вся документация, оборудование — всё осталось внутри… Что он, жив? Славно.

Нет, я не знаю, где Одиссей сейчас, говорю вам. И нет, я не планирую больше работать над казусом Лемюэльса. Он слишком многое у меня отнял. Слишком многое. Простите.

И не орите на меня. А то я сама заору. Я умею.