Канапе из земли

Контакт не вышел

Дети во дворе — это отдельная цивилизация со своими законами, иерархией и понятием о справедливости. В тот день цивилизация переживала острый энергетический кризис: бабушка Лёхи Козлова, самая могущественная шаманка микрорайона, ушла в магазин, забрав с собой все ключи и, что критично, зарядку для планшета.

— Всё, сливаемся, — мрачно констатировал Толик, пиная мяч, который давно уже потерял товарный вид и напоминал дохлую медузу. — Скукота.

И тут появился ОН.

Человек как человек. Высокий, тощий, в длинном сером плаще, какие носят либо очень старомодные профессора, либо маньяки в дешевых ужастиках. Он остановился у песочницы и уставился на детей. Смотрел он долго, не мигая, отчего у Козлова Лёхи возникло стойкое ощущение, что ему за шиворот насыпали ледяных кубиков.

— Здравствуйте, дети, — сказал Человек.

Голос у него был странный. Слишком правильный. Без интонаций. Как у навигатора, который решил прочитать стихотворение.

— Здрасьте, — буркнул Толик, на всякий случай становясь за качели.

— Я есть путешественник, — продолжил Человек. — Я пришел с очень далеко.

— С Зеленоградска? — спросила мечтательная Маша из третьего подъезда, которая как раз хотела на море.

Человек моргнул. Один раз. Медленно. Веки двигались горизонтально, а не вертикально. Козлов Лёха икнул.

— Нет, — ответил Человек. — Моя родина находится в галактике Туманность Андромеды. Это очень, очень далеко.

Повисла пауза. Толик перестал прятаться за качели и вышел вперед, прищурившись.

— Дядь, а чё ты тогда в нашем дворе делаешь? Тут же этим, как их там, НЛО не приземлится. Провода мешают. Вон, видишь, троллейбусные.

— Мой корабль замаскирован, — терпеливо объяснил пришелец. — Я здесь для наблюдения. Для сбора биологического материала.

Тут до Маши дошло. Она побледнела и пискнула:

— Материала? Это нас, что ли, резать будете?!

— Не бойтесь, маленькие приматы, — губы Человека растянулись в улыбке. Это было жуткое зрелище: рот разъехался чуть ли не до ушей, а зубы оказались идеальными, ровными и какими-то… металлическими. — Я провожу мирное исследование. Мне нужен… как это у вас называется? Пупсик? Пупир?

— Пупырчатая пленка? — догадался Лёха. — У нас в гараже есть, батя утеплял.

— Нет. Это мягкое, круглое, с хвостиком?

Дети переглянулись. Картина маслом: пришелец из галактики Андромеды хочет украсть у них котёнка.

— Рыжик! — заорал Толик. — Рыжика нашего хочет спереть! А ну вали отсюда, пока я тебе твою тарелку летающую на кирпичи не разобрал!

— Котёнок? — Человек склонил голову набок градусов под сорок пять. Звук при этом был такой, будто позвонки пересыпали галькой. — Зачем мне котёнок? Мне нужен… — он задумался, и вдруг его лицо… потекло. Серьезно. Как пластилин, который оставили на солнце. Черты съехали на сторону, нос переместился на лоб, а глаза… глаза посмотрели в разные стороны, а потом оба уставились прямо на Козлова Лёху. Лёха почувствовал, что сейчас опоздает в туалет по-большому прямо здесь, в песочнице.

— Мне нужен ваш… Пупсик, — вынесли вердикт наплывающие черты лица. — Маленький. Сладкий. В фольге.

— Фольга? — Маша вдруг перестала бояться. — Дядь, вы шоколадку, что ли, ищете?

— Шо-ко-лад-ку, — по слогам, смакуя, повторил пришелец. Лицо его снова стало обычным, человеческим. — Да. Тот образец, что был изъят у вашего самца в сером костюме три ваших дня назад. Он назвал это «Пупсик». Очень питательно. Вкус напоминает нашу родную протоплазму.

Дети выдохнули. Толик хлопнул себя по лбу.

— Так это вы про «Пупсик в шоколаде»? Козлов, это ж тебя был! Ну, который тебе дядя Витя из командировки привёз, а ты хвастался!

Лёха вспомнил. Конфета. Огромная, дурацкая, в золотой фольге, с зайцем на обёртке. Он её ещё в карман куртки положил и забыл.

— Ага, — сказал он, пятясь к подъезду. — Была. Я её съел.

Глаза пришельца вновь разъехались в стороны. Один уставился на Лёху, другой — на облако.

— Ты… съел? — его голос дрогнул впервые. — Ты употребил внутрь артефакт, содержащий образец нашей биологической структуры, замаскированный под вашу примитивную углеводную плитку?

— Ну да, — шмыгнул носом Лёха. — Вкусная. С вафлей внутри.

— Вафля, — эхом отозвался пришелец. — Внутри.

И тут началось то, что Толик потом назовет «Цирк уродов с Альфой Центавра». Пришелец схватился за голову, и его руки по локоть ушли в волосы. Буквально ушли, как в масло. Потом он подпрыгнул и завис в воздухе, неестественно задрав ногу. А потом из его уха повалил пар и раздался звук, похожий на помехи радио.

— Приём! Приём! — заговорил он сам с собой. — Говорит Икс-37-Бета. Миссия провалена. Образец утилизирован аборигеном.

Из уха донеслось шипение, а затем отчетливый, хоть и искаженный помехами, голос: «Ну и идиот. Возвращайся. Мы тут борщ ищем».

Пришелец опустился на землю, поправил плащ и посмотрел на обалдевших детей. Взгляд его был полон космической тоски.

— У вас есть борщ? — спросил он устало.

— Вон, во втором подъезде, баба Зина постоянно его готовит, — автоматически ответил Толик. — С пампушками.

— С пампушками, — как завороженный повторил пришелец. — Передайте координаты.

И тут из окна пятого этажа раздался душераздирающий вопль:

— Лёша, Козлов! А ну марш домой! Уже столько времени на улице, а ужин стынет! И кому сказала форму снять?!

Пришелец вздрогнул и посмотрел наверх. Там, в окне, стояла та самая бабушка — грозная шаманка микрорайона, с половником в руке, готовая метать молнии или тапки... тут как повезет.

— Это ваша самка? — спросил он у Лёхи, указывая на окно.

— Это бабушка, — вздохнул Лёха.

— Ба-буш-ка, — медленно проговорил инопланетянин. Он посмотрел на бабушку, потом на детей, потом снова на бабушку. В его глазах впервые появилось недетское чувство — животный ужас. — Она… главная в прайде?

— Ага, — подтвердил Толик. — Если она выйдет, мало не покажется. Она и ремнем может.

— Экстренная эвакуация, — быстро сказал пришелец сам себе и стал пятиться к арке. — Контакт с доминантной самкой противопоказан. Всем спасибо, все свободны. Я пришлю отчет.

Он нырнул в арку, и в ту же секунду оттуда донеслось нарастающее гудение, похожее на работу старого холодильника, который решил взлететь. Из-за угла вынырнул серебристый продолговатый предмет, бесшумно, если не считать паники среди местных голубей, взмыл над крышей и через мгновение исчез в облаках, оставив после себя лишь легкую дымку и запах озона.

Дети стояли и смотрели в небо.

— Нифига себе, — выдохнул Толик. — А я думал, он врет про Зеленоградск.

— Ага, врет, — поддакнул Лёха, который все еще не был уверен, что его штаны выдержат это приключение. — С такими зубами и не такое соврешь.

Из подъезда вылетела бабушка. Половник в ее руке сверкал, как бластер космического десантника.

— Лёшка! Я кому сказала?! А ну бегом! Борщь остынет!

— Ба, — Лёха обернулся и посмотрел на нее совершенно новым взглядом. — А у тебя рецепт есть?

— Чего?

— Борща. С пампушками.

— У меня, милок, и с пампушками, и с чесноком, и с мясом, какое твоей мамке в кошелек влезет. А что?

— Да так, — Лёха почесал затылок. — Один знакомый спрашивал. Иногородний.

Бабушка подозрительно сощурилась, но сменила гнев на милость:

— Передай своему иногороднему, что рецепт — он в башке, а не в бумажке. Пусть сам приходит, если не боится. У меня на всех хватит.

— Не придет он, ба. Боится.

— Чего это?

— Тебя, — честно сказал Лёха. — Сказал, доминантная самка. Противопоказана.

Бабушка крякнула, поправила халат и с неожиданной гордостью в голосе изрекла:

— То-то же. А теперь марш домой, доминантный ты наш.

Вечером, когда Лёха уже засыпал под бормотание телевизора, в комнате что-то пискнуло. Он приоткрыл один глаз. На подоконнике лежал небольшой серебристый диск, похожий на монетку, только с голографической рябью по краям.

Лёха осторожно ткнул его пальцем. Диск засветился, и в воздухе проявилась проекция — та самая голова пришельца, только теперь маленькая, с кулак, и почему-то с повязкой на лбу.

— Абориген Лёха, — торжественно начал голос. — Это мой последний отчет перед командованием. Цель: рецепт борща с пампушками. Статус: провал. Объект «Ба-бу-шка» классифицирован как существо класса «Матриарх Абсолютус». Охраняет рецепт на подсознательном уровне. При попытке приблизиться к источнику борща зафиксирован выброс половником, который по энергетике равен залпу крейсера. Двое наших разведчиков до сих пор приходят в себя в медотсеке.

Изображение моргнуло.

— Вывод: данный рецепт — не просто еда. Это легенда. Миф. Священный Грааль вашей кухни, который передается только через ритуал поедания за семейным столом. Добыть его дистанционно невозможно. Требуется личное внедрение с полной ассимиляцией.

Пауза.

— Но я, Икс-37-Бета, пока не готов к такому подвигу. Ба-бу-шка страшна в гневе. Посему миссия переводится в режим долгосрочного наблюдения. Я буду ждать. Возможно, через сто лет она устанет. Или я наращу смелости. Связь через этот передатчик. Береги его. И не корми Рыжика конфетами, у него аллергия на глюкозу. Конец связи.

Проекция погасла.

Лёха повертел диск в руках, хмыкнул и сунул под подушку.

— Долго ты будешь ждать, дядя, — пробормотал он в подушку. — Бабушка у нас бессмертная. Ее даже поликлиника боится.

А внизу, на кухне, гремела посудой та самая «Матриарх Абсолютус», напевая что-то про то, что «инопланетяне тоже люди» и завтра надо купить свеклы побольше — вдруг кто в гости нагрянет.

Для читателей: пока ждете следующий рассказ (он выйдет завтра) можете начать читать мою первую книгу, она закончена и полностью бесплатная: https://author.today/work/542846

И главное не забываете ставить лайки и комментировать, вам не сложно, мне приятно)))

Червивая доля

Жизнь наша, червиная, однообразная, но весёлая. Потому что если к ней относиться серьёзно, можно сойти с ума. Представьте: ты просыпаешься утром, а над тобой не потолок, а полтонны земли. И так каждый день. Единственное разнообразие — это когда садовод с похмелья забывает, куда сунул бутылку, пряча ее от жены, и начинает перекапывать огород методом похмельного тыка. Тут уж как повезёт: либо тебя разрежут на два самостоятельных бизнес-проекта, либо просто оглушат комом земли.

В нашей династии Червяковых-Дождевых все мужики были философами. Дед говорил: «Земля, сынок, она как жена — чем глубже копаешь, тем больше сюрпризов находишь». Отец учил: «Не вылезай после дождя на асфальт — там небо открытое, страшно». Но я, молодой червяк по имени Гаврила, всегда был непослушным. Меня манила романтика. Этот мир наверху, где вместо перегноя — сплошные непонятности.

И вот однажды, после хорошего ливня, настал тот самый час икс. Вода залила все наши норы, дышать стало нечем, и мы с моим закадычным другом Прохором решили: а почему бы не выползти? Воздух! Свобода! И главное — в овраге за сараем, стараниями щедрого неба, образовался шикарный бассейн. Ну, не бассейн, конечно, а так, лужа, но для нас, двух скромных землемеров, это был настоящий Лазурный Берег.

— Гаврила, — говорит Прохор, извиваясь всем телом от восторга, — красота-то какая! Смотри, даже рябь по воде идёт, как на море.

— Ага, — отвечаю я, — и температура — закачаешься. Почти как навозная куча в июле, только без запаха.

Мы легли на спину (ну, как мы можем лечь на спину — просто перевернулись пузом кверху) и расслабились. Вода ласково колышет наши бока, солнышко припекает, птички поют. Жизнь удалась. Лежим, мечтаем. Прохор говорит, что хорошо бы закопаться под грядку с укропом, а я мечтал о подгнившей картофелине — это ж деликатес.

Вдруг слышим — топ-топ-топ-БАХ! Земля дрожит. На горизонте, заслоняя солнце, появляется огромная резиновая галоша, а в ней — нога. Нога принадлежала соседскому мальчишке Петьке, который решил проверить глубину нашего «бассейна». Петька, не глядя под ноги, шлёпает прямо к воде.

— Гаврила, — шепчет Прохор, — а может, это водопой? Слон пришёл?

— Какой слон, Прохор, это ж Петька! Он нас не видит! Давай делать ноги!

Но поздно. Петька заносит свою галошу над лужей, целясь в самую глубокую часть. Раздаётся звук: «Чвак!» И мой друг Прохор, только что обсуждавший прелести укропной грядки, перестал быть Прохором. Он стал тонким и печальным напоминанием о бренности бытия на подошве резиновой обуви. Петька, не заметив ничего, потопал дальше, а я нырнул в ил и затаился.

Домой я вернулся сам не свой. Сижу в норе, горюю. Вспоминаю Прохора. Как мы вместе виляли хвостами, когда шёл дождь, как делили пополам полусгнивший корешок... Эх, Прохор, Прохор... Не дожил ты до размножения.

Тут мимо проползает дед, грызёт какую-то гнилушку. Увидел меня, такого печального, и крякнул.

— Чего нос, то есть голову, повесил?

— Деда, — говорю, — Прохора больше нет. Петька его в бассейне раздавил. Галошей. Жизнь-то какая жестокая!

Дед сплюнул пережеванную щепку.

— Эх, Гаврила, молодой ты ещё, зелёный. Жизнь — она не жестокая, она — справедливая. И цикличная. Ты на нас, червей, посмотри. Мы — самый везучий народ на планете. Нас даже убить — и то толком нельзя.

— Это как это нельзя? — удивился я. — А Прохор?

— А что Прохор? — усмехнулся дед. — Прохор теперь в двух экземплярах существует: один под сараем засох, а второй на Петькиной подошве по огороду путешествует. Но я не о том.

Он хитро прищурился и, понизив голос до шёпота, изрёк истинно червиную мудрость:

— Вот скажи мне, внук, как мы, черви, быстрее и веселее всего размножаемся?

— Ну... — замялся я, вспоминая школьные уроки биологии. — Весной, после дождика, при благоприятной температуре, мы встречаемся и обмениваемся...

— Лопатой! — перебил меня дед и довольно захихикал, свернувшись в спиральку. — Лопата — вот главный свадебный генерал в нашем роду! Ты думаешь, садовод, когда тыкву сажает, нам праздник устраивает? Он нам население удваивает! Тюк — и вместо одного червяка — два. Тюк — и вместо двух — четыре! А ты говоришь — жизнь жестокая. Да это же сплошное размножение методом народной стройки! Так что не горюй. Может, Прохор ещё и удобрит нам счастья вон под тем кустом смородины. Если Петька лопату вовремя возьмёт.

И я понял: прав дед. Жизнь наша червиная — штука суровая, но оптимистичная. Главное — не попадаться под ноги, когда ходит Петька, и радоваться, если вместо тяжёлой лопаты тебя просто разрежут пополам. Всё-таки дети — это святое.

На следующий день дедова философия мне очень пригодилась. Потому что утром я выполз погреться на солнышке (ну люблю я это дело, хоть убейте, тянет меня к романтике) и нос к носу столкнулся с той самой лопатой. Тюк! И мир перевернулся.

Очнулся я в железной банке из-под селёдки, в компании таких же горемык. Вокруг пахло сырой землёй и коллективной паникой. Рядом со мной извивался молодой червячок, совсем зелёный (в прямом и переносном смысле), и причитал:

— Ой, мамочка! Ой, всё! Это конец!

— Цыц, — сказал я ему строго, как учил дед. — Не позорь род Дождевых. Это не конец, это командировка.

— Куда? — пискнул он.

— На воду, — мрачно пошутил я. — Курорт «Рыболовный крючок». Путёвка с питанием.

И точно. Через полчаса нашу банку тряханули, открыли небо (такое огромное и страшное), и чья-то корявая рука, пахнущая махоркой и воблой, начала хватать нас по одному и насаживать на железные иголки. Визг стоял нечеловеческий. Когда подошла моя очередь, я вспомнил деда, зажмурился и сказал себе: «Гаврила, ты не червь, ты — супер-червь. Ты — наживка с характером».

И вот я вишу. Представляете? Вишу на крючке, который проткнул меня в самом интересном месте, болтаюсь в мутной воде и пытаюсь разглядеть подводные красоты. Красоты, скажу я вам, специфические. Мимо проплывает мотыль, весь такой деловой, в крапинку.

— Здорóво, земляк! — кричу ему. — Как тебе погодка?

— Какая погодка?! — возмущается мотыль. — Тут течение, знаешь ли! Работать надо! Личинкой быть — не червём кувыркаться!

Проплыл дальше, бурчит что-то про производственные нормы. Смотрю — компания головастиков тренируется в синхронном плавании. Выстроились в ряд, хвостиками дрыгают. Главный у них, пузатенький такой, командует: «И-и-и... раз, два, три... жабры втянули!» Красота, одним словом, подводный балет.

Вдруг откуда-то снизу выплывает старый сом. Огромный, усатый, ленивый. Глаза сонные, весь в тине. Увидел меня, притормозил, уставился. Я ему вежливо так:

— Доброе утро, уважаемый. Не подскажете, который час? А то я тут на экскурсии, а часы дома забыл.

Сом молчит, только усами шевелит. Подплыл поближе, обнюхал мой крючок.

— Слушай, — басит он. — А ты чего это такой дерганый? Висишь тут, крутишься, аппетита нет совсем у рыбы от твоей дерготни.

— Так крючок, — объясняю я. — Чешусь всё время. Неудобно очень.

— Крючок, говоришь? — Сом прищурился. — А наживка-то свежая! Давно таких сочных не видал. Может, попробовать?

У меня аж сердце (или что там у червей вместо сердца) ушло в пятки. То есть в хвост. Только и успел подумать: «Дедушка, прощай! Твоя наука пропала! Сейчас меня сом сожрёт, и никакая лопата не поможет!»

Сом раззявил пасть — такая темнотища, хоть глаз выколи, и...

Хвать!

Раз! И нет Гаврилы.

Тьма. Тишина. Только где-то далеко булькает вода. Лежу я на чём-то мягком и склизком. Вокруг темно, хоть глаз выколи (я уже это говорил, но тут действительно темно). Щупаю вокруг себя — стены какие-то упругие, колышутся. Пахнет рыбой и чем-то кисловатым.

— Эй! — кричу в темноту. — Есть кто живой?

— Тише ты, — раздаётся знакомый голос. — Не ори. Тут акустика плохая, но эхо надоедает.

Я присмотрелся (ну, насколько можно присмотреться в желудке у сома) и обалдел. Рядом со мной лежит тот самый мотыль, который мимо проплывал. Весь обслюнявленный, но живой.

— Ты как здесь? — удивился я.

— А я всегда здесь, — вздыхает мотыль. — Я ж не наживка, я ж личинка комара. По воде летаю, ныряю. А этот старый обжора, — он кивнул куда-то в сторону желудочной стенки, — только и делает, что всех подряд заглатывает. Я уже третью неделю тут живу. Слышал, он даже удочку однажды проглотил вместе с рыбаком. До сих пор икает леской.

— И что теперь делать? — спрашиваю я.

— А ничего, — говорит мотыль. — Жить. Перевариваться будем. Ты как, в первый раз?

— В первый.

— Ну, ничего, привыкнешь. Главное, не дёргайся сильно — меньше укачивает. Вон в том углу, — он показал на тёмный закоулок, — компания головастиков загорает, из ноздрей пузыри пускают. А там, под складкой, вообще опарыш живёт, так он уже с акклиматизацией смирился, песни поёт.

И правда, из дальнего угла доносилось тихое:

— А я в воду упаду-у-у, а я в сома попаду-у-у, а мне всё по барабану-у-у, я ж червяк, а не банкрот...

Голос показался мне смутно знакомым. Я прислушался. Точно! Это же Прохор!

— Прохор! — заорал я. — Ты что ли?

Пение прекратилось. Из темноты выплыло знакомое лицо, только слегка обветренное и с тиной на макушке.

— Гаврила?! — ахнул Прохор. — Живой?! А я думал, ты там, на крючке, в одиночестве скончался!

— А я думал, тебя Петька раздавил! — кричу.

— Так раздавил! — смеётся Прохор. — А потом сом приплыл, усы развесил, Петька испугался, сома и бежать, а я с подошвы в воду упал! И вот, — он обвёл головой вокруг, — в гостях у старого усатого. Третий день тут курортствую. Перевариваюсь потихоньку.

Мы обнялись, как два червяка, которые давно не виделись. Головастики подплыли познакомиться, Прохор предложил спеть хором. И я понял: дед был прав на все сто. Жизнь червиная — она не просто цикличная, она вообще непотопляемая. Ты то на крючке, то в соме, то под лопатой — а всё равно живёшь и радуешься.

Главное — не перевариваться слишком быстро. И помнить: если тебя съели, это ещё не конец. Это просто новый виток эволюции. А там, глядишь, сом на ту же удочку попадётся — и тогда мы все на огород святого Петра и вывалимся. Снова копать, снова философствовать.

Жизнь, она знаете какая? Она как червяк — длинная, скользкая, и всегда можно разделиться надвое, чтобы хватило на всех.

Для читателей: пока ждете следующий рассказ (он выйдет завтра) можете начать читать мою первую книгу, она закончена и полностью бесплатная: https://author.today/work/542846

И главное не забываете ставить лайки и комментировать, вам не сложно, мне приятно)))

Хрон-поле на полусинтетике

Корабль тряхнуло так, что у Зиг-Зага выпала третья челюсть из седьмого ряда, а Космохряк, который как раз медитировал на кристаллы гармонии, впечатался лбом в пульт и случайно вызвал программу «Галактический гороскоп».

— Мать моя черная дыра! — прохрипел Зиг-Заг, выковыривая себя из углубления в кресле. — Что это было?

— Шестеренка! — трагическим шепотом ответил Космохряк, принюхиваясь. Он был нюхачом и мог определить неисправность по запаху за три парсека. — Пахнет горелой шестеренкой и паникой. Гиперпривод накрылся медным тазом.

Зиг-Заг, штурман с щупальцами вместо ушей, забарабанил по сенсорам.

— Давление в гипер-камере упало до нуля. Резонатор хрон-поля выдает какую-то чушь. Мы на подпространственных парусах еле ползем. Придется садиться.

— Куда? — Космохряк выглянул в иллюминатор. Внизу, в грязно-белой облачной мути, угадывалась планета. Обычная, каких много. Зелено-голубая, провинциальная. — Это же какая-то глушь. Сектор 8-12-4. Галактическая дыра. Даже названия нет, один индекс: Земля-3.

— Да хоть Земля-1, — махнул сразу тремя конечностями Зиг-Заг. — Садимся. Пока мы тут зависнем, нас патруль Времени за превышение гравитационного фона оштрафует так, что век не расплатимся.

Корабль, жалобно скрипя, вошел в атмосферу. Автопилот, который тоже пострадал от тряски, решил, что самый безопасный способ посадки — это на крышу какого-то длинного ангара, откуда вкусно пахло маслом, железом и, как ни странно, шаурмой.

Грохот был знатный. Ангар просел, но устоял.

Петрович, хозяин автосервиса «У Петровича», чинил «Ниву». Он как раз пытался объяснить клиенту, что «стук в подвеске — это не стук, а грязь и глина в колесо попала и налипла на диск, щас выковыряю, и поедешь». И тут сверху и прилетело.

Клиент сразу забыл про «Ниву» и, икнув, уехал на маршрутке. А Петрович, кряхтя, вылез из-под машины, отряхнул комбинезон, на всякий пожарный перекрестился (хоть и не был особо верующим, но лишним не будет) и пошел смотреть, что за хлам рухнул ему на крышу, проломив профнастил.

То, что свисало с потолка, на «хлам» тянуло с трудом. Это было нечто огромное, серебристое, с люком, из которого сейчас, шипя и выпуская пар, вывалились двое (или трое, или пятеро, сразу и не разберешь) существ.

Существа были мокрые, испуганные и чем-то напоминали осьминогов, которых скрестили с таксами. У одного щупальца были длинные, у другого короткие, и оба смотрели на Петровича огромными печальными глазищами.

— Йи-и-и-и! — тонко завел тот, что с длинными щупальцами (Зиг-Заг), универсальный переводчик исправно переводил — Туземец! Абориген! Не ешь нас, мы невкусные, мы технари, у нас мясо жесткое!

— Чего? — Петрович почесал затылок. Он принял существ за новых гастарбайтеров, которых обещал прислать знакомый из миграционной службы, но эти какие-то уж очень... щупальцевые. — Вы кто такие? Какого рожна мне на крышу упали? Я за профнастил с вас, хреновы летуны, три шкуры сдеру.

Космохряк, который был нюхачом, уловил главный запах этого места. Это был запах могущества. Запах сварки, солярки и мужской уверенности. Он ткнул Зиг-Зага щупальцем под дых.

— Это мастер, — прошептал он на межгалактическом. — Я чую. У него аура, пропитанная WD-40. Он нам поможет. Только говори с ним уважительно. Скажи, что мы заплатим.

— Денег нет, — брякнул Зиг-Заг, переходя на ломаный русский (переводчик в их головах работал на удивление хорошо, уловив сигнал местных спутников). — Но есть нано-пушнина. И зубы дракона с Венеры-7.

Петрович прищурился. Про нано-пушнину он не понял, а про зубы дракона решил, что мужики просто перебрали какого-то суррогата. Но его профессиональное чутье было задето. Корабль, хоть и странный, был явно сломан. А чинить сломанное было его работой.

— Ладно, — вздохнул он, подходя к агрегату. — Говорите, что стряслось-то?

Зиг-Заг и Космохряк, перебивая друг друга, на тарабарском русском и языке жестов объяснили проблему. Гиперпривод, дескать, не резонирует, хрон-поле штормит, а главная шестерня распределения фазового сдвига, похоже, навернулась.

— А, тьфу ты, — Петрович залез внутрь корабля через люк. Внутри воняло озоном и жжеными проводами. — Механику смотри. Где эта ваша... шестерня?

Ему показали на агрегат, который пульсировал синим светом и противно гудел.

Петрович осмотрел его со всех сторон. Потрогал. Постучал костяшками пальцев. Приложил ухо.

— Ну, ёлки-палки, — резюмировал он. — Так и есть. Шпонка срезалась. Вон она, в масле плавает. А этот ваш... фазовращатель? Он просто разболтался. Вибрация, понимаешь. И крепления слабые. Из какого металла делали? Из фольги? Да у меня «Жигули» семерка и то крепче собраны.

Пришельцы смотрели на него с благоговейным ужасом. Этот примитивный гуманоид в промасленной робе, вооруженный только фонариком и, кажется, зубилом, за тридцать секунд поставил диагноз, который их бортовой компьютер искал бы неделю.

— Чинить будем, — сказал Петрович, вылезая обратно в ангар. — Ждите.

Он ушел в подсобку и минут через десять вернулся. В руках у него была синяя пластиковая канистра, моток синей изоленты и огромный ржавый болт с гайкой, найденный, судя по виду, еще при царе Горохе.

— Это что? — испуганно пискнул Космохряк, когда Петрович полез обратно в корабль с этим болтом.

— Лекарство, — буркнул Петрович. — Не мешайте, процесс пошел.

Дальше началось действо, которое пришельцы запомнят до конца своих дней. Петрович слил из их гиперпривода какую-то светящуюся жидкость в канистру, залил туда же какой-то мутной из своей бочки (пахло бензином и селедкой). Ржавый болт он с помощью кувалды и какой-то хитрой матерной формулы вогнал в самое сердце двигателя, зафиксировав его куском арматуры. Шестеренку он просто выкинул, сказав, что она «лишняя, только шум добавляет». Все стыки и соединения, от которых у инженеров Альфа Центавры приключился бы коллективный инфаркт, он старательно замотал синей изолентой. На одном особо тонком узле он даже завязал бантик.

— Ну всё, — Петрович вытер руки ветошью. — Заводите.

— Но... как? — Зиг-Заг дрожал. — Мы не понимаем физику этого процесса! Где квантовая когерентность? Где стабилизация поля? Это же... это же просто кусок железа!

— Молчи, — перебил его Космохряк. — Он маг. Я чую. От него пахнет чудом и перегаром.

Космохряк дрожащей конечностью нажал кнопку «Пуск».

Гиперпривод вздрогнул, чихнул, из него повалил синий дым, смешанный с выхлопом отечественного автопрома. А потом он загудел ровно, мощно и как-то по-родному. Хрон-поле стабилизировалось. Двигатель работал. Мало того, он работал так, как не работал никогда за всю историю галактического кораблестроения. Похоже, изолента и ржавый болт добавили ему тяги процентов на тридцать.

Пришельцы попадали на пол (кто где стоял) и затряслись в беззвучных рыданиях счастья.

— Мужики, вы чего? — смутился Петрович. — Делов-то. С вас тыща рублей. Ну, или заберу вашу нано-пушнину, мне без разницы.

Зиг-Заг отсчитал три золотые монеты с планеты Киркор, которые переводчик перевел как «эквивалент тысячи рублей по курсу Галактобанка». Петрович монеты грызанул для проверки, хмыкнул и сунул в карман.

— Счастливого пути. Только это... — он кивнул на двигатель, обмотанный изолентой. — Первые тыщу парсеков летите потихоньку, не газуйте. Пусть притрется. А потом хоть в гипер, хоть куда. И еще. Масло не забудьте через пять тысяч световых лет поменять. На полусинтетику.

Корабль, слегка покачиваясь, оторвался от земли, проделав в крыше ангара еще одну дыру, и с тихим шелестом исчез в небе.

Петрович проводил его взглядом, посмотрел на дыры в крыше, вздохнул и пошел обратно к «Ниве».

— Ну вот, — сказал он сам себе, берясь за ключ. — И инопланетяне как люди. Тыща рублей за ремонт — это еще по-божески. А то могли бы и с претензиями наехать: «Почему у вас изолента не того оттенка синего?»

Клиент так и не вернулся. А на следующий день в небе над автосервисом пролетела странная серебристая точка, сделала «бочку» и «петлю Нестерова» (хотя в космосе это делать бессмысленно), видимо, в знак благодарности, и умчалась вдаль. Петрович даже не поднял головы — он менял шаровую опору на «Логане» и насвистывал «Владимирский централ».

Демоническое пари

Они лежали в траве за городом, считая звезды, и мир был таким тихим и правильным, что даже комары, казалось, звенели мелодию. Он поцеловал ее в висок, пахнущий летом и шампунем, и прошептал, что ни за что на свете не позволит этому счастью исчезнуть.

— Даже если мир придется спасать?

Голос был сухим, как шелест страниц древней книги, и исходил от высокого человека в сером костюме, стоящего в трех метрах от пледа. Они не слышали, как он подошел. Они вообще не были уверены, что он стоял на земле — скорее, чуть выше нее.

— Вы кто? — девушка инстинктивно прижалась к парню.

— Демон. Любитель пари, — мужчина улыбнулся одними уголками губ. — Скука в аду — страшная вещь. Я поспорил с одним ангелом, что люди — существа никчемные. Что ваша так называемая любовь лопнет, как мыльный пузырь, если надавить чуть сильнее, а он, наивный, верит в вас. Я — нет.

— Мы не собираемся ни с кем спорить, — парень встал, заслоняя девушку. — Уходите.

— Слишком поздно. Ставки сделаны. Я предлагаю вам сделку: вы ответите на четыре моих вопроса «Чего ради?», и с каждым ответом я буду воплощать ваше желание в реальность. Вы спасете мир. Целиком. По кусочкам. Ну а если сломаетесь... что ж, я выиграю, а ангел погрустит.

Воздух вокруг них загустел, стал вязким, как патока. Девушка почувствовала, что не может пошевелиться, а парень — что его кулаки сжаты невидимой силой.

— Первый вопрос, — демон склонил голову. — Мир умирает от тьмы. Чтобы дать ему свет, ты, — он ткнул длинным пальцем в парня, — должен отказаться от своих глаз. Навсегда. Чего ради?

Парень хотел закричать, что это бред, но рот открылся сам собой.

— Ради... ради нее, — выдохнул он. — Ради мира, в котором она будет жить.

Демон щелкнул пальцами.

И мир погас. Не просто стемнело — исчезло само понятие света. Парень закричал, хватаясь за лицо, чувствуя, как глазные яблоки закатываются под веки, превращаясь в две сухие, мертвые горошины. Девушка кинулась к нему, но ее руки наткнулись на пустоту — он стоял прямо перед ней, но слепой, искаженный агонией.

— Ты видишь? — прошептал он. — Я не вижу тебя. Совсем.

Она гладила его лицо, заливаясь слезами, но это не могло вернуть зрение.

— Второй вопрос, — голос демона был спокоен. — Солнце гаснет. Чтобы зажечь его вновь, ты, — он посмотрел на девушку, — должна забыть его. Стереть из памяти каждую секунду, проведенную вместе. Он будет рядом, но для тебя — чужой. Чего ради?

Девушка взглянула на любимого, слепого, потерянного, сжимающего ее руку. И поняла, что если она его забудет, он останется совсем один в вечной темноте.

— Ради... него, — прошептала она. — Ради того, чтобы он мог жить в этом мире.

Щелчок.

Она моргнула. Рядом стоял незнакомый слепой мужчина, который почему-то сжимал ее руку до боли. Она брезгливо, испуганно выдернула ладонь.

— Простите, — холодно сказала она. — Вы кто? Я вас не знаю.

Парень рухнул на колени. Он не видел ее равнодушного лица, но слышал этот ледяной, чужой голос. Та, ради которой он только что отдал глаза, смотрела на него, как на пустое место.

— Третий вопрос, — голос демона звучал торжествующе. — Чтобы остановить потоп, смывающий континенты, вы должны разлюбить друг друга. Не забыть, как во втором раунде, а именно разлюбить. Чувство должно умереть. Вы согласны? Чего ради?

Парень, слепой, раздавленный, вдруг выпрямился. В его груди еще теплился уголек.

— Ради людей... — сказал он. — Ради того, чтобы она... этот чужой человек... могла просто жить дальше.

Девушка, глядя на рыдающего незнакомца, вдруг почувствовала укол в сердце. Но тут же все прошло. Она посмотрела на него с холодным любопытством. Ни боли, ни нежности. Пустота.

Щелчок.

Они стояли рядом. Слепой мужчина, с умирающим от горя сердцем, и красивая девушка, которая видела в нем лишь помеху на дороге. Мир был спасен уже трижды. Но для них обоих он превратился в ад.

— Четвертый вопрос, — демон почти мурлыкал. — Последний. Самый страшный катаклизм. Чтобы его остановить... вы должны убить друг друга.

Тишина повисла такая, что было слышно, как кровь стучит в висках.

— Что? — переспросила девушка.

— Один из вас должен убить другого. Своими руками. Добровольно. Чего ради? Ради спасения миллиардов жизней? Ради той абстрактной любви, которой вы так гордились час назад?

Парень не видел ее, но повернул голову на голос. В его душе, еще минуту назад полной любви к ней, сейчас зияла черная дыра. Он знал, что она его не помнит. Не любит. Она — чужой, холодный человек. Но где-то в подсознании билась мысль: это та, за кого он умирал.

Девушка смотрела на слепого. Жалкого, грязного, трясущегося типа. Он был никем. Ей было плевать, выживет он или умрет. Но в глубине души, на самом дне, скреблась мысль: а почему, когда он упал на колени, у меня сжалось сердце? Я же его не знаю.

— Ради... — начал парень.

— Ради чего? — демон подался вперед. — В ней нет твоей любви. Ты ей чужой. Она для тебя — пустой звук. Вы — два одиночества в пустой вселенной. Убей ее, и спасешь мир. Или позволь убить себя. Выбор прост.

Парень шагнул к ней, на ощупь. В его руке сам собой материализовался тяжелый, холодный нож.

— Прости, — прошептал он. — Я не знаю, кто ты. Но там, внутри, еще что-то есть... Что говорит, что так надо.

Девушка, глядя на приближающегося безумца с ножом, закричала. В ней боролись животный страх и тот самый скребущийся червячок — жалость? Нет, не может быть.

— Не подходи! — заорала она, и в ее руке тоже появился нож.

Она ударила первой. Инстинктивно, защищаясь. Лезвие вошло ему в живот мягко, как в масло. Парень охнул, выронил свой нож и упал, нашаривая ее руку. Он нашел ее, сжимающую рукоять, и в последний раз погладил пальцы.

— Я помню... — выдохнул он. — Как пахнут твои волосы... летом.

Она смотрела на свои руки, испачканные кровью, на человека, умирающего у ее ног, и вдруг мир вокруг взорвался болью. Это был не физический удар — это вернулась память. Вся. Разом. Лавина счастья, нежности, его глаза, его голос, его обещания... и то, что она только что сделала.

— Нет! — закричала она, бросаясь к нему. — Нет, пожалуйста, я не хотела, я не знала, прости, прости!

Она целовала его мертвеющее лицо, зажимая руками рану, но кровь текла сквозь пальцы. Сердце не выдержало этого удара — сначала полное забвение, а потом полное осознание содеянного. Оно просто остановилось. Она упала рядом с ним, обнимая тело того, кого убила.

Демон стоял над ними, не выражая ни злорадства, ни печали. Просто констатируя факт.

— Ну вот и все, — сказал он в пустоту.

Из ниоткуда, или, может быть, из самого света, соткалась фигура. Ослепительная, прекрасная и печальная. Ангел.

— Зачем ты так с ними? — голос Ангела звучал как далекий колокол.

— А затем, — усмехнулся Демон, поправляя манжеты. — Я же говорил тебе: люди не выдерживают четырех. Они ломаются. Ты спорил, что их любовь выстоит.

— Она выстояла, — тихо сказал Ангел. — Он ослеп ради нее. Она стерла память ради него. Они убили друг друга, движимые остатками того чувства, что вы называете никчемным. Они прошли три круга.

— Но не четыре, — Демон удовлетворенно кивнул на два бездыханных тела, сплетенных в последнем объятии. — Счет три-один в мою пользу. Ты протянул им только три мира. А четвертый мир... они не пережили.

Ангел ничего не ответил. Он лишь взглянул на небо, где одна за другой гасли звезды, которые они считали час назад. Мир, спасенный ценой двух, любящих друг друга, жертв, за который спорили высшие силы, теперь мог существовать и без них.

Демон растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах серы и тихий, затихающий смех, а Ангел накрыл их своим крылом, превращая холодные тела в две светящиеся пылинки, которым больше не нужно было ничего доказывать.

Светский этикет превыше всего

В тихом центре города, где фонари светят ровно настолько, чтобы не тревожить покой приличных граждан, а газоны подстрижены с такой тщательностью, будто их бреют опасной бритвой, расположился элитный коттеджный поселок «Козьи Горки». Название, конечно, историческое — раньше здесь паслись беззаботные парнокопытные, но с тех пор, как территорию облюбовали чупакабры, топонимика приобрела горьковато-ироничный оттенок.

В доме номер три по улице Перекуси-Поля жила семья, которую можно было бы назвать образцово-показательной, если бы не одна пикантная подробность: они были чупакабрами. Но не простыми, заросшими и дикими, которые шастают по задворкам и пугают кур, а самой что ни на есть элитой. Степан Степанович, глава семейства, занимал пост заместителя начальника департамента по урегулированию споров с фермерскими хозяйствами. Работа нервная, но денежная. Супруга его, Элеонора, возглавляла общество «Красивый коготь» и писала диссертацию на тему «Этикет питания в урбанистической среде: от парнокопытных к гематогену». Сын Петя, двухсот трёх лет от роду, учился в элитной гимназии для одарённых детей с уклоном в охотоведение, но больше интересовался компьютерными играми и тем, что можно стянуть из холодильника, не попавшись.

Жили они по-соседски дружно: справа обитала семья оборотней (интеллигенты, между прочим, папа — дирижёр, мама — пианистка), слева — скромная вампирская пара пенсионного возраста, которые по ночам выходили погреметь костями в палисаднике (любили производить впечатление на прохожих).

Степан Степанович проснулся от того, что его собственный храп, отражаясь от стен спальни, создал акустическую волну, способную свалить с ног лошадь. Храпел он виртуозно: с подвизгиванием, бульканьем и периодическим посвистыванием, отчего люстра в гостиной мелко вздрагивала, а на картине с изображением мирно пасущихся овец периодически осыпалась позолота.

— Степа! — простонала его супруга, Элеонора, не открывая глаз. На ней была шёлковая маска для сна с вышитыми золотом клыками — эксклюзивный заказ от кутюрье Графа Дракулы. — Ну сколько можно! Ведешь себя как простой козёл, честное слово! А ну прекрати сейчас же! Ты весь дом разбудишь!

Степан Степанович всхрапнул в последний раз, икнул и открыл глаза. Вчера на светском рауте у дальней родственницы, троюродной тётушки из Тамбова, он немного перебрал свежей крови. Козья, конечно, была пастеризованная, из-под Барановичей, с пометкой «органик», но явно с душком. Тётушка экономила на пастеризации, старая скряга.

— Не ворчи, Нора, — миролюбиво буркнул он, почесывая когтистой лапой лысеющую макушку. — Жрать охота — сил нет. Во рту будто стадо мамонтов ночевало.

— Во-первых, не «жрать», а «принимать пищу». Во-вторых, в холодильнике пакет с гематогеном. И в-третьих, — Элеонора наконец приподнялась на локтях и сдвинула маску на лоб, отчего её острые уши встали торчком, — не забудь, сегодня приезжает гувернантка для нашего оболтуса. Чтобы дом блестел! Чтобы ни одной шерстинки на полу! И рога свои отполируй, а то как у дворового пугала торчат!

Сын, Петя, в свои двести три года был классическим маменькиным сынком, хотя и ростом уже под два метра, с клыками, которым позавидовал бы саблезубый тигр. Гувернантку ему нанимали уже пятую. Предыдущие четыре, по слухам, до сих пор заикаются при виде домашних тапочек, особенно если те стоят в ряд.

Степан Степанович, тяжело вздыхая и сетуя на тяжёлую жизнь, побрел на кухню. Кухня у них была просторная, с евроремонтом, гранитной столешницей и последней моделью холодильника, который сам заказывал продукты по голосовому набору. Правда, голосовой набор приходилось постоянно перенастраивать, потому что на слово «козлятина» холодильник начинал истерично моргать и выдавал сообщение об ошибке. На полу, для уюта, лежала овчина — чтобы когти не скользили по ламинату, как говорила Элеонора. И чтобы, как подозревал Степан Степанович, было на что приятно наступить босой лапой.

Он открыл холодильник. Внутри царил образцовый порядок: баночки с авторским лече из свеклы (для разнообразия рациона), сыр с плесенью (настоящий рокфор, а не то, что плесневеет само), органические овощи, аккуратные вакуумные пакеты с пометкой «Фермерская. Экстра» и даже бутылочка красного полусладкого, заботливо припрятанная Элеонорой для себя. Пакет с гематогеном, на который рассчитывал Степан Степанович, отсутствовал. Зато на его месте лежала пустая обёртка с надписью «Вкусно — и точка!» и припиской детским почерком: «Спасибо, пап!».

Степан Степанович с подозрением понюхал пустоту: пахло Петей, видеокартой, которая перегревается от «Козла-2», и лёгким запахом жженой проводки.

— Ну, паразит! — с уважением пробормотал глава семейства. — Весь в меня. Ищейка!

Пришлось довольствоваться бутербродом с ливерной колбасой, которую Степан Степанович про себя презирал, считая едой для низших сословий.

День тянулся вязко, как прошлогодняя патока, которую Степан Степанович случайно нашёл в кладовке и тайком слизал, пока никто не видел. Элеонора гоняла его по дому с тряпкой и полиролью.

— Степа, протри пыль на антресолях! Степа, поправь картину! Степа, почему у тебя когти грязные?! Ты что, в огороде копался?

Степан Степанович послушно тёр, полировал и чистил, но то и дело отвлекался. То муха пролетит — и он, забывшись, щёлкает зубами, то по телевизору покажут рекламу колбасы, и он застывает перед экраном с открытым ртом. Элеонора била его по затылку специальной мухобойкой с блёстками.

— Соберись, тряпка! — шипела она.

Особое внимание уделялось рогам. Степан Степанович натирал их специальным воском «Блеск-Лоск для рогов и копыт», который пах так, что у соседской собаки начиналась икота. Воск был импортный, из самой Трансильвании, и стоил как половина Петиного месячного содержания.

Петя, запертый в своей комнате, в это время с упоением играл в компьютерную игру «Козёл-2: Тёмные воды». Оттуда доносились оглушительные крики: «Убей его! Хватай! Пей!» — и звуки выстрелов. Элеонора периодически стучала в дверь и кричала:

— Петя, выключи это варварство! У тебя скоро крыша поедет! Лучше почитай книжку «Как стать настоящим чупакаброй»!

— Мам, отстань! — рычал Петя в ответ. — Я прокачиваю навыки!

— Какие такие навыки?! Навыки компьютерного маньяка?

— Охотничьи, мам! Тут козлов надо валить, всё по-честному!

Элеонора только закатывала глаза и крестилась когтем.

Ровно в пять, когда солнце начало клониться к закату, раздался звонок в дверь. Не просто звонок, а мелодичный перезвон, который Элеонора специально поставила на входе, чтобы отвадить всякую нечисть, которая любит звонить и убегать. (Нечисть, кстати, обижалась и больше не звонила, но соседские коты научились нажимать лапой и веселились).

Элеонора метнулась открывать, на ходу поправляя накидку на острых ушах и одёргивая юбку с люрексом. Степан Степанович застыл в прихожей с полиролью в руках, пытаясь принять важный и непринуждённый вид. Получалось плохо: он напоминал нашкодившего пса, которого застали за поеданием тапка.

На пороге стояла девушка. Хрупкая, как берёзка, с большими испуганными глазами цвета неба. В руках она держала... Нет, не сумочку. Она держала козочку. Маленькую, белую, в розовом комбинезоне с рюшами и с огромным бантом на голове. Козочка испуганно блеяла и перебирала копытцами.

— Здравствуйте, я Мария, гувернантка, — пролепетала девушка тоненьким голоском. — А это моя Зоя, мы с ней неразлучны. Я подумала, вашему сыну будет веселее с… подружкой. Для социализации.

Элеонора застыла на месте, как вкопанная. Её глаза расширились, ноздри затрепетали, а на лбу выступила испарина. Из-за её спины выглянул Степан Степанович, и его ноздри затрепетали сами собой, причём с такой амплитудой, что с люстры слетела пыль. Воздух наполнился ароматом — нет, не просто ароматом, а симфонией! — парного молока, нежной шёрстки, свежего сена и абсолютной, вселенской беззащитности. У Степана Степановича непроизвольно пошла слюна, и он с трудом сглотнул.

— Проходите, Машенька, конечно-конечно! — голос Элеоноры стал неожиданно высоким и скрипучим, как у неумелой оперной певицы. Она заслонила собой дверной проём, пытаясь загородить мужу обзор. — Степан, проводи девушку в комнату Пети, — процедила она сквозь зубы, сверкнув на него глазами так, что у того подогнулись колени.

— Ага, щас, — пробормотал Степан Степанович, но с места не сдвинулся, продолжая гипнотизировать козочку взглядом.

Мария, ничего не подозревая, переступила порог. Зоя жалобно блеяла и упиралась, но хозяйка тянула её за собой.

— Какая у вас милая овчина на полу, — вежливо заметила Мария, кивая на прихожую.

Элеонора нервно хихикнула:

— Да, это… для интерьера. Чисто шерсть, понимаете. Никакого биологического подтекста.

Петя, услышав голоса, вывалился из своей комнаты. Он был в пижаме с динозаврами, лохматый, с заспанной мордой и клыками, торчащими в разные стороны. Увидев Марию, он равнодушно скользнул по ней взглядом, но, когда его глаза наткнулись на Зою, в них зажёгся нездоровый огонёк.

— Ух ты, — выдохнул Петя. — Коза! Настоящая! С бантиком!

Он сделал шаг вперёд, и его когти громко цокнули по паркету. Зоя задрожала и спряталась за ноги Марии.

— Петя! — строго сказала Элеонора, пронзая сына взглядом, который обычно действовал безотказно. — Поздоровайся с Марией. И с… Зоей. Будь паинькой. Помни, кто ты и где находишься.

Петя на секунду задумался, видимо, вспоминая, кто он и где находится. Потом его лицо расплылось в самой дружелюбной улыбке, на которую он был способен. Улыбка вышла зловещей: все клыки на месте, глаза горят.

— Здрасте, — сказал он Марии. — А можно я поглажу Зою?

— Ну… конечно, — неуверенно ответила Мария. — Только осторожно, она немного пугливая.

Петя протянул лапу. Зоя, поняв, что сейчас произойдёт что-то непоправимое, рванула с места и понеслась по коридору, громко блея и роняя бантик. Петя, забыв о приличиях, рванул за ней.

— Петя! Стоять! — закричала Элеонора.

— Да я просто поиграть! — донёсся вопль из гостиной, где уже летели на пол подушки и опрокидывались вазы.

Степан Степанович, воспользовавшись суматохой, тоже сделал шаг в сторону гостиной, но Элеонора ловко подставила ему подножку, и он рухнул на овчину, оглушительно чихнув от поднявшейся пыли.

— Лежать! — рявкнула она. — Я сама разберусь.

Через полчаса, когда Зою поймали (она забилась под Петину кровать и отчаянно блеяла оттуда), а Петю усадили за стол с книжкой, Мария приступила к своим обязанностям.

Первым уроком был французский. Мария старательно выговаривала: «Petit cochon — поросёнок», «Chèvre — коза». Петя слушал, и его глаза загорались при каждом слове, связанном с едой.

— А как будет «козлятина»? — спросил он с невинным видом.

— Петя, таких слов в первом уроке нет, — покраснела Мария.

— А как будет «свежая кровь»?

— Петя!

— Ну, мало ли, пригодится в путешествии, — пожал плечами подросток.

Зоя, которую посадили на стул рядом, мелко дрожала и старалась не смотреть в сторону Пети. Петя же, наоборот, не сводил с неё глаз, периодически облизываясь.

— Мария, а можно я дам Зое яблочко? — спросил Петя, доставая из кармана надкусанное яблоко.

— Можно, конечно, — обрадовалась Мария. — Ты хочешь с ней подружиться?

— Ага, — кивнул Петя и протянул яблоко. Зоя опасливо потянулась, взяла яблоко и вдруг, совершенно неожиданно для Пети, боднула его в лоб. Да так сильно, что Петя отлетел к стене и с грохотом сполз на пол.

— Ах ты, коза драная! — взревел Петя, вскакивая и ощериваясь.

— Зоя! — вскрикнула Мария. — Нельзя!

Зоя стояла в боевой стойке, выставив рожки, и смотрела на Петю с вызовом. Похоже, она поняла, что здесь либо ты, либо тебя.

Элеонора, услышав шум, влетела в комнату.

— Что здесь происходит?!

— Эта… эта… — Петя пытался подобрать слово, но от злости не мог. — Она меня!

— Петя, не смей обижать Зою! Она маленькая!

— Маленькая?! Да она как дала! У меня теперь искры из глаз!

Элеонора посмотрела на Зою, которая продолжала стоять в стойке, и в её взгляде мелькнуло невольное уважение.

— Ну, характер, — пробормотала она. — Мария, ваша коза, оказывается, бойцовая?

— Ой, нет, что вы, — залепетала Мария. — Она просто защищается. Она добрая.

— Добрая, ага, — проворчал Петя, потирая лоб. — Добрая, как капкан.

К обеду Элеонора решила удивить гостью и приготовила что-то лёгкое и вегетарианское. В конце концов, нельзя же сразу показывать все карты. На стол подали запечённые овощи, ризотто с грибами и салат из рукколы. Степан Степанович, усевшись за стол, с тоской посмотрел на тарелку.

— А где мясо? — спросил он жалобно.

— Степа, мы сегодня на лёгкой пище, — отрезала Элеонора, многозначительно косясь на Марию.

— Но я же хищник! — возмутился Степан Степанович. — Мне нужен белок!

— Тебе нужен контроль, — парировала жена.

Петя сидел и гипнотизировал Зою, которая обедала в углу из своей мисочки (специально привезённой Марией). Зоя, чувствуя взгляд, периодически поднимала голову и угрожающе блеяла с набитым ртом.

— Мария, а Зоя чем питается? — поинтересовался Петя.

— Овощами, сеном, специальными гранулами, — ответила Мария.

— А кровь пьёт? — не унимался Петя.

— Петя! — хором рявкнули родители.

Мария нервно сглотнула и уткнулась в тарелку.

После обеда Степан Степанович попытался завести светскую беседу.

— Мария, а откуда вы родом? — спросил он, стараясь не смотреть в сторону Зои, но периодически его взгляд сам собой уезжал в угол.

— Из города, — ответила Мария.

— А, городская, — кивнул Степан Степанович. — А у нас тут природа, знаете ли, свежий воздух. Поля, леса. Коз много, — добавил он мечтательно.

— Степан! — Элеонора ткнула его локтем под рёбра.

— Что? Я просто констатирую факт.

— Мария, не обращайте внимания, — улыбнулась Элеонора. — У мужа профессиональная деформация. Он на работе с отчётностью мучается, всё про коз думает.

Вечером, когда Мария с Зоей удалились в гостевую комнату, семья собралась на кухне на экстренный совет.

— Ну и что будем делать? — спросила Элеонора, наливая себе успокоительного чаю с мятой. — Я с ума сойду, если это продолжится.

— А что такого? — удивился Степан Степанович. — Девочка хорошая, козочка… аппетитная.

— Степа! — Элеонора замахнулась на него полотенцем. — Ты вообще соображаешь? Это гувернантка! Она должна учить Петю, а не становиться его обедом!

— А Петя, кстати, молодец, — заметил Степан Степанович. — Держится. Я бы на его месте уже давно…

— Ты бы на его месте уже сидел в тюрьме за нарушение общественного порядка и разжигание межвидовой розни! — перебила Элеонора. — Петя, иди сюда!

Из комнаты выполз Петя, всё ещё потирая ушибленный лоб.

— Чего?

— Сынок, как тебе Зоя? — спросила мать.

— Бесит, — честно ответил Петя. — Она бодается. И вкусно пахнет, — добавил он мечтательно.

— Вот! — Элеонора ткнула пальцем в сторону сына. — Слышишь, Степа? Он её либо прибьёт, либо она его. Нам это надо?

— А может, оно и к лучшему? — задумчиво протянул Степан Степанович. — Петя хоть охотничьи инстинкты разовьёт.

— Какие инстинкты?! Ему французский учить надо! А если он её съест, нам же потом отвечать!

— А если она меня забодает? — резонно заметил Петя. — Мне вообще лоб разбили.

— Зато характер закаляется, — философски изрёк папа.

— Короче, — подвела итог Элеонора. — Завтра утром посмотрим. Если за ночь никто никого не съест, может, оставим. Но ты, Степа, даже не думай выходить из спальни!

— А я-то тут при чём? — обиделся Степан Степанович.

— При том, что я видела, как ты на Зою смотрел! У тебя слюна капала на галстук!

— Это я просто… задумался.

Ночью Степан Степанович не мог уснуть. Он ворочался с боку на бок, вздыхал и нервно цокал когтями по одеялу. Элеонора спала чутко и то и дело пинала его ногой, чтобы не ёрзал.

— Нора, — прошептал он в три часа ночи. — Ты слышишь? Она там… в комнате для гостей. Одна. С козой.

— Степан, даже не думай! — зашипела Элеонора, не открывая глаз. — Это гувернантка! И потом, коза ручная, с бантиком. Это же моветон! Что люди скажут?

— Какие люди? Ночь на дворе!

— Соседи! Они всё видят! У вампиров слух хороший.

— Да плевать я хотел на вампиров! — взмолился Степан Степанович. — Я просто пойду проверю, не дует ли из окна, — соврал он и, бесшумно ступая, выскользнул в коридор.

В коридоре было темно, но Степан Степанович ориентировался по запаху. Аромат Зои витал в воздухе, как путеводная звезда. Он крался к гостевой комнате, стараясь не наступить на скрипучие половицы, как вдруг наткнулся на Петю.

Сын стоял в коридоре в той же пижаме с динозаврами, с диким блеском в глазах. В руках у него была... сачок для бабочек.

— Пап, ты тоже к Зое? — деловито поинтересовался он шёпотом. — Я первый! У меня план!

— Какой ещё план, балбес?! — рявкнул Степан Степанович шёпотом. — Сачком ты её не возьмёшь, она бодается!

— А я её сзади, — Петя продемонстрировал сачок. — Главное — не спугнуть.

— Цыц, мелюзга! Марш в постель! Это взрослый разговор.

— А чего сразу взрослый? Я тоже хочу!

В этот момент дверь гостевой комнаты приоткрылась. На пороге стояла Мария в длинной ночной рубашке, сжимая в руках тяжёлый подсвечник (видимо, на всякий случай). Зоя испуганно выглядывала из-под кровати, и её глаза светились в темноте, как два зелёных фонарика.

— Вы чего шумите? — спросила Мария дрожащим голосом, с ужасом глядя на два светящихся в темноте силуэта.

В воздухе повисла неловкая пауза. Степан Степанович, как истинный джентльмен, попытался принять непринуждённый вид и даже улыбнуться, но вместо этого его рот непроизвольно открылся, обнажая внушительные клыки, которые засверкали в лунном свете. Петя тоже оскалился, на всякий случай.

— Мария, голубушка, — вдруг раздался из-за их спин ледяной голос Элеоноры. Она стояла в дверях спальни, скрестив руки на груди, и вид у неё был такой, что Степан Степанович мгновенно почувствовал себя козлёнком, которого застукали за поеданием капусты. — Я понимаю, что наши семейные традиции могут показаться вам странными, но поверьте, это просто гастрономический интерес. Чисто теоретический. Наши мужчины — интеллигенты, они не едят домашних животных. Только фермерских, — уточнила она для ясности. — А теперь, папаша и сынок, быстро в спальню! Я сказала!

В этот момент, когда атмосфера накалилась до предела, в дверь позвонили. Не просто позвонили, а задребезжали так, что задрожали стёкла. Все замерли.

— Кого там ещё несёт в три часа ночи? — прошипела Элеонора и пошла открывать.

На пороге стоял сосед, Викентий Палыч, вампир-пенсионер. Он был в халате, ночных тапках и с неестественно бледным лицом (впрочем, бледнее некуда).

— Извините за беспокойство, — проскрипел он. — У вас тут коза не пробегала? А то моя супруга никак уснуть не может: говорит, пахнет парным молоком, а у неё на этот запах аллергия с 1917 года. И потом, у нас сегодня собрание общества «Ночной дозор», а тут такая вонь.

— Викентий Палыч, какая коза? — всплеснула руками Элеонора. — Всё в порядке, спите спокойно.

— А почему тогда у вас в коридоре два чупакабры слюной исходят? — прищурился вампир. — Я всё вижу. У меня зрение ночное.

— Это они просто… зубы чистят перед сном. Новой пастой.

Викентий Палыч недоверчиво покачал головой, но ушёл, бормоча что-то про молодёжь, которая совсем распустилась.

Элеонора захлопнула дверь и обвела взглядом семейство. Степан Степанович и Петя стояли по стойке смирно, как провинившиеся школьники.

— Всё, — отчеканила Элеонора. — Завтра эта гувернантка уезжает. Я не намерена краснеть перед соседями. И перед вампирами тоже. А ты, — она ткнула пальцем в Степана, — завтра на диету. Только гематоген и овощи. Месяц. Понял?

Степан Степанович обречённо кивнул. Петя вздохнул и поплёлся в комнату, на ходу бормоча:

— А я вообще не при делах. Это папа первый пошёл.

— Молчи уж, горе луковое!

Наутро Мария с Зоей собрались с поразительной быстротой. Они даже от завтрака отказались, хотя Элеонора специально подала овсяную кашу, без мяса, и с ягодами.

— Спасибо большое, но нам пора, — лепетала Мария, пятясь к двери. Зоя пряталась за её спиной и косилась на Петю, который сидел на лестнице и с тоской провожал их взглядом.

— Может, останетесь? — вежливо спросила Элеонора, хотя в её голосе не было и капли искренности.

— Нет-нет, мы уже договорились с другой семьёй. Там, кажется, вполне мирные… кролики.

На столике в прихожей осталась записка, написанная дрожащей рукой: «Простите, но мы не подходим друг другу. P.S. Пожалуйста, закройте за нами калитку поплотнее. И если можно, проверьте, нет ли там никого с клыками».

Как только дверь закрылась, Элеонора с облегчением выдохнула, Степан Степанович — с сожалением, а Петя — с плохо скрываемой досадой.

— Эх, — вздохнул Петя. — А она ничего была, бодливая. Я бы с ней подрался.

— Ты бы её съел, — поправила мать.

— Ну, и подрался бы, и съел, — не стал спорить Петя. — Для опыта.

— Ладно, — резюмировала Элеонора, ловким движением когтя сворачивая записку в трубочку и выбрасывая её в мусорку. — Не судьба. Степан, одевайся. Пойдём в ресторан. Закажем козлятины по-домашнему. А то опять начнёте по ночам шляться, позорище на всю округу.

Степан Степанович согласно кивнул, но в глазах его застыла лёгкая мечтательность. Эх, сейчас бы не в ресторан, где всё чинно-благородно и порции маленькие, а на природу, в поля, где пасутся беззаботные, такие аппетитные, такие натуральные… Но Элеонора была права: светские условности превыше всего. Даже если ты чупакабра.

Через неделю семья получила открытку. На открытке была изображена альпийская деревушка, зелёные луга и счастливые козы, пасущиеся на фоне гор. С обратной стороны корявым почерком было написано:

«Дорогие Степан Степанович, Элеонора и Петя! Шлём привет из Швейцарии! Мы с Зоей устроились отлично. Здесь так спокойно, никто не щёлкает зубами по ночам. Зоя даже подружилась с местными козлами и ходит теперь важная. Гувернанткой я работаю у одной милой семьи альпийских пастухов. Они, правда, странные: всё время пахнут сыром и носят колокольчики на шее. Но это же европейцы, что с них взять?

P.S. Петя, если захочешь приехать в гости, мы тебя научим настоящему альпийскому боданию. Зоя говорит, ты слабак, но ей просто повезло тогда.

С уважением, Мария и Зоя».

Петя, прочитав постскриптум, взревел так, что у соседей вампиров посыпалась штукатурка.

— Это я-то слабак?! Да я!..

— Успокойся, сынок, — сказал Степан Степанович, с трудом сдерживая улыбку. — Она просто дразнится. Как все женщины.

— Какая она женщина?! Она коза!

— Это ничего не меняет, — философски заметил папа. — Запомни, Петя: женщина — она везде женщина. Даже если с рогами и копытами.

Элеонора посмотрела на мужа с подозрением, но промолчала. В конце концов, он был прав.

А вечером они всё-таки пошли в ресторан. Заказали то же самое блюдо, но Степан Степанович жевал его без прежнего энтузиазма. Ему всё время казалось, что за соседним столиком сидит Мария с Зоей и осуждающе смотрит. Но это была просто официантка в фартуке с вышитыми козочками. Ресторан, видимо, тоже решил не отставать от моды.

— Степа, ешь давай, — поторопила Элеонора. — А то остынет.

— Ем, — вздохнул Степан Степанович, отрезая кусочек.

«Интересно, — подумал он про себя, — а как там сейчас на альпийских лугах? Трава зелёная, воздух чистый, козы… эх».

Но вслух, разумеется, ничего не сказал. Светский этикет превыше всего. Даже если ты чупакабра.

Идеальный день аналитика

Это был тот самый день, когда вселенная решила поиграть с Пашей в доброго волшебника.

Утро началось с шока, который едва не стоил Паше здоровых нервов. Паша, хроническая «сова» и любитель поспать до последнего, проснулся ровно за секунду до того, как зазвонил будильник. Он открыл глаза и почувствовал себя отдохнувшим. Это было первое подозрительное событие. Вторым стало то, что на кухне его ждала не пустая турка с остатками вчерашней гущи, не грязная чашка с засохшим кофейным ободком, а полная, идеально горячая чашка ароматного американо. Рядом стояло блюдце с двумя кубиками сахара и ложечка, лежащая строго параллельно краю стола. А когда Паша, всё ещё подозревая подвох, открыл холодильник, оттуда не повеяло могильным холодом и запахом позавчерашнего лука. Внутри, на тарелке, накрытой салфеткой с вышитыми цветочками, лежал идеально сложенный бутерброд: два ломтика бородинского хлеба, тонко намазанных сливочным маслом, между ними — ломтик сыра гауда, два кружка помидора и лист салата, торчащий сбоку так живописно, будто его укладывал профессиональный фуд-стилист. Паша даже пощупал свой лоб на предмет повышенной температуры: не заболел ли он случайно и не бредит ли? Но лоб был холодным, бутерброд — тёплым, а кофе — божественным.

Когда он вышел из подъезда, мир продолжал сходить с ума. На остановке, где обычно в это время тусовались только бабушки с авоськами да пара заспанных студентов, никого не было. Зато из-за поворота, сверкая чистыми стёклами и бесшумно шелестя колёсами, выкатился трамвай. Он подкатил прямо к Паше и открыл двери с лёгким шипением, как лимузин перед голливудской звездой. Паша зашёл. Внутри играла приятная, ненавязчивая музыка (кажется, это был джаз), сиденья оказались мягкими и чистыми, а кондукторша — женщина лет пятидесяти с добрым лицом — улыбнулась ему и сказала: «С добрым утром, молодой человек! Проходите, присаживайтесь». Паша нервно хихикнул. «Молодой человек»? Ему тридцать четыре, и обычно кондукторши орут на него «мужчина, передайте за проезд!». Это начало ему нравиться. Определённо нравиться.

В офисе его встретил умопомрачительный запах свежесваренного кофе и вафельных трубочек. Оказалось, что старую кофемашину, которая последние три года плевалась, гремела и требовала ласки, как старая бойлерная, вынесли на помойку. На её месте стояла новая, инопланетного вида конструкция из хромированной стали и сенсорных экранов. Рядом на столике красовалась огромная корзина с фруктами: там были не только яблоки и бананы, но и какие-то карамболи, маракуйя и даже кусочек ананаса, которые Паша видел только в инстаграме фитоняшек. Коллеги стояли вокруг с блаженными лицами, как будто попали в рай для айтишников.

Не успел Паша налить себе капучино из новой кофемашины, она ещё и голосом сказала «Приятного аппетита, Павел!», как его вызвал начальник. Паша вздохнул, приготовился к привычному разносу: «надо работать быстрее, рынок горит, заказчик недоволен». Он постучался и вошёл, готовый к худшему. Но начальник — обычно красномордый дядька с вечно озабоченным лицом — сиял ярче новой кофемашины. Он аж подпрыгивал в кресле.

— Паша! Садись, дорогой! — заорал он, хлопая ладонью по столу так, что подпрыгнули бумаги. — У меня для тебя новость! Поздравляю! Ты теперь старший аналитик!

— Ага, спасибо, — на автомате ответил Паша, думая, что сейчас последует приписка «но без повышения зарплаты» или «оклад остаётся прежним, а обязанностей прибавится». Он уже открыл рот, чтобы вежливо согласиться, как начальник добил:

— И зарплата твоя теперь в два раза больше! В два, Карл! — он заржал собственной шутке. — Иди, оформляй бумажки у кадровиков!

Паша вышел из кабинета на ватных ногах. В голове гудело. Два раза. Это ж он теперь сможет покупать сыр не только нарезанный, в упаковке, но и целиком, головой! А ещё — поехать в отпуск, купить нормальные наушники, заплатить за коммуналку без слёз... Мысли путались.

Окрылённый, он сел за своё рабочее место, открыл ноутбук и уставился на ненавистный проект «Кентавр-3.14». Этот проект мучил его полгода. Там была какая-то чудовищная архитектурная ошибка, заложенная ещё на этапе согласования требований, и все попытки её исправить упирались в стену непонимания заказчика и технического долга. Паша просто смотрел на диаграммы и чувствовал тоску. И тут... это случилось. В голове что-то щёлкнуло. Как будто открылась дверца в ранее запертой комнате. Он вдруг увидел идеальную, элегантную архитектуру, понял, где именно в коде заказчика скрываются «сопли», которые тянут всё вниз, как оптимизировать запросы к базе данных и, главное, как сформулировать предложение так, чтобы заказчик сам поверил, что это была его идея. Он схватил маркер и начал чертить на стеклянной доске. Схема росла, ветвилась, но оставалась стройной. Через пять минут всё было готово. Идеально!

День летел как по маслу. Паша чувствовал себя властелином мира, повелителем байтов и архитектором реальности. Коллеги смотрели на него с уважением, начальник подмигнул, проходя мимо. А вечером, когда он, уставший, но счастливый, вышел из офиса, к нему подошла девушка. Незнакомка. Она была красива той неброской, но пронзительной красотой, от которой у нормальных мужиков подгибаются колени. У неё были длинные тёмные волосы, загадочная улыбка Джоконды и глаза, полные звездной пыли, в которых хотелось утонуть.

— Вы Павел? Старший аналитик? — спросила она мелодичным голосом, от которого у Паши мурашки побежали по спине.

— Да, — выдавил он, чувствуя себя идиотом.

— Я слышала, как вы сегодня решали нерешаемые задачи, — продолжила она. — Это было так... сексуально. Честно. Я работаю в соседнем отделе, и до нас долетели отголоски вашего гения. Пойдёмте в ресторан? Я угощаю.

Паша, у которого за последние два года отношения с девушками ограничивались перепиской в Jira с тестировщицей Ирой (обычно матом из-за незаведённых багов), молча кивнул и поплыл за ней, как сомнамбула.

Ресторан оказался шикарным — с белыми скатертями, свечами в тяжёлых подсвечниках и официантами во фраках. Девушка, которую звали, кажется, Лена (Паша не расслышал, потому что у него шумело в ушах), заказала бутылку вина, которое сомелье принёс с поклоном. Еда была божественной: какое-то нежнейшее ризотто с трюфелями, мраморная говядина, тающая во рту, и десерт, похожий на произведение искусства. Девушка смотрела на Пашу с неподдельным обожанием, слушала его рассказы про SQL-запросы, ER-диаграммы и интеграционные шины, и при этом не просто кивала, а задавала уточняющие вопросы, демонстрируя глубокое понимание предмета. Паша чувствовал себя героем-любовником из фильма про успешных айтишников.

— Поехали ко мне, — прошептала она, когда они вышли на улицу, и ночной город казался декорацией к их романтическому приключению.

Паша, не веря своему счастью, поехал. Её квартира оказалась в новом доме с панорамными окнами на набережной. Внутри — дизайнерский ремонт, мягкий свет, огромная кровать, застеленная белоснежным бельём, на которое так и манило упасть.

— Располагайся, — сказала она, кивая на кровать, и улыбнулась той самой загадочной улыбкой. — Я сейчас приду, только переоденусь.

Паша, переполненный счастьем до краёв, рухнул на эту кровать, раскинул руки в стороны, уткнулся носом в прохладную наволочку и закрыл глаза, вдыхая аромат свежего белья и своего невероятного везения. В голове проносились картины будущего: новая должность, огромная зарплата, возможно, даже любовь... Он улыбнулся и провалился в сладкую дрёму.

Очнулся он от резкого, тошнотворного запаха лекарств и слепящего света больничной лампы, бьющего прямо в глаза. Голова раскалывалась, всё тело ломило, а во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Над ним склонилась медсестра — женщина лет пятидесяти с усталым, замученным лицом и очень знакомыми интонациями в голосе.

— Очнулся, голубчик? — спросила она равнодушно, померив давление.

— Где... — прохрипел Паша, с ужасом ощупывая голову, замотанную бинтами. — Где девушка? Где ресторан?

— Какая девушка, милый? — хмыкнула медсестра. — Тебя вчера с контузией и сотрясением «скорая» привезла. Хорошо, быстро нашли. В твой дом, в твою квартиру, беспилотник влетел. Представляешь? Дрон-камикадзе, говорят, сбился с курса. Хорошо, хоть живой остался. А то некоторым... — она махнула рукой куда-то в сторону коридора.

Паша похолодел. Воспоминания о вчерашнем дне накатывали обрывками: кофе, трамвай, фрукты, повышение... Неужели всё это было?

— А работа? — выдавил он, боясь ответа. — Компания «Интеграционные решения»?

— А-а-а, «Рога и Копыта» ваши? — оживилась медсестра, видимо, эта часть новостей ей нравилась больше всего. — Так они ещё утром, часов в десять, разорились. Акции в ноль, директор, говорят, сбежал с остатками кассы и той самой корзиной фруктов, что в холле стояла. Всех сотрудников уволили задним числом. Так что ты, можно сказать, безработный теперь.

У Паши внутри всё оборвалось. Повышение, двукратная зарплата — всё исчезло, как сон.

— А страховка? — прошептал он, понимая, что сейчас последует главный удар.

— А что страховка? — медсестра даже присела на край койки, с удовольствием рассказывая. — Приезжали из компании, бумажки смотрели, акты составляли. И отказали. Говорят, это не страховой случай. Беспилотник — это форс-мажор, военные действия или теракт. У них в договоре такое не покрывается. И дом теперь не застрахован, и лечение ваше, Павел, сами знаете, по ОМС только базовое. А у вас, между прочим, сотрясение средней тяжести, плюс ушибы, плюс осколком стекла порезало. Так что вы лежите, лежите, лечитесь. Вон, сосед ваш из тридцать пятой палаты, дядя Вася, уже третью неделю лежит с переломом ноги, и ничего, привык. Ему тоже страховка отказала, только по-другому поводу.

Медсестра ушла, а Паша остался лежать, глядя в белый потолок с одной мигающей лампой дневного света. В голове, как заезженная пластинка, крутился идеальный день: кофе с бутербродом, пустой трамвай, фрукты, повышение, гениальное озарение, красивая девушка, ресторан, шикарная кровать... И финальный удар беспилотника, разбивший всё вдребезги.

Из коридора донёсся кашель соседа из тридцать пятой. Паша закрыл глаза. На глазах выступили слёзы — то ли от боли, то ли от отчаяния.

— А ведь надо было остановиться на бутерброде, — прошептал он в тишину палаты. — На бутерброде и кофе. И не выходить из дома. Тогда, может быть, всё было бы хорошо.

Мигающая лампа над головой противно зажужжала, как будто соглашаясь.

Железное царство, или Смерть Кощеева по инструкции

Воздух над Тридевятым царством давно уже не пах свободой. Он пах перегретым машинным маслом, угольной гарью и прелыми опилками — отходами производства с Главного Механического Завода. Небо бороздили не птицы, а бипланы с пропеллерами, тарахтящими так, что у стариков выпадали последние зубы. Впрочем, зубы у стариков тоже были казенные, медные — свои они давно продали на металлолом, чтобы заплатить налог на воздух.

В деревне Гадюкино, которую теперь называли «Поселок городского типа Гадюкинск-17», жил Иван. Прозвище у него было одно — Дурак. И не потому, что он был глупее других, а потому что, в отличие от остальных, он свой мозг не апгрейдил.

— Ты бы, Вань, сходил к бабе Нюре, — вздыхала мать, помешивая в чугунке жидкую баланду из технической репы. — Она за пол-литра суррогата любой чип в голову вставит. С «Википедией» или с «Калькулятором». Глядишь, и человеком станешь.

— Ага, — соглашался Ванька, почесывая пушистого кота Ваську за ухом. — Вставит она. А потом реклама в башке выскакивать будет. Или, хуже того, лицензия кончится, и я вместо мыслей азбуку Морзе моргать начну. Нет уж, мам, я уж лучше дураком помру, зато со своим мозгом.

Васька был котом отдельным. В мире, где нормальные люди заводили себе паровых терракотов, рычащих и пускающих пар из ушей, Васька оставался живым. Он презирал механических собак, гадил в их зарядные доки, и умел мурлыкать так, что Иван впадал в миланхолию. В прямом смысле — в деревне говорили, что мурчание Васьки — единственная вещь, способная сбить настройку казенных кардиостимуляторов, но это были слухи, за которые могли и в котельную отправить на переплавку.

Одним утром, когда туман смешался с паром из заводских труб, Иван проснулся от странного чувства — будто в груди кто-то провернул ржавую шестеренку. Василиса пропала. Та самая Василиса, соседская девка, которая, вопреки законам жанра, была не дылдой с косой до пояса, а толковым механиком. Она единственная во всей округе умела сваривать детали так, что швы не травили, и воровала для Ивана живое молоко у последней в царстве коровы, которую прятала в подполе.

— Кощей, — выдохнул Иван, глядя на пустую постель, где еще осталась вмятина от теплого бока, и ржавую гайку на подушке — опознавательный знак Кощеевой гвардии. — Ну гад, ну железка ржавая. Васька, собирайся. Пошли твоего главного врага царапать.

— Мяу, — с сомнением отозвался кот, покосившись на свою миску, где вместо молока уже неделю плескалась какая-то техническая эмульсия. Смысл был ясен: «Мог бы и позавтракать сначала, а то помирать на голодный желудок как-то глупо».

До леса, где еще сохранились живые деревья, пришлось пробираться через Поле Чудес. Раньше там, говорят, монетки закапывали. Теперь там были Спутниковые Тарелки Чудес — огромные антенны, выкачивающие из населения информацию. Иван шел и тихо ругался: каждый раз, когда он проходил мимо очередной тарелки, у него в голове всплывали дурацкие вопросы: «Назовите столицу Бурунди? Ваш КОЦ зачислен! Оплатите подписку на „Доярку-24“, чтобы продолжить просмотр жизни».

— Вот ведь напасть, — бормотал он, затыкая уши. — Лучше б рекламу прокладок крутили, чем эту муть.

Лес встретил их сыростью и запахом прелой листвы — первым приличным запахом за последние годы. Здесь антенны не работали — то ли деревья глушили сигнал, то ли сам Леший глушил деревьями антенны. Говорят, Леший тоже был когда-то человеком, но предпочел обрасти мхом и подружиться с белками, чем вставлять себе в голову процессор.

Избушка на курьих ножках стояла на поляне. Вернее, не стояла, а мерно подпрыгивала на мощном гидравлическом поршне, который с шипением уходил в землю и поднимался обратно. Крыша была покрыта листами оцинкованного железа, а из трубы валил не дым, а пар.

— Избушка-избушка, — крикнул Иван, — встань к лесу задом, ко мне передом!

Избушка скрипнула, выпустила облако пара, развернулась на 180 градусов и замерла. Из окна высунулась голова Бабы-Яги. Вернее, голова была вполне себе человеческая, старая, сморщенная, но вместо левого глаза вращалась линза с красной подсветкой, а из правого уха торчал наушник с антенной.

— Чего надо? — проскрипела Яга голосом, похожим на скрежет несмазанных петель. — Если за советом — тариф «Экстренный»: три живых яйца или пол-литра живой крови. Если за смертью Кощеевой — то тариф «Самоубийца»: консультация бесплатно, но с тебя расписка, что я не виновата, если тебя в трансформаторной будке зажарят.

— За смертью, бабуль, — вздохнул Иван, присаживаясь на пенек. — Василису он уволок. Жениться, что ли, надумал?

Яга хрипло рассмеялась, и из ее механического глаза вылетела струйка пара.

— Жениться? Ой, не смеши мои подшипники! Кощей, милок, уже лет триста как не женится. У него на это запчастей не хватает, да и амортизация, сам понимаешь... Ему энергия нужна. Молодость. Он твою Василису к Большому Котлу подключил. Это такая хреновина, которая из живых людей жизненную силу высасывает и в пар перегоняет. Им же, механизмам, без пара никак. А живая душа — это тебе не уголь, это экологично и возобновляемо. Пока девка не высохнет, как мумия, будет на него пахать.

— И как его, гада, прикончить? — спросил Иван, чувствуя, как внутри закипает злость. — Молотком по кумполу?

— Э, нет, — Яга постучала механическим пальцем по своему здоровому виску. — Кощей Бессмертный нынче — это не просто скелет в короне. Это Главный Механизм Царства. У него сердце — паровой реактор на плутонии. Его так просто не возьмешь. Нужна игла.

— Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце, заяц в ларце, ларец на дубе? — на автомате перечислил Иван, вспоминая бабкины сказки.

— Устарело, — махнула рукой Яга. — Модернизация, милок, модернизация. Дуб тот давно спилили на шпалы. Ларец теперь — сейф пятого класса взломостойкости, с кодовым замком и системой самоуничтожения. Заяц — не живой, а робот-курьер «Заяц-М», бегает на гусеничном ходу и кусается электрошокером. Утка — это дирижабль «Утка-17М», личный борт Кощея, барражирует над Цитаделью круглосуточно, сбрасывает бомбы на всё, что шевелится. А игла... игла обычная, швейная, стальная, только хранится в титановом яйце в брюхе этого робо-зайца, который сидит в сейфе на борту дирижабля. Понял? Проще сразу повеситься, чтобы не мучиться.

Иван почесал затылок. Васька почесал лапой за ухом.

— Ну что совсем без вариантов? — уныло спросил Иван. — Может, подкупить кого?

— Подкупить? — Яга снова заскрипела смехом. — Да Кощей уже лет сто как зарплату своим гвардейцам не платит. Они там все злые, как черти. Мечтают, чтоб их кто-нибудь выключил рубильником, да страшно — система слежки. Чуть что — автоматическая дезинтеграция. У него вся Цитадель напичкана датчиками. На живого человека реагирует, как на таракана. Чип у тебя есть? Нет? Ну, считай, ты ходячая мишень.

— А если я не человек? — вдруг спросил Иван, глядя на Ваську.

— А кто ж ты? Конь в пальто?

— Ну, допустим, сумасшедший дурак с котом. Меня ж датчики, может, за сбой примут? За глюк системы?

Яга задумалась. Ее механический глаз пару раз моргнул, перебирая варианты.

— Знаешь, а ведь в этом что-то есть, — проскрипела она наконец. — Дураков система не любит. Они в базы данных не внесены. Ты для нее — пустое место, ошибка идентификации. Если сумеешь пробраться, маскируясь под местный колорит... Ладно, дам тебе одну железку. — Она порылась в груде хлама за спиной и вытащила ржавый, дымящийся агрегат на трех колесах, с пропеллером на макушке и одной-единственной кнопкой вместо морды. — Это мой старый робот-пылесос «Кузьма». Правда, он слегка с ума сошел, потому что я его программу перешивала через розетку, когда сама была пьяная. Он теперь думает, что он корова. Или что корова — это он. Я уж не помню. Возьми, пригодится. Скажешь, что несешь его в ремонт, к самому Кощею, мол, личная просьба. Авось пропустят.

Иван посмотрел на «Кузьму». «Кузьма» посмотрел на Ивана своей единственной кнопкой, которая загорелась красным, и вдруг выдал басом:

— Му-у-у! Требую сена! И выгула!

— Спасибо, бабуль, — вздохнул Иван. — Ценный подарок. Пойдем, Васька. И ты, Кузьма пойдем с нами.

Цитадель Кощея возвышалась над царством черной громадой из чугуна и нержавейки. Тысячи труб изрыгали в небо клубы дыма, закрывая солнце настолько, что внизу всегда были сумерки. Вокруг сновали механические стражники — квадратные ящики на гусеницах с пулеметами вместо рук. Они сверлили пространство красными лучами сканеров.

Иван толкал перед собой дребезжащего «Кузьму». Кот Васька сидел у «Кузьмы» на башке, свесив хвост в пропеллер, отчего пропеллер время от времени чихал и останавливался.

— Стоять! — заскрежетал голос из ближайшего стражника. — Предъявите пропуск или идентификационный чип!

— Чипа нема, — бойко ответил Иван, стараясь не трястись. — Я из деревни, дурак. А это, — он ткнул в «Кузьму», — корова роботизированная, сломалась. Велено к самому Кощею доставить, для личных нужд. Баба-Яга говорит, если не доставлю — лично в топку кинет.

Стражник помолчал, сканируя «Кузьму». «Кузьма» в ответ моргнул кнопкой и снова выдал:

— Му-у! Скисло молоко! Дайте новое!

— Что у него с голосовым модулем? — подозрительно спросил стражник.

— Апгрейд, — нашелся Иван. — Фермерский. Чтоб коров не пугать. А оно вон как вышло — сам пугается.

— Ладно, проходи, — махнул клешней стражник. И тихо, почти по-человечески, добавил: — Только побыстрее, а то у Кощея сегодня опять манометры шалят, он уже двух курьеров на трансформатор намотал. Не хотел бы я быть на твоем месте.

Внутри Цитадели стоял невыносимый жар. Огромные поршни ходили вверх-вниз, создавая ритм, под который жило все царство. По стенам бежали трубы с паром, изредка лопаясь и обдавая все вокруг кипятком. Рабочие в робах с приваренными к спинам номерами бегали по переходам, не глядя друг на друга.

В тронном зале, куда Иван в конце концов добрался, было еще жарче. Посреди возвышения из медных плит стоял ОН. Кощей Бессмертный собственной персоной.

Тело его представляло собой сложную конструкцию из труб, шестерен и поршней. Позвоночник был собран из дамасских шарикоподшипников, ребра — изогнутые медные трубки, внутри которых с шипением бежал пар. Вместо сердца в груди бился мощный паровой котел, утыканный манометрами, которые дрожали на красных отметках. Левая рука заканчивалась не кистью, а набором слесарных инструментов — от гаечного ключа до паяльника. Правая была обычной, костлявой, человеческой, но с металлическими накладками на суставах. Голова — еще живая, страшно худая, с обтянутой пергаментной кожей, но глаза горели красным светодиодным светом, а из ушей торчали провода, уходящие в потолок.

— Чую... — прошелестел Кощей, и его голос усиливался динамиками, разбросанными по залу. — Чую живой дух... И шерсть...

— Здрасьте, ваше бессмертие, — поклонился Иван, пихая перед собой «Кузьму». — Робота вам принес. Чинить. Говорят, личный заказ.

— Какого робота? — Кощей скосил глаза на «Кузьму». — Я не зака... Это что за хреновина?

— Му-у! — гордо ответил «Кузьма». — Я корова! Дайте травы!

— Это корова, ваше бессмертие, — пояснил Иван. — Такая, ну, для молока. Механического. Аппарат доильный, понимашь, сломался, он теперь сам под корову косит. Психологическая травма, наверное.

В этот момент «Кузьма» чихнул, из его пропеллера вылетел сноп искр, и он развалился на три части. Из обломков, жалобно мяукнув, выбрался кот Васька. Он отряхнулся, посмотрел на Кощея с непередаваемым презрением и демонстративно задрал заднюю лапу, чтобы почесать за ухом.

Наступила тишина. Манометры на груди Кощея взвизгнули и ушли в зашкал. Красные глаза замигали, как новогодняя елка.

— ЖИВАЯ ТВАРЬ?! — взревел Кощей так, что динамики захрипели. — В МОЕЙ ЦИТАДЕЛИ?! КОТ?! ДА Я ТЕБЯ, В МАШИННОЕ МАСЛО ПРЕВРАЩУ И СОБАКАМ ПАРОВЫМ НА ЗАВТРАК ОТДАМ!

Из его левой руки-инструмента вырвалась струя пара, едва не опалившая Ивану пятки. Иван подхватил Ваську и бросился наутек.

— Стоять! — орал Кощей, отключая себя от тронных проводов. Ноги его зашипели, из пяток ударили реактивные струи, и он взмыл в воздух, преследуя беглецов. — Я ВАС, ПАРАЗИТОВ, ПО ШВАМ РАСПУЩУ! Я ИЗ ВАС ШЕСТЕРЕНКИ НАРЕЖУ! Я...

Дальше его крики потонули в грохоте собственного полета.

Иван и Васька неслись по винтовым лестницам, перепрыгивали через вращающиеся шестерни, протискивались между горячими трубами. Кощей ломился следом, снося всё на своем пути. Несколько раз он пытался схватить их металлической клешней, но Васька каждый раз успевал увернуться и больно царапал железо, высекая искры.

— Наверх! — крикнул Иван, увидев трап, ведущий на смотровую площадку. — Там дирижабль!

Они вырвались на открытый воздух. Прямо над ними висела огромная туша дирижабля «Утка-17М». Он был похож на доисторическое чудовище: длинное сигарообразное тело из прорезиненной ткани, с металлическим каркасом, гондолой внизу и пропеллерами по бокам. С борта свисали магнитные тросы, удерживающие его у причальной мачты.

— Прыгай! — Иван ухватился за ближайший трос, прижимая кота к груди одной рукой. Васька вцепился когтями в его рубаху и зажмурился.

Они полезли вверх. Тросы раскачивались, внизу бушевал Кощей, пытавшийся подлететь и оторвать их от дирижабля. Но реактивная тяга у него была так себе — видимо, топливо экономил, — и он то взмывал, то опускался, матерясь так, что динамики захлебывались.

Внутри дирижабля было тесно и душно. Узкие коридоры, тусклые лампочки, гул двигателей. Они быстро нашли грузовой отсек, где, согласно инструкциям Яги, должен был стоять сейф.

Сейф стоял. Огромный, стальной, с надписью «ОПАСНО! ВСКРЫТИЕ ГРОЗИТ МГНОВЕННОЙ ДЕЗИНТЕГРАЦИЕЙ». На сейфе сидел робот-заяц. У него были длинные механические уши, вращающиеся как локаторы, и добрая улыбка, нарисованная краской на металлической морде. В данный момент заяц держал свою собственную голову в лапах и сосредоточенно выковыривал оттуда пыль маленькой отверткой.

— До-о-брый вечер, — механически произнес заяц, увидев кота. — Не желаете ли приобрести подписку на «Морковку-финанс»? Или, может быть, вас интересует программа лояльности «Зайцы в космосе»?

— Открывай сейф, ушастый, — потребовал Иван, переводя дух.

— Сожалею, но доступ к сейфу возможен только при предъявлении персонального кода Кощея Бессмертного, — вежливо ответил заяц, водружая голову на место. — Или при введении пароля. Пароль — фраза из трех слов, известная лишь Кощею. Подсказка: это название его любимого напитка.

— Кровь младенцев? — брякнул Иван.

— Неверно. Осталось две попытки. При третьей неверной попытке сейф и все, кто находится в радиусе десяти метров, будут дезинтегрированы.

Васька спрыгнул с рук Ивана, подошел к зайцу, обнюхал его металлические лапы, а затем, к ужасу Ивана, начал тереться мордой о его бок и громко мурлыкать.

— О, — сказал заяц. — Тактильный контакт. Приятно. Давно меня никто не гладил. Обычно только пинают. Знаете, у меня есть функция «эмоциональный отклик»... Она давно не активировалась... Мурлыканье... Это приятно... Сбой системы... Перезагрузка...

Заяц замер. Его уши перестали вращаться. Глаза погасли. А потом из динамика раздался щелчок, и он произнес совершенно другим, усталым, почти человеческим голосом:

— Ну наконец-то. Сто лет мечтал сдохнуть, да программа не давала. Открываю сейф. Только кота своего убери, а то я сейчас развалюсь, а он царапаться начнет.

Сейф щелкнул, и тяжелая дверца медленно отворилась. Внутри, на бархатной подушечке, лежало титановое яйцо. Блестящее, без единого шва, размером с добрый арбуз.

— И как это открыть? — простонал Иван, хватая яйцо. — Где тут кнопка?

— Му-р-р-р, — напомнил о себе Васька, подходя к яйцу. Он снова потерся о холодный металл, замурчал, и вдруг яйцо... щелкнуло. По нему побежала тонкая трещина, и оно раскололось на две половинки, как вареное. Внутри, в углублении, лежала простая стальная швейная игла. Ржавая, старая, но игла.

— Твою ж дивизию, — выдохнул Иван. — Оно на тепло реагирует? На живое? Вот же ж механизм хитровывернутый...

В этот момент дирижабль содрогнулся от мощного удара. Борт проломился, и в образовавшуюся дыру, с шипением и лязгом, влетел Кощей. Пар вырывался из всех его сочленений, манометры на груди тряслись в истерике, один глаз мигал, другой горел ровным красным светом ненависти.

— ОТДА-А-АЙ! — заревел он, выбрасывая вперед руку-клешню. — ЭТО МОЁ! МОЯ СМЕРТЬ! НИКОМУ НЕ ОТДАМ!

Иван, не думая ни секунды, схватил иглу и, поскольку единственным живым существом под рукой был Васька, сунул иглу в его ошейник. Просто проткнул старую кожу и оставил болтаться.

— Прости, котофей, — шепнул он. — Это не больно.

Васька даже не дернулся. Он только посмотрел на Ивана с выражением «Ну ты и дурак, хозяин», и чихнул.

Кощей замер на месте. Его рука-клешня остановилась в сантиметре от Иванова лица. Из динамиков вырвался не рев, а долгий, шипящий, жалобный вздох.

— А-а-а... — простонал он, и в этом звуке смешались боль, облегчение и тысячелетняя усталость. — Сто лет... Сто лет я пытался эту иглу... то в утку спрятать, то в зайца... думал, чем сложнее, тем надежнее... А ты взял и... в кота... в простого живого кота...

Давление в его паровом сердце падало. Манометры неумолимо ползли к нулю. Красный свет в глазах угасал, сменяясь тусклым мерцанием.

— Спасибо... — прошептал Кощей почти человеческим голосом, опускаясь на колени. — Как же я устал... парить... и скрипеть... и эти вечные манометры... У меня, знаешь, суставы уже лет двести как болят... а смазку экономили... казенную... Воняет она... А я ведь тоже человеком был... когда-то... давно...

— Бывает, — философски заметил Иван, забирая Ваську на руки. — С вашего позволения...

— Дурак ты, Иван, — выдохнул Кощей, и его железное тело с лязгом рухнуло на пол дирижабля. Пар вырвался в последний раз и стих. Механизм умер.

Внизу, в Цитадели, началось светопреставление. Огни гасли, поршни останавливались, сирены выли. Механические стражники замирали на месте, некоторые падали, некоторые продолжали ходить по кругу, но уже без цели. Главный Механизм остановился.

Иван с Васькой спустились по обломкам дирижабля на землю. У входа в Цитадель, среди дымящихся развалин, стояла Василиса. Живая, румяная, с перепачканным в масле лицом и гаечным ключом в руке — видимо, только что отключилась от Котла.

— Ты что, правда дурак? — спросила она, обнимая его. — Зачем полез? Тебя же могли на запчасти пустить!

— А кто ж ещё? — удивился Иван, гладя кота, который довольно жмурился. — Умные все давно уже с чипами в башке ходят, им не до спасения. Они только кредиты на апгрейды берут да в очередях за новой прошивкой стоят. А мы, дураки, вон, живы еще. И даже кота живого имеем. Пойдем отсюда, Василиса. А то сейчас набегут эти, за металлоломом, начнут разбирать Цитадель, еще прибьют ненароком.

— Пойдем, — согласилась Василиса. — Только кота своего забери. И иглу из ошейника вынь, а то еще заразу занесет.

Иван вытащил иглу, повертел в пальцах и сунул в карман.

— Пригодится, — сказал он. — Пуговицу пришить или Кощея какого воскресить, если что.

— Дурак, — улыбнулась Василиса.

— Ага, — согласился Васька, спрыгивая на землю и направляясь в сторону леса, где еще осталась живая трава и, возможно, живые мыши. — Мяу.

Тысяча и одна ночь

Коля открыл глаза не от маминого поцелуя или запаха оладий, а от собственного внутреннего толчка — словно кто-то щелкнул выключателем у него в голове. В комнате стоял серый, плоский свет. Шторы не колыхались. Обычно по утрам из форточки тянуло сквозняком и было слышно, как дворничиха тетя Зина гремит метлой. Сейчас не было ничего. Даже пыль, которая всегда танцевала в солнечном луче, неподвижно висела в воздухе крошечными серыми точками, будто время остановилось.

— Мама? — позвал Коля севшим со сна голосом.

Тишина была такой плотной, что слово не пролетело по коридору, а просто упало на пол рядом с кроватью. Коле стало холодно. Не от температуры — от ощущения, что квартира вдруг стала чужой. Он слез с кровати. Ноги в пижамных штанишках были босые, и пол показался ледяным, хотя батареи должны были топить.

В спальне родителей было пусто. Одеяло взбито, подушка лежала ровно, но на ней не было вмятины от папиной головы. На тумбочке стоял мамин крем, открытый. Коля потрогал его пальцем — крем был сухой, закаменевший. На кухне стояли две тарелки с кашей. Молоко в каше свернулось, а поверхность покрылась морщинистой пленкой, как старая кожа. Чай в чашках был черным, и на его поверхности плавала мертвая муха.

Коля закричал. Он зажмурился и заорал что есть силы, надеясь, что если он будет кричать очень громко, мама прибежит и обнимет. Крик вышел сиплым и коротким — звук словно впитывался в стены. Коля ударил кулаком по столу, расплескав черный чай. Тот пролился на клеенку, но лужица не растеклась, а осталась стоять дрожащим куполом, как желе.

Он звал их. Сначала «мамочка», потом просто «мама» — на разные голоса, с рыданиями, с икотой. Он забился в угол прихожей, где висела мамина куртка, зарылся лицом в ткань, пытаясь вдохнуть её запах духов. Ткань пахла пылью и ничем. Будто куртка была муляжом, бутафорией.

Слезы кончились. Горло саднило, в голове поселилась тяжелая, тупая боль. Он был один. По-настоящему один в первый раз в жизни.

Выходить из квартиры было страшно до дрожи в коленках. Он долго возился с замком — ручки были холодные и скользкие от его вспотевших ладошек. Дверь подъезда открылась с противным, чавкающим звуком, будто отдирали присоску.

Двор был неправильный. Качели, которые всегда радостно скрипели, висели неподвижно, хотя листья на деревьях шевелил ветер. Коля подошел к песочнице. Там стоял его вчерашний кулич, который они лепили с папой, но на его верхушке не было следов от птиц или ветра — он выглядел так, будто его сделали только что, но цвет песка был выцветшим, серым. Рядом валялась лопатка. Коля поднял её. Пластмасса рассыпалась в пальцах серым порошком.

Детский сад встретил его открытой дверью. В раздевалке пахло казенным борщом и хлоркой, но запах был неживой, как картинка. В группе на столиках стояли тарелки с остывшим завтраком. На одной тарелке лежал бутерброд с маслом — масло было прозрачным, жир вытек и застыл янтарной лужей. В углу, на ковре, сидела кукла Катя с открытыми глазами. Коля всегда её боялся, а сейчас она смотрела прямо на него стеклянным, немигающим взглядом. Ему показалось, что её рот, нарисованный красной краской, чуть приоткрылся. Он выбежал.

Магазин «Продукты» был открыт. Лампы дневного света гудели, но свет от них был каким-то серым, неживым. Коля долго стоял в отделе с конфетами. Обычно тетя Люда гоняла его, если он просто смотрел. Сейчас её не было. Он протянул руку и взял шоколадку. Фантик был холодный и шуршал, как сухие листья. Он развернул её и откусил. Шоколад таял во рту, но не было вкуса. Была только сладкая, химическая пустота и горечь во рту. Он выплюнул.

До вечера он бродил по городу. Машины стояли с открытыми дверьми, в одной играло радио, но из динамиков шла только шипящая тишина. На вокзале висело электронное табло, но поезда никуда не отправлялись — надписи застыли. Людей не было. Совсем. Даже теней от людей.

Дома, в своей кровати, он пытался уснуть. Луна светила в окно, но её свет был не серебряным, а белым, как лист бумаги. Коле казалось, что за окном кто-то стоит и смотрит. Он накрылся одеялом с головой, но дышать было душно, а под одеялом было ещё страшнее — там, в темноте, могли быть чужие руки.

Он проснулся от вибрации. Сначала задрожал стакан с водой на тумбочке — вода пошла кругами. Потом забренчала люстра. А потом пришел ЗВУК. Это был не топот. Это было сотрясение самой земли, ритмичное, медленное, как удары гигантского сердца. БУМ... БУМ... БУМ...

Страх был таким острым, что Коля обмочился. Теплая струя побежала по ногам, но он даже не заметил. Он сполз с кровати и на подгибающихся ногах подошел к окну. Он знал, что нельзя выглядывать, но не мог оторваться.

Он шел по проспекту, прямо по центру дороги, сминая машины, как консервные банки.

Рост — под крышу пятиэтажки. Тело — гора гниющей плоти, серо-бурой, с черными прожилками, которая шевелилась, будто под кожей копошились мириады червей. Спина сгорблена, и от этого он казался ещё огромнее. Руки, длинные, неестественно длинные, волочились по асфальту, оставляя за собой дымящиеся борозды — асфальт плавился от прикосновения. Головы как таковой не было. Был огромный, костистый капюшон, образованный наростами плоти, а внутри — абсолютная, непроглядная чернота. Чернота, которая была чернее ночи. Чернота, которая СМОТРЕЛА.

Когда эта чернота повернулась к его окну, Коля перестал дышать. Воздух вокруг мальчика заледенел, на стекле выступил иней. И из этой черноты, не изо рта — потому что рта не было. Голос попадал прямо в мозг, он впился как клещ. Он не был громким. Он был въедливым, скрежещущим, как пенопласт, которым царапают по стеклу.

«Я НАЙДУ ТЕБЯ, МАЛЕНЬКИЙ... Я ЧУВСТВУЮ ТВОЙ СТРАХ... ОН СЛАДКИЙ...»

Коля закричал и отшатнулся. Он бежал по коридору, спотыкаясь, упал, разбил губу, не почувствовал боли, вскочил и полетел вниз по лестнице. Он влетел в подвал, забился в самый дальний угол за трубы, обхватил колени руками и заткнул уши. Сердце билось так громко, что, казалось, заглушит шаги.

Шаги стихли. Но он знал — оно там. Оно ждет.

Сначала были попытки убежать.

Он узнал, что монстр приходит только ночью. Он бежал на восток, к лесу. Монстр вырос из-за деревьев, раздвигая сосны, как траву. Смерть была быстрой — удар лапой размазал его по земле.

Удар был даже не болезненным.

Сначала была вспышка — край лапы, серой и холодной, как грозовая туча, ударил сверху. Коля не успел закричать. Он просто перестал быть. Мир взорвался хрустом, который он не услышал, а почувствовал всем тем, что только что было его телом. А потом — ничего. Пустота. Тишина. Темнота, в которой даже мыслей не было.

А потом кто-то включил свет.

Коля открыл глаза и закричал.

Он кричал не от того, что увидел. Он кричал от того, что снова МОГ кричать. Воздух рванулся в легкие с такой силой, что зажег грудь огнем. Сердце билось где-то в горле, в висках, в пальцах — оно колотилось так, будто хотело выпрыгнуть.

Коля сел на кровати и схватился за грудь. Ему казалось, что она раздавлена. Что ребра превратились в крошево, что внутри все перемешано и держится только на честном слове. Он шарил маленькими ладошками по своему телу — по животу, по бокам, по ногам — и не мог поверить, что кожа целая. Что под ней твердые кости. Что он есть.

— Я... я... — голос сорвался в хрип.

Он помнил. Лес. Он бежал к лесу, потому что думал, что в чаще спрячется. Ветки хлестали по лицу, ноги вязли во мху, а сзади сотрясалась земля. А потом деревья кончились. Точнее, они расступились, потому что ОНО выросло прямо из-за них. Огромное, серое, безликое. Оно подняло лапу, и лапа закрыла небо.

Коля посмотрел на свои руки. Они дрожали. Крупно, неудержимо. Он сжал их в кулаки и тут же разжал — пальцы не слушались.

Это был сон.

Это точно был сон.

Страшный, жуткий сон, от которого просыпаешься и хочется залезть под одеяло к маме.

— Мама! — заорал Коля что есть силы.

Тишина.

Ни шагов, ни голоса, ни шаркающих тапочек в коридоре.

Коля замер. В ушах еще стоял звон — или это ветер? Нет, не ветер. Это звенела пустота. Та самая пустота, которая была вчера. И позавчера? А был ли позавчера?

Он попытался вспомнить, что было ДО того, как он проснулся. ДО того, как он побежал в лес.

Картинка не складывалась. Было утро. Он проснулся. Мамы не было. Он искал маму. Потом был день. А потом ночь. А потом... потом был лес. И ОНО.

— Это сон, — сказал он вслух, и голос прозвучал тонко и жалобно. — Это просто сон приснился. Я сплю. Надо проснуться по-настоящему.

Он ущипнул себя за руку. Больно. Он зажмурился и снова открыл глаза. Комната не изменилась. За окном — серый свет. На тумбочке — застывший стакан с водой.

Коля сполз с кровати. Ноги подкосились, и он упал на пол, больно ударившись коленкой. Из глаз брызнули слезы — не от боли, от отчаяния. Он встал на четвереньки и пополз к двери, потому что идти не мог — ноги были ватными.

В коридоре было пусто.

На кухне было пусто.

Две тарелки каши стояли на столе. Та самая каша. С пленкой. Коля подполз к столу, ухватился за ножку и поднялся. Он потрогал тарелку. Холодная. Он ткнул пальцем в пленку. Палец провалился в слизь.

Это был не сон.

И тогда его накрыло.

Он вспомнил всё. Как лапа опускается на него. Как мир сжимается в точку. Как что-то хрустит внутри, громко, мокро, страшно. Он вспомнил последнюю мысль — короткую, глупую, детскую: «Мама, мне больно».

Коля закричал снова. Он кричал, стоя посреди кухни в пижаме, и не мог остановиться. Он кричал, пока не охрип, пока голос не превратился в сиплый шепот. Он упал на пол и свернулся калачиком, обхватив голову руками.

— Я умер, — прошептал он в линолеум. — Я умер, я умер, я умер...

Но если он умер, почему он здесь?

Почему он снова в своей кровати?

Почему та же каша на столе?

Коля лежал на полу, и его трясло. Ему было холодно. Ему было страшно так, как не бывает страшно детям. Так бывает страшно только тем, кто уже однажды умер и не знает, как это остановить.

В голове билась одна мысль, кружилась, как муха в банке:

— Оно придет снова. Сегодня ночью. Оно придет.

Он зажмурился, пытаясь провалиться обратно в сон, в тот момент, когда он еще не проснулся. Но сон не приходил. Вместо него в ушах все громче звучал тот скрежещущий шепот, от которого кровь стыла в жилах: «Я НАЙДУ ТЕБЯ, МАЛЕНЬКИЙ...».

Коля открыл глаза и посмотрел в окно. За серым стеклом был все тот же мертвый двор. Качели не двигались. Ветер не дул. Время остановилось.

И где-то там, за горизонтом, ждала ночь.

Он сел, обхватив колени руками, и стал смотреть на дверь. Он знал, что нужно что-то делать. Нужно бежать, прятаться, звать на помощь. Но сил не было. Была только дрожь и странное, тянущее ощущение в груди — там, куда пришелся тот самый удар.

Фантомная боль.

Боль по той смерти, которую он уже пережил.

И холодное, ледяное знание: сегодня все повторится.

Просыпайся. Утро.

Он бежал на запад, к реке. Спрятался на дне, дыша через тростинку. Монстр зашел в воду, вода закипела, и Коля сварился заживо.

Просыпайся. Утро.

Он перестал есть, потому что еда не имела вкуса. Он перестал плакать на сороковой день. Он начал замечать детали. Он понял, что монстр — не просто тупая сила. Оно играло с ним. Оно могло убить сразу, но иногда подолгу ходило вокруг убежища, давая время накричаться от ужаса. Коля научился не кричать. Он научился сидеть тихо, как мышь, мысленно считая про себя таблицу умножения, чтобы не думать о страхе.

Он умер от старости в бункере? Нет. Его тело просыпалось шестилетним каждое утро. Но душа старела. сотни смертей — это сотни лет боли. Он помнил каждую.

Как демон наступил на него. Как раздавил в машине. Как сбросил с крыши. Как просто дунул на него, и Коля рассыпался пеплом.

Он видел лицо демона так близко, что мог разглядеть структуру черноты — это было не просто ничто, это была кишащая бездна, полная крошечных, голодных огоньков.

В итерации 87 Коля впервые не заплакал утром. Он сел на кровати, посмотрел на свои маленькие, пухлые руки и сжал их в кулаки. Глаза у шестилетнего ребенка были мутными, как у столетнего старика.

— Хватит, — сказал он пустой квартире.

Он больше не искал людей. Он знал, что людей нет. Есть только он, город и Оно.

Он начал готовиться. Каждая смерть была уроком. Он изучил маршруты демона. Оно появлялось всегда с севера. Оно не могло проходить сквозь стены — только крушило их. У него было одно слабое место — центр черноты, то место, где у людей переносица. Когда Коля попал туда камнем в итерации 692, демон взревел и замер на секунду. Секунда — это вечность для того, кто умирал сотни раз.

Коля искал оружие. В военкомате были муляжи, но он нашел настоящий охотничий нож в разбитом внедорожнике. Нож был великоват для детской руки, но Коля тренировался. Часами, днями (которые длились по одному световому дню) он метал нож в стену, пока не научился попадать в пятак с десяти шагов.

Но нож был слишком мал. Нужно было что-то, что войдет глубоко. В библиотеке он нашел книги по металлургии. В пустом ПТУ он разобрал станки. В кузнице, которая работала на угле, он, шестилетний мальчик с лицом старика, разжег горн. Он обжигал руки, падал от усталости, снова вставал. За одну жизнь он физически не успевал сделать всё — он умирал от демона, не закончив. Но в следующей итерации он начинал с того места, где память подсказывала. Он выплавил титановый сплав. Он выковал штырь. Тонкий, острый, длиной в полруки. Штырь, который войдет в бездну.

В итерации 987 он не прятался. Он вышел в центр города, на площадь Ленина. Луна светила ярко. Коля стоял перед огромным пустым постаментом. На поясе у него висел титановый штырь, в руках — самодельный арбалет, переделанный из строительного пистолета.

Земля задрожала. Демон вышел из-за высоток. В этот раз Коля не отводил взгляда. Он смотрел в черноту.

— ТЫ НЕ БОИШЬСЯ? — удивилась бездна, замедляя шаг.

— Устал, — ответил мальчик. Голос был тонкий, детский, но в нем звенела сталь сотен пережитых агоний.

Демон заревел — это был смех. Он наклонился, приближая свою пустоту к маленькой фигурке.

Коля выстрелил. Болт арбалета вошел прямо в центр черноты. Демон взревел по-настоящему. Он зашатался, схватившись руками за голову. Чернота запульсировала, пошла рябью.

Коля бросил арбалет и побежал. Не прочь — ВПЕРЕД. Он вскарабкался на ногу демона, цепляясь за гнилые лохмотья плоти. Пальцы вязли в гное, но он лез. Демон трясся, пытаясь сбросить его, но Коля, как клещ, лез вверх. Он знал эту траекторию. Он репетировал её в уме тысячи раз, пока умирал в предыдущих жизнях.

Вот грудь. Место, откуда исходила вибрация. Коля выхватил штырь и, держась одной рукой за складку кожи, другой со всей силы, всем весом своего маленького, но полного ненависти тела, вогнал титановый стержень в плоть между ребрами.

Мир взорвался безмолвием.

Демон замер. Из раны хлынул не свет, а тьма — густая, как смола, которая вытекала и таяла в воздухе. Демон начал рассыпаться. Сначала куски плоти отваливались кусками, превращаясь в пепел. Потом рухнули кости. Коля упал вместе с ними, но успел сгруппироваться.

Когда пыль рассеялась, на асфальте осталась только огромная вмятина и дымящийся титановый штырь.

Коля подобрал его. Руки дрожали. Он победил. Он шел домой, и впервые за сотни дней у него на глазах были слезы. Не страха — облегчения. Он лег в кровать. Заснул с мыслью, что завтра наконец-то увидит маму.

Он проснулся от холода.

Он открыл глаза. Пижама была мокрой от пота. За окном был серый, плоский свет.

Коля медленно сел на кровати, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Нет. Этого не может быть.

В коридоре было пусто. На кухне стояли две тарелки с застывшей кашей.

Коля подошел к окну и выглянул.

На площади, там, где он убил демона, на асфальте осталась лишь огромная вмятина.

А по проспекту, с севера, уже приближались две тени. Выше. Чернее. Страшнее.

Земля задрожала сильнее. Две пары рук волочились по асфальту. Две бездны в капюшонах смотрели прямо на его окно. И два голоса, сливаясь в один леденящий хор, проникли в его сознание, заставив кровь стынуть в жилах:

— ТЫ УБИЛ НАШЕГО БРАТА... ТЕПЕРЬ МЫ ПРИШЛИ ЗА ТОБОЙ... НАВСЕГДА...

Коля стоял у окна. Маленький мальчик в пижаме. Его лицо, лицо ребенка, было спокойно. Только в глубине зрачков полыхала такая усталость и такая бездна отчаяния, которую не вместил бы ни один демон.

Он посмотрел на свои маленькие, слабые руки. Потом на двух демонов, заслоняющих горизонт.

— Опять... — прошептал он одними губами.

Он не побежал. Он просто отошел от окна, взял с полки рюкзак и начал методично складывать в него консервы, спички и нож. Он знал, что убегать бесполезно. Но он знал и другое. У него было впереди бесконечное количество попыток.

Он научился убивать одного.

Он научится убивать двоих.

Он выключил свет в прихожей, открыл дверь в подъезд и шагнул в серый, неподвижный свет нового дня, который сулил лишь новые муки. За его спиной, в комнате, на стене детской рукой было выцарапано гвоздем: «1004 смерти. 1 победа. Впереди вечность».

Ты все еще играешь или уже живешь?

Алексей Корсаков, студент третьего курса факультета, который он сам называл «нужным, но скучным», сидел в обнимку с видавшим виды системным блоком. За окном общежития давно погасли огни, сосед по комнате, Димон, уже вовсю наяривал соло на гитаре носом, уткнувшись в подушку, а Лекарь (игровой ник Алексея) только что совершил очередной эпичный рейд.

Победа была сладкой, но короткой. Экран монитора моргнул и погас, сменившись чернотой. Лекарь устало потянулся, хрустнув суставами, и уже хотел идти на боковую, как вдруг чернота ожила. Из нее, словно проступая сквозь толщу воды, начало проявляться изображение.

Это была реклама. Но не крикливая, пестрящая яркими баннерами и обещаниями «бесплатных крутейших плюшек», от которых у любого нормального игрока начинался нервный тик. Нет. На экране была просто тихая лесная поляна. Солнечные лучи пробивались сквозь густую листву, где-то вдалеке пела птица, а в центре поляны стоял одинокий, покрытый мхом валун. Картинка была настолько реалистичной, что Лекарь на секунду задумался — а не открыл ли он случайно окно? Но окно выходило на кирпичную стену соседнего корпуса.

Затем на экране появилась надпись, выведенная изящным, чуть старомодным шрифтом:

«Elysian: Второй мир. Ты все еще играешь или уже живешь?»

Ролик длился всего минуту. Он показывал не персонажей с полосками здоровья над головой, а жизнь. Кузнец, утирающий пот со лба у раскаленной печи; лучница, чье лицо искажала гримаса боли от пролетевшей рядом стрелы; дети, смеющиеся и играющие в мяч на пыльной деревенской улице. Графика была безупречна, анимация — плавной, а эмоции персонажей — пугающе настоящими.

В конце ролика появилась цена. Алексей даже присвистнул, потирая затекшую шею. Сумма была для него, студента, живущего на стипендию и редкие подработки у друга в веб-студии, просто космической. Он мельком глянул на пустую пачку доширака и прикинул, сколько месяцев ему пришлось бы на это копить.

— Ну и ценники у людей, — хмыкнул он, потянулся к мышке, чтобы закрыть вкладку. Но курсор замер.

Внизу страницы, мелким, почти незаметным шрифтом, было дописано: «Полное погружение нервной системы. 100% реалистичность. Технология Neuro-Link. Без возможности принудительного отключения.»

Лекарь фыркнул.

— Без отключения? Да ну, развели антиутопию, — пробормотал он себе под нос. — Обычный развод для лохов. Обещают райские кущи, а дают унылое гриндилово. Забыли дописать «купите скилл, чтоб открыть возможность дышать».

Он хотел уже выключить комп, но что-то его остановило. Может быть, тоска по-настоящему новому ощущению? Бесконечные «танчики» и «стрелялки» приелись до тошноты. Может быть, этот безумный лес на экране, который манил своей тишиной, так не похожей на вечный гул студенческой общаги.

Лекарь залез в свой электронный кошелек. Там лежали деньги, которые он откладывал на новый процессор. Копил почти год. Стипендия, помощь от родителей, шабашки. Он посмотрел на сумму, потом снова на цену игры. Они были практически равны.

— Процессор подождет, — решил он, чувствуя, как внутри загорается азартный огонек заядлого игромана. — А вдруг?

Дрожащими пальцами (то ли от холода, то ли от предвкушения) он ввел данные карты, подтвердил покупку и запустил скачивание. Файл весил неприлично мало для игры с такой графикой — всего пару гигабайт. «Странно», — подумал Алексей, но списал это на какие-то облачные технологии.

Установка прошла мгновенно. На рабочем столе появилась иконка — все тот же замшелый валун на поляне. Лекарь кликнул по ней два раза.

Экран мигнул, и перед ним открылось окно регистрации. Вместо привычного выбора расы, класса и настройки скул, там было всего одно поле: «Введите ваш уникальный идентификатор (никнейм)».

Алексей, недолго думая, ввел свое неизменное: Лекарь.

Система пискнула.

«Поздравляем, никнейм не занят. Начинаем синхронизацию с био-матрицей пользователя. Это займет несколько секунд. Пожалуйста, не отключайтесь от сети.»

— Чего? — только и успел сказать Лекарь, как монитор полыхнул ярчайшей вспышкой, на мгновение затмившей даже тусклую лампочку в комнате.

Алексей почувствовал резкий укол в затылок, словно туда воткнули иглу. Тело обмякло, и он, не в силах даже вскрикнуть, сполз со стула на пол. В ушах зазвенела пустота, перед глазами поплыли разноцветные круги, которые быстро темнели, складываясь в очертания… той самой лесной поляны.

Последней мыслью Алексея перед тем, как сознание окончательно покинуло его, было: «Вот чувствовал что вчерашний Доширак лучше не есть...».

Очнулся Алексей от того, что нечем было дышать. Вернее, дыхание было, но какое-то другое — глубокое, наполняющее легкие не привычным спертым воздухом общаги, а чем-то влажным, пахнущим прелой листвой и цветами.

Он открыл глаза. Над ним нависало бесконечно высокое, пронзительно-синее небо с редкими пушистыми облаками. А прямо перед лицом, в сантиметре от носа, зеленел мох. Тот самый мох. На том самом валуне.

Лекарь рывком сел, чувствуя, как хрустит под ним лесная подстилка. Он провел рукой по земле — пальцы утонули во мху, влажном и упругом. Он схватил горсть листьев, сжал, почувствовал, как сок пахнет терпко и горьковато. Больно ущипнул себя за руку. Рука покраснела и заболела.

— Твою ж дивизию... — выдохнул он.

И тут он заметил это.

В правом верхнем углу зрения, будто нарисованное на сетчатке, висело полупрозрачное табло. Две полосы. Одна — красная, с цифрой 100/100. Вторая — зеленая, с цифрой 0/1000 и подписью «Опыт».

Алексей зажмурился, потряс головой. Табло не исчезло. Он помахал рукой перед глазами — табло висело там же, игнорируя руку. Он попытался сосредоточиться на нем, и оно послушно увеличилось, показывая мелкие детали: «Состояние: здоров», «Голод: 65%», «Жажда: 70%».

— Это просто меню, — вслух сказал он себе, надеясь, что голос прозвучит уверенно. — Сейчас найду кнопку выхода, и...

Прямо по центру поляны, в воздухе, сотканная из золотистых искр, появилась надпись:

«Ну вот ты и попал, Лекарь.»

Алексей вскочил на ноги, лихорадочно озираясь.

— Кто здесь?! Это админ? Эй! Прикол такой? Выпустите меня, мне на пары через четыре часа!

Тишина. Только ветер шелестел листвой, и где-то далеко стучал дятел. Надпись растаяла, оставив после себя лишь легкое свечение.

— Выход, выход, выход... — забормотал Лекарь, лихорадочно пытаясь вызвать системное меню.

Он мысленно кричал: «Меню! Настройки! Выход! Esc! F10! Alt+F4!» Он даже сложил пальцы в замысловатую комбинацию, как в старых ММО, чтобы вызвать выход принудительно.

Ничего. Табло с жизнью и опытом висело на месте, насмешливо покачиваясь в такт его пульсу.

В отчаянии он опустил глаза и заметил, что у подножия камня, там, где он только что лежал, что-то белеет. Это был небольшой, грубо сшитый кожаный рюкзак. Рядом валялась коряга, отдаленно напоминающая дубину. Алексей, действуя уже на автомате, поднял дубину — в руках появилось сообщение: «Сгнившая ветка. Урон: 1-3. Прочность: 2/5» — и заглянул в рюкзак.

Внутри лежал пожелтевший лист бумаги, сложенный вчетверо. Лекарь развернул его дрожащими руками.

Это был гайд. Написанный от руки, корявым почерком, но на чистом русском.

«Привет, новичок. Если ты это читаешь, ты купился на ту же хрень, что и я. Денег не жалко, жалко себя.

Правила здесь простые:

Это не игра. Это тюрьма. Твое тело там — в коме или овощ. Выхода нет. Кнопки Esc не существует.Смерть здесь — смерть навсегда. Твой мозг сгорит, когда убьют «персонажа». Я видел, как это случилось с одним. Он просто заорал и погас, как лампочка.Система охоты. Ты — дичь. В этом лесу водятся твари. Они чуют новичков. Если увидишь красную метку над собой — беги, не оглядываясь.Единственный шанс выжить — качаться. Опыт дает защиту. 1000 опыта — первый уровень. Говорят, кто-то дошел до сотого и нашел способ выбраться. Но это байки.Самые опасные — не монстры, а другие игроки. Некоторые тут уже давно, с катушек съехали. Они охотятся на таких, как ты, за опытом.Держись, парень. Если встретишь девушку с луком, по имени Ветра, скажи, что Клык просил передать «прости». Она знает.

P.S. Беги. Они уже рядом.»

Алексей перечитал записку три раза. Потом в голову ударила волна ледяного ужаса, такого сильного, что его вырвало желчью прямо на мох. Он упал на колени, вытирая рот, и почувствовал, как слезы наворачиваются на глаза.

— Это сон... Это просто сон... — шептал он, но запах рвоты, вкус горечи во рту и боль в содранной о кору ладони кричали об обратном.

Он посмотрел наверх, надеясь увидеть хоть какую-то кнопку, хоть какую-то зацепку. И увидел.

Прямо над его головой, на фоне неба, загорелась алая метка. Она пульсировала в ритме его бешеного сердцебиения, и под ней было написано всего одно слово: «Жертва».

А потом лес затих. Резко, мгновенно. Даже дятел перестал стучать. Тишина стала вязкой, как патока.

Где-то в глубине леса, метрах в ста, хрустнула ветка. И еще одна. И еще. Звук приближался. Кто-то большой, тяжелый и совсем не дружелюбный ломился сквозь кусты, не скрываясь.

Лекарь, не помня себя, схватил рюкзак, сгнившую ветку-дубину и рванул в противоположную сторону, туда, где лес казался гуще. Ветки хлестали по лицу, корни норовили вывернуть ноги, но он бежал, слыша за спиной нарастающий топот и низкое, утробное рычание.

Надпись в углу зрения насмешливо мигала: «Здоровье: 100/100. Опыт: 0/1000. Уровень: 0».

Один день из не жизни

Звонок будильника прозвучал как предсмертный хрип динозавра, застигнутого врасплох метеоритом. Эдгар привычно хлопнул ладонью по тумбочке, промахнулся, свалил на пол чью-то берцовую кость, которую он использовал как пресс-папье для стопки старых некрологов, и наконец нащупал древний кнопочный телефон. Экран горел ровным зелёным светом — 7:15 утра.

— Твою ж за ногу... — прохрипел Эдгар, и его голос прозвучал так, будто кто-то провёл ржавым гвоздём по стеклу. — Опять проспал.

Он сел на своем лежаке (бывший детский надувной матрас с единорогами, найденный на свалке — единорог на картинке давно почернел и смотрелся вполне органично) и попытался собрать себя в кучу. В прямом смысле. Левая рука за ночь отстегнулась и мирно покоилась в углу. Эдгар вздохнул, сполз с матраса, подобрал руку и привычным движением приладил её обратно. Держалась она на честном слове и паре гвоздей, которые он заколотил ещё в позапрошлый четверг.

Утро, оно и в Аду утро

В ванной Эдгар включил свет. Лампочка замигала, создавая атмосферу дешёвого фильма ужасов, которая здесь, в принципе, была базовой. Зеркало он занавесил старым полотенцем ещё месяц назад — и дело было не в том, что он не выносил своего вида. Просто однажды он чихнул, и его глаз вылетел и упал прямо в раковину, а пока он его доставал, в дверь ломились соседи-сатанисты с криками "Ктулху фхтагн!". С тех пор Эдгар предпочитал не отсвечивать.

Зубная паста у него была фирменная, серии "эконом-премиум". Он насыпал в кружку земли из горшка с кактусом (кактус, кстати, тоже был мертв, но Эдгара это устраивало — не надо поливать), разбавил водой, размешал пальцем и макнул щетку.

— Главное в гигиене, — вещал он своему отражению, которое всё-таки виднелось в кусочке зеркала над раковиной, — это постоянство. И свежесть. Люди должны чуять тебя за версту.

Он старательно натирал зубы. Когда-то, в прошлой жизни, Эдгар был стоматологом. Ирония судьбы заключалась в том, что теперь его собственные зубы выпадали чаще, чем у пациентов, которых он лечил. Зато остальные двадцать три, которые ещё держались, были белыми как мел. Буквально.

— И не отколись ты у меня, зараза, — погрозил он кулаком верхнему клыку, который сегодня шатался особенно нагло.

Утренняя пробежка: спорт — это жизнь (или не жизнь, кто считает эти мелочи)

Эдгар вышел из подъезда своей многоэтажки (она была заброшена, но он платил коммуналку через интернет — автоплатёж, настроенный ещё в 2019 году, работал исправно) и глубоко вдохнул утренний воздух. Пахло гарью, выхлопными газами и... людьми.

— Ага, — довольно осклабился Эдгар, унюхав знакомый запах. — Свежатинка.

Пробежка для зомби — это не просто спорт. Это образ жизни. Эдгар вышел на тротуар, размял шею (она противно хрустнула — шейные позвонки уже третью неделю напоминали о себе ноющей болью) и припустил трусцой.

Дичь появилась через минуту. Из соседнего двора выпорхнула девушка в розовых легинсах и с наушниками в ушах. Она ритмично бежала, не замечая ничего вокруг. Эдгар прибавил ходу.

— Осторожнее, красавица! — крикнул он, но ветер унес его слова в сторону. Да и крик получился больше похожим на "М-м-м-м-озги-и-и-и!".

Девушка обернулась. Увидела Эдгара. Увидела, как у него отваливается кусок щеки на бегу. Увидела, как он пытается на ходу поправить выпадающий глаз.

— А-а-а-а! — заверещала она так, что заложило уши даже у Эдгара.

— Да постой ты! — крикнул он вдогонку, но девушка уже свернула в арку и пропала. Эдгар остановился, упершись руками в колени (рука снова отвалилась, пришлось поднимать).

— Вот вечно так, — проворчал он, прилаживая конечность обратно. — Бегут от меня, как от чумы. А я, между прочим, безвредный. Почти.

Он поковылял дальше, но уже шагом. Кардиотренировка прошла успешно — он пробежал целых двести метров, пульс поднялся... хотя какой там пульс. Пульса не было.

Завтрак: изыски подвальной кухни

Возле мусорных баков Эдгара ждал сюрприз. Большая, жирная, наглая крыса сидела на перевернутом ведре и грызла корку хлеба. Она подняла голову и посмотрела на зомби с вызовом: мол, иди отсюда, пока цел.

— Ну здравствуй, завтрак, — ласково сказал Эдгар, достав из-за пазухи ржавый гвоздь (оружие он предпочитал подручное).

Крыса оскалилась. Эдгар оскалился в ответ. У него зубов было больше. Крыса это оценила и попыталась сбежать, но Эдгар был проворнее. Через минуту завтрак лежал у него в кармане, недовольно попискивая.

— Не шуми, — прикрикнул на неё Эдгар. — Тебе честь оказана, между прочим. В меня люди пальцем тычут, а я тебя, можно сказать, в свой рацион включаю.

Крыса пискнула особенно громко, и Эдгар, не выдержав, откусил ей голову. Стало тихо. И вкусно.

Рабочие будни: карьерный рост в условиях распада

Фермер дядя Петя встретил Эдгара у калитки с недовольным лицом.

— Опять опоздал, — проворчал он, глядя на наручные часы. — Я тут уже полчаса ворон пугаю. А они, между прочим, всю рассаду выклевали, пока ты дрых.

— Так пробежка, понимаешь, задержала, — виновато развел руками Эдгар. — За девушкой бегал. Не догнал.

— Ладно, — дядя Петя махнул рукой. — Иди работай. Сегодня план — огурцы и помидоры. Чтобы ни одной вороны. И смотри у меня, — погрозил он пальцем, — не сожри ничего. А то в прошлый раз половину грядки сожрал, думал, не замечу.

Эдгар обиженно засопел. Подумаешь, пару огурцов. Они же на земле лежали. Сами просились.

Работал он добросовестно. Ходил вдоль грядок, размахивал руками и страшно завывал:

— У-у-у-уходите, у-у-у-убирайтесь, у-у-у-у-у-у... — голос срывался, переходил в хрип и заканчивался кашлем.

Вороны улетали. Соседи за забором крестились и звонили батюшке. Батюшка уже приезжал два раза, но, увидев Эдгара, почему-то бледнел, бормотал "Изыди, недоразумение" и уезжал обратно.

В обед дядя Петя вынес ведро.

— Держи паек, — сунул он Эдгару ведро с компостом. — Сегодня с яблочками. Самые лучшие огрызки собрал.

Эдгар заглянул в ведро. Там плавала кожура, огрызки и какие-то подозрительные червячки, которые деловито копошились в массе.

— А мясного? — жалобно спросил Эдгар.

— Мясного ему! — возмутился фермер. — Ты ж на говядину знаешь какие цены? Ешь, что дают. И не капризничай.

Эдгар вздохнул и зачерпнул горсть компоста. Червячки приятно защекотали ладонь.

— Ладно, — согласился он. — Яблочный вкус, говоришь? А то я в прошлый раз морковный не распробовал.

Время семьи: папа может, папа может всё, что угодно

Вечером Эдгар вернулся домой уставший, но довольный. В кармане у него лежала недоеденная крыса (про запас), в ведре — остатки компоста (на ужин), а в душе — умиротворение.

— Папа пришёл! — завопил Эдди, выбегая из угла подвала на одной ноге. Вторую он на прошлой неделе потерял, когда лазил в заброшенный колодец за лягушками. Лягушки, кстати, были вкусные, так что потеря стоила того.

— Привет, мелкий, — Эдгар потрепал сына по голове. Волосы у Эдди были жидкие, с проплешинами, но он их гордо зачесывал набок. — Как день прошёл?

— Хорошо! — Эдди запрыгал вокруг отца. — Я с пауками играл! Они от меня по углам разбегались, так смешно! А потом я нашёл старую банку и стучал ей по батарее. Там наверху кто-то начал кричать и стучать в потолок. Наверное, тоже играть хотели.

Эдгар покачал головой. Соседи сверху были живые, и им явно не нравилось, что под ними кто-то живёт. Ну, как живёт... существует.

— Пап, а мы будем в догонялки играть? — спросил Эдди, с надеждой глядя на отца.

— А ужин? — уточнил Эдгар, доставая из кармана полуобглоданную крысу. — Сначала подкрепимся, потом спорт.

Они уселись на пол. Эдди с довольным чавканьем впился в крысиную тушку, Эдгар доедал компост. Червячки из компоста заинтересованно ползли к крысе, но Эдди отгонял их.

— Пап, — спросил вдруг Эдди, облизывая пальцы. — А почему мы не такие, как люди?

Эдгар задумался. Вопрос был сложный. Философский.

— Ну, сынок, — начал он осторожно, — мы другие. Мы... особенные.

— А почему они от нас убегают?

— Потому что не понимают нас. Боятся. Глупые, в общем.

— А мы глупые?

— Мы? — Эдгар усмехнулся. — Мы умные. Мы, например, знаем, что земля вкуснее, чем та химия, которую они пастой называют. Мы знаем, что крыса полезнее, чем их фастфуд. Мы знаем, что бегать за людьми — это спорт, а не охота. Просто они этого не понимают.

Эдди задумался, потом кивнул.

— Я, когда вырасту, тоже буду людей пугать. Как ты.

— Обязательно, сынок. — Эдгар погладил его по голове и уложил в ящик. — А теперь спать. Завтра рано вставать.

— А зачем?

— А затем, что жизнь, она, знаешь... — Эдгар зевнул, прикрывая рот ладонью. — Она продолжается. Ну, как бы продолжается.

Он задул свечу (электричество ему отключили за неуплату еще в прошлом году) и улёгся на свой матрас с единорогом. Завтра будет новый день. Новая пробежка. Новый завтрак. Новая работа.

Эдгар улыбнулся в темноте и закрыл глаза. Спать он не умел — не спалось ему уже лет пять, — но полежать, помечтать о свежих мозгах и посчитать выпавшие за день зубы было приятно.

Жизнь налаживалась. Ну, существование.

Портал не средство передвижения, а образ жизни

В городе Порталенбурге никогда не использовали дверные ручки. В них просто не было необходимости. Любое перемещение здесь осуществлялось через порталы — мерцающие овалы в воздухе, которые мог открыть любой житель, просто щелкнув пальцами и представив нужное место.

Утро вторника в Порталенбурге начиналось обычно. Повар местной закусочной «У Глючного Краба» открыл портал на собственную кухню, чтобы забрать забытый соус, но, поскольку он только продрал глаза, его рассеянное подсознание наложило «пункт назначения» на «пустыня Сахара». Вместо теплого тостера на его кухонный стол рухнул раскаленный валун, проломив столешницу.

— Опять двадцать пять! — вздохнул повар, привычно открывая портал на свалку, чтобы спихнуть туда камень, и пошел завтракать в столовую. Он не заметил, что валун задел кувшин с соком, и тот полетел на пол, но упал прямо в портал, ведущий на свалку. Через секунду над городской свалкой прошел кислотно-апельсиновый дождь, который напугал стаю местных голубей. Голуби, наученные горьким опытом, синхронно щелкнули клювами и открыли порталы под себя, чтобы не намокнуть. Тридцать птиц синхронно провалились в воздухе и появились ровно над головами участников заседания городского совета по градостроительству. Мэр получил порцию не самых приятных «сюрпризов» прямо на доклад о чистоте улиц.

Но это были лишь цветочки.

Самые курьезные ситуации случались на перекрестках. Например, на пересечении улиц Сквозняков и Портальной аллеи. Здесь, по негласному закону подлости, порталы любили открываться друг напротив друга. Как только рассеянный продавец воздушных шаров (который всегда думал о небе) открывал портал к облакам, чтобы подкачать гелием свой товар, прямо перед ним из портала, открытого уборщиком из театра (который мечтал вымыть пол в зрительном зале), вылетала струя мыльной воды. Шары лопались, продавец вскрикивал, а вода, не долетев до земли, попадала в портал, который в этот момент открыла девушка, искавшая свою кошку в Австралии. В итоге бедная австралийская кошка получала душ из мыльной воды с гелием и начинала парить над Сиднейской оперой, истошно мяукая.

Однако главным развлечением и одновременно главной проблемой города был «нырок в бездну». Молодежь Порталенбурга обожала экстрим. Схема была проста: поднимаешься на небоскреб, открываешь портал на высоте пяти километров над пустыней (или над океаном, для мягкости), прыгаешь в него, разгоняешься до бешеной скорости в свободном падении, а за секунду до встречи с землей открываешь новый портал, который ведет... куда угодно. Главное — успеть.

В то утро Чак, местный рекордсмен по «ныркам», решил удивить всех. Он разогнался в портале над Гранд-Каньоном, камнем полетел вниз, и на скорости 200 км/ч открыл портал... домой, в свой бассейн на заднем дворе. Но в спешке и от переизбытка адреналина он перепутал координаты и открыл портал не в свой бассейн с хлорированной водой, а ровно в эпицентр Тихого океана, прямо в стаю разыгравшихся китов.

Чак смачно плюхнулся в воду, но это было только начало. Портал, который он открыл, повис в воздухе его двора, но не закрылся. Ведь Чак, пролетев сквозь него, потерял концентрацию. Из сияющего овала на заднем дворе дома № 13 по улице Веселых Лучников ударил мощнейший столб океанской воды. Вместе с водой во двор вылетели два перепуганных тунца и, кажется, очень недовольный дельфин, которого вырвало из стаи во время веселой игры.

Вода хлынула в огород к соседу, мистеру Пипкину, который как раз поливал свои любимые кактусы. — О, небеса послали дождь! — обрадовался слеповатый мистер Пипкин, но через секунду понял, что это не дождь, а цунами. Его любимый кактус «Груша колючая» смыло волной вместе с будкой таксы.

Такса по кличке Сосиска, плавая в надувном бассейне, который прибило к её конуре, от неожиданности гавкнула и инстинктивно (таксы в Порталенбурге были очень сообразительными) открыла портал прямо над своей головой, чтобы вода ушла. Она представила самое сухое место, которое знала — пустыню Сахара, куда её хозяин возил её в прошлом году (там она наелась кактуса и запомнила это место навсегда).

Тонны океанской воды, хлынувшей из портала Чака, теперь устремились в новый портал, открытый Сосиской. Вода исчезла со двора Пипкина так же внезапно, как и появилась, оставив после себя грязевую кашу и дельфина, который теперь отчаянно скользил по мокрой траве обратно к порталу, ведущему в океан (он, видимо, тоже умел щелкать плавниками?).

Но вода не успокоилась. В этот момент в Сахаре группа туристов-бедуинов наслаждалась закатом, потягивая чай. Внезапно небо над ними разверзлось, и на них обрушился соленый водопад с двумя тунцами и очень целеустремленным дельфином, который, пролетев полмира, наконец-то плюхнулся обратно в соленую воду, хоть и посреди пустыни.

Туристы, не будь дураками (и живя в мире порталов), мгновенно среагировали. Чтобы не утонуть в песке, главный бедуин щелкнул пальцами и открыл портал под ногами всей своей группы, ведущий... в ближайший отель в центре Порталенбурга. Компания в намокших халатах и с верблюдом (который каким-то образом тоже провалился) возникла прямо в холле гостиницы «Уютный Сквозняк», как раз в тот момент, когда администратор открыла портал в подвал за новой порцией полотенец.

В результате портал в подвал и портал из Сахары столкнулись краями, создав гравитационную воронку, которая засосала стойку регистрации, чемодан с гавайскими рубашками и самого верблюда, и выплюнула это всё на крышу небоскреба, где в этот момент Чак, мокрый и злой, готовился к новому рекордному прыжку.

Увидев летящего на него верблюда, Чак охнул и непроизвольно открыл портал прямо под собой, чтобы увернуться. Он провалился в него и выпал... из собственного холодильника, который стоял на кухне. В холодильнике было тесно, холодно и темно. Выбравшись, Чак увидел, что на кухне стоит по колено в воде, а из портала в его дворе все еще хлещет океан, засасывая теперь уже и его газонокосилку.

Власти Порталенбурга к тому моменту уже объявили чрезвычайное положение. Пожарные не тушили пожары, а плавали на лодках по улицам, открывая порталы в пустоты, чтобы слить воду. Один особо ретивый пожарный открыл портал в кратер вулкана, надеясь, что вода испарится. В результате город накрыло густым паром, а над мэрией повисло идеально ровное кучевое облако, с которого на голову мэра капало конденсатом.

Дельфин, к тому времени уже уставший, нашёл портал, ведущий обратно в океан (открытый тем самым поваром, который хотел слить остатки супа), и уплыл, радостно свистнув на прощание. А тунцы так и остались висеть на ветках городского парка, потому что их подобрал всё тот же продавец воздушных шаров и привязал к ним гелиевые шарики в качестве компенсации за испорченное утро.

К вечеру вода испарилась или утекла в другие измерения. Жители вышли на улицы с ведрами и швабрами, привычно переругиваясь и открывая порталы прямо в воздух, чтобы вылить грязную воду в голову обидчику. Но обидчики были начеку и открывали порталы под собой, отправляя ведра с водой обратно. Город жил своей обычной, запутанной и веселой жизнью.

А Чак, сидя на разломанной крыше с верблюдом, который жевал его гавайскую рубашку, твердо решил: в следующий раз он будет прыгать в портал, ведущий в ванну. Главное — не перепутать ванну с космосом. Хотя, говорят, в прошлом году один парень так разогнался, что открыл портал прямо на орбиту. Теперь он кружит вокруг Земли в скафандре из пищевой фольги и машет горожанам рукой. Но это уже совсем другая история.

Передовая техника

Проснулся дворник дядя Паша от привычного: где-то справа наяривал на балалайке во сне Саня-сантехник, причмокивая и перебирая пальцами по подушке. Слева доносился богатырский храп Коляна-электрика, такой силы, что в углу комнаты осыпалась старая штукатурка. А напротив, на своей раскладушке, лежал интеллигент Вадик, бывший учитель географии, а ныне разнорабочий. Вадик спал молча и культурно, но во сне у него периодически дёргалась рука, будто он на карте стирал ластиком Австралию.

Дядя Паша вздохнул, натянул ватные штаны и, стараясь не разбудить это «бюро добрых услуг», на цыпочках вышел в коридор. В комнате он ничего съестного не держал. Прошлый кефир, купленный с вечера, таинственным образом испарился, а на утро все трое делали удивленные лица и с интересом разглядывали потолок.

Путь до круглосуточного магазинчика «У Горыныча» был привычным. Дядя Паша взял с полки заветный пакетик, кефир «Простоквашино», и протянул мятые рубли продавцу Семёну. Семён, мужик с лицом, не предвещающим сдачи, ловко пробежал товар по кассе.

— С вас сто двадцать семь рублей, — сказал он, глядя сквозь дядю Пашу.

— Так цыферки-то другие горят, — резонно заметил дворник, тыча пальцем в табло. — Там 82 рубля.

— Это у вас, дядя Паша, глюки, — ласково ответил Семён и быстро смахнул лишнюю пыль с прилавка тряпкой. — Система не обманет.

Спорить с системой и Семёном дядя Паша не стал. Забрал кефир и вышел. Кефир на морозе в 6 утра — это был не завтрак, это был ритуал. Символ того, что ты ещё жив и кому-то должен убрать снег.

В подсобке, где хранился инвентарь, дядю Пашу ждал сюрприз. Вместо родной, проверенной годами фанерной лопаты, на которую он рассчитывал, в углу сиротливо стоял какой-то странный совочек. Маленький, блестящий, из неведомого металла, с единственной красной кнопкой и наклейкой: «Передовой уборочный комбайн „Чистюля-3000“».

— Ну ёлки-палки, — крякнул дядя Паша. — ЖЭК совсем с катушек слетел. Этим снег мести, что чай ложкой хлебать. Ладно, дай хоть гляну, что за агрегат.

Он взял совочек в руку. Тот приятно вибрировал, как сытый кот. Дядя Паша пожал плечами и нажал единственную кнопку.

Раздался не звук, а скорее глубокая тишина, которая съела все остальные звуки. Часть стены кладовки, ровно напротив совочка, просто перестала существовать. Вместе с куском кирпичной кладки, старой покрышкой от «Запорожца» и замерзшей вороной, сидевшей снаружи на суку.

Дядя Паша выронил совочек, потом осторожно поднял.

— Ни хрена себе «лопата»... — прошептал он. — Это чё, плазменная, что ли? Во, прогресс дошёл до ЖЭКа. Молодцы, хоть раз оборудование нормальное закупили, не то что в прошлом году, когда грабли гнутые привезли.

Воодушевленный такой заботой начальства, он вышел на улицу. Снегу намело — мама не горюй. Дядя Паша, приноравливаясь, навёл совочек на сугроб возле подъезда. Нажал кнопку.

Снег исчез. Вместе с ним исчезла вековая береза, что росла в двух метрах от тротуара, новенькая «Тойота» местного бизнесмена, которую тот, гад, вечно ставил на газон, и половина мопеда заспанного доставщика суши, который как раз подъезжал к подъезду.

— Э! — только и успел крикнуть курьер, держа в руках оставшийся руль и глядя на отсутствующую заднюю часть своего транспортного средства.

— А ты не паркуйся где попало, — буркнул дядя Паша. — И вообще, я тут работаю, между прочим.

Доставщик открыл рот, но дядя Паша уже пошёл дальше, напевая под нос. «Передовой комбайн» работал отменно. Вот только размах у него был какой-то неправильный. Дядя Паша махнул совочком у второго подъезда — и вместо снега аккуратно срезал верхушку бетонного столба с фонарём. Лампочка жалобно всхлипнула, брызнув искрами, и погасла.

— Криво ставлю, — решил дядя Паша. — Надо под углом.

Он навёл совочек на особо злостный сугроб, под которым угадывались очертания скамейки. Нажал кнопку. Снега и скамейки не стало. Зато стала видна вмятина в земле, будто туда упал метеорит.

В этот момент к нему быстрым шагом подошёл незнакомец в строгом чёрном пальто, совершенно не по погоде лёгком, и с очень бледным лицом.

— Стойте! Прекратите немедленно! — зашипел он, хватая дядю Пашу за рукав. — Вы хоть понимаете, что вы наделали?!

— А чё сразу хватать? — набычился дядя Паша. — Я работаю! Вон, план по уборке выполняю. Видали, какая техника? «Чистюля-3000».

— Это не «Чистюля»! — взвыл незнакомец. — Это прототип! Дезинтегратор для уничтожения нестабильных миров! Транспортная накладная перепуталась! Его в Лабораторию времени надо было везти, а не в ЖЭК! Где стена дома? Где ворона? Где половина этого... мопеда?! Вы всё стёрли в пыль! В небытие!

Дядя Паша внимательно посмотрел на бледного человека. Потом перевёл взгляд на волшебный совочек в своей руке. Потом снова на человека.

— Миры, говоришь, уничтожает? — задумчиво переспросил он, поглаживая гладкий бок агрегата.

— Да! Вы понимаете, какая это ответственность?! Немедленно отдайте прибор! — незнакомец протянул дрожащую руку.

Дядя Паша отступил на шаг, прижимая совочек к груди. Глаза его загорелись недобрым огоньком.

— Миры, значит, можно... — пробормотал он, глядя куда-то в сторону третьего подъезда, где Петька-алкоголик как раз вытряхивал из окна переполненную пепельницу прямо на свежеубранный (старым методом) тротуар. — А человеков?

— Что? — не понял незнакомец.

— Человеков им можно? — уточнил дядя Паша, не сводя взгляда с Петьки.

— В смысле? Ну да, прибор воздействует на любой вид материи, но...

— Понял, — кивнул дядя Паша, и, не долго думая, навёл совочек на суетящегося незнакомца.

— Вы с ума сошли! Я из Министерства...

— Моя прелесть, — ласково сказал дядя Паша и нажал кнопку.

Незнакомец исчез, даже не пикнув. Вместе с ним исчез кусок асфальта под его ногами, образовав аккуратную ямку.

Дядя Паша постоял немного, глядя на аккуратную ямку в асфальте, от которой ещё шёл лёгкий парок. Где-то вдали, в утреннем морозном воздухе, всё ещё витал неразборчивый крик курьера, оставшегося без половины мопеда. Дядя Паша перевёл дух. Руки слегка дрожали, но не от страха, а скорее от осознания того, что в его подсобку наконец-то завезли годный инвентарь.

— Министерство, — хмыкнул он, вспоминая исчезнувшего товарища. — Ишь ты, повадились ходить, технику отбирать. А чем мы хуже? Мы тоже люди.

Он достал из кармана ватника замызганный блокнотик. Блокнотик этот жил с ним уже лет десять, в нём были записаны номера квартир злостных неплательщиков, график вывоза мусора и любимый рецепт солянки от тёти Зины из паспортного стола. Огрызок карандаша, синий, был найден в том же кармане.

Дядя Паша облизнул кончик карандаша — это придавало мыслям ясность — и вывел сверху нового листа:

«План работ на день».

Ручка его замерла. Первый пункт родился сам собой, выстраданный годами созерцания безобразия.

1. Убрать Петьку из третьего подъезда.

Он поднял глаза на окна третьего подъезда. Как раз то самое, Петькино, на втором этаже. Форточка была приоткрыта. Дядя Паша прямо-таки физически ощущал, как оттуда вот-вот вылетит очередной окурок или, того хуже, пустая бутылка.

— Достал, — вслух сказал дядя Паша и приписал: «Всё время мусорит, зараза. Даже по праздникам совесть не имеет. Вчера, например, вообще батарею отопления пытался выкинуть, сказал — ржавая. Куда ржавая, спрашивается? В сугроб? Вот пусть теперь сам в сугробе полежит. Или где он там теперь окажется. В дезинтеграции, значит».

Второй пункт дался тяжелее. Не потому, что он сомневался, а потому, что воспоминания нахлынули.

2. Убрать трёх имбецилов, с которыми живу.

Он тяжело вздохнул и, закусив карандаш, принялся выводить подробности:

«Саня-сантехник. Спать не даёт, на балалайке играет во сне. И ведь не просыпается при этом! Говорит, что это у него профессиональное — вода журчит, а он подыгрывает. Журчалки ему, видите ли, снятся. Уберу — пусть в другом мире журчит.

Колян-электрик. Это не храп, это стихийное бедствие. У нас в комнате от его храпа уже розетки из стены вылезли. Штукатурка сыплется, а Вадик говорит, что это "потолок дышит". Сам ты дышишь. Уберу Коляна — розетки, может, на место встанут.

Вадик. Бывший учитель географии. С ним отдельная история».

Тут дядя Паша даже вспотел от праведного гнева.

«Вчера мой последний кефир выпил. Последний, понимаешь! Я его на завтрак берёг. А он сидит на раскладушке, на карте мира пальцем тычет и говорит: "Паша, я тут Австралию перерисовываю, а то она слишком большая, не влезает. А кефир этот — он для вдохновения. Вот Австралия станет поменьше — всем места больше будет". И выпил. До дна. Сопит ещё. Уберу Вадика вместе с его Австралией, пусть её там уменьшает, где хочет».

Дядя Паша перечитал написанное, довольно крякнул и вывел третий, самый сладкий пункт.

3. Убрать продавца Семёна из магазина «У Горыныча».

Рука сама вывела жирное продолжение:

«Вечно норовит общитать, зараза такая. "Система, — говорит, — не обманет". А сам глазками-то в сторону косит, пальцы растопыривает. Сегодня, например, кефир за 127 рублей пробил, хотя на кассе 82 горело. И это он ещё не знает, что я ему теперь предъявлю. Система у него, видите ли, не обманывает. Посмотрим, как его система запоёт после моего совочка. Может, он там, в небытии, научится сдачу правильно давать. И вообще, у него хлеб часто чёрствый. Уберу — и хлеб у всех будет свежий, вот».

Напротив третьего пункта дядя Паша поставил жирную, уверенную точку, аж карандаш хрустнул. Спрятал блокнот обратно в ватник, бережно, как партийный билет. Поправил шапку-ушанку, у которой одно ухо почему-то торчало вверх, а второе болталось где-то у плеча.

В руке он бережно, словно младенца, нёс перед собой «уборочный комбайн». Совочек приятно вибрировал, будто предвкушая работу.

Дядя Паша решительно направился к третьему подъезду. Солнце уже почти взошло, морозный воздух пощипывал щёки, и где-то вдалеке, со стороны трансформаторной будки, слышался испуганный вой милицейской сирены.

— Ишь, разорались, — проворчал дядя Паша, не оборачиваясь. — Тоже мне, нестабильный мир нашли. У нас тут, между прочим, план по уборке территории. Работа стоит, а они воют.

Он вошёл в арку третьего подъезда, где на лавочке уже сидел Петька в одних трениках и с папироской, хотя на градуснике было минус пятнадцать.

— Здорово, Паша! — крикнул Петька, выпуская клуб дыма. — Чё это у тебя за совок модный? Снег, что ли, им убирают? А мой вчерашний мусор убрал? А то я там мешок с картошкой выкинул, а она, кажись, не до конца сгнила, ещё пригодиться могла...

— Уберу, Петя, уберу, — ласково сказал дядя Паша, подходя поближе. — Всё уберу. Ты главное не нервничай. Сейчас порядок наведём.

Петька удивлённо посмотрел на дворника — тот никогда с ним так ласково не разговаривал. Обычно сразу матом крыл. А тут — улыбается, совочком поигрывает.

— Ты это... того? — Петька покрутил пальцем у виска. — Переработал?

— Нет, Петя, это ты переработал, — вздохнул дядя Паша. — Над моим терпением. Отдыхай.

И, не меняя ласкового выражения лица, нажал кнопку.

Петька исчез вместе с лавочкой, парой кустов сирени, которые дворник всё равно планировал весной подрезать, и половиной бетонного крыльца. Тишина стала абсолютной.

Дядя Паша постоял, прислушиваясь. Где-то далеко, в недрах подъезда, хлопнула дверь. Кто-то шёл на работу. Новая жизнь начиналась.

— Ну, с богом, — сказал дядя Паша сам себе и, перешагнув через остатки крыльца, направился в сторону своей комнаты в общаге.

Впереди был долгий рабочий день. Пункт первый выполнен. Оставались пункты два и три. А там, глядишь, и до начальника ЖЭКа очередь дойдёт — за старые грабли и нехватку соли на дорожках. Начинался обычный рабочий день простого дворника с передовым оборудованием.

Как тяжело быть автором

Всё началось с обычного творческого зуда.

Наш Автор, человек в общем-то мирный и даже несколько флегматичный, сидел как-то вечером на веранде своей дачи, пил остывший чай и смотрел, как соседский петух пытается охмурить курицу, демонстрируя ей особенно пышный хвост. Закат догорал, пахло укропом и навозом, и в голову Автора, как это часто бывает именно в такие безмятежные моменты, заползла мысль: «А не написать ли рассказ?»

Мысль была ленивая, тёплая, совершенно не агрессивная. Автор подумал: «Напишу-ка я историю про простого человека. Про работягу. Про слесаря, например. Живёт себе мужик в селе, ходит на работу, чинит краны, по выходным пьёт с друзьями самогон, с женой ругается, с тёщей мирится. Обычная жизнь. Со всеми её мелкими радостями — вроде удачной рыбалки или найденной в гараже запчасти от «Запорожца». И с большими проблемами — когда зарплату задерживают, когда корова заболела или когда крыша прохудилась. Жизнь как жизнь. Простая, понятная, близкая сердцу».

Ну что приступим:

Такого слесаря, как Коля, на заводе «Красный луч» днём с огнём было не сыскать. То есть днём-то с огнём его как раз и можно было найти: или в курилке, или в цехе, где он, лениво почёсывая бородку, наблюдал, как станок сам собой делает деталь.

Автор: Наш герой был простым слесарем третьего разряда, человеком, лишённым амбиций, но обладавшим удивительной способностью появляться именно там, где пахло шашлыком и где можно было ничего не делать.

— Э, нет, — раздался вдруг густой бас откуда-то сбоку. — Какой я тебе третьего? Я, может, душой болею за производство! Пиши: Колян, ведущий специалист по техническим решениям и просто хороший человек. А разряд у меня седьмой, просто корочки потерял.

Автор поперхнулся и послушно заскрипел пером.

Итак, наш герой, Колян, ныне ведущий специалист, переживал непростой период адаптации к новой должности. Адаптация заключалась в том, что он теперь официально ничего не делал, а просто ходил с важным видом и кнопочки на телефоне тыкал.

Автор: Вот однажды, в дождливый осенний вторник, когда небо над заводом налилось свинцом, а в столовой давали перловку с сюрпризом, начальство призвало нашего Коляна на ковёр. Ему поручили ответственный проект — модернизацию линии розлива жидкого мыла. Проект был сложный: старые шланги постоянно забивались, насосы грелись, а датчики уровня врали, как депутаты в предвыборную кампанию. Требовалось заменить гидравлику, перенастроить автоматику и придумать, как сделать так, чтобы мыло не пенилось там, где не надо, и пенилось там, где надо. Задача казалась невыполнимой.

Колян выслушал задание, хмыкнул, почесал затылок гаечным ключом, который носил с собой для солидности, и отправился в цех. Он постоял у линии, послушал, как она чихает и булькает, пнул её для острастки. Результата ноль. Линия продолжала барахлить, а Колян начал закипать. Проблемы росли как грибы: оказалось, что новый насос из Китая не подходит по резьбе, старые чертежи потерялись ещё при Ельцине, а единственный толковый инженер ушёл в запой, увидев задание. Колян метался по цеху, красный как рак, и его инновационные решения сводились к фразам «да ёлки-палки» и «ну почему всё через жопу?».

— Стопэ! — Колян вырос прямо перед автором, заслоняя свет светодиодной лампочки. — Ты какой-то неправильный рассказ пишешь. Какие проблемы? Ты меня с кем-то путаешь. Это у кого проблемы? У меня? Нет! У меня проблем нет. У меня просто их не бывает. Запомни: если я рядом — проблемы у заказчика. Давай переписывай, а то слушать противно.

Автор тяжело вздохнул, вырвал страницу и начал заново.

…Итак, в дождливый осенний вторник, когда небо над заводом налилось свинцом, на горизонте замаячила проблема. Она была огромной, жирной и называлась «модернизация линии розлива». Проблема эта, закутанная в плащ инженерной некомпетентности, приближалась к Коляну, нервно потирая ручки в предвкушении его провала.

Но Колян, увидев её, только широко и радостно улыбнулся.

— Ага, — сказал Колян, — сама пришла.

Проблема опешила. Обычно от неё бегали, прятались, пили валерьянку. А этот стоит, руки в боки, и лыбился.

— Значит, так, — обратился Колян к проблеме, как к старой знакомой. — У тебя, я вижу, китайский насос ни туда ни сюда, чертежей нет, и специалист, который мог бы это починить, нажрался до беспамятства. Да, плохи твои дела. Крепко тебя прижало.

Проблема всхлипнула и попятилась.

— А ну стоять! — рявкнул Колян. — Раз уж пришла, будешь решаться. По моим условиям.

Колян достал телефон, набрал номер своего другана Санька, который держал палатку с инструментами на рынке.

— Санёк, привет. Китайский насос на мыло есть? Адаптеры есть? Сварка есть? Ага вот это всё вези ко мне на завод. Да, и того инженера, что в запое, прихвати. Скажи, что я гарантирую: если он сейчас приползёт и всё настроит, то проблема с него слезет и перекинется на финского поставщика оборудования. Санёк хмыкнул, но обещал помочь.

Через час всё было на месте. Санёк привёз насос, сварщик Вася на скорую руку нарезал новую резьбу прямо на коленке, а перепуганный инженер, трясущимися руками, но с удивительной точностью перенастроил автоматику.

Колян стоял рядом, руководил процессом, изредка постукивая гаечным ключом по трубам и приговаривая:

— Тихо, проблема, не дёргайся. Сейчас тебя лечить будем.

Линия вздрогнула, пару раз чихнула пеной и… загудела ровно, мощно, как хорошо настроенный трактор. Жидкое мыло потекло по новым шлангам, аккуратно разливаясь по бутылкам, датчики показывали точный уровень, а насос работал с тихим, убаюкивающим жужжанием.

Проблема сжалась в маленькую, жалкую лужицу мыльной пены на полу и с тихим шипением испарилась под ногами уборщицы тёти Зины.

— Ну вот, — Колян удовлетворённо убрал гаечный ключ. — А ты говорил, проблемы. Это у заказчика были проблемы. У них мыло не лилось. А у меня? У меня всё лилось, лилось и будет литься! Да, автор?

Автор, смирившийся со своей участью летописца при великом комбинаторе, молча кивнул и вывел старательным почерком:

Так наш герой, ведущий специалист Колян, в очередной раз доказал, что проблемы существуют только для тех, кто не умеет их... ну, вы поняли. А он умеет. И поэтому, после успешного запуска линии, у него было желание в ближайшие выходные поедать шашлык в полном понимании, что любые проблемы просто отсутствуют. Кроме одной — куда девать внезапно набежавшую премию.

Автор, воодушевлённый успехом первой главы, решил не останавливаться на достигнутом и писать дальше.

Автор: Прошла неделя. Полученная премия приятно грела душу и оттягивала карман. В пятницу вечером Колян, как истинный русский человек, решил отметить это дело на природе. Шашлыки на даче удались на славу. Угли догорали, пахло дымком и жареным мясом, а Колян, под шумок пропустив несколько рюмочек фирменного «беленького», заметно повеселел. Веселье его, однако, приняло неожиданное направление. Увидев соседку по участку, миловидную женщину лет сорока, которая вышла полоть грядки, Колян, пошатываясь, перелез через штакетник и начал навязчиво предлагать ей «пройти на брудершафт» и отведать шашлычка «с дымком». Чем закончился этот творческий вечер? Разумеется, скандалом. Супруга Коляна, женщина строгая и практичная, наблюдавшая эту сцену с крыльца, вооружилась половником и, недолго думая, провела с мужем разъяснительную беседу. Колян с позором ретировался в баню, где и провёл остаток ночи, прикладывая к шишке на лбу холодный веник.

— Ах ты ж, клеветник! — Колян аж подпрыгнул на стуле, едва не сбив лампочку. — Я? К соседке? С половником? Да у меня жена — мисс мира! Я на неё молюсь! Ты что мне тут про веник холодный пишешь? Это у тебя, наверное, у самого соседка есть, вот ты и фантазируешь! А ну давай переписывай! Пиши, как мы культурно отдыхали. С мэром! На правильном приёме!

Автор взвыл, но, памятуя о буйном нраве героя и его гаечном ключе, покорно заскрипел пером, перечёркивая написанное.

В ту самую пятницу, когда обычные люди жарили шашлык и вели себя неподобающе, наш герой Колян, ведущий специалист по техническим решениям, был приглашён на закрытый приём. И не куда-нибудь, а на дачу к самому мэру города. Повод был благородный — мэр лично хотел поблагодарить Коляна за то, что после модернизации линии розлива мыло в городе стало пениться как-то особенно патриотично.

Колян прибыл на место в сопровождении своей законной супруги. И была та супруга не просто женщиной, а настоящей королевой красоты, мисс мира прошлого года, которую Колян, разумеется, отвоевал у толпы иностранных миллионеров исключительно силой своего обаяния и наличием гаечного ключа. Она была одета в длинное вечернее платье, которое струилось, как жидкое мыло высшего сорта, и блистала так, что мэр, выходя встречать гостей, споткнулся о порог собственной веранды.

Стол ломился от яств, которых простой слесарь и не видывал. Осетры, икра чёрная и красная, ананасы в шампанском и, конечно, коньяк. Не какой-нибудь там палёный, а самый настоящий, французский, 25-летней выдержки. Бутылка была покрыта благородной пылью и перевязана золотой тесёмкой. Мэр собственноручно разлил напиток по пузатым бокалам.

— Ну, Колян, — сказал мэр, поднимая тост. — За тебя! За настоящего хозяина жизни! У тебя даже проблем нет, одни только решения!

Колян важно кивнул, принял бокал тонкими, но сильными пальцами (гаечный ключ он на время приёма сдал жене в камеру хранения, ну то есть сумочку). Он сделал глоток. Коньяк был божественным: тёплым, тягучим, с нотками дуба, ванили и лёгким послевкусием победы над проблемами заказчика.

— Хороший коньячок, — одобрительно крякнул Колян. — Но наш, русский, из перловки, он, знаешь, тоже ничего. Особенно когда под него шашлычок с дымком.

Мэр засмеялся, его супруга зааплодировала, а мисс мира томно повела плечиком. Вечер удался. Говорили о высоком: о политике, о видах на урожай мыла, о том, как важно иметь правильную жену и правильные связи.

— А помнишь, — вдруг вмешался автор, увлёкшись, — как соседка через забор на тебя смотрела, когда ты с мэром коньяк пил?

— Какая соседка? — нахмурился Колян, выныривая из образа. — Ты о чём? Не было никакой соседки. Был мэр. И жена-красавица. И коньяк 25 лет. Ты пиши давай, не отвлекайся.

— А шишка на лбу? — робко спросил автор. — Откуда она у тебя на том фото с приёма?

— Это… — Колян замялся. — Это я, когда в машину садился, головой об дверцу приложился. Теснота, понимаешь, лимузины эти узкие. Для людей с размахом неудобно. Короче, вычеркни шишку. Не было шишки. Была только роскошь, красота и полное отсутствие проблем. Кроме одной — куда девать подаренный мэром ящик этого самого коньяка. Но это, сам понимаешь, проблема приятная.

Автор обречённо вздохнул и вывел финальную сцену: Колян с женой-красавицей под руку, на фоне заката и мэрской дачи, без единой шишки и без намёка на соседку с половником. Сказка, однако.

Автор сидел за потёртым письменным столом, нервно покусывая колпачок ручки. Рядом на диване, довольно похрапывая, дрых Колян, ведущий специалист по техническим решениям и просто кошмар любого летописца. Последняя глава про мэра и коньяк далась автору ценой семи загубленных нервных клеток и трёх исписанных черновиков.

— Так больше не может продолжаться, — прошептал автор, косясь на спящего героя. — Либо я, либо он. Вернее, либо я пишу, либо он мне диктует. А диктовать он будет до тех пор, пока у меня крыша не поедет окончательно.

И тут в голову автора пришла гениальная, хоть и слегка коварная идея. Он достал новую тетрадь и, стараясь не скрипеть пером, начал писать втихаря, то и дело поглядывая на мирно посапывающего Коляна.

В один из дней Колян, как обычно, мерно и немного по-хозяйски прогуливался по цеху. Руки в карманах, гаечный ключ для солидности болтается на поясе, взгляд снисходительный, как у директора завода, заглянувшего проверить, как там поживают его владения. Он проходил мимо линии розлива жидкого мыла, той самой, которую недавно модернизировал и на которой, по его словам, «у него всё лилось».

Внезапно раздался странный звук — чавкающий, всасывающий, какой-то очень неприятный. Один из шлангов, ведущих в огромный смесительный бак, слетел с крепления и, извиваясь, как удав, метнулся к Коляну.

— Э, ты чего? — только и успел сказать Колян.

Шланг обвился вокруг его ноги, дёрнул, и наш герой, взмахнув руками, исчез в жерле мыловаренной машины с противным хлюпающим звуком. Гаечный ключ жалобно звякнул, выпав из кармана и покатившись под станок.

— Так-то лучше, — прошептал автор, быстро дописывая строчку: «От полученных травм и обилия мыльной пены Колян потерял дар речи, а также свой главный инструмент — гаечный ключ».

В этот момент на диване что-то забулькало. Колян проснулся, открыл рот, чтобы разразиться праведным гневом, но из его горла вырвалось только тихое мыльное «пузыыыырь». Он вскочил, схватился за пояс — гаечного ключа не было. Глаза его округлились от ужаса.

Автор отложил ручку, повернулся к герою и сложил руки на груди.

— Ну что, Колян, — спокойно сказал автор. — Доигрался? Будешь ещё в мои рассказы вмешиваться?

Колян мычал и размахивал руками, показывая то на себя, то на мыльную машину, то на автора, и его лицо выражало целую гамму чувств: от ярости до паники.

— А теперь слушай сюда, — автор подошёл ближе и строго погрозил пальцем. — Творчество, дорогой ты мой ведущий специалист, находится в голове у автора. Понял? В моей голове. А не в твоей. Ты, может, и герой, но герой — это инструмент. Молоток. Кирка. Ты понимаешь? Инструмент! А я — рука, которая этим инструментом работает. Я могу тобой гвозди забивать, а могу в утиль сдать, в мыльную жижу переработать. Всё зависит от моего настроения. Будешь паинькой?

Колян посмотрел на автора, потом на пустой пояс, потом снова на автора. Глаза его наполнились слезами, и он мелко-мелко закивал, роняя на пол мыльные пузыри.

Автор смягчился. В конце концов, он был человеком незлопамятным, да и жалко стало героя, которого столько глав создавал.

— Ладно, — вздохнул автор. — Так и быть. Живи.

Он снова взял ручку и, задумчиво постукивая ею по столу, быстро дописал финал.

Неделю Колян провёл в лучшей городской больнице, в палате с видом на мыловаренный завод. Врачи, лучшие светила кибернетики, долго колдовали над ним. Результат превзошёл все ожидания.

Наш Колян вышел из больницы с новыми биомеханическими органами. Вместо повреждённых лёгких ему поставили титановые, покрытые тефлоном (чтобы мыло не прилипало). Сердце заменили на сверхмощный насос, такой же, как на линии розлива. А вместо потерянного гаечного ключа в правую руку вмонтировали многофункциональный трансформер, который мог быть и отверткой, и плоскогубцами, и даже открывалкой для пива.

Теперь Колян был не просто ведущим специалистом, а настоящим кибер-специалистом. Врачи гарантировали, что с такими запчастями он сможет существовать ещё как минимум 500 лет. Аккуратно чистить механизмы, смазывать суставы и не допускать попадания мыла внутрь корпуса.

И тут автор, закрывая тетрадь, добавил ехидную приписку, покосившись на притихшего Коляна, который теперь сидел смирно, как первоклассник:

— Если, конечно, наш герой перестанет лезть не в своё дело и указывать автору, что и как писать. А если нет — в следующий раз вместо биомеханических органов будет переработка на хозяйственное мыло. Сорок процентов жирности.

Колян испуганно закивал, прижимая новую био-руку к груди. Автор довольно улыбнулся и наконец-то заснул спокойным сном творца, который сумел навести порядок в собственном произведении.

Ваш покорный слуга,

Автор, уставший, но не сломленный

Что если...

Дело было в подворотне. Обычное такое октябрьское дело: сырость, запах кошачьей ухом… ну скажем мяты из соседнего подвала и редкие фонари, которые светили ровно настолько, чтобы разглядеть лужу, но не её глубину.

Два мужика, назовём их Васян и Колян, зашли в эту арку. Васян — мужик основательный, в пуховике до пят и с авоськой, в которой подозрительно звенело. Колян — щуплый, в капюшоне нараспашку, постоянно спотыкался о… наверно собственные мысли. Они зашли... но вышел только Васян.

Васян вышел, задумчиво почесал затылок, оглянулся на тёмный провал арки, хмыкнул и пошёл себе дальше. А Колян — пропал. Растворился. Исчез, как совесть у риелтора.

Тут-то и начинают раскручиваться версии, одна безумнее другой.

Что если Колян, ступив в самую густую тень, не заметил открытый люк? Нога поехала, авоська с семками взлетела в воздух, и он, описав короткую, но изящную дугу, рухнул в технический коллектор.

— А-а-а! Мать честная! — заорал Колян, плюхаясь в нечто, по консистенции напоминающее остывший борщ трёхдневной давности, но с более сложным букетом ароматов.

Барахтанье было отчаянным. Колян молотил руками по жиже, пытаясь ухватиться за скользкие стены, но хватался лишь за ил и прелые листья, которые с чавканьем проваливались обратно. Течение, до этого момента дремавшее, вдруг подхватило его ватник и потащило.

— Э! Э-э-эй! Куда? Я не хочу спускаться как…! — тут его накрыло волной, Колян кричал, проплывая мимо крысы, которая сидела на трубе и смотрела на него с видом старожила, уставшего от туристов.

Колян несся по подземной реке, именуемой в народе «Говнотечка», мимо кирпичных сводов и ржавых вентилей. Мелькали таблички «Осторожно, высокое напряжение!» и граффити «Здесь был Вася». Нечистоты несли его всё быстрее, впереди забрезжил свет — это была река. Настоящая река, в которую коллектор впадал монументальной трубой. Колян, облепленный окурками и почему-то резиновой уткой, вылетел на свободу, в прохладные воды. Выплыл на берег, отжал кепку и подумал: «А плавки-то я так и не взял. Ладно, просохну».

А что если, пока Васян разглядывал звезды, Колян свернул не туда? В подворотне, оказывается, был полуподвальный магазинчик с гордой вывеской «24» и одной работающей буквой «Т».

Колян нырнул в дверной проем. За прилавком стоял продавец маргинал. Не просто продавец, а продавец с философским складом ума и татуировкой «Буду брить» на костяшках.

— Мужик, есть «Винстон»? — спросил Колян, стряхивая с плеча невидимую пылинку.

Продавец маргинал, лениво жующий шаурму, которая, судя по виду, пережила смену нескольких геологических эпох, поднял на него тяжелый взгляд.

— «Винстон» есть. Вопрос — есть ли ты? — глубокомысленно изрек он, откусывая еще кусок. Из шаурмы вытекла струйка соуса, похожая на слезу философа.

— Чего? — не понял Колян.

— Деньги есть? — перевел на язык смертных продавец.

— Есть.

— Ну, тогда и ты есть, и «Винстон» есть. Гегель отдыхает, — продавец кинул пачку на стойку. — Сорок рублей. Или триста. Я забыл, инфляция, блин.

Колян протянул мелочь. Продавец долго и с явным недоверием рассматривал монеты, подносил их к единственной лампочке, звенел ими о прилавок, слушая, как поет металл.

— Древние монеты... При царе Горохе чеканили, — вздохнул он, но взял. — Ладно, иди, философ. Смотри, там люк открыт, не провались.

Колян вышел, но запутанный диалог вышиб из его головы всякую мысль о том, куда он вообще шел. Он остановился перекурить прямо у входа, задумавшись о бренности бытия.

Что если всё было гораздо сложнее...

Только Колян ступил в арку, собираясь чихнуть от резкого запаха кошачьей мочи, как вдруг этот самый запах стал невыносимо концентрированным, превратился в ослепительную вспышку, и Колян почувствовал, что его пятки отрываются от родного, покрытого окурками асфальта.

Корабль пришельцев, мастерски замаскированный под облако вони из вентиляции, материализовался ровно настолько, чтобы всосать объект через шлюз, и снова дематериализовался, оставив после себя лишь лёгкое облачко сероводорода и недоумение пролетающей мимо вороны.

Очнулся Колян не сразу. Сначала было ощущение, что он лежит на столе у стоматолога, но зуб не болит, а просто холодно и жутко. Глаза открываться не хотели, веки будто свинцом налились. Сквозь ресницы он увидел яркий, но не слепящий свет, исходивший прямо из стен.

Над ним склонились трое. Классические «серые». Росточком с хорошего такого третьеклассника, головы грушевидные, глазницы огромные, чёрные, как два ночных неба без единой звезды. Ртов не было. Вместо этого в районе подбородка у каждого вибрировала небольшая мембрана, а голоса доносились словно из старого динамика, который ставят в автоматы с газировкой.

— Объект 743-A доставлен в лабораторию, — прошелестел первый, и его голос напоминал звук закипающего чайника. — Температура базальной среды: понижена. Пульс: учащён. Вероятность спонтанного пробуждения: девяносто семь процентов.

— Оптимально, — прошелестел второй, с голосом, похожим на шум вентилятора. — Давно у нас не было земных особей репродуктивного возраста с признаками хронического недосыпа и остатками семян подсолнечника в карманах. Начинаем протокол «Галактический зоопарк: подопытный номер один».

Колян приоткрыл один глаз. Картинка была сюрреалистическая: три серых лысых существа в серебристых комбинезонах рассматривали его, как бабушка на рынке рассматривает картошку перед покупкой.

— Э-э-э, мужики, — просипел Колян осипшим со страха голосом. — Вы кто? Я где? И какого лешего я холодный, как лягушка в холодильнике?

— Объект проявляет вербальную активность, — зафиксировал третий пришелец, чей голос напоминал визг бормашины. — Запросы: идентификация субъектов, определение локации, жалоба на температурный режим.

— Первичный тест, — объявил главный (чайник). — Тест на тактильную чувствительность. Применить стимулятор номер пять.

Второй пришелец (вентилятор) взял со стола тонкий металлический прутик, на конце которого светился слабый голубоватый огонёк. Он аккуратно, почти нежно, ткнул им Коляна в бок, прямо туда, где пуховик немного разошёлся на шве.

— Хи-хи! — невольно выдохнул Колян и дёрнулся, насколько позволяли ремни. — Ты чё творишь, серый? Совсем охренел? Я щекотки боюсь с детства! Меня мать в детстве щекотала, так я в шкафу прятался, пока батя с работы не приходил!

— Феноменально! — оживился третий (бормашина), склонившись к приборам. — Вибрация диафрагмы в 50 герц, выброс эндорфинов, но при этом вербальный протест и упоминание родительских особей! Он называет это «боюсь», хотя физиологические показатели говорят об удовольствии. Парадокс, коллеги! Настоящий парадокс!

— Записываем в журнал, — главный (чайник) забарабанил длинными пальцами по голографической панели. — Земляне склонны отрицать очевидное. Переходим к тесту номер два: проверка на социальную депривацию.

— Это как? — не понял Колян.

— Мы лишим тебя общения и посмотрим, что будет, — объяснил второй (вентилятор). — Вдруг ты начнёшь светиться или издавать ультразвук.

Пришельцы синхронно развернулись на каблуках (которые у них, кстати, тоже были, прямо как у людей, только без обуви) и ушли за прозрачную перегородку, оставив Коляна в полной тишине.

Прошло пять минут. Колян лежал и таращился в потолок, который переливался всеми цветами радуги. Десять минут. Он попробовал пошевелить пальцами в ботинках. Пятнадцать. Тишина была такой плотной, что казалось, её можно резать ножом, но резать было нечем.

— Эй! — крикнул Колян в пустоту. — Есть кто живой? Ау!

За перегородкой пришельцы оживились.

— Прошло 17 минут, объект подал первый сигнал, — констатировал третий. — Уровень кортизола в крови растёт. Он явно не может без контакта.

— Да нет, — возразил второй. — Смотрите на анализатор запахов. Он выделяет специфические ферменты. Мне кажется, он хочет не просто общаться, он хочет конкретных вещей.

— Каких? — склонил голову главный.

— Судя по спектрограмме, ему не хватает этилового спирта и продуктов горения табака.

— Чего-о-о? — удивился третий. — Зачем живому существу продукты горения?

Тут Колян, которому надоело молчать, заорал во всю глотку:

— Эй, серые черти! Вы там протоколы свои пишете? А ну, дайте хоть сигарету! Стресс снять! Или накапайте хоть грамм пятьдесят, для сугреву! Холодрыга же! А если водки нет, так хоть зажигалку киньте, я погреюсь!

Пришельцы сгрудились у мониторов, как программисты над упавшим сервером.

— Феноменально! — в один голос прошелестели все трое.

— Уровень стресса зашкаливает, хотя физической угрозы ноль, — комментировал первый. — Температура комфортная, воздух идеальный, питания предостаточно (мы ввели ему в вену питательный раствор час назад), но он требует каких-то сухих палочек и дыма.

— И яда, — добавил второй, указывая на график. — Судя по запросу «накапать», он хочет принять внутрь токсичное вещество, которое парализует работу нейронов. Для снятия стресса! Это же всё равно что стрелять из пушки по воробьям, чтобы они не чирикали!

— А может, это такой ритуал? — задумался третий. — Может, у них это называется «расслабиться»? Они специально травят себя, чтобы достичь состояния временного помешательства?

— Не понимаю, — покачал головой второй. — Это слишком сложно. Слишком нелогично. Мы изучаем галактику три миллиона лет, но земляне до сих пор ставят нас в тупик. Этот экземпляр вообще уникален: он боится щекотки, но она ему нравится, он хочет отравиться, чтобы успокоиться, и у него в кармане лежат жареные семечки, которые он чистит зубами, а скорлупу выплёвывает. Для чего? Зачем?

— А давайте проверим его реакцию на невесомость? — предложил первый. — Может, он начнёт петь?

— Бесполезно, — махнул рукой второй. — Мы только сломаем его психику. А нам нужен чистый эксперимент.

— Предлагаю, — вступил третий, — свернуть программу. Слишком рискованно. Отправим объект обратно, сотрём память. Вдруг он в себе несёт какую-нибудь заразу? Вдруг желание пить водку — это вирус? Мы занесём его на Альфу Центавра, и тамошние гуманоиды начнут стрелять друг у друга закуску.

— Резонно, — согласился главный. — Стереть память. Загрузить стандартный шаблон: «Я просто завязывал шнурки».

— А если у него шнурки не развязаны? — спросил дотошный второй.

— Неважно. Люди верят в такие мелочи. У них это называется «бытовая забывчивость», — отрезал главный.

Или, что если всё ещё безумнее. Колян наступил на какую-то аномалию, на червоточину (возможно, оставленную кротом-ядерщиком), и его вывернуло в параллельный мир.

Мир был до жути похож на наш, но только здесь все люди ходили на руках. Вверх ногами. По улицам деловито семенили руками граждане в брюках, болтая ногами в воздухе. Девушки на каблуках (руках) кокетливо цокали пальцами по асфальту. Собаки тоже бегали вверх лапами, смешно перебирая задними, а воробьи сидели на ветках вниз головой и чирикали задом наперед.

Колян, стоящий на ногах, как последний дикарь, вызвал фурор.

— Мама, смотри, человек на ногах! — крикнул ребенок, проходящий на руках и показывающий на Коляна пальцем ноги. — Не смотри, это неприлично! Он, наверное, из бедного района, где гравитаторы не поставили, — зашипела мамаша, быстро перебирая ладонями.

К Коляну подошел полицейский. Он был в фуражке, прикрепленной к подошве, и с свистком в зубах, при этом стоя на руках идеально ровно.

— Гражданин, предъявите пятки! — строго потребовал он. — Вы что, с ногами ходите? А ну, быстро встаньте как следует, или протокол составлю за нарушение гравитационной ориентации!

Колян попробовал встать на руки, но тут же завалился набок, задев урну, которая, кстати, висела в воздухе дном вверх, но мусор из неё почему-то не падал.

— Не могу, — пожаловался Колян. — Ладно, проходи, первоходка, — махнул рукой (ногой) полицейский. — Но чтоб к вечеру научился! У нас тут вампиры ходят на руках, так они тоже сначала упирались.

Колян побрел по этому перевернутому миру, чувствуя себя полным идиотом. На него косились прохожие, которые сидели на скамейках, задрав ноги к небу и болтая ими в такт разговору. Это было невыносимо.

Хотя…

И тут Колян выходит! Из той же самой подворотни, целый и невредимый, только немного заспанный.

Васян, ушедший уже метров на сто, обернулся на звук шагов.

— Ты где шляешься? — крикнул Васян. — Я тебя полчаса жду! Простыл уже весь. Думал, может, провалился куда, или пришельцы спёрли, или в магазин завернул.

Колян догнал его, на ходу завязывая шнурок.

— Да шнурок развязался, — буркнул он. — Присел за баками, чтоб не мешать никому, завязал. А он, зараза, возьми и порвись. Пришлось новый узел мудрить, на два оборота. Заморочился, короче.

Васян понимающе кивнул. Они пошли дальше, в ночь, навстречу новым приключениям, которые, возможно, ждали их за следующим углом, где был открыт люк, светилась вывеска «24» и пахло серой.

Интерактивная петля

Владимир сидел в кресле и скучал. Он уже пересмотрел все сериалы, съел все печенье и даже пару раз поздоровался с котом, который давно на него чихал. И тут прямо в воздухе, мерцая голубым неоном, повисла табличка:

[У вас в комнате открывается портал, что будете делать?] [1] Убежать [2] Прыгнуть

— О, квест, — лениво подумал Владимир, ткнув пальцем в «Прыгнуть». Прыгать было лень, но бежать — ещё ленивее.

Комнату разрезала фиолетовая вспышка, и Владимир, взвизгнув, кубарем влетел в открывшийся портал.

Приземление вышло жестким. Владимир открыл глаза и увидел прямо перед собой трех эльфов. Эльфы были злые, с кривыми ухмылками и натянутыми луками. Рядом с лицом Владимира висела следующая табличка:

[Перед вами враждебные эльфы, что сделаете?] [1] Убежать [2] Плакать

— Ну нафиг! — крикнул Владимир, вскочил и рванул в кусты, как спринтер-олимпиец.

Сзади раздалось «теньканье» тетивы и дружный хохот эльфов. Владимир почувствовал острую боль в пятой точке и понял, что стрела все-таки нашла свою цель. От боли и обиды он рухнул лицом в мох и заревел. Прямо перед его залитым слезами лицом материализовалась табличка с упрёком:

[В прошлый раз вы сделали не верный выбор, осталось 2 жизни. В вас попали, что будете делать?] [1] Убежать [2] Плакать

— Да вы издеваетесь?! — заорал Владимир сквозь слезы, шмыгая носом. Он понял, что бежать было глупо. Он ткнул в «Плакать».

Владимир завыл так громко и жалобно, что у эльфов, подошедших пнуть поверженного врага, отвисли челюсти. Сопли, слезы и грязь перемешались в ядерный коктейль отчаяния. Главный эльф поморщился и махнул рукой: — Фу, липкий какой. Пошли, парни, он явно бешеный.

Эльфы ушли. Владимир, прихрамывая и потирая ушибленное место, побрел по лесу.

[Вы идете по лесу, прихрамывая из-за раны. Вас грабят, что делать?] [1] Дать грабителю в нос [2] Убежать]

Из-за дуба выскочил коренастый мужик с топором. Владимир, вдохновленный опытом общения с эльфами, решил действовать нестандартно и со всей дури зарядил грабителю в нос. Кулак провалился в пустоту. Грабитель оказался голограммой, но кастет, который он сжимал в руке — нет. Владимир получил по голове.

[В прошлый раз вы сделали не верный выбор, осталось 1 жизнь. Вы в нокауте, что будете делать?] [1] Очнуться [2] Притвориться мертвым]

— Ай, — сказал Владимир и решил притвориться мертвым. Грабитель обыскал его, забрал зажигалку и шнурки и ушел. Владимир полежал еще минутку и побрел дальше, злой и босой.

[Вы вышли на поляну. На поляне спит дракон. Ваши действия?] [1] Украсть сокровище [2] Обойти]

— Ну уж нет, жизнь всего одна, — прошептал Владимир и попытался на цыпочках обойти спящую гору чешуи. Но, будучи босым, наступил на сухую ветку. Дракон открыл один глаз.

[Дракон проснулся. Что делать?] [1] Заговорить зубы [2] Кинуть камень]

Владимир, действуя по законам жанра, кинул камень. Камень отскочил от чешуи и прилетел Владимиру в лоб. Дракон даже не пошевелился, только фыркнул, сдувая горе-героя в ближайшую реку.

[Вас смыло в реку. Вы тонете. Ваши действия?] [1] Кричать «Караул!» [2] Плыть]

— КАРАУЛ!!! — заорал Владимир, пуская пузыри. На берег вышли три бобра. Бобры посмотрели на барахтающегося человека, синхронно пожали плечами и уплыли.

[В прошлый раз вы сделали не верный выбор, осталось 0 жизней. Вы умерли.]

Мир померк, а затем резко вспыхнул вновь. Владимир стоял на опушке леса целый и невредимый, но с чувством глубокой несправедливости.

[Вы возродились. Перед вами поляна с феями. Феи хотят забросать вас цветами. Что делать?] [1] Подставить лицо [2] Закрыться руками]

— Хоть что-то приятное, — подумал Владимир и подставил щеки. Феи оказались злыми. Цветы были с ядовитой пыльцой. Владимир начал дико чесаться.

[У вас аллергия. Что делать?] [1] Чесаться [2] Тереться о дерево]

Владимир бросился тереться спиной о шершавый дуб, как медведь. От дуба отвалилась кора, и из дупла вывалился злой филин. Филин клюнул Владимира в макушку.

[Вас клюнул филин. Что делать?] [1] Угрожать филину кулаком [2] Спрятаться]

— Ах ты пернатый! — заорал Владимир, потрясая кулаком. Филин обиженно улетел, но на голову Владимиру, как по заказу, приземлилась молния, ударившая в одинокий дуб. Владимир дернулся и упал.

[В прошлый раз вы сделали не верный выбор, у вас неосталось жизней. Вы умерли. Конец игры.]

Владимир открыл глаза. Он сидел в своем кресле. Кот смотрел на него с подозрением. В комнате было тихо. А потом снова замерцала табличка:

[У вас в комнате открывается портал, что будете делать?] [1] Убежать [2] Прыгнуть]

Владимир, наученный горьким опытом, с криком «НИ ЗА ЧТО!» вскочил и ломанулся к входной двери, выбрав «Убежать».

Он выбежал на улицу, дрожа от счастья, что остался в реальном мире. Посмотрел на чистое небо, на солнце... и не заметил, как с этого самого неба прямо на его дом, откуда он только что выбежал, падал метеорит.

Грохот был страшный. Владимира накрыло ударной волной и засыпало обломками его же собственной крыши. В темноте перед его закрывающимися глазами зажглась последняя табличка:

[В прошлый раз вы сделали не верный выбор, осталось 2 жизни. Вас убило, что будете делать?] [1] Умереть [2] Умереть]

— Вот же... лохотрон... — были последние слова Владимира, который так и не понял, что в этой игре главное — не бегать, а сидеть дома и не прыгать в подозрительные порталы.

Кот, уцелевший благодаря своей природной ненависти к Владимиру (он спал в другой комнате), подошел к груде обломков, чихнул и пошел искать нового хозяина, поумнее.

Ирония судьбы

Семён Петрович, человек в общем-то не суеверный и далёкий от эзотерики, узнал о существовании ритуала получения даты своей смерти самым обыденным способом — из мема в интернете. Сидел он, значит, на работе, листал ленту, ел пирожок с мясом из столовой, и вдруг видит картинку с тёмным силуэтом в капюшоне и подписью: «Узнай свой срок! Ритуал древних жрецов! Работает у 9 из 10 будущих трупов!».

Конечно, это был бред. Но Семёна Петровича в последнее время мучила какая-то экзистенциальная тоска. Хотелось определённости. В конце концов, шутки шутками, а в интернете, говорят, даже «Википедия» не врет. Да и ритуал выглядел простым до безобразия: начертить круг мукой, зажечь три свечи (церковные не подойдут, нужны просто белые, хозяйственные), написать на туалетной бумаге свою дату рождения и положить в центр, а в полночь три раза сплюнуть через левое плечо и прошептать: «Та, что с косой, приди, срок объяви».

В назначенную полночь Семён Петрович, начертив круг мукой на кухонном полу, чувствовал себя полным идиотом. Свечи коптили, пахло палёной бумагой. Он трижды плюнул, прошептал заклинание и замер.

В комнате резко похолодало. Холодильник «Саратов» загудел с надрывом, как подорванный, и погас свет. В круге, прямо поверх его тапка, материализовалась Она.

Выглядела Смерть не так, как он ожидал. Никаких тебе черепов и балахонов. Существо, сотканное из сигаретного дыма и утреннего тумана, с голосом уставшего таксиста, который только что узнал, что следующая поездка — в аэропорт в час пик.

— Чего надо? — спросила Смерть, раздражённо стряхивая пепел с мантии прямо на линолеум. — У меня обед, понимаешь ли.

— Э-э-э, — Семён Петрович сглотнул. — Я это… срок хотел узнать. Сколько осталось?

Смерть посмотрела на него с тоской. Потом куда-то под капюшон, видимо, на свои внутренние часы.

— Так. Семён Петрович, семьдесят второго года рождения. Осталось тебе, родимый… три с половиной года. Точнее, три года, пять месяцев и двенадцать дней. Округлять будем?

— Как три года?! — возмутился Семён Петрович, мгновенно забыв о страхе. — Мне же только пятьдесят два! Я ещё кредит не выплатил! У меня ремонт в коридоре не доделан!

— А это, милый, не мои проблемы, — зевнула Смерть. — План, понимаешь. График. Все дела.

— Так нечестно! — Семён Петрович вышел из круга, потому что ему было удобнее спорить так. — Давай договоримся! Что мне сделать, чтобы ещё пожить?

Смерть задумалась. Потушила о край стола окурок, который неизвестно откуда взялся.

— Слышь, деловой. Вообще, есть опция. Оптовый заказ, так сказать. Один дополнительный год жизни стоит… ну, скажем, десять смертей.

— Чего? — не понял Семён.

— Людей, говорю, — устало пояснила Смерть. — Десять человек. Тех, на кого укажу. Их заберу, а тебе, так и быть, год накину. Работает по предоплате. Но ты подумай хорошо, дело хлопотное.

Семён Петрович подумал. Кредит. Ремонт. Дачу хочется. А вокруг вон сколько людей ходит, некоторые вообще зря место занимают.

— А ты не обманешь? — спросил он.

— Ну, — хмыкнула Смерть, — это вообще-то моя работа.

Так закрутилось. Смерть являлась раз в неделю, обычно когда Семён Петрович выносил мусор. Она указывала длинным костлявым пальцем на прохожего: «Вон того, в синей куртке. И его, с собакой. На той неделе того пенсионера со скамейки добей».

Семён Петрович, как человек обязательный, к делу подошёл серьезно. Он изучил рынок ядов, освоил навыки незаметного сталкивания под поезд и даже научился делать «коронное» — неожиданный удар микроскопическим, но точным кусочком льда, который, растаяв, не оставлял следов. Работал он чисто, быстро, профессионально. За три месяца статистика Смерти пополнилась двадцатью одним человеком.

— За два с лишним года вперёд рассчитался, — довольно думал Семён Петрович, сидя на кухне и попивая чай с бубликом. — Жить буду. Даже ремонт теперь можно подороже сделать.

Но на двадцать втором «клиенте» (неудачно выбранный момент у лифта, которое, как назло, снимали камеры) удача от Семёна Петровича отвернулась. Его вычислили быстро. Обыск, следствие, изумлённые взгляды следователей, которые никак не могли понять мотивов: ни врагов, ни связей с мафией, ни денег на счетах не было. Просто убивал людей, как на конвейере.

Суд был скорым и справедливым. Улики — неоспоримыми. Статья — «особо тяжкие». Приговор — исключительная мера наказания, расстрел. Но поскольку в стране объявили мораторий, а гуманизм требовал жертв, Семёна Петровича приговорили к электрическому стулу (в качестве экспериментального наказания для особо опасных рецидивистов).

Всё это время — следствие, суд, этапирование — заняло ровно три с половиной года. И вот наступил день «Икс».

Семёна Петровича, бледного, но не сломленного, ведут по последнему коридору. Заводят в комнату с дубовой скамьей, ремнями и этим жутким колпаком на голову с проводами. Последнее слово палача, щелчок рубильника…

И тут Семён Петрович чувствует знакомый холодок. Рядом, прямо возле электрического стула, стоит Смерть, с интересом разглядывая рубильник.

— Ну, бывай, должник, — говорит Смерть. — Срок истёк. Три с половиной года, как договаривались.

— Как истёк?! — заорал Семён Петрович, дёргаясь в ремнях. — А мои два года?! Я же двадцать одного убил! Два с лишним года жизни купил! У меня переплата! Я сейчас умру, а мне ещё два года с копейками причитаются!

Смерть тяжело вздохнула, как учительница, уставшая от тупого ученика.

— Семён Петрович, не мешай процессу. Сейчас тебя током шандарахнет.

— Нет, постой! — не унимался Семён Петрович. — Ты обещала! Год за десять смертей! Двадцать один человек — это минимум два года! Где моя жизнь, а?!

Смерть закатила глаза (насколько это возможно глазу, не имеющему век).

— Слушай сюда, грамотей. Ты что, думал, я тебя обманываю? Ты жизнь купил. Честно. Оптом. Я свои обязательства выполняю.

— В смысле выполняешь? — Семён Петрович даже перестал дёргаться. — Сейчас же казнь!

— Ну да, — кивнула Смерть. — Сейчас тебя ударит током. Но ты не умрёшь. Понимаешь, не умрё-о-о-о-шь. Попадешь в состояние клинической смерти, из которой выйдешь в глубокую кому. Полная потеря сознания, вегетативное состояние. И в коме этой ты пролежишь ровно два года и два месяца, которые я тебе наторговала. Никакой жизни. Никакого ремонта. Никакого кредита. Просто овощ. А потом, ровно в срок, когда кончатся оплаченные дни, твой мозг окончательно отключится, и я тебя заберу официально. Так что не суетись, всё по-честному. Жизнь ты получил. Только вот качество…

Смерть хитро прищурилась, поправила косу и растаяла в воздухе.

Палач, не видя всей этой картины, нажал рубильник. Вспышка, грохот, запах озона и жжёной плоти.

Врачи констатировали: «Выжил, но впал в глубокую кому. Будет лежать… ну, по прогнозам, года два-три. Организм сильный, но…».

Так Семён Петрович получил свои честно заработанные дополнительные годы. Он лежал в палате, подключённый к аппаратам, и, возможно, даже во сне видел тот самый разговор. Или тот самый мем. Ведь если уж договариваться со Смертью, нужно читать мелкий шрифт в контракте, написанный невидимыми чернилами на её косе.

Хозяин своей судьбы

Наш герой Семён Помидоров, продавец отдела «Всё для шитья и вязания» в магазине «Ткани-Лады».

День, когда всё пошло кувырком, запомнил надолго. Хотя бы потому, что его самого буквально кувыркнуло вместе с миром.

Он стоял на остановке, попивая остывший кофе и размышляя, как объяснить завхозу, что катушки ниток «ирис» закончились ещё в прошлом месяце, а отчёт сдать надо вчера. И тут это случилось. Земля под ногами не дрогнула, а скорее... провернулась. Как будто гигантская рука схватила самую основу реальности и крутанула её с лёгким хрустом. В небе, где только что висело унылое октябрьское солнце, на долю секунды появились верхушки пальм, кусок кирпичной стены с граффити и чья-то гигантская ступня, после чего всё встало на свои места. Но не совсем.

Привычный пейзаж остался, но дома покосились под странным углом, асфальт пошёл разноцветными волнами, а прохожие, ошарашенно моргая, пытались сообразить, почему у них руки стали синими, а ноги — зелёными.

Семён, по роду профессии привыкший к систематизации, первым делом глянул на свою ладонь. Она была жёлтой. «Гм, — подумал он, — шафран. Приятный оттенок».

Паника, конечно, была. Дома рушились, реки вытекали в небо, а один мужик на «Ниве» пытался припарковаться на стене девятиэтажки. Но Семён, отсидевшись пару дней в подсобке «Тканей-Лады» (стены там были крепкие, а запасы ириса позволяли занять руки), начал замечать закономерность.

Мир действительно стал гигантским, даже бесконечным кубиком Рубика. Грани провернулись, и реальности перемешались. Прямо за его магазином теперь начинался не двор-колодец, а проспект с неоновыми вывесками на глаголице, заканчивающийся джунглями, в которых угадывались очертания летающих тарелок. И главное — дороги стыковались. Идеально. Как будто вся эта мешанина была продумана гигантским, но слегка безумным градостроителем.

Тут-то Семён и понял, что это не катастрофа, а золотая жила.

Благо, его личный «пазик» (маршрутка № 13, между прочим), чудом уцелел и стоял на стоянке. Семён погрузил в него самое ценное, что смог найти в руинах своего и соседних миров: три уцелевшие коробки с игровыми приставками «Денди» (кто-то вёз их на оптовый рынок), партию плюшевых зайцев с оторванными ушами, ящик сковородок с тефлоновым покрытием (залежалый товар из подсобки), десяток гироскутеров, которые так и не смогли продать из-за бракованной зарядки, и мешок разноцветных носков без пары.

Семён сел за руль, включил погромче «Радио Дача» и поехал прямо, туда, где вчера был проспект с неоном.

И началась жизнь-малина.

В первом же мире, названном им про себя «Технократия-17», его «Денди» произвели фурор. Местные жители, бледнолицые долговязые гуманоиды с усиками, передвигались на антигравах и лечили зубы лазером, но понятия не имели о пиксельных драконах и усатых водопроводчиках. — Это... это магия? — спросил один из них, тыкая длинным пальцем в экран, где Марио прыгал на черепаху. — Ха! — Семён нажал кнопку. — Это культурный код! Беру вон тот ваш портативный гипердвигатель, что у вас в подсобке пылится, и два космических лифта в разобранном виде. И, если можно, зарядку к этим вашим антигравам, а то у меня спина что-то... Сделка состоялась.

В мире «Магические перевёртыши», где всё было шиворот-навыворот и ходили вниз головой, его плюшевые зайцы стали хитом сезона. Местные колдуны никак не могли создать живую игрушку, которая была бы мягкой, глупой и пахла пылью. Семён сбагрил им всех зайцев, включая тех, у кого не хватало глаза, в обмен на эликсир вечной бодрости и пару говорящих ворон, которые, впрочем, наотрез отказались лететь с ним дальше и остались в автобусе, матерясь на водителей.

В мире «Аналоговый рай» он наменял у местных хиппи на сковородки с антипригарным покрытием (у них всё пригорало к глиняным горшкам) полный отсек солнечных батарей невероятной мощности и рецепт хлеба, который никогда не черствел.

Схема работала идеально. Семён ездил по бесконечным граням кубика, как челнок на ткацком станке. Тут он продавал гироскутер как средство передвижения для ленивых магов, там выменивал его на кристалл, исполняющий желания (правда, только в пределах одной комнаты и строго до 18:00). Мешок носков он выгодно обменял в мире, где люди очень стеснялись своей одинаковой обуви и мечтали о разноцветных ногах, получив за это полную библиотеку медицинских знаний, способных победить любую болезнь.

Жил он припеваючи. В салоне «пазика» теперь стоял мини-бар с вечно свежим хлебом и эликсиром бодрости, кондиционер работал от нано-батарейки, а магнитола ловила волны из всех известных реальностей. Семён чувствовал себя если не властелином мира, то уж точно самым крутым логистом мультивселенной.

И всё бы ничего, но кубик Рубика, как известно, вертится в обе стороны.

В один далеко не прекрасный день, разгрузив в мире «Бесконечное лето» партию тёплых носков (там как раз начался ледниковый период, и местные жители в шортах и панамах отчаянно мёрзли) и получив в уплату чертежи машины времени (работающей, правда, только по чётным числам), Семён покатил дальше, высматривая, где бы пристроить оставшиеся три гироскутера.

Дорога, мощённая жёлтым кирпичом, плавно перетекла в магистраль из полированного камня, затем в просёлочную трассу, а потом просто в серую, ровную, бесконечную ленту. Ни пейзажей, ни звуков. Тишина. Только гул мотора.

Семён въехал в город, который сначала показался ему просто заброшенным. Дома из чёрного стекла, без окон. На площадях — застывшие, словно статуи, механизмы. В небе — ни птиц, ни облаков, просто серая муть. Он проехал мимо супермаркета с товарами, покрытыми слоем пыли. Мимо заправки с колонками, из которых давно ничего не течёт. Мимо жилых домов, где в глазках дверей не мелькал свет.

Мир был мёртв. Абсолютно, пугающе мёртв. И тих.

Семён заглушил мотор. Тишина навалилась ватным одеялом. Он вышел из автобуса, оставив дверь открытой (чего бояться в мёртвом городе?), и прошёлся по центральной площади. Здесь даже эхо не хотело появляться.

— Эй! — крикнул он для храбрости. Голос утонул в серой мгле, не встретив препятствий.

Он заглянул в витрину магазина. Там лежали приборы невероятной красоты и сложности — может, это и были те самые гипердвигатели, только в тысячу раз круче. Рядом стояли какие-то кристаллические сферы, внутри которых клубились туманности. Тут было всё, что он только мог пожелать, и даже то, чего не мог. И всё это бесплатно. Никто не попросит у него ни сковородку, ни «Денди».

Семён почесал затылок. А затем сел обратно в автобус и поехал обратно.

Он ехал час. Два. Три. Дорога из жёлтого кирпича так и не появилась. Вместо неё была всё та же серая бесконечная лента и чёрные, безжизненные здания на обочине. Он развернулся и поехал в другую сторону. Та же картина. Мёртвый мир был безграничен. Или же это был тот самый «центр» кубика, та самая ось, вокруг которой всё вращалось, и с которой нельзя было соскочить.

Он был в ловушке.

В салоне кончился эликсир бодрости. Хлеб, который никогда не черствел, начал потихоньку задумываться о смысле бытия и покрываться плесенью от тоски. Вороны давно улетели в никуда, напоследок выдав самую забористую тираду в своей жизни. Радио ловило только белый шум.

Семён Помидоров, великий комбинатор мультивселенной, сидел на ступеньке своего верного «пазика» посреди бесконечной серости и смотрел на запылившийся гироскутер.

— Ну что, красавец, — вздохнул он, обращаясь к скутеру, — допрыгались? Продавец из будущего, мать его... Зато теперь у меня есть всё. Абсолютно всё. — Он обвёл рукой пустые, безмолвные здания. — И поговорить не с кем. Разве что с тобой.

Он встал, поднял гироскутер, стряхнул с него пыль и, достав из бардачка единственную оставшуюся лишнюю пару носков — ядовито-зелёных с красными полосками, — натянул их на ноги.

— Ладно, — сказал он сам себе, включая скутер. — Будем осваивать новый рынок. Мёртвый, значит. Ну, мёртвым тут, положим, всё равно, а я пока поживу. Может, открою магазин «Всё для нежити и некромантии». Скамейку поставлю. Буду сидеть, носки продавать. Тут хоть конкуренции нет.

Гироскутер тихо зажужжал, и Семён, балансируя на двух колёсах, покатил по пустынной площади мёртвого мира, ядовито-зелёные носки ярким пятном мелькали в сером сумраке, возвещая об открытии нового филиала «Тканей-Лады» в самом бесперспективном, но тихом и спокойном уголке мультивселенной.

Сага о переполненной бочке

Все началось со слова «нет». Обычного, русского, двусложного слова, которое Петрович произносил примерно раз в день: когда просили денег до зарплаты, когда жена звала копать картошку и когда нужно было вылезать из-под машины в обеденный перерыв. Но именно это «нет» оказалось тем самым камешком, который сшиб лавину.

Утро у Петровича не задалось с того момента, как он открыл глаза и понял, что сегодня понедельник. Во-первых, приснилась ерунда: будто он стал главным инженером «Формулы-1», но форму ему не выдали, и все пилоты тыкали в него пальцами и смеялись. Во-вторых, жена Люда, собираясь на работу, заявила, что его любимые треники с пузырями на коленках «похожи на документальное свидетельство эпохи застоя», и торжественно выкинула их в мусоропровод.

— Ты чего? — только и смог выдавить Петрович, глядя на пустые руки. — Я в них с 2007 года душу грел!

— Вот именно, — отрезала Люда. — Душа уже закалилась, пора и совесть иметь. Надевай новые, которые я на день рождения дарила.

Новые штаны были парадные, черные, с идеальными стрелками. В них Петрович чувствовал себя не механиком, а сотрудником похоронного бюро. Настроение упало ниже плинтуса.

В гараже ко всему прочему добавился запах перегара от ночного сторожа дяди Бори и звук капающего масла из «Газели», которую вчера неудачно поставили на яму.

— Петрович! — начальник дядя Коля, похожий на добродушного хомяка в промасленной кепке, высунулся из окошка приемной. — Тут клиент на «Короллке» подъехал, маслице поменять. Человек явно важный, аж портфель из крокодила! Сделай по-быстрому, пока он кофе пьет.

Петрович вышел во двор. Клиент стоял возле блестящей «Тойоты» и действительно был важен, как индюк на птицефабрике. Костюм сидел так, будто его сшили прямо на нем, ботинки сияли ярче, чем мысли Петровича в понедельник утром. Чиновник брезгливо оглядел Петровича, задержав взгляд на его парадных штанах, и отвернулся к телефону.

Петрович глянул на машину, потом на бочку с отработанным маслом. Бочка стояла в углу, ржавая, как трактор, брошенный в поле после развала совхоза. Из ее горловины торчала пластиковая пятилитровка, создавая иллюзию, что бочка вот-вот родит пластикового детеныша.

— Ну, — Петрович пнул бочку носком парадной туфли. Бочка отозвалась глухим, но явно полным звуком. «Налито под завязку», — подумал механик. Он посмотрел на сломанный грузовик для вывоза отходов. Тот стоял с задранной кабиной, похожий на собаку, которая просит почесать пузо.

Петрович тяжело вздохнул, почесал поясницу (которая ныла к дождю, к снегу, к солнцу и просто потому, что у нее был сложный характер) и вернулся к приемной.

— Дядь Коль, — буркнул он, — нет. Не могу.

— Чего «нет»? — удивился дядя Коля.

— Сливать некуда. Бочка полная, грузовик сломан, емкости нет. Пусть едет, откуда приехал.

Услышав это короткое «нет», чиновник, которого, как выяснилось позже, звали Аркадий Эдуардович Бланкин, заместитель начальника управления по согласованию мелкооптовых поставок и просто человек с большими связями, побелел от злости. Ему? Сказали «нет»? Какой-то мужик в траурных брюках?

— Так, — Аркадий Эдуардович набрал номер своего друга детства Сергея, который работал в муниципальном департаменте контроля за благоустройством. — Серёга, привет, выручай. Тут на Окружной, автосервис «У дяди Коли». Понимаешь, наглость какая... Масло мне поменять отказались. Формально, конечно, сказали, что бочка полная. Но я чувствую: подстава! Найди, с чего к ним подъехать. С вывоза отходов начни.

Серёга, который как раз пил чай с бубликом, понял задачу буквально. Он набрал номер компании «Чистоград-Сервис».

— Директора! — рявкнул он в трубку басом, который отрабатывал годами выбивания справок.

— Иванов у аппарата, — испуганно отозвались на том конце.

— Это Сергей Викторович из департамента! У вас по графику вывоз отходов с Окружной, 15? Автосервис «У дяди Коли»? Почему не вывозите?!

— Сергей Викторович! — директор Иванов аж закряхтел от натуги. — Рады бы, но машина стоит! «ГАЗон» наш, родимый, сломался. Радиатор печки полетел! Водитель Кузьмич говорит, что хотел с утра погреть, а оттуда как хлынет! Вся кабина в тосоле, сам понимаете, сейчас морозы, без печки никак. Ждем запчасть!

— А где запчасть, мать вашу?! — взревел Сергей, входя во вкус.

— В областном центре заказали, на автобазе №6. Сказали, нету!

Сергей, чувствуя себя Шерлоком Холмсом в мире автозапчастей, набрал начальника областной автобазы №6. Тот оказался мужиком основательным, с трубным голосом.

— Петр Борисович слушает.

— Петр Борисович, радиатор печки на «ГАЗ-3302»! Где?! Тут срыв городских программ по санитарной очистке, понимаешь!

— Молодой человек, — начальник автобазы говорил медленно, как учитель с отстающим учеником. — Данная деталь, артикул 4526-8101089, снята с производства решением министерства еще в позапрошлом квартале. Оптимизация складских запасов. У меня на базе сейчас только свечи зажигания для «Запорожца» и дворники на «Икарус». Могу предложить.

— Да нафиг мне дворники на «Икарус»?! — заорал Сергей. — Мне радиатор нужен! Где его взять?!

— Ну, — Петр Борисович задумчиво постучал трубкой по столу, — попробуйте напрямую у производителя. Завод в Китае, провинция Шаньдун. Город Циндао. Там, говорят, прямо на берегу Желтого моря стоит. Красиво. Я в командировку туда собирался, но не пустили.

Сергей, у которого уже глаз дергался, подключил междугороднюю связь. Через час, после череды гудков, щелчков и общения с операторами, которые не говорили по-русски, но очень бодро говорили по-английски «Гуд бай, сэр!», он дозвонился до завода.

— Wei? Ni hao! — выдохнул Сергей в трубку, вытирая пот со лба. Единственное, что он помнил из китайского, это приветствие из старого фильма про Джеки Чана.

— Хэлло, сэр! — радостно ответил молодой человек по имени Вэй. — Доброе утро! Слушаю вас! Чем могу помочь? Может, интересуют новые грузовики? У нас есть модель 2023 года! С кондиционером, подогревом сидений и автоматической коробкой! Очень выгодно!

— Вэй, — простонал Сергей, чувствуя, что реальность начинает плыть. — Мне не нужен новый грузовик! Мне нужен радиатор печки на старый! Артикул 4526-8101089!

— О, — Вэй замялся. — Сэр, одна минута.

На том конце воцарилась тишина, слышно было, как Вэй листает какие-то бумаги. Потом он вернулся и голос его звучал как у врача, сообщающего плохие новости.

— Сэр, конфуций сказал: глупый меняет реку, умный меняет обувь. Но в вашем случае... Это очень старый артикул. Снят с производства еще до пандемии. Мы даже станки для него продали в Африку. Но! — Вэй воодушевился. — Мы можем продать вам новый грузовик! Цена очень хорошая! С доставкой в любой порт! Плюс в подарок коврики в салон!

— Какие коврики?! — заорал Сергей так, что сидевший рядом Аркадий Эдуардович подпрыгнул. — Мне нужно, чтобы бочку с маслом у мужика какого-то вывезли!

— Бочку? — Вэй задумался. — О! Мы можем продать специальную бочку! Нержавейка, с краником, очень удобно! Тоже снята с производства, но у нас есть последний экземпляр на складе! Как сувенир!

Сергей бросил трубку. Аркадий Эдуардович сидел белый как мел. Он понял, что только что из-за его желания поменять масло поставил на уши полгорода, довел приятеля до нервного тика и чуть не купил грузовик с ковриками в подарок.

В это время Петрович, которому надоело курить и слушать, как дядя Коля ругается на сломанный грузовик, лениво побрел обратно к бочке. Он снял с нее пластиковую бутылку, которая создавала иллюзию переполненности. Потом, кряхтя, отодвинул тяжелую крышку. Заглянул внутрь.

Внутри было темно и пахло отработкой. Петрович чиркнул зажигалкой (нарушая все мыслимые и немыслимые правила техники безопасности) и присмотрелся.

Бочка была полна ровно на треть. Просто из-за накипи на стенках и криво стоявшей бутылки казалось, что масло вот-вот хлынет через край.

— Твою ж дивизию, — выдохнул Петрович. — А я-то думал...

Он вернулся в бокс.

— Дядь Коль, — сказал Петрович, почесывая затылок. — Чего я психанул-то с утра? Там еще ведра два свободного места. Зови клиента.

Через пятнадцать минут масло в «Короллке» было заменено. Аркадий Эдуардович сидел за рулем, сжимая руль побелевшими пальцами и думая, как теперь объяснять Серёге, что всё отменяется. Серёга в это время пил корвалол прямо из пузырька. А менеджер Вэй в Китае с грустью смотрел на неподписанный договор купли-продажи и думал, что русские — очень странные люди: звонят на другой конец света из-за какой-то бочки.

Вечером Петрович, переодеваясь в раздевалке, достал из пакета старые треники. Оказывается, Люда их не выкинула, а просто засунула в стирку. Он с наслаждением натянул их, и мир сразу стал добрее.

— И зачем я только эти парадные штаны надел? — философствовал он, глядя на висящие в шкафу черные брюки. — Из-за них всё и вышло. С самого утра неуютно. Надо будет завтра в баню сходить. А то из-за такой ерунды — штаны не те надел — чуть международный конфликт не развязал.

Потолок

Глимм всегда был странным. В городе Твердокамёнске, что лежит в четвёртом геологическом слое, странность не одобряли. Считалось, что от странности портятся грибы в погребах и сбивается давление в вентиляционных магистралях. Глимм же мог ни с того ни с сего замереть посреди туннеля и уставиться вверх, на чёрный базальтовый потолок, словно ожидал увидеть там нечто большее, чем корни лишайниковых плантаций верхнего уровня.

Соседи по шахте качали головами: «Опять Глимм в потолок пялится. Даром что лучший бурильщик в Службе Глубинного Бурения, а мозги набекрень». Жена его, Клея, женщина практичная и тучная, разводившая элитные сорта мха в промышленных масштабах, только вздыхала и поправляла фитиль в светильнике. Светильники в Твердокамёнске были простые: стеклянная банка с водой, в которой плавал особый вид светящихся грибков, разведённых много поколений назад. Свет они давали ровно столько, чтобы не расшибить голову о стену, но книги при нём не почитаешь.

Работа у Глимма была ответственная. Он лазил по старым штольням, пробитым ещё Первопроходцами, чинил обвалы, следил за подтеками в глубинных выработках. Имел доступ к архивам — настоящим, каменным, где карты выбиты на базальтовых плитах. И на одной из таких плит, в самом дальнем углу Хранилища Знаний, куда даже смотрители боялись заходить из-за сквозняков, Глимм нашёл её.

Карту верхнего мира.

Никто точно не знал, что там, наверху. Старейшины, которые ведали всеми вопросами бытия, говорили, что там проходит «Большой Треснувший Потолок» — последняя преграда, отделяющая людей от Великой Пустоты. Считалось, что оттуда, сверху, постоянно сыплется что-то невидимое, но вредное: от этого сохнет кожа, шелушатся усики-антенны, которыми подземные жители ощущали малейшие колебания воздуха, и снятся дурные сны.

Но карта, выбитая дрожащей рукой древнего картографа, гласила иное. На самом верху штольни, обозначенной пунктиром, значилось: «Выход. Температура нестабильна. Смотреть запрещено». И стрелка, уходящая в никуда, за пределы плиты.

Глимм срисовал карту на кусок мягкого сланца и три оборота светильника (по нашему — почти месяц) ходил сам не свой. Он точил свой любимый бур, который достался ему от деда, собирал сухой паёк из прессованных лишайников, проверял запасные фитили для налобного светильника (свои грибки он, конечно, тоже брал, но на всякий случай). Клея косилась на его сборы, но молчала. Она давно поняла, что мужа, когда он вбил себе что-то в голову, не переубедить. Твердолобый, как базальт.

И вот однажды, в час, когда по всем правилам полагалось спать (в Твердокамёнске чётко соблюдали циклы: восемь часов бодрствования при свете грибков, восемь часов сна в полной темноте), Глимм нацепил на спину мешок, пристегнул к поясу бур и полез в вертикальную шахту, которую сам же тайно и пробурил в дальней кладовке.

Подъем был долгим и мучительным. Глимм карабкался в полной темноте, потому что экономил свет грибков. Ствол шахты был узким, стены — шершавыми, пахло мокрым камнем и чем-то ещё, незнакомым. Чем выше он лез, тем суше становился воздух. Он больше не давил на уши, как родной, тяжёлый воздух четвёртого слоя, а становился лёгким, почти невесомым. И холодным.

Глимм лез и лез, считая про себя метры. Сто. Двести. Пятьсот. Тысяча? Он сбился со счёта. Руки занемели, ноги дрожали. Запасные фитили кончились, пришлось зажечь основные. И когда он уже начал думать, что карта врёт и никакого «верха» не существует, его бур, которым он расширял очередной узкий проход, звякнул с каким-то новым, звонким звуком. Не о гранит. О что-то более хрупкое. Пустотелое.

Глимм замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он осторожно, стараясь не дышать, расширил отверстие. Посветил фонариком. Увидел трещину. И запустил в неё руку.

Пальцы не упёрлись в камень. Они провалились в пустоту. В НИЧТО.

Глимма затрясло. Он просунул голову в отверстие и высунулся наружу.

Это было Ночное время.

Глимм ничего не знал о ночи. Он ожидал увидеть либо сплошную породу, либо, как учили старейшины, бурлящую огненную реку, которая сжигает всё живое. Но вокруг была чернота. Не та, привычная, уютная чернота четвёртого слоя, где даже в полной темноте кожей чувствуешь, где стена, а где обрыв. Это была бесконечная, бездонная, ледяная пустота.

— Великие Грибы... — выдохнул Глимм, и пар вырвался из его рта, что было совершенно невероятно — откуда взяться пару, если нет кипящей воды? — Какая огромная пещера. И свод... свод невероятно высокий. Наверное, это и есть тот самый Большой Треснувший Потолок, о котором говорят старейшины.

Он выбрался из норы полностью. Ноги утонули в чём-то мягком и рыхлом. Глимм брезгливо поджал пальцы. Песок. Мелкий, сыпучий, холодный. Как бракованная строительная крошка, которую используют для самых дешёвых перегородок. Только этой крошки было много. Очень много. На много лиг вокруг.

Воздух двигался. Это было самое пугающее и удивительное. В четвёртом слое воздух стоял на месте, как хороший студень, смирный и влажный. А тут он толкался в грудь, лез под одежду, ерошил волосы, кусал щёки и норовил улететь куда-то вдаль. Глимм чихнул. Потом ещё раз. И ещё. Никогда в жизни он так много не чихал.

Он сделал несколько шагов по песку, вглядываясь в бесконечный мрак. Оглянулся назад — нора была маленькой чёрной дырочкой в склоне холма. Посмотрел вверх — и замер.

Наверху, в этом самом бесконечном Потолке, были дыры. Миллионы крошечных дырочек, и из них сочился слабый, холодный, серебристый свет. Они мерцали, подмигивали, переливались. Одни горели ярче, другие едва теплились.

— Протечки, — прошептал Глимм, и голос его утонул в ветре. Он почувствовал себя старейшиной, подтвердившим древнюю теорию. — Так вот оно что. Потолок действительно прохудился. Свет просачивается. И там, наверху, за Потолком, есть ещё какие-то слои, откуда этот свет идёт. Надо будет законопатить, когда вернусь. Но сначала... сначала нужно найти стену этой пещеры. Она же должна где-то кончаться?

Он пошёл вперёд, ориентируясь на самый яркий сгусток протечек. Под ногами хрустело. Ветер завывал громче. Твердые, торчащие из земли предметы он принял за окаменевшие сталагмиты неправильной формы, поросшие каким-то странным, шуршащим мхом. Шум этого мха (листвы) он принял за шорох осыпающейся породы. И всё шёл, шёл, шёл.

Где-то вдалеке ухнула сова. Глимм мгновенно рухнул на песок и вжался в него всем телом. Сердце ушло в пятки. Звук был низкий, гулкий, чужой.

— Живность, — прошептал он побелевшими губами. — Крупная. Очень крупная. Наверное, пещерный ящер, о котором в детстве рассказывали. Только слепой, как все глубоководные твари. Или крот-переросток... Мамонтокрот!

Он лежал на песке, боясь пошевелиться, минут двадцать. Сова больше не ухала. Глимм медленно приподнялся на локтях, огляделся. Никого. Только ветер и шуршащий мох на окаменевших сталагмитах.

Он отряхнулся и пошёл дальше, то и дело оглядываясь. Страх постепенно отпускал, сменяясь жгучим любопытством. Горизонт, который он сначала принял за стену пещеры, отодвигался. Серебристый свет протечек заливал всё вокруг призрачным сиянием. И тут Глимм заметил, что край Потолка, тот самый, откуда он пришёл, начал меняться.

Чернота стала не такой плотной. Она посерела. Потом на самом краю появилась бледно-розовая полоска. Глимм замер, вглядываясь. Розовое росло, наливалось цветом, становилось алым, оранжевым, золотым. Словно кто-то невероятно огромный за потолком раздувал гигантские угли.

— Давление! — закричал Глимм, пятясь. В его голове, воспитанной на законах глубинной геологии, этот процесс мог означать только одно. — Там прорыв! Сейчас магма хлынет! Сейчас Потолок не выдержит!

Он хотел бежать назад, к норе, но ноги не слушались. Он стоял, задрав голову, и с ужасом и восторгом смотрел, как разгорается заря.

И она прорвалась.

Краешек солнца показался над горизонтом. Глимму показалось, что сами небеса раскололись надвое и оттуда хлынул чистый, первородный, невыносимый жар. Свет, которого он никогда не видел, ударил ему в глаза. Он взвыл и закрыл лицо руками, но было поздно — перед глазами плясали багровые круги.

Мир вокруг взорвался. Серый, унылый песок, который Глимм видел при свете протечек, вдруг стал ослепительно золотым. Чёрные силуэты окаменевших сталагмитов вспыхнули зелёным, жёлтым, коричневым — оказалось, что это вовсе не камень, а живые, огромные грибы, только невиданной, чудовищной формы. А протечки в небе исчезли все разом, потому что небо стало синим-синим, глубоким и бесконечным, и в этом синем небе плыло маленькое, но невероятно яркое огненное пятно.

— Свет! — закричал Глимм, падая на колени. — Сплошной свет! Он повсюду! Он заливает всё! Это не протечка, это... это... СВЕТИЛИЩЕ!

Его кожа, вечно влажная и бледная, защищённая толщей породы, заныла, защипала, начала сохнуть прямо на глазах. Ему казалось, что его обмазали едким лишайниковым соком и сушат над печкой. Глаза слезились, даже сквозь сжатые веки пробивался оранжевый ужас.

— Потоп! Световой потоп! — завопил он не своим голосом, вскакивая и бросаясь назад к спасительной чёрной дыре в склоне холма. — Спасайся кто может! Твердокамёнск, просыпайся! Большой Треснувший Потолок рухнул! Всё горит! ВСЁ ГОРИТ!

Он нырнул в нору, обдирая плечи и бока о выступы, больно ударяясь коленями. Он летел вниз, цепляясь за стены, срывая ногти, не чувствуя боли. Глаза, даже закрытые, всё ещё видели этот ужасный оранжевый свет. Он казался выжженным на сетчатке.

Влетел в гостиную своего жилища в четвёртом слое, где Клея всё так же, словно и не прошло многих часов, перебирала сухой мох. Светильник с грибками тихо мерцал на столе. Глимм рухнул на каменный пол, хватая ртом воздух.

Клея подняла на него глаза. Увидела мужа: одежда разодрана, лицо в ссадинах, кожа обожжённая, красная, глаза безумные, выпученные, зрачки сужены в точки.

— Там! — выдохнул Глимм, тыча пальцем в потолок. — Там нет потолка! Там... пустота! Бесконечная пустота! И она загорелась! Всё загорелось! Я ослеп! Я, кажется, ослеп, Клея! Там такое... такое...

Клея помолчала. Потом перевела взгляд на свои грибы, на аккуратные рядочки мха, на ровный, спокойный свет лампы. Вздохнула.

— Я же говорила: добром это не кончится, — сказала она ровным, будничным голосом. — Надышался там всякого, в верхних слоях. Газами какими-нибудь, которые галлюцинации вызывают. У нас в третьем слое, говорят, такие залежи есть. Иди, поешь горячего мха. И глаза закапай настоем успокоительных грибов.

Глимм попытался возразить, но Клея уже не слушала, занявшись своими моховыми грядками. Он сидел на полу, смотрел на лампу с грибками, которая давала ровно столько света, сколько нужно, чтобы отличать стену от пола. И ему вдруг показалось, что это очень скудный, убогий, нищенский свет. Свет для слепых кротов.

— Клея, — тихо спросил он. — А у нас есть чем замазать дыры в небе? Ну, чтобы тот, другой свет, не хлынул сюда случайно?

— Какие дыры, Глимм? Опомнись. Сиди смирно и не пугай соседей. Завтра на смену идти.

Глимм вздохнул. Он понял, что никогда не сможет объяснить ни Клее, ни соседям, ни старейшинам, каково это — стоять на краю бесконечности и видеть, как падает потолок мира, но при этом чувствовать себя живым, по-настоящему живым, впервые за всю свою долгую, тусклую жизнь в четвёртом геологическом слое.

Он промолчал. Лёг на каменную лежанку, уставился в низкий, чёрный, надёжный потолок своей спальни и долго не мог уснуть. Перед глазами всё плыли оранжевые пятна.

А наутро он встал, надел чистую робу, взял свой бур и пошёл на смену. Соседи кивали ему: «Здорово, Глимм! Чего это у тебя лицо такое красное? Обварился, что ли?» Глимм отмалчивался.

Но с тех пор, когда наверху, на поверхности, наступал рассвет, Глимм, бурильщик четвёртого слоя, просыпался за несколько минут до сигнала побудки. Он садился на своей лежанке, закрывал глаза и улыбался в темноте. Он чувствовал, как тепло — тонкими, невидимыми струйками — сочится сквозь многокилометровую толщу камня, сквозь граниты и базальты, сквозь сланцы и известняки, согревая его старую, обожжённую, но безумно любопытную душу.

А на вопросы жены, почему он теперь всё время, даже в столовой, сидит и смотрит вверх, на каменный свод, он отвечал, помешивая ложкой грибной суп:

— Потолок изучаю, Клея. Трещины ищу. Работа у меня такая.