Искренне ваша, эмпирей

Глава 1

Я убила триста человек.

По крайней мере, так считал судья, обвинив меня в массовом убийстве людей и наплевав на то, что я - инженер мирового уровня, и что лично моей ошибки в проекте не было - нашу команду подвела случайность. Подумать только, всё выглядело так, будто я - киллер без стажа, которого поймали вот здесь и сейчас, а он даже не знает, что можно в такой ситуации ответить на суде!

Хотя знаете, впервые за последнее время я не раздражаюсь из-за несоответствия развития технологий в этой стране моим ожиданиям, потому что будь технологии передовыми, я бы уже давно сидела за решёткой в ожидании смертной казни. Но я здесь, можете не благодарить меня за это.

Варварские земли, адская несправедливость, но вместе с тем реальная возможность уйти от закона сухим, чистым и, если повезет, при полном параде, что, собственно, я и постаралась сделать, наговорив судье с три короба лжи, которую он даже не смог опровергнуть - ни записей с камер видеонаблюдения, ни документов, подтверждающих, что была совершена ошибка. Даже единственный выживший очевидец, и тот смог скрыться. Не надолго, конечно, но к тому времени, как его найдут, истечёт срок обвинения, и не будет смысла в его словах.

По жизни я везучая, но в этот раз, видимо, везение достигло лимита. Шанс на чистую игру ускользнул так молниеносно, что я его не успела рассмотреть и теперь сидела на подоконнике раскрытого настежь окна, свесив ножки.

Кого-то было необходимо обвинить в случившейся трагедии, и кого, если не меня, которая создала предмет, из-за которого все погибли. Да, так и звучал приговор, все забыли и о том, что корабль, на котором находилось триста человек, был старее новейшей Мосовии, и о том, что никаких гарантий компания, производившая защитные купола, не давала против противоракетных установок или что там использовала нападавшая сторона, но ведь явно не ядрами стреляла.

Одна балетка спала с ноги и полетела вниз, сквозь толщу рекламных щитов и воздушных такси. Отлично, теперь они подумают, что я слабачка, раз покончила жизнь самоубийством. Или же мне повезёт?

С громким стуком старенькое воздушное такси, чьё лобовое стекло разбила летящая со сто пятого этажа тапка, врезалось в многоэтажку и, разбив зеркальную стену, протаранило несколько офисов.

«Они вынудили меня. Они сами меня осудили, их никто не заставлял», - подумала я и, быстро переобувшись в оказавшиеся рядом со мной на подоконнике кроссовки, без раздумий спрыгнула вниз, в ночной искусственный туман.

Плана не было, всё, что я делала, я делала спонтанно, отдаваясь воле случая. Её воля мне, между прочим, весьма приглянулась.

Красиво горящее далеко внизу здание, сумасшествие ещё ниже. Наверное, кто-то погиб под обломками, и я буду скорбеть о них за чашкой чая, но сейчас важно то, что меня в суете никто не заметит.

Горячий несвежий воздух поднимал мои длинные волосы высоко над головой. Падать было далеко, и я развела руки в стороны, прикрыв сухие уставшие глаза. Не хочу смотреть на этот убогий пейзаж, особенно сейчас. Приземление будет либо мягким, либо я этого никогда не узнаю.

Мосовия относилась к учёным скептически. За нами вели наблюдение, делали вид, что мы – обычные жители, но при первой возможности спускали на нас собак. Так и на меня обрушился гнев мосовийского Цербера, а всё из-за какого-то куполка. Я бы ещё могла понять недовольство, дай сбой главный купол, а так…

Почувствовав сопротивление у пяток, я поняла, что Док не профан. Значит, и его постигнет моя учесть. Все, кто хоть чего-то стоил, неизменно уничтожались руководством. А руководство, между прочим, было на грани падения. Горожан это пугало, они ненавидели нестабильность.

Аэроамортизация останавливала эффективно, но слишком медленно, как мне тогда показалось. Тем не менее, последние несколько метров были сказкой по сравнению с тем, что случилось бы со мной при полноценном падении.

Сделав кувырок с высоты двух метров, я приземлилась на пыльный асфальт. Спина болела от напряжения, ноги были ушиблены, поэтому я неспеша встала, задумчиво посмотрела на горящий бизнес-центр, вздохнула и, накинув капюшон, слилась с толпой.

***

Можно вечно смотреть на три вещи: как течет вода, как горит огонь и как по новостям Рем Рем Гитти в совершенно неуместном платочке ругает твоё существование, на чем свет стоит. Журналистка едва не брызжет от негодования слюной, в верхнем правом углу экрана прикреплена моя фотография в лабораторном халате. Что важно, фотография новая, ведь Мосовия любила всё родное и удалила все мои старые фотографии, сделанные в лаборатории Западного Союза.

На фоне открытого вооружённого конфликта с Союзом идеология Мосовийского правительства возносилась к тоталитаризму, но такого противоречия в своих действиях государство не ожидало. Они многое вкладывали в науку, но разрушали жизни учёных при малейших проступках или подозрении в работе на ЗС. Другими словами, деньги на ветер.

- Ещё воды? – спросил бармен. Наверное, он задал мне этот вопрос не впервые, но это была первая из фраз, которую я смогла услышать.

- Нет, ничего не надо, спасибо, - я улыбнулась, стараясь не превратить улыбку в оскал.

По тому, как бармен на меня посмотрел, я поняла, что он меня узнаёт даже в капюшоне и думает, вызывать ли полицию. Нужно либо делать пластику лица, либо носить маску. В принципе мне нравился мой нос, так что я сделала выбор в пользу маски.

Ношение маски не было удивительным явлением в Мосовии, скорее, наоборот: её отсутствие говорило о низком материальном статусе. Воздух, несмотря на мощные фильтрационные установки по периметру города, не отличался чистотой и свежестью.

Главный купол, конечно, не решил бы этой проблемы, но дышать стало бы в разы безопаснее, о чем я неустанно твердила до самого отстранения от работы. Государственные представители считали, что мои слова - не большее, чем уловки учёного из Союза.

Так, в маске и почти налегке, некогда востребованный технолог, то есть я, отправился в странствие по городу. Яркие новостные таблоиды не радовали меня, плакаты – тоже. Я ненавидела эти оставшиеся на плаву после разрушительных войн города потребления. Со всех углов, со всех телевизионных и информационных таблоидов то и дело на меня смотрела Ильрин Новак, отстраненный от работы и объявленный в розыск научный сотрудник, некогда прошедший практику в Западном Союзе. На фотографии у неё был замазан прыщик, но об этом знала только я, ведь я и была Ильрин. У меня не было друзей, только Док, но идти к нему - подвергнуть нас обоих смертельной опасности.

Я обосновалась в подземном городе.

***

День десятый. Место ночлега я нашла, пропитание закупила в ближайшем магазине, и жизнь моя стала близка к райской. Я нашла в подземельях старинный книжно-бумажный магазин, не разграбленный барахольщиками, и чувствовала себя королевой. Физические книги стоили целое состояние, а здесь их было множество, да ещё и относительно новых. Я очень любила читать классику, а здесь её было так много, что голова шла кругом.

Смастерив из старого огромного кресла и пледа домик, я читала при свете фонаря книги и чертила ручкой по бумаге примитивные чертежи куполов. Я не могла не работать; работа была моей страстью.

Десятки чертежей, сотни формул - я любила свои творения до потери пульса, стараясь улучшать их как можно чаще. В министерстве биотехнологий мне не давали работать по моим схемам, но сейчас, когда у меня была полная свобода действий, мне не хватало оборудования. Никогда бы не подумала, что от Мосовии есть какой-то толк...

Связь ловила в подземном городе плохо, и засечь сигнал было очень нелегко, хотя вряд ли меня все ещё искали. Я была предана своей работе, но наверняка не была незаменима. К примеру, Док не был одержим идеей и с лёгкостью соглашался на любую работу, предложенную министерством. Я ни в коем случае не порицаю Дока, возможно, он был исключительно прав, живя так, и мне стоило у него поучиться жизни.

Лестница в дальнем коридоре заскрипела под чьими-то тяжелыми ботинками. Я в гробовой тишине составляла очередной чертеж, и за шуршанием карандаша слышала любой малейший звук.

Естественно, я напрягалась. Несколько дней назад в подземный город проникла группа подростков. Уж не знаю, как это удалось мелким шкетам, однако остаться незамеченным они не сумели и привели за собой хвост из полицейских. Мне было очень трудно не обнаружить себя, когда полицейские обыскивали книжный магазин. Они нашли забытую на полу схему подкупольного магнитного поля и забрали ее с собой. Думаю, они не поняли, на что наткнулись, потому что прокомментировали находку так: "Какая бумажка классная, измалеванная... Фанатики рисовали, наверное".

Я сгребла свои работы в кучу и спрятала под креслом, надеясь, что ещё вернусь за ними. Если в подземный город спускались очередные заплутавшие жители, то страха в моей голове не будет, но если это полиция, то они точно вернулись за мной.

Я не могла прятаться в забытом книжном вечно, становясь Робинзоном Крузо современности, но и сдаваться в руки стражей порядка раньше времени не спешила.

Спрятавшись за прилавком, я затаила дыхание.

Ушедшая под землю часть старой Мосовии была небольшой и когда-то являлась музейной территорией, но теперь уже никто не ходил смотреть на прошлое.

Спустившийся по лестнице человек прямиком направился к книжному магазину. Я понятия не имела, полицейский он или гражданский, но волнение все нарастало. Он шел уверенно, целенаправленно, будто точно знал, что ему надо. Пусть будет так, главное, чтобы ему не была нужна я.

Он зашёл в магазин. Колокольчик над его головой звякнул, громко и пискляво, оповещая о прибытии посетителя. Громкий стук каблуков эхом раздавался по всему помещению, заставляя меня нервничать.

Высота меня не пугает; пауки и смерть тоже. Усечение свободы воли - исключение. Мне очень страшно думать, что однажды я проснусь, встану с кровати и снова окажусь в клетке. Мне скажут, что делать, когда спать, когда есть и когда смотреть. Куда смотреть и куда не смотреть. Я долго жила по такой системе, ведь родилась и выросла в Мосовии, перенимая её культуру и нравы. Думала, что это нормально - быть под непроницаемым крылом государства, - ошибалась...

Я не могла остаться вольной птицей подземки, но покидать ее сейчас тоже не хотела. Не тот случай.

- Ильрин?

До боли знакомый голос заставил мое сердце биться даже чаще, чем когда я была испугана. Сглотнув неожиданно подступившие слезы, я на ватных ногах встала из-за прилавка. Человек не смотрел в мою сторону, а потому не заметил. Набравшись храбрости, я сказала хрипловатым голосом:

- Доки, книг купить желаете?

Док повернулся ко мне, ошарашенный и немного подавленный. Я робко стояла, обхватив локоть, и смотрела на него слезящимися глазами. У него из глаз тоже полились слезы. Я в исступлении вышла из-за стойки и неспеша пошла к Доку, не в силах поверить, что это он.

Убедиться в реальности друг друга мы смогли лишь когда слились в объятиях.

- Подумать только, Док, откуда ты здесь?

Я обнимала его, заключая широкую талию в кольцо своих рук. Отпускать Дока - вновь терять себя, терять связь с остальным миром. Док был и оставался единственным моим проводником в свет. Своеобразный фонарик в адской тьме.

- Ильрин, солнышко, что с тобой случилось? С тех пор, как, - он замялся, - мосовийцы объявили охоту на тебя, я не знал, что и думать.

- Но я жива, - пожала я плечами и вытерла слезы о рубашку Дока. Что-то шевелилось в моей груди, но эту пиявку я не торопилась доставать. Лишние эмоции вывели бы меня на совершенно иной уровень душевного дисбаланса, возможно, несовместимый со здравым смыслом.

- Я заберу тебя отсюда, - прижимая меня к груди, прошептал Док. Он плотно сомкнул глаза, надеясь не заплакать, но этот его план с треском провалился. Я почувствовала на своем плече влагу.

Укротив дрожащий голос, Док едва слышно добавил:

- Ничего не бойся, Ильрин, потому что ничто не вечно.

- Догма memento mori? - удивилась я. - Непривычно это слышать из твоих уст.

- Прости меня, дорогая.

Не успела я осознать, что происходит, как по лестнице спустились несколько человек бойцов спецназа. Они были хорошо экипированы: бронежилеты, блестящие сапоги и винтовки, новые пистолеты эрдэка-47. И я снова плакала, но на этот раз не от радости, а от отчаяния. Док предал меня.

В тот же момент отвалилась от души нажравшаяся крови пиявка сомнений. Теперь я понимала, что было не так. Док надеялся не найти меня, до последнего не замечая. Он никогда не плакал от счастья - Док в принципе не плакал, - но в этот раз он понимал, на что обрекает меня. Могла ли я его ненавидеть за предательство? Могла, только вот не было это предательством. Вспомните "1984" Оруэлла, там тоже не было подставы. Иногда обстоятельства вынуждают нас делать страшные вещи.

- Я понимаю, что происходит. - Мой крик был так пронзителен, что Док вздрогнул. Бойцы уже уводили меня наверх по лестнице. Я не сопротивлялась, потому что все равно бежать было некуда. - Если я не умру, то вы увидите чаинки!

Чай в лаборатории пила только я, и Док сразу понял, что я имела ввиду.

***

Выгнув спину, я заорала. Лучше говорить "вскрикнула", но я именно орала: громко, тошно, непроизвольно и так неожиданно, что сиделка, вышивавшая крестиком в ожидании моего пробуждения, пискнула и неосторожным движением воткнула иголку себе в палец.

- Дура, - спустя несколько секунд пожурила я её, ещё не зная о случившемся. Просто сам факт того, что она молодая, занималась на работе не пойми чем и пищала, как резаная трещотка, раздражал меня неимоверно.

Девушка заплакала и вышла из комнаты, а я прикрыла глаза. Уже не впервые я не помнила, как меня усыпили и привезли в лабораторию. Мосовия любила стирать память, да вот только не знала, что на меня это мало действует. Если мои коллеги не помнили едва ли не сутки перед усыплением, то я - всего час. Тем не менее я не имела ни малейшего понятия, как меня вычислили и нашли в подземном городе. Даже если стражи порядка поняли, что нашли во время облавы на подростков не простую бумажку, а важный чертеж, то как они меня изловили?

Вскоре после того, как сиделка вышла из этого крыла лаборатории, ко мне зашёл мужчина лет сорока, абсолютно лысый афроамериканец с голубоватыми глазами и мускулистыми руками. Научной деятельностью он занимался от случая к случаю, а потому носил халат расстегнутым, чего адекватный сотрудник лаборатории никогда бы не сделал. Более того, работящий сотрудник еще купил бы себе несколько упаковок масок и перчаток, на всякий случай. Этот же мужчина выглядел так, будто пришёл посмотреть, что происходит, а не работать.

- Новак, ты бодрствуешь от силы пять минут, но уже вызвала слезы. Ты вообще с этой планеты или Сатана во плоти?

- И тебе доброе утро, Шоколадка. - Я улыбнулась максимально широкой для меня улыбкой, но тут же скривилась от боли. Шоколадка рассмеялся, обнажая чуть острые белоснежные зубы.

Без лишних слов он показал мне зеркало и то, что в нем отразилось. Думал, наверное, что я испугаюсь или закричу, а потому не находил слов ещё несколько минут, внимательно наблюдая за моей реакцией, или же, говоря точнее, ее отсутствием.

- Ничего не скажешь, Новак? - Наконец не выдержал он.

Я лёгким движением коснулась своей щеки, затем брови, в конце концов губ. Грустно было ощущать такое мое новое лицо под подушечками пальцев, но эмоций я не показала.

"Шоколадочка, мне больно и грустно, исправь то, что сделала с бедной девушкой, дорогой..."

Ложь, лестная.

"Мне адски больно, хрен ты собачий! Эстетика? К черту эстетику, но ты исключительный мерзавец!"

Никогда не говорю правду таким, как Шоколад.

- Теперь понимаю, почему та новенькая сбежала, едва я открыла глаза. - Я ухмыльнулась. - Ты не умеешь подбирать персонал, Шоколадочка.

Мой начальник был исключительной сволочью, профаном, как мне нравилось думать, но я бы никогда не решилась предложить, что он настолько жесток. Облить человека щелочью и стереть ему память, чтобы тот даже не догадывался, кто с ним это сделал... А Шоколад извращенец, однако.

- Красавица, не пугай больше персонал, - съязвил мой бывший, не настоящий и, видимо, будущий начальник, - ты нам, к сожалению, ещё нужна.

Он ушел, заперев за собой стеклянную дверь. Я сидела на койке посреди зала, открытая на обозрение любому, кто решится зайти в это крыло.

Никто не решался. Пока я здесь работала, больше половины персонала из тех, с кем я общалась, понятия не имели, что в лаборатории есть это крыло. Положить меня здесь было умным ходом. С таким лицом, решил Шоколадка, лучше бы меня не видели. Случайных визитов ко мне тоже не планировалось, а это значило, что никто не узнает о том, что я жива.

Зачем я им нужна?

Прошло несколько дней, моя кожа рубцевалась, и, хотя все ещё было очень больно, я начинала испытывать потребность в мыслительной деятельности.

Шоколадка принес графический планшет, пока я спала. Не двойственный намек.

Сначала я не прикасалась к планшету, но спустя несколько дней не выдержала. Девушка, не которую я накричала по пробуждении, не обращала на меня внимания, желая скорее покинуть мою комнату. Боюсь представить, за что ей поручили ухаживать за мной.

Я взяла в руки планшет, включила. Ярко-зеленый экран осветил мое бугристое лицо, делая похожей на жену Франкенштейна. Шоколад хотел, чтобы я работала до смерти, которую он же мне и организует. Если выбора у меня нет, то я хотя бы поработаю от души.

Мне не было известно, что происходит в мире, и я не знала, какая работа меня ждёт. Я даже не могла связаться с Доком, хотя и была в лаборатории. Меня не выпускали из этой хрустальной клетки - естественно, что я не могла заварить любимый чайник, намекая на свое присутствие.

Никто не удосужился дать рекомендации к работе, а потому я позволила себе полет мысли. Нет, не подумайте, я не смирилась неволей, но сидеть в одиночестве и скуке я больше не могла. Мой мозг требовал работы, грозясь закостенеть. Я занималась электродинамикой, биологией, химией... Да много чем я занималась, а потому много что могла разработать, однако больше всего мне нравилось строить чертежи куполов. Занимаясь этим, я могла не только принести пользу, но и абстрагироваться от реальности, забыть о заточении, ужасном лице и, наверное, предательстве - как иначе Шоко меня нашел?

Два дня спустя Шоколад навестил меня. Ему приходилось улыбаться, смотря на меня. Он пытался выглядеть дружелюбным, сочувствующим начальником, а не смертью в белом халате. Он был похож на бомбу замедленного действия: переминался с ноги на ногу, пилил взглядом и был готов сожрать с потрохами, но пока сдерживался.

- Что делаешь? – спросил он как будто бы невзначай. Можно подумать, но не знал, чем я занималась, сидя в комнате в одиночестве несколько дней подряд с планшетом в обнимку.

- Потолок изучаю, - съязвила я, убирая планшет за спину. – Чего тебе, Гарольт?

- Никакого уважения, - качая головой и присаживаясь на стул в дальнем углу комнаты, заметил Шоколад.

Медицинский халат неприятно отбеливал его и без того белые зубы. Вкупе с почти что гуталиновым телом для меня это выглядело неестественно. Я ни в коем случае не расистка – уже лет сорок это не в моде, - но Шоко мерзкий человек с вечно красными глазами. Страшно представить, какими неправдами он женился. Его жена, кстати, работала здесь же, но в отличие от своего мужа была приятной особой, мы почти дружили. Наверняка она не знает, что я здесь.

- Работа готова?

- Готова, - я впервые за всё время пребывания в этом месте искренне улыбалась во все свои тридцать зубов, - только тебе их не увидеть. Они закодированы шифровкой Дока. Новой шифровкой Дока.

- Ах ты, пигалица! – взревел Шоко, вскакивая с места и широкими шагами направляясь ко мне, спокойно и почти вальяжно полулежащей на кровати. Он не мог навредить мне, потому что не знал, что и как расшифровывать. Специалисты, мне подобные, были либо убиты, либо являлись гражданами Западного Союза, так что у меня было преимущество, весомое и вполне ощутимое. Даже если Шоколадка заставит Дока под дулом пистолета расшифровать документ, это ни к чему не приведет – схема слишком сложна для их мозга. Или, по крайней мере, не входит в перечень профильных знаний.

- Мне нужно встретиться с Доком, съесть шоколадный батончик и послушать хорошую музыку. Тогда я расшифрую схему и покажу её вам. – Я улыбалась, как не улыбалась никогда прежде, а Шоко багровел с каждым мгновением, да так, что это было видно даже на его смуглой коже. Мне было интересно, как его не разорвало от внутреннего давления и не чувствовал ли он привкуса крови во рту. Я решилась ставить свои условия, и теперь меня ничего не остановит. – И ещё мне нужно знать, зачем я вам. Что такого экстраординарного свершилось в Мосовии, что я вдруг нужна живой и со схемами куполов? Кроме того, если я сделаю все по вашему плану и принесу пользу, то я жду помилования, хотя бы на ближайшие несколько недель. У меня есть незавершенные дела. Мне нужно найти и увековечить одну прекрасную тапку.

***

Патрик Стамп весело отыгрывал фортепианное соло, в то время как Док рыдал, а я жевала лучший шоколад с нугой и орешком. Жизнь налаживалась, а это значило, что скоро она подойдет к концу.

За окном мелькали яркие вспышки снарядов, разбившихся о построенный за какие-то десять дней купол. С вероятностью двадцать процентов его закоротит в ближайшее время, и тогда погибнет много людей, но ещё больше погибло бы, не будь купола вовсе.

Мосовия была на мели. Когда разведчики донесли распорядителю о намерении Западного Союза продолжать войну, он посчитал, что я, как и другие учёные, проходившие практику в ЗС, была шпионом и донесла союзникам о плачевном состоянии армии Мосовии.

После битвы с последующим уничтожением Восточного Союза Мосовия ослабла, но потом к власти начала красться Крис, и для неё важнее было защититься, а не отомстить несуществующим шпионам. Умные вольные люди ей, однако, тоже не были нужны, а потому я чувствовала, как близка моя смерть. Док тоже это понимал, но реагировали мы по-разному.

Мне нравилось сидеть у Дока в гостях. Он был старомоден: дубовые вековые шкафы, граммофон доисторических времён, пушистый ковёр. В его жилище пахло чернилами и древесиной. Такого запаха было не встретить нигде в городе, мир поглощали бетон и металл… Чего стоили одни только занавески на широком окне! Красивые, ажурные занавески, добротные.

Закончилась песня «Века», пластинка провернулась ещё немного и замерла. Док высморкался в платок, шумно и с чувством. Повисла гнетущая тишина.

- Зачем ты отдала Гарольту расшифрованную работу? – уже не в первый раз за сегодня спросил он, отпив воды в тщетной попытке успокоиться. – Ты могла соврать ему и уйти прежде, чем он понял бы, что ему подсунули свинью. Я бы помог тебе провернуть это, стоило лишь заварить чай в лаборатории!

Я безучастно посмотрела в окно. Снаряды разбивались о купол, секунды шли, превращаясь в минуты, но трещин, кажется, не было – иначе проявилась бы сегментация частей.

Раньше я ставила купола только на открытых судах с целью защитить людей от падения за борт (это было дешевле крытого воздушного транспорта), и потому система не была особенно прочной – несколько боеголовок с лёгкостью её пробивали. Теперь же всё обстояло иначе. Теперь у меня не будет жизни, и доработок купола, следовательно, тоже не предвидится.

- Я не могла поступить иначе, - так и не посмотрев на Дока, попыталась я объясниться, - сравни мою жизнь и жизнь миллионов мосовийцев. Чья важнее?

- Твоя, - без заминки ответил Док, а я покачала головой. Трудно было говорить, зная, что этот разговор последний, но я не могла умереть, так и не озвучив причин.

- Это для тебя так, - заметила я, избегая зрительного контакта, - а в масштабах города важны простые горожане и их дети. Они наше будущее, и им нужен купол – они действительно нуждаются в нём. Сейчас не мирное время, а битва столетий, и пусть я ненавижу Дью Младшую и её проклятые ручонки, тянущиеся к власти отца, я помогу её народу, потому что он не выбирал её в качестве распорядителя. Сейчас смешно и неимоверно трудно быть гуманным, но я буду! Это дело моей чести.

Док подошёл ко мне сзади и обнял за плечи. Наверное, я нравилась ему, но было уже поздно говорить об этом. Из такого его поведения я сделала вывод, что для Дока «честь» тоже не являлась пустым звуком: он дорожил нашей дружбой. Очень жаль, он милый.

- Роберт Уиттингем, ты хороший человек, - погладив его руку, прошептала я. Я редко называла Дока по имени, но сегодня был особенный случай. – Так жаль, что судьба сложилась не иначе.

Он помолчал с минуту, взял со стола последний шоколадный батончик, разорвал шуршащую бумажку и передал мне сладость. Его холодная рука увлажнилась и была очень холодной, так он переживал за меня. Я откусила кусочек и впервые за весь разговор посмотрела Доку в глаза, желая их запомнить навсегда.

В дверь постучали – наверняка пришли за мной.

- Есть идея, - чуть заметно сжав мои плечи, будто пытаясь поверить в собственные слова, сказал Док. – Построй купол для экспериментальной колонии распорядителей. Это мой проект, и я помогу всем, чем смогу.

Высота меня не пугает – я прыгала со сто пятого этажа; пауки и смерть тоже – мы часто сталкивались лицом к лицу. Мне очень страшно просыпаться каждый день и понимать, что я сама себе сотворила литую клетку без входа и выхода, без единого шва, но не сотворить её я тоже не могла. Я обрела в ней подобие счастья, но никогда не смогу подарить его миру. Жизнь Ильрин Новак превратилась в жизнь девушки без имени, ответственности перед миром и с вечной тоской по работе.

Без Дока смысла жить я не видела, но Док был со мной до самого конца, являясь причиной моего существования на этой земле.

Спасибо, Роберт. Спасибо большое.