Инкубатор

Сектор 78. Инкубатор

Разведывательный корабль СКБ «Гром» висел на орбите спутника газового гиганта уже третьи сутки. Спутник был мёртв — безжизненный каменный шар, иссечённый метеоритами, с температурой на поверхности минус сто восемьдесят. Стандартная цель для геологоразведки: по данным спектрографов, в его коре залегали редкоземельные металлы, которых Службе Космической Безопасности вечно не хватало для строительства новых станций. Гравиметры показали аномалию. В таких мирах иногда встречаются полости — следы древней вулканической активности или выхода метана: когда спутники теряют атмосферу, полости остаются.

При исследовании навигационные буры упёрлись в нечто твёрдое на глубине двухсот метров, а потом провалились в пустоту.

— Это не карстовая полость, — капитан разведгруппы Андрей Ветров вглядывался в голографическую проекцию, мерцающую над столом в рубке. — Слишком правильная полусфера. Диаметр — триста метров. Идеально ровная.

— Что-то твёрдое? — переспросил биолог группы, Илья Рокотов, мужчина со взъерошенными волосами и живым, увлечённым взглядом. — Какая-то порода?

— Нет. — Ветров покачал головой. — Неизвестный композит. Неорганический. Мы пробурили чью-то обшивку, Илья. Кто-то сделал и запечатал эту полость очень давно.

Космос давно перестал быть чудом и стал работой: стандартные отчёты и шутки в столовой. Но всё, что находили до сих пор: камень, лёд, иногда гейзеры или вулканы. И никакой чужой жизни.

Через час группа спускалась в пробитую шахту посмотреть на аномалию лично — зря гонять дрон не хотелось, а так — хоть какое-то разнообразие. В группе были Ветров, Рокотов, техник-связист Сергей Дубко и молодой геолог Настя Ковальчук — под прозрачным забралом скафандра было видно, как она сосредоточенно сжала губы — это была её первая вылазка.

— Мы внутри, — голос Ветрова, когда тот докладывал на корабль, звучал сосредоточенно. — Тоннель заканчивается. Впереди — проём.

Они вышли в зал.

Свет фонарей утонул в огромном пространстве, и даже дыхание их стало тише, пока они осматривались. Лучи заметались, выхватывая из темноты детали, которые не сразу сложились в понятную картину: не было как таковых стен или потолка, был купол, а пол был покрыт тонкой, почти незаметной паутиной линий, складывающихся в сложный гармоничный узор.

А по всей сферической поверхности тянулись соты.

— Ох ты ж… — выдохнул Дубко.

Они занимали всё пространство: множество прозрачных шестиугольных ячеек, плотно прижатых друг к другу, образующих гигантский узор, вероятно смыкающийся где-то наверху. Будто почувствовав их присутствие, соты начали загораться одни за другими.

Сначала у самого входа, потом чуть дальше, ещё и ещё. Волна света побежала по стенам во все стороны, заливая пространство алым, синим, зелёным. В одних ячейках медленно вращались светящиеся изнутри кристаллы, похожие на застывшие звёзды. В других клубился туман, по которому пробегали голубые искры. В третьих перекатывалась тяжёлая, как ртуть, капля, похожая на жидкий металл, меняющая форму при каждом движении.

— Это похоже на склад, — восхищённо сказала Настя. — Или на музей.

— Музей чего? — Рокотов уже заворожённо шагнул вперёд, забыв об осторожности. Его взгляд был прикован к ближайшей ячейке, где медленно вращался кристалл, светящийся изнутри алым светом.

— Назад, — неуверенно приказал Ветров — он тоже смотрел и не мог отвести взгляд.

Рокотов, проигнорировав приказ, подошёл к ячейке и почти коснулся рукой прозрачной стенки.

— Илья! — окликнул Ветров.

— Сканеры не показывают ничего опасного, — голос биолога звучал отрешённо, почти благоговейно. — Фоновая радиация, слабое электромагнитное поле… Это похоже на консервацию. Оно словно спит.

— Кто — оно? — спросила Настя, но её никто не ответил.

Свет переливался и завораживал, и никто не обратил внимания на одну ячейку чуть выше головы, которая осталась тёмной. Внезапно, будто почувствовала приближение живых, она начала светиться. Вначале слабо и едва заметно зеленоватым светом.

— Андрей… — голос Дубко дрогнул. — Она проснулась только сейчас…

— Вижу, — отрезал Ветров. — Все медленно, без резких движений, отходим к проходу.

Но Рокотов не сдвинулся с места. Он смотрел на зелёную ячейку, и его глаза за стеклом шлема расширились.

— Она реагирует на нас, — прошептал он. — Вы заметили? Она нас чувствует.

В одной из ячеек, той, где был серый комок, начались изменения. Комок перестал хаотично клубиться. Он рос, поднимался внутри ячейки, прижимаясь к прозрачной стенке, вытягиваясь в том направлении, где стояли люди. По его поверхности пробежала волна — и тонкая мембрана ячейки лопнула, выпуская наружу струю густой, светящейся слизи.

— Оно нас видит! — выдохнула Настя. — Оно… тянется к нам!

— Назад! — рявкнул Ветров, хватая Рокотова за плечо и с силой разворачивая его. — Бегом! Всем к выходу, быстро!

Они побежали. Но прежде чем они достигли проёма, зал ожил.

Ячейки вспыхивали одна за другой, словно волна загоралась по всей стене. Красный, зелёный, синий, жёлтый — свет залил пространство, сделал его нереальным, похожим на цветной кошмар. Кристаллы завращались быстрее, субстанция, похожая на жидкий металл, забурлила, комки биомассы рванулись к стенкам.

Тонкие мембраны лопались, из них вытекали струи, потоки, капли — всё это стекало по сотам вниз, расползаясь по полу множеством светящихся сгустков. Между ними пробегали тонкие, едва заметные разряды, связывающие их в единую сеть. В шлемофонах возник тонкий, на грани слышимости, звон.

Дубко споткнулся, упал на гладкий пол, и в этот момент зелёный поток, текущий по сотам прямо над ним, достиг края ячейки и сорвался вниз. Густая, светящаяся изнутри ядовито-зелёным субстанция упала прямо ему на ногу.

— Серёжа, вставай! — закричал Ветров.

Дубко пытался подняться, но не успел. Поток настиг его раньше, чем он успел опереться на руку. Зелёная масса коснулась ботинка и впиталась, будто её и не было. Зелёное свечение просачивалось сквозь многослойную ткань скафандра — синтетику на углеводородной основе. Материал не рвался, не плавился — он просто не был преградой для субстанции.

— Я не... — голос Дубко сорвался. — Оно не снаружи. Оно внутри. Я чувствую его...

Техник замер. По каналу связи раздался только странный, булькающий вздох — а потом голос Дубко изменился:

— Оно… внутри… я чувствую… оно хочет стать мной…

— Серёжа, беги! — Ветров рванул было к нему, но Рокотов и Настя вцепились в него мёртвой хваткой.

— Нельзя, капитан! — кричал Рокотов. — Скафандр! Оно уже внутри скафандра!

Дубко выгнулся дугой. Его шлем ударился о пол, по стеклу изнутри побежали зелёные нити. Техник захрипел, его тело забилось в конвульсиях.

— Назад! Все назад! — Ветров, наконец, пересилил себя и потащил группу к выходу. — Наверх! Быстро!

Проём тоннеля укрыл их. Крик Дубко оборвался, звон в шлемофонах стих. Шахта вывела обратно к поверхности, под безразличное звёздное небо, где ждал спускаемый модуль. В модуле они сняли шлемы — для субстанции скафандр не был помехой, так какая разница. Настя неподвижно смотрела в иллюминатор. Рокотов вытер мокрое лицо — он не помнил, что плакал. В итоге он первым нарушил молчание:

— Оно в него влезло.

Ветров долго смотрел на схему спутника на мониторе и на красную точку там, где остался Дубко, потом устало сказал:

— Свяжитесь со штабом. Передайте: мы нашли нечто. Инкубатор. В секторе 78. Там они спят, и часть их вылупилась.

***

Внизу, в зале, сотни ячеек, вспыхнувших в ответ на вторжение, медленно гасли. Лишь несколько десятков вдоль стены, ближайшей к месту падения Дубко, оставались тёмными — их мембраны лопнули, и содержимое вытекло наружу.

На полу, в разных местах, переливались сгустки биомассы — зелёные, серые, серебристые. Они расползались, собираясь в упругие комки, и снова растекались, выпуская тончайшие филаменты, которые тянулись друг к другу. Между ними пробегали едва заметные разряды. Они обменивались сигналами. Слишком быстро для глаз, слишком сложно для понимания.

Один из сгустков пульсировал рядом с телом в скафандре.

Соединиться с человеком не удалось — слишком грубо, слишком быстро. По его поверхности пробежала волна, и в ответ вспыхнули сразу несколько соседних.

По всему залу пробежала невидимая пси-волна. Согласие. Понимание. Готовность.

Следующий раз будет иначе.

***

Через час из штаба пришёл короткий приказ:

«Объекту присвоить кодовое наименование Инкубатор. Законсервировать. Выставить маяк-предупреждение. Доступ запрещён до особого распоряжения. Наблюдение вести дистанционно».

Гром задержался ещё на день, чтобы дистанционными манипуляторами забрать Сергея Дубко. Его поместили в криоконтейнер — тело продолжало жить, хотя сознание не подавало признаков — и отправили на ближайшую исследовательскую станцию для изучения.

Спутник остался хранить под своей поверхностью соты со спящими, живые сгустки на полу, которые всё ещё слабо переливались в унисон, и ячейку совсем рядом с поверхностью — она мерцала чуть ярче остальных. Будто ждала того дня, когда за ней придут.

Интерлюдия. Совет

Штаб-квартира Службы Космической Безопасности располагалась глубоко под поверхностью Луны — в месте, скрытом от любопытных глаз и средств массовой информации. Зал заседаний напоминал амфитеатр: ряды кресел поднимались вверх от голографического экрана, на котором сейчас висела трёхмерная модель спутника с отмеченной полостью.

Председатель Совета, адмирал флота Сергей Корнеев, сидел в первом ряду, барабаня пальцами по подлокотнику. Семьдесят три года, из них почти полвека на службе. Хоть последние двадцать он провёл в креслах такого рода, но привычка не доверять первому впечатлению осталась с ним навсегда.

— Ещё раз. Коротко. Что мы имеем?

Генерал службы безопасности поднялся с места.

— Инопланетный объект. Тысячи ячеек с биологическими образцами. В результате контакта один пострадавший. Находится в вегетативном состоянии. Тело живёт, сознания нет.

— Капитан Коршунова, вы там были, — адмирал перевёл взгляд на женщину, сидевшую в первом ряду. — Ваше мнение.

Она встала и, выпрямившись по-военному, чётко доложила:

— Показания разведгруппы совпадают с записями с их камер. Ячейки начали светиться в ответ на приближение людей и обмениваться сигналами — разряды между ними видны даже на видео. Моё мнение: они ждали, что кто-то придёт, а потом не просто реагировали, а обсуждали происходящее.

Генерал хмыкнул:

— Поэтому я предлагаю уничтожить объект. Ракетой — и забыть.

— Вы предлагаете взорвать единственный источник редкоземельных металлов в этом секторе? — подал голос аналитик. — Без них мы не запустим Ковчег-3. Нам нужны эти ресурсы. И нам нужно знать, что ещё прячется в их недрах.

— А если их больше? — поддержал разведчик с заднего ряда. — Мы засекли ещё три гравитационные аномалии в соседних секторах с теми же параметрами. Если вы сейчас уничтожите эти Инкубаторы, то их хозяева могут счесть это за объявление войны. А на каком уровне развития они сейчас и насколько превосходят нас — неизвестно.

Некоторое время все молчали, наконец адмирал посмотрел на аналитика:

— Что говорят ваши люди?

— Возраст — миллионы лет. Как показал анализ образца, материал купола — неизвестный композит. Если это самоактивирующееся оружие, его создатели либо исчезли, либо…

— Либо наблюдают, — закончил адмирал. — А мы пытаемся понять, что нам сейчас делать, уничтожить или изучить.

— Если это оружие, то его можно использовать против нас, — аналитик поднял взгляд. — Достаточно рассеять над населённой планетой. И мы не будем знать, как это остановить. Именно поэтому нам нужно понять, как оно работает.

— Конечно, нужно изучить, — сказал кто-то с верхних рядов. — Пока мы не знаем, с чем имеем дело, уничтожение — это стрельба с закрытыми глазами.

Генерал скрипнул зубами:

— И оставить риск на тех, кто туда полезет?

— Вы предлагаете послать туда для изучения военных, и как они будут изучать? — Адмирал поднял руку, останавливая спор. — У нас есть ксенобиологи, которые работают с экстремальными формами жизни. Я предлагаю создать закрытую лабораторию на орбите, чтобы изучить, понять и найти способы защиты.

Он остановился взглядом на аналитике.

— Кто подойдёт для этого?

— Есть идеальная кандидатура. Аркадий Петров. Доктор наук. Максимальный допуск. Уже проявил инициативу – запрашивал доступ к образцам.

— Петров? — генерал скривился. — Тот, который потерял группу на Титане?

— И который после этого сделал три прорывных открытия. — Аналитик пожал плечами. — Нам нужен результат. Остальное — неважно.

Адмирал кивнул.

— Хорошо, пусть будет Петров. — Он повернулся к Коршуновой. — Капитан, вы возглавите службу безопасности проекта. Чтобы всё было под контролем. Под вашим контролем. Вы поняли?

Она кивнула и почему-то вспомнила события восьмилетней давности. Тогда она была лейтенантом, у неё был напарник, опытный оперативник, с которым они уже прошли три операции, а последней попали в засаду наркоторговцев на заброшенной станции.

Напарник оказался серьёзно ранен. По уставу надо было закрепиться и ждать эвакуацию, но она была уверена, что если ждать, он не дотянет. Она нарушила правила: потащила его к шлюзу под огнём, успела, но он умер от тяжелых ранений позже. Трибунал её оправдал, но её до сих пор мучила мысль: если бы она действовала по уставу, то он бы выжил?

— Есть, — сказала она, встав по стойке смирно. Она хотела было что-то сказать, но остановила себя.

— И ещё. — Адмирал понизил голос. — Тот техник — Дубко. Он на станции. Перевезёте на Калибр-1. Всё, что связано с Инкубатором, должно быть в одном месте.

Когда зал начал пустеть, адмирал окликнул её:

— Капитан. Вы что-то хотели добавить?

Она обернулась.

— Я хочу, чтобы вы зафиксировали. В Инкубаторе мне показалось: они тоже нас изучают. И если мы начнём эксперименты, мы для них станем предсказуемы.

Адмирал долго смотрел на неё.

— Тогда ваша задача, капитан, — сделать нас непредсказуемыми.

Она кивнула и вышла.

***

Через час после окончания заседания Петров уже знал его итоги, по официальным и по неофициальным каналам. Он стоял у смотрового окна и с нетерпением потирал руки, потом замер, крупная дрожь прошла по всему его телу, и он сказал вслух:

– Что ж, отличненько, значит, капитан Коршунова…

***

Прошло несколько месяцев. На платформе Калибр-1 полным ходом шла подготовка к масштабному проекту изучения инопланетных образцов. И вот, наконец, из Инкубатора скоро должны были доставить первую партию образцов — те самые сгустки и целые ячейки с кристаллами и тускло мерцающей слизью. Научная группа во главе с Аркадием Петровым приступала к работе.

Глава 1. Калибр-1

Ибрагим Хаким не думал, что его первый настоящий рабочий день случится так скоро. Ещё месяц назад он заканчивал интернатуру по ксенобиологии в престижной клинике в Луне-Сити, писал отчёты, от которых сводило скулы, а по вечерам читал статьи Петрова — всё, что удавалось найти в открытом доступе, — и представлял, как однажды напишет такую же.

А потом по личной связи он получил зашифрованное письмо из СКБ. Это письмо мог открыть только он, используя биометрические данные. В письме была всего пара строк: «Ваш опыт в диагностике аномальных нейронных связей нас заинтересовал. Приглашаем на работу на должность помощника А. П. Петрова. Вся информация после подписания договора», а ниже такая сумма, что Хаким был готов подписать договор вслепую. Хотя имя того, чьим помощником он будет, привлекало его ещё больше.

Через неделю он уже летел на Калибр-1 на край обитаемого космоса. Станция висела на орбите мёртвого спутника — того самого, где нашли первый Инкубатор. Связь только по защищённым каналам, доставка раз в полгода. Калибр-1 числился в реестрах как заброшенная метеостанция. Даже ближайшие колонии знать не знали, что творится на орбите мёртвого спутника.

Поначалу он удивлялся: диплом у него был про изменения нейронной активности у пилотов, при чём тут СКБ? Но уже на подлёте, пролистывая файлы для первичного ознакомления, начал понимать. Несколько месяцев назад геологоразведка наткнулась на странный объект в системе газового гиганта. Инкубатор. Один из членов той экспедиции, техник Сергей Дубко, погиб — или почти погиб: его тело, лишённое сознания, продолжало жить. Теперь Хакиму предстояло работать с тем, что удалось достать из Инкубатора.

Первый день ушёл на обустройство. Лаборатория была оснащена по последнему слову — о такой аппаратуре он знал только в теории. Всё на станции было чужим для него и новым: зоны отдыха в зелени, мягкие кресла, комнаты тишины — для космической станции немыслимая роскошь.

В столовой Хаким услышал обрывок разговора: «...Дубко этот, он же за месяц до рейса с прошлым начальством сцепился, еле перевёлся...»

В первый день с Аркадием Петровичем пересечься так и не удалось. Зато второй оправдал все ожидания.

Хакима вызвали в главную операторскую. Когда он вошёл, на главном экране уже полз дрон — по тоннелю, в недра спутника. Свет фар выхватывал из темноты грубые стены. Слева сидел Аркадий Петрович Петров. Седые нити в волосах, суетливые движения — Хаким подумал, что Петров старше, чем показалось сначала. Но жадность, с которой тот впился в экран, и оживление разом сбрасывали ему десяток лет.

— Дрон вошёл в зал, — доложил оператор справа.

Хаким выдохнул и забыл вдохнуть: гигантский зал, идеальная полусфера, множество прозрачных шестиугольных ячеек, плотно прижатых друг к другу. В одних медленно вращались кристаллы, пульсирующие алым светом; в других клубился туман, пронизанный голубыми искрами; в третьих перекатывались тяжёлые капли, похожие на ртуть.

Он видел всё это на экране, но понимал, что не может осознать масштаб.

— Оно… красивое, — прошептал Хаким.

— Вы понимаете, Ибрагим? — Петров даже не смотрел на него.

Хаким сглотнул – Аркадий Петрович знал его по имени.

— Это похоже на систему, где каждая ячейка — отдельный организм, но вместе они образуют единое целое, — продолжил Петров. — Соты как способ общения. Способ существования.

— И способ убивать, — раздалось от двери.

В операторскую вошла женщина в форме и остановилась за спиной Петрова. Хаким покосился на неё: коротко стриженные тёмные волосы, жёсткий взгляд, никакой косметики – капитан Анна Коршунова. Хаким знал её по документам: начальник службы безопасности, она была в первой экспедиции, той самой, где был Дубко. Его привезла тоже она. Подробностей никто не знал — или не рассказывал. Дубко, живой и мёртвый одновременно, лежал сейчас в медицинском изоляторе Калибра-1 — тело дышало, сердце билось, но сознания не было. А сегодня должны были доставить образцы того, что осталось в зале после трагедии, и что сейчас собирал дрон.

Камера дрона показала участок стены, где несколько десятков ячеек были тёмными и пустыми — их мембраны лопнули, содержимое вытекло наружу. На полу расползлись сгустки биомассы. Между ними пробегали тонкие, как паутинки, разряды.

— Похоже, они общаются, — выдохнул Петров. — Даже после того, как покинули ячейки. Они всё ещё связаны. Это же…

— Это угроза, — перебила Коршунова. — Оператор, забор образцов.

И тихо добавила:

— Мы тогда потеряли человека.

Хаким перевёл взгляд на неё и заметил складку у губ и сведённые брови.

— Он был жив, когда мы его забирали, — продолжила она сухо и напряжённо. — Сердце билось, лёгкие дышали, но сознания не было. На энцефалограмме — ровная линия. Сейчас он в криоотсеке станции. Ждёт… решения.

Дрон опустился ниже, выдвинул манипуляторы и начал аккуратно засасывать в контейнеры образцы. Хаким смотрел, как живая масса отделяется от пола и исчезает в недрах механизма. Ему казалось, что образцы сопротивляются — не физически, просто… не хотят уходить. Разряды между ними участились, стали хаотичнее.

Когда первая порция биомассы скрылась в контейнере, по ближайшим ячейкам пробежала слабая волна света. Несколько из них на мгновение вспыхнули — алым, синим, зеленоватым — и тут же погасли.

— Вы это видели? — спросил Хаким.

— Помехи от манипуляторов, — бросил оператор, не оборачиваясь. — Или блики.

Петров промолчал, но на долю секунды его взгляд метнулся к Хакиму — и в нём мелькнуло что-то, похожее на удовлетворение.

— Они пытаются что-то сказать, — неожиданно для себя сказал Хаким.

— Вы тоже это почувствовали, Ибрагим? — спросил Петров с интересом.

Хаким замялся.

— Не знаю, как это объяснить, — честно ответил он. — Но мне кажется, они понимают, что с ними происходит. И общаются друг с другом.

Петров одобрительно кивнул, продолжая смотреть на экран.

Следующие полчаса дрон методично собирал образцы и запечатывал в контейнеры, чтобы отправить наверх. Когда забор образцов закончился, Петров энергично хлопнул Хакима по плечу и сказал:

— Готовьте лабораторию, Ибрагим. У нас будет много работы.

Петров вышел, и в операторской сразу же стало спокойно и как-то пусто. Коршунова задержалась и обернулась к Хакиму:

— Он не думает о цене. А вы?

Он сглотнул, не зная, что ответить. Коршунова смерила его взглядом и вышла.

Хаким долго ещё оставался один в полутьме операторской. Перед глазами всё ещё стояли очертания сот, а в мыслях — человек, чьё тело лежало где-то в криоотсеке, и сгустки, которые переливались в такт друг другу, будто о чём-то договариваясь.

***

Хаким успел не один раз проверить готовность лаборатории и перечитать протоколы первичного карантина. Через три часа он поймал себя на том, что строчки инструкций начинают расплываться, а он сам будто увяз в киселе. До начала настоящей работы оставалось чуть больше трёх часов.

Он вышел в коридор и наткнулся на двух техников, оживлённо спорящих у кофе-машины.

— Я тебе говорю, их там десятки! Разведка нашла ещё три, и все в радиусе ста световых лет. И сигналы какие-то ловят, с тех же направлений. Если они начнут просыпаться сами…

— С чего ты взял? — скептически хмыкнул второй.

Хаким отошёл — подслушивать было неловко, а встревать в разговор он не рискнул. Может, когда он познакомился со всеми, будет проще, но не сейчас. Сердце билось быстрее обычного. А если это правда? Если Инкубатор не один? Тогда исследования имеют первостепенную важность, и он, Хаким, будет стоять у их истоков.

Когда в лабораторию кто-то заходил, Хаким вздрагивал, смотрел на хронометр, но каждый раз было рано — образцы физически не могли ещё доставить.

Сама Коршунова появилась в лаборатории трижды. Первый раз — выборочно проверила знания инструкций у тех из персонала, кто попался ей под руку. Второй — проверить работу автоматики. Третий — просто постояла в углу, молча глядя на Хакима, пока он не покрылся липким потом под этим взглядом, а его руки не начали дрожать.

— Расслабьтесь, доктор, — сказала она наконец. — Всё только начинается.

И ушла, оставив после себя облегчение и лёгкое чувство паники.

Петров появился ровно за пять минут до того самого момента. Ворвался в лабораторию и сразу занял всё пространство. Взъерошенный, с горящими глазами, в халате, надетом поверх форменной рубашки СКБ. Рубашка была мятая, воротник расстёгнут, халат — распахнут. Хаким знал, что за такое появление в «чистой зоне» полагался выговор, но для Петрова, кажется, вообще не существовало правил.

Петров судорожно оглядел лабораторию.

— Ибрагим, всё готово? Ты всё проверил?

— Да, Аркадий Петрович, — уважительно ответил Хаким, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Всё по правилам.

— К чёрту правила! — Петров махнул рукой и приник к смотровому окну, за которым была пустая пока карантинная зона. — Вы понимаете, Ибрагим, мы стоим на пороге великих открытий! Это не просто образцы. Это ключ. К пониманию иной формы жизни. К…

— К угрозе, — закончила за него Коршунова, бесшумно появившаяся в дверях. — Не забывайте, доктор Петров, что один из этих «ключей» уже фактически убил человека.

Петров досадливо поморщился и отмахнулся. Вместо ответа он схватил Хакима за рукав и потащил к мониторам внутреннего и наружного наблюдения.

— Смотрите. Смотрите внимательно. Сейчас начнётся.

Транспортник с образцами уже заканчивал манёвр. Потом произошла стыковка, транспортный модуль въехал в шлюзовой тамбур. На мониторах можно было отслеживать, как проходят процессы герметизации и выравнивания давления. Наконец шлюз открылся и транспортный модуль въехал в карантинную зону. И открылся.

— Три контейнера, — выдохнул Петров. — Три! Два с целыми ячейками, один с образцами.

— А Дубко?

— В медотсеке, — бросил Петров, не оборачиваясь. — Уже месяц как. Сначала образцы. Им займёмся, когда будем готовы.

Хаким знал, что Дубко здесь не случайно. Группу Петрова собирали специально: изучать не только живые образцы, но и последствия контакта.

Процедура проверки герметичности контейнеров заняла ещё двадцать минут — Коршунова не позволяла нарушить ни один пункт протокола. Петров метался по лаборатории, не в силах дождаться момента, когда доступ в карантинную зону будет разрешён.

Наконец динамики щёлкнули, и автоматический голос объявил:

— Вход в карантинную зону разрешён. Уровень угрозы не определён. Просьба соблюдать максимальную осторожность.

Петров рванул в карантинную зону первым, едва не сбив с ног лаборанта с анализатором. Хаким двинулся следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.

Они подошли к контейнерам и Хаким замер. Ему показалось, что в карантинной зоне, несмотря на герметичность контейнеров, стоит тончайший, пронзительный звон. Хаким тряхнул головой, но звон не исчез.

Контейнеры были прозрачными, но подсветка не требовалась. Образцы светились сами.

В первом, в специальном фиксирующем растворе, была целая ячейка. Шестигранная призма из прозрачного материала, чем-то похожего на стекло, но будто живого — по его поверхности пробегали едва заметные тени, узоры, перетекая один в другой. А внутри…

Внутри медленно вращался кристалл. Алый, светящийся изнутри переливающимся светом. Казалось, кристалл смотрит в ответ, а его мерцание совпало с ритмом дыхания Хакима. Или Хаким сам подстроился под свет кристалла, но проверять не захотел.

Он видел трансляцию с камеры дрона, но тогда это было совсем другое. Теперь он видел вживую. Рядом. Настолько, что можно было протянуть руку и коснуться.

— Оно живое, — прошептал Хаким.

— Именно! — Петров буквально светился. — Вы видите, Ибрагим? Это не просто минерал. Это родилось, или создано для чего-то. Какая у него цель? Что оно делает и зачем? Мы узнаем. Мы обязательно узнаем!

Внутри второго контейнера перекатывалась капля. Похожая на жидкий металл — но тяжелее ртути, плотнее, живее. Она ползала по стенкам пробирки, оставляя за собой тончайший серебристый след, который тут же исчезал. На её поверхности то появлялись, то исчезали фрактальные узоры, сложные и завораживающие.

— Оно пытается коммуницировать, — выдохнул Петров. — Это же язык!

Внутри третьего контейнера находилось несколько сгустков биомассы. Хаким насчитал пять — разного цвета, разной структуры и плотности. Они то собирались в упругие комки, то расползались, меняя форму, выпуская тончайшие светящиеся нити, которые тут же втягивались обратно. Один сгусток был зелёным и светился мягким тёплым светом. Другой — серый матовый, по его поверхности время от времени пробегали голубые искры, похожие на молнии. Третий напоминал расплавленное золото, но двигался медленно и тяжело.

Между сгустками пробегали тонкие, едва заметные нити света, соединяющие их в единую сеть. Они переливались в унисон, и Хакиму показалось, что он слышит звук. Очень тихий и низкий гул, который сменил высокочастотный звон.

— Они общаются, — прошептал он. — Прямо сейчас.

— Да! — Петров схватил его за плечо и сжал так, что стало больно. — Вы слышите, Ибрагим? Вы чувствуете? Это не просто слизь! Это коллективный разум! Они обмениваются информацией!

— Или просто реагируют на смену среды, — холодно заметила Коршунова, появившаяся за их спинами. — Ваша задача — изучить. Не очеловечить. Помните об этом.

Петров, не обращая на неё внимания, постучал по прозрачной стенке, и по его лицу скользнула довольная улыбка.

— Чистое стекло, металлические крепления. Ни грамма органики.

— Но в Инкубаторе ячейки были из похожего материала, — заметил Хаким. — И они лопнули.

— Не совсем. — Петров усмехнулся. — Там мембраны были тоньше. И, по данным лабораторного анализа, разрушены извне, а не изнутри. Тем более, тогда образцы были полны сил, только что из ячеек. А эти истощены — им нужно время, чтобы восстановиться. Так что пока мы в безопасности.

— Да и потом… — Петров запнулся, подбирая слова. — Вы же видели записи. Скафандры наших разведчиков — синтетика на углеводородной основе. Та субстанция прошла сквозь ткань за секунды, для неё это среда, которую можно проходить. А стекло — это не углеводород, а кремний. Ячейки тоже были из кремния и блокировали образцы, пока их не разрушили извне. Манипуляторы дрона и транспортный модуль из металла и стекла. Очевидно, что для образцов это препятствие.

Коршунова смерила взглядом Петрова, потом задержала взгляд на Хакиме.

— Помните о Сергее Дубко, — сказала Коршунова. — У него осталась семья, которая ждёт, когда он придёт в себя. Имейте в виду, когда будете проводить свои эксперименты.

Она развернулась и вышла. Петров проводил её взглядом, полным досады.

— Не слушайте её, Ибрагим, — сказал он, понизив голос. — Она военный и видит только угрозу. А мы — учёные. Мы видим возможности. Величайшие возможности в истории человечества.

Хаким смотрел на сгустки, которые мерцали в такт друг другу, на кристалл, вращающийся в своей ячейке, и на каплю, похожую на ртуть, рисующую сложные узоры.

Он хотел спросить Петрова: «А чем придётся заплатить за это?», но не спросил, а вместо этого пошёл готовить сканеры к первому тесту.

Через час первые тесты были позади, предстояло обработать данные. Когда они вышли из карантинной зоны, и двери герметично закрылись за их спинами, Хаким на мгновение задержался у смотрового окна. Ему показалось, что сгустки в плоской кювете чуть изменили цвет, словно смотрели на него.

Он отогнал эту мысль и пошёл догонять Петрова.

Работа началась.

Глава 2. Первые тесты

На следующее утро перед началом рабочего дня Хаким зашёл в карантинную зону — доступ у него был неограниченный. Проверил герметизацию, калибровку сканеров, но то и дело косился в центр, где под прозрачным колпаком, стояла кювета с пластичными сгустками биомассы, а по соседству — контейнеры с кристаллом и каплей.

Образцы в кюветах вели себя спокойно – оживлённого «разговора», как вчера, не было. Но Хаким заметил, что кристалл опять меняет свечение в такт дыханию. На этот раз Хаким специально задержал дыхание, и кристалл поблёк, сделал вдох — кристалл засветился.

— Вот вы где, Ибрагим, — раздался над плечом бодрый голос. Хаким вздрогнул от неожиданности. — А вас ищу, мне нужно, чтобы вы заполнили журнал первичных наблюдений. Потом поговорите с образцом SX-01.

— Да, Аркадий Петрович, уже иду, — Хаким повернулся к руководителю и почувствовал укол досады, что забыл о своих прямых обязанностях уже на второй день работы. Меньше всего Хаким хотел разочаровать Аркадия Петрова.

Следующие дни остались в памяти Хакима обрывками.

Вот он записывает показания: «Реакция на ультразвук отсутствует», перед глазами всё расплывается, он трёт глаза.

На обеде лаборанты жалуются, что «это просто светящиеся камни и ползающая слизь», Хаким не согласен, но решает придержать свое мнение при себе — он видел, как сгустки меняют форму при его приближении, и вообще всегда «смотрят» в сторону людей. А ночью, когда он зашел в карантинную зону, то опять услышал тот самый тихий звон.

Дни тянулись одинаково. Тесты на вибрацию, электромагнитные волны, перепады температуры... Образцы не реагировали.

На третий день кто-то из лаборантов, споткнувшись, уронил стул — и сгустки в кювете разом собрались в упругие комки. Хаким замер, но тут же сгустки приняли каждый свою форму. «Совпадение. Или нет?» — подумал он и продолжил калибровку.

Следующим вечером Хаким снова вернулся в карантинную зону, как он объяснил для себя — за планшетом. И вздрогнул, застав там Аркадия Петрова – тот сидел в темноте перед светящимися образцами, без халата, в пижаме. Тот медленно повернул голову и задумчиво сказал:

— Они ждали, Ибрагим. Миллионы лет. А мы пришли и разбудили их.

А потом, будто спохватившись, неестественно оживленно хлопнул Хакима по плечу:

— Ибрагим, идите спать. Завтра нас ждут великие свершения.

На следующий день после серии безуспешных тестов Петров нервно ходил из угла в угол.

— Это не имеет смысла, — сказал он, — Они должны на что-то реагировать. Должен быть ключ.

Петров с досадой швырнул планшет на стол, тот проехался по гладкой столешнице и чуть не упал, Хаким успел машинально подхватить его. А Петров даже не обратил внимание, и всё вглядывался в контейнер с кристаллом.

— Должен быть ключ, — повторил он тише.

— Может, ключа нет? — осторожно предположил Хаким. — Может, они просто… существуют?

Петров посмотрел на него с таким выражением, с каким профессор смотрит на первокурсника, ляпнувшего очевидную глупость.

— Ничто не просто существует, Ибрагим. Всё имеет причину. Я уверен, эти… создания — не случайность. Их кто-то сделал. Или они сами? Но тогда чем они питаются, как размножаются?

Всё это время, день за днём, Хаким наблюдал за образцами. Он заметил, что днём, когда в лаборатории кипела работа, образцы разгорались и меняли форму активнее. Ночью они замирали, словно засыпали. И ждали, когда к ним придут.

Вечерами после работы Хаким приходил в карантинную зону. Дежурное освещение скрадывало детали, всё пространство тонуло в полумраке, только образцы светились своим неземным светом. Сгустки мерно пульсировали, словно дышали. Хаким опять услышал звон — теперь он шёл не извне, а откуда-то изнутри головы. Он зажал уши, но звон не исчез. «Они поют», — подумал он и сам испугался этого слова.

— Они реагируют на наш ритм, — сказал он Петрову на следующий день, когда тот вернулся с очередного совещания. — На присутствие людей. Они знают, когда мы здесь.

— Конечно знают, — Петров даже не удивился. — Мы для них — как маяки в темноте.

Хаким посмотрел на образцы — в тот же миг они словно откликнулись: их свечение стало глубже, насыщеннее. Ему показалось, что образцы слушают разговор. Один из сгустков качнулся в такт словам Петрова, и Хаким отогнал эту мысль — слишком странная.

Коршунова вошла в лабораторию, когда Хаким в очередной раз вглядывался в то, как сгустки меняют форму, а один из них сформировал отросток и потянулся к нему с другой стороны стекла. Хаким не услышал шагов и только почувствовал, как чья-то ладонь легла на его запястье и отвела руку от перегородки.

— Вы слишком близко, доктор.

— Они за стеклом, — возразил Хаким. — И Петров говорит, что контейнеры надёжны.

— Петров много чего говорит. — Она постучала по стеклу. — Я видела, как оно прошло сквозь скафандр. Насквозь. А это не толще. Так что держите дистанцию.

На четвёртый день Коршунова пришла с результатами структурного анализа.

— Ваши «создания», — сказала она, рассылая файлы на планшеты Аркадия Петрова и Хакима. — Это нанокомпозиты с идеальной периодической структурой… Природа так не делает. Это не биология.

Петров открыл файл и впился в него глазами. Хаким увидел, как у Петрова заблестели глаза.

— Ну конечно же, это технология! — воскликнул он. — Слишком идеально. Природа так не делает. Не может. Слишком... ровно. Слишком правильно. Это кто-то спроектировал. А если это технология, то должно быть управление. Способ активировать. Или деактивировать.

Коршунова скрестила руки на груди.

— И что вы предлагаете? Тыкать в них палкой?

— Именно, — Петров смотрел на контейнеры. — Но системно. Сначала нужно понять триггер. Вспомните Инкубатор.

— Люди вошли в зал, — Хаким потёр переносицу, вспоминая запись. — Соты зажглись. Несколько ячеек лопнуло, субстанция…

— А до людей? — перебил Петров. — Было тихо?

— Да. Я пересматривал запись. Ячейки засветились, как только группа вошла.

— Вот, — Петров ткнул пальцем в Хакима так, что тот отшатнулся от неожиданности. — Значит, триггер — люди. Но на что конкретно?

— Вибрация? Тепло? — Коршунова пожала плечами. — На спутнике не было атмосферы, но мало ли.

Петров медленно покачал головой.

— Нет. В отчёте Рокотова сказано: они откликались на состояние группы. На что именно, Ибрагим?

Петров резко повернулся к Хакиму, и тот вдруг вспомнил ту сцену, когда лаборант уронил стул, а сгустки в кювете разом сжались в комки. От звука? Вибрации? Или... от его испуга. Сердце сильно толкнулось изнутри. Хаким вспомнил ночной звон, свечение в такт — кристалл, который тускнел, когда он задерживал дыхание.

— Они чувствуют эмоции, — выговорил он и сам испугался того, что сказал.

— Чувствуют, — Он вдруг хлопнул ладонью по столу. — Биополя. Мозг генерирует электромагнитное поле, эмоции меняют его рисунок. Вот что они ловят. Пси-излучение, Ибрагим.

Коршунова поджала губы.

— Вы хотите сказать, что эти твари реагируют на мысли?

— Вспомните Инкубатор. Люди были заинтересованы. И соты проснулись.

— Это гипотеза, — холодно сказала Коршунова. — Её нужно проверить.

— Точно! Нужно проверить! — Петров начал хаотично ходить по лаборатории, потирая руки. — У нас есть генераторы слабого пси-поля, а если это сработает, запросим усиленную установку.

Потом он резко остановился и воодушевлённо сказал.

— Я уже придумал название! «Калибр Скорби».

Коршунова скривилась.

— Скорби? Вы заранее хороните?

— Вы не понимаете, — Петров подался вперёд, — Если мы сможем управлять ими, мы получим защиту от угрозы. Это стоит любого риска. — Он задумался и с уверенностью заключил: — Совет это примет.

Коршунова в упор смотрела на Петрова, Хаким переводил взгляд с неё на своего руководителя и обратно, чувствуя, как нарастает напряжение.

— Хорошо. Воздействие на минимальной мощности, — сказала она наконец. — Никакого прямого контакта и экспериментов с живыми тканями. Только после того, как я лично утвержу протокол.

— Разумеется, — Петров отвернулся и увлечённо разглядывал контейнеры с образцами.

Они вышли в коридор. Петров оглянулся — Коршунова осталась в лаборатории — и хлопнул Хакима по плечу.

— Удивлены, что я не спорю? У меня есть поддержка Совета, но она готова закрыть доступ к образцам, ссылаясь на «нарушение регламента». Пока мы будем доказывать свою правоту, пройдут месяцы. А мне нужны результаты сейчас. Поэтому я играю по её правилам. Но рано или поздно Совет поймёт, что без живых экспериментов мы не продвинемся. — Он усмехнулся. — В конце концов, последнее слово всё равно за нами.

Хаким заметил, как пальцы Петрова дрогнули — и он резко спрятал руки за спину. Хаким слышал эти слова ещё на Земле: «эмоционально неустойчив, но гениален». Сейчас, поработав с Петровым несколько недель, он понимал, что первое правда.

Петров помолчал. Когда он заговорил снова, голос звучал глухо, а взгляд остался тем же — застывшим, направленным куда-то сквозь стену.

— Думаете, я безумец, которому важны только знания. На Титане погибла вся группа. Если бы я остановился, их смерть была бы напрасной.

Пока шла подготовка к эксперименту, Петров не терял времени даром. Хаким едва успевал записывать его комментарии, подбирать нужную информацию, структурировать выводы.

— Смотрите, Ибрагим. — Петров ткнул пальцем в голографическую проекцию одного из сгустков. — Что вы видите?

Хаким всмотрелся. На молекулярном уровне образец напоминал сложнейшую решётку, узлы которой соединялись по строго определённым правилам.

— Это как сложная кристаллическая решётка, — неуверенно сказал он.

— Именно! — Петров вызвал на экран новую проекцию — на этот раз модель кристалла из первой ячейки.

— А теперь смотрите сюда. Здесь другая структура. Возможно, у каждого образца своя функция. Но что именно делают кристаллы, а что сгустки, мы пока не знаем. Может быть, они вообще умеют менять себя по мере необходимости, — закончил Петров.

Перед глазами Хакима всплыла запись из Инкубатора: сгусток вытекает из лопнувшей ячейки, скользит к скафандру Дубко, просачивается сквозь ткань. Спроектировано. Самосовершенствуется. Меняет форму, чтобы проникнуть. Чтобы...

— Это оружие, — сказал он вслух. Собственный голос показался ему чужим.

Петров посмотрел на него с интересом.

— Именно. Я тоже так считаю. Биологическое оружие. Способное интегрироваться с нервной системой противника. Представьте: вы посылаете сигнал на определённой частоте, и все эти создания в радиусе поражения просыпаются, находят ближайших носителей и… — он сделал паузу, — …уничтожают их изнутри.

— Или не уничтожают, — тихо сказал Хаким. — А подчиняют.

Петров посмотрел на него с уважением.

— Именно. Или подчиняют. В зависимости от задачи.

Хаким долго смотрел на живые сгустки — мысль, на которую его навёл Петров, засела в голове и не отпускала.

«А сколько таких Инкубаторов разбросано по галактике? — подумал он. — Если они начнут просыпаться, мы окажемся перед лицом угрозы, о которой ничего не знаем. Тогда будет поздно изучать». Что, если в других мирах такие же существа уже проснулись? Что, если они уже ищут, в кого вселиться и уничтожить изнутри? Или подчинить.

— Аркадий Петрович, — тихо сказал он, — получается, риск сейчас — это шанс спасти миллионы потом. А если откажемся изучать — обречём людей на смерть от того, о чём даже не узнаем.

Петров удивлённо посмотрел на него.

— Вы начинаете мыслить стратегически, Ибрагим. Это хорошо.

Они не сразу заметили, как в лабораторию вошла Коршунова. Она остановилась у входа, слушая их разговор, и лицо её становилось всё мрачнее.

— Вы предлагаете изучать инопланетное оружие? — спросила она холодно. — Чтобы потом, по незнанию, выстрелить себе в ногу?

— Я предлагаю изучить, чтобы научиться защищаться, — парировал Петров. — Или вы думаете, что та цивилизация, которая это создала, ограничилась одним Инкубатором? Если они вернутся, а у нас не будет знаний — что тогда?

— А если они не вернутся? Если это просто заброшенный склад, а мы его разбудим своими экспериментами? Или, того хуже, сами создадим то, чего не сможем контролировать?

— Мы уже разбудили. Как минимум, мы будем знать, с чем имеем дело.

Они молча смотрели друг на друга в упор.

— Только под моим контролем, — сказала наконец Коршунова. — И пока никаких опытов с живым материалом.

— Договорились, — Петров улыбнулся так, что у Хакима засосало под ложечкой. — Пока договорились.

Пока они ждали разрешение на опыты с пси-установкой, они готовились: проводили расчёты, калибровали пси-генератор.

Наконец Петров получил добро. Коршунова лично пришла сообщить об этом.

— Эксперимент на минимальной мощности, — сказала она, глядя Петрову прямо в глаза. — Если образцы отреагируют — сначала фиксируем данные и проводим полный анализ. Никакой самодеятельности.

— Да-да, разумеется, — отмахнулся Петров. Его внимание уже было в предстоящих исследованиях.

— Я серьёзно. — Голос Коршуновой стал жёстче. — Один цикл. Минимальная мощность. Вы обещали.

— Я помню. — Петров наконец посмотрел на неё. — Мы будем предельно осторожны.

Она развернулась и вышла. Хаким проводил её взглядом, и его охватило нехорошее предчувствие — ему показалось, что Коршунова права в своей осторожности.

— Не обращайте внимания, — Петров хлопнул его по плечу. — Она военный. Её задача — обеспечить безопасность. Наше — узнавать новое. Готовьте оборудование к завтрашнему дню. Завтра мы увидим, как они реагируют.

Он ушёл. Хаким пошёл в карантинную зону, где в контейнерах мерцали сгустки, вращался кристалл и перекатывалась капля. Хаким подошёл к кювете с образцами и долго смотрел на них. Они смотрели в ответ.

— Кто вы? — прошептал он. — Чего вы хотите?

Свечение усилилось. Звон в ушах стал громче — или это стучит кровь? Хаким почувствовал, как дрожат пальцы и сжал край стола. Завтра будет эксперимент. Он вдруг понял, что не хочет завтра и одновременно — хочет так сильно, что от этого тошнит.

Глава 3. Время разбрасывать камни

Наконец завтра настало. Эксперимент начался.

Установка пси-поля была новейшей разработкой. Ещё совсем недавно человечество научилось не только измерять, но и генерировать пси-поле — и вот наконец этому нашлось прямое применение.

Петров стоял у пульта, подавшись вперёд всем телом. Коршунова — у двери, скрестив руки на груди. Хаким занял место у мониторов, чувствуя, как вспотели ладони.

— Начинаем. Минимальная мощность, — скомандовал Петров.

Направленный луч коснулся образцов. Они сразу же ожили: кристалл засветился резко и прерывисто, сгустки рванулись к границе кюветы и распластались по стеклу — Хакиму на мгновение показалось, что они хотят вырваться наружу. Звон в его голове усилился — теперь он ощущался почти как вибрация.

Петров отрывисто расхохотался.

— Я же говорил! — Он обернулся к Коршуновой. — Вы видите? Они отвечают!

Коршунова только сильнее сжала челюсти.

— Отключайте, — сказал Петров. — Посмотрим, что будет.

Генератор выключили. Хаким, не отрываясь, всё ещё смотрел на показания приборов и вдруг выпрямился.

— Аркадий Петрович... — позвал он тихо.

Датчик пси-поля всё ещё фиксировал сигнал. Слабый, но отчётливый. От кюветы.

В лаборатории стало очень тихо. Даже лаборант, возившийся с настройками, замер.

— Они отвечают, — повторил Хаким. — Сами. Без стимула.

Петров внимательно посмотрел на образцы.

— Не просто реагируют, — сказал он с благоговением. — Инициируют контакт.

Коршунова отлепилась от стены.

— Вот теперь мне точно страшно, — сказала она негромко. И вышла.

Данные с генератора изучали три дня. Образцы действительно отвечали, повторяя сигнал. Петров сиял. Хаким проверял и перепроверял цифры — он не хотел ошибиться, но всё сходилось. Коршунова заходила к ним каждый день и стояла у них за спиной, пока Хаким не начинал нервничать. Петров при этом демонстративно её не замечал.

А потом Петров сказал то, о чём Хаким уже забыл:

— Нужно исследовать Дубко.

— Его же наверняка уже изучали, — сказал Хаким. — Пока мы летели, пока станцию готовили...

— Изучали, — кивнул Петров. — И ничего не нашли. Потому что не знали, что искать. Теперь знаем. Очевидно, что образец двигался к источнику пси-излучения. Должно было остаться то, что стандартные сканирования пропустили.

— Но это только гипотеза, — сказал Хаким.

— Вот и проверим, — Петров уже набрасывал схему на планшете. — На Дубко.

Коршунова, стоявшая у двери, медленно кивнула:

— В моём присутствии. И главное, исследования не должны нанести вреда Дубко.

Хаким ожидал увидеть что-то похожее на покойника, но Дубко выглядел спящим. Грудь мерно поднималась и опускалась, кардиомонитор попискивал, отражая сердцебиение.

— Он жив, — сказал Хаким.

— Жив, но сознания нет, — уточнила Коршунова.

Тщательные исследования показали изменённые нейронные связи, микроразрывы вдоль позвоночника — следы, которые стандартные сканирования пропустили. Петров долго вглядывался в голограмму, потом отрывисто кивнул: «Я был прав. Оно движется к мозгу».

Хаким вышел из медицинского изолятора и долго стоял в коридоре, прислонившись к стене и пытаясь осознать то, что они узнали.

Он всё чаще думал о том, где они находятся. Как далеко они ото всех. Он знал это с первого дня, но теперь это ощущалось острее. Никто, кроме узкого круга лиц в правительстве Земли, не знал об их исследованиях — высший уровень секретности. Чем дальше продвигались исследования, тем ему становилось интереснее и страшнее. А ещё он понимал, что никогда в здравом рассудке он не откажется от предоставленной возможности.

Он привык к рабочему ритму лаборатории. В один из вечеров он поднял глаза от экрана и посмотрел на зелёную субстанцию, и ему показалось, что она смотрит в ответ.

— Что вы такое? — спросил он вслух. — Откуда вы пришли?

Сгусток не изменил цвет, но по его поверхности пробежала едва заметная волна — от края к центру.

— Я хочу понять, — сказал он тише. — Но вы не отвечаете.

Волна повторилась, но уже в другом направлении. Хаким не знал, как перевести это послание, а может, просто случайное движение. Он вернулся к работе, но всё время ловил себя на мысли, что просто сидит и смотрит на кювету. В лаборатории было тихо и спокойно. Только едва слышно и привычно звенело в ушах.

Он подошёл к кювете. Сгустки ответили ему мягким умиротворённым светом.

— Значит, вам нужно живое, — сказал он тихо. — По-настоящему живое.

Золотой сгусток чуть сместился в его сторону.

— Скоро начнём.

Он сам не знал, зачем сказал это вслух. Встал и покинул лабораторию до завтра.

Петров не заставил себя ждать. Через два дня после разговора с Дубко он уже подавал заявку на эксперименты с животными. Получить это разрешение оказалось намного проще, чем на использование экспериментальной установки пси-поля.

Коршунова подписала разрешение. Только спросила Хакима:

— Хоть кто-то из животных выживет?

На этот вопрос он ответить не смог.

Уже через день Петров явился в лабораторию раньше всех.

— Я заказал животных. Крысы, кролики. Посмотрим, что именно происходит с организмом.

— А если нет? — спросил Хаким.

— Тогда мы докажем, что нужен человек, — Петров посмотрел ему прямо в глаза. — И пойдём дальше.

Хаким знал, что Петров не остановится. Знал — и всё равно хотел увидеть, что будет.

Петров с досадой сравнивал количество образцов и требуемый расход на серию опытов. Он делал это каждый день, результат не менялся.

— Их хватит всего лишь на несколько тестов, — сказал он. — А потом всё. — Он повернулся к Хакиму. — Ибрагим, вы видите выход?

Хаким вспомнил, что когда они изучали молекулярную решётку образцов, Петров сказал: «Каждая ячейка повторяет целое». Фрактал. Каждая сколь угодно малая часть содержит информацию обо всей структуре. Если это верно для молекулярного уровня, то, может быть, верно и для самого образца?

— Мы можем отделить часть, — аккуратно предположил он. — Если образец — не единый организм, а сеть, то фрагмент должен сохранить свойства целого.

Петров посмотрел на него с интересом:

— Вы правы. Проверим.

Когда манипулятор приблизился к сгустку, тот вздрогнул, будто догадывался, что с ним будут делать. Хаким затаил дыхание.

Лезвие отделило фрагмент. Родительский сгусток на мгновение потерял форму — расплылся бесформенной лужицей, по которой пробежала мелкая дрожь. Хакиму показалось, что звон стал громче и выше, почти перейдя в писк.

«Ему больно, — подумал он, внутри у него что-то сжалось, — А ведь это только начало. Потом животные, и, может быть, и люди».

Петров не отрывался от монитора и ничего не заметил. Или не захотел заметить.

Отделённый фрагмент переложили в отдельную кювету, он едва светился и пульсировал слабо и неуверенно. Родительский сгусток, напротив, собрался в компактную форму и замер.

— Подавайте пси-поле, — скомандовал Петров. — Обоим одновременно. Один и тот же сигнал.

Излучатель ожил. Большой сгусток ответил сразу — «громко» и чётко. Меньший молчал. Секунда. Вторая. Третья.

Хаким уже хотел сказать «ничего», но тут датчики ожили. Слабый, едва различимый сигнал. Тот же рисунок, что и у родителя, но тише. Медленнее. Словно эхо.

— Они обе отвечают, — Хаким убрал руки от стола и выпрямился. — Младшая слабее, но отвечает точно так же.

Петров подошёл к монитору и долго смотрел на два графика — уверенный и слабый, но повторяющий его один в один.

— Значит, можно делить, — сказал он наконец. — И каждая часть функционирует.

Он помолчал, и Хаким увидел, как в его глазах загорается восторг.

— Мы можем размножать их, Ибрагим. Вы понимаете?

Хаким смотрел на маленький сгусток — тот всё ещё пульсировал, слабый и одинокий, — и думал о том, что «размножать» было не тем словом, которое пришло бы ему в голову. Он бы сказал — «отрывать».

Для опытов с животными подготовили процедурную. Хаким лично проверил герметизацию: стекло, отделявшее экспериментальный бокс от наблюдательного поста, было цельным, без стыков — монолит из оксида кремния.

Опыты на животных начали с мышей. Потом перешли на крыс. Потом — на кролика. Хаким сам закреплял зверьков в фиксаторе. «Не смотри, — приказывал он себе. — Это просто биологический материал. Просто образец». Это не помогало.

Все эксперименты заканчивались одинаково, но когда проводили очередной эксперимент с крысой, случился прорыв. Вначале все пошло так же: манипулятор ввёл фрагмент, крыса замерла, издала тонкий, пронзительный писк, её мозговая активность подскочила в несколько раз, а потом она выгнулась дугой, задёргалась в конвульсиях и затихла.

— Плохо, — раздражённо констатировал Петров. — Очень плохо. Нервная система слишком простая.

Он уже потянулся к кнопке сброса — стандартная процедура утилизации, — когда Хаким поднял руку.

— Подождите.

Крыса была мертва, но датчик пси-поля всё ещё фиксировал сигнал — слабый, едва заметный.

— Оно ещё там, — сказал Хаким.

Петров перевёл взгляд на монитор, на тело крысы и обратно.

— Извлечь. Немедленно.

Медицинский манипулятор вошёл в тело, но ничего не нащупал. Хаким смотрел, как щуп движется впустую. Замутило, он сглотнул и, сам не зная зачем, мысленно позвал: «Давай. Мы тебя вернём». Манипулятор тут же наткнулся на каплю субстанции. Крошечный фрагмент — слабый, едва пульсирующий, — был извлечён и перемещён в общую кювету. Хаким замер.

И тут «родительский» сгусток — тот самый, от которого отделяли фрагмент, — потянулся к «детке» и обволок её. Вобрал в себя — медленно, будто давал время привыкнуть. По поверхности пробежала волна, и они слились в один. Хаким смотрел на вновь целый сгусток. Тот пульсировал ровно. Звон в ушах на мгновение стих — и возобновился, но тише, мягче. Будто не было ни разделения, ни смерти, ни крошечного сердца, которое только что затихло навсегда.

— Мы можем возвращать их, — увлечённо говорил Петров. — Проводить опыты, извлекать образец и использовать снова. Это снимает проблему нехватки материала.

— Да, — сказал Хаким. — Снимает.

Но подумал о том, что фрагмент вернулся к своему, что симбионт не бросил ослабевшую часть, а принял её, и о том, что это совсем не похоже на поведение оружия.

Остаток дня Хаким постарался погрузиться в работу. Вечером, когда Петров ушёл, он долго стоял перед кюветой, глядя на сгустки. Звон в ушах звучал тихо и печально.

Глава 4. Пробный камень

Опыты с животными продолжались. Каждый погибший организм был источником данных — извлечённые фрагменты образцов возвращались в кювету и сливались с родительскими. Фиксировалось всё: время синхронизации, изменение сигнала, остаточная активность.

— Они воссоединяются не с любыми, — сказал Хаким однажды вечером, когда они с Петровым разбирали данные. — С «родительским» сгустком происходит слияние. Сразу же. А если «детку» подсадить к чужому, то чужой сгусток просто делится с ним своей силой.

Петров оторвался от таблиц и посмотрел на него с интересом.

— Что вы предлагаете, Ибрагим?

— Давайте проверим. Отделим фрагмент, поместим в изолированную среду и посмотрим, что будет.

Изолированный фрагмент собрался в подобие «капли». Он не погиб, он был очень слаб, а когда на него направили слабое пси-поле, то выдал ответ, повторяющий ответ «родителя». Но самое удивительное случилось после того, как поле усилили — фрагмент начал расти.

— Он помнит, — прошептал Хаким. — Оно… может размножаться делением, не теряя себя.

Петров посмотрел на графики и отрывисто рассмеялся.

— Вы понимаете, Ибрагим, что это значит? Мы можем выращивать их. Отделять, растить, снова отделять. Проблема нехватки образцов решена.

Хаким кивнул: да, проблема нехватки образцов решена, но подумал, что «выращивать» и «отделять» было не теми понятиями, которыми он думал об этих сгустках.

Хорошо, что Петров уже не смотрел на него, делая пометки.

— Теперь у нас достаточно материала для любой серии опытов. Но этого мало. Животные не выдерживают — нужен человеческий мозг.

Через два месяца после того, как первые образцы доставили на Калибр-1, Петров собрал группу в лаборатории. На голографическом экране висели графики — ответные сигналы образцов, энцефалограммы погибших животных, расчётные модели нейронной совместимости.

— Дальше тянуть нельзя. Животные не дают полной картины. Симбионтам нужен… — Петров запнулся и поправил себя. — Нам для исследований нужен человеческий мозг.

Коршунова стояла у стены, скрестив руки.

— Вы хотите повторить то, что случилось с Дубко.

— Я хочу понять, почему это случилось, и научиться это останавливать. Для этого мне нужны добровольцы.

Петров вынес обсуждение на уровень Совета. Спор длился неделями. Адмиралы требовали гарантий, юристы плодили бумаги, но Петров был настойчив, и в конце концов разрешение получили.

— Только добровольцы, — подчеркнула Коршунова. — Которые знают, на какой риск идут.

— Риск незнания больше, — перебил Петров. — Разведка нашла Инкубатор случайно. А сколько их ещё? Если они начнут просыпаться сами, мы окажемся перед лицом угрозы, о которой ничего не знаем. И тогда поздно будет изучать.

Коршунова молчала, сжав челюсти. Хаким видел, как она борется с собой, чтобы не наговорить лишнего.

— Это только ваши догадки, — сказала она наконец.

— Да, догадки. Но вы готовы рискнуть человечеством?

Совет СКБ проголосовал. Большинством голосов эксперимент разрешили. Коршунова вышла из зала, где проводилась телеконференция, не глядя на Петрова. Хаким догнал её в коридоре.

— Вы пытались остановить, — сказал он, запыхавшись. — Почему они не слушают?

— Потому что он прав, — ответила Коршунова, не оборачиваясь. — И они это понимают. Вопрос только в цене.

— А цена?

Она остановилась и устало повернулась к нему.

— Цену заплатят другие, Ибрагим. Всегда платят другие. Наша задача — сделать так, чтобы их смерть не была напрасной.

Она ушла, а Хаким остался стоять в коридоре, безуспешно пытаясь вытереть мокрые ладони об одежду и думая о том, что Совету нужна безопасность Земли. И Совет получит её, заплатив жизнями тех, кто согласится добровольно.

Через три дня по закрытой сети СКБ объявили о наборе добровольцев. Условия: идеальное здоровье, стрессоустойчивость, добровольное согласие, нереально щедрая единоразовая выплата и выплата компенсации семье в случае гибели в десятикратном размере, и никаких гарантий безопасности.

Хаким был уверен, что из-за последнего пункта желающих не будет, но заявок пришло больше сотни.

— Люди хотят быть причастными к великому, — пояснил Петров, просматривая список. — Или просто денег. Хотя какая разница?

Для начала он отобрал троих. Когда Хаким спросил, почему именно их, Петров пояснил:

— Лена — биолог, её наблюдения могут быть бесценны. Ярцев — хладнокровен, у него идеальная психологическая устойчивость. А Марк… — Петров сделал паузу и на его лице мелькнула тень усмешки. — Марк — пилот высшего класса. Если симбионт сможет работать с таким мозгом, мы получим максимум данных.

— Это только наши? — спросил Хаким, уже зная ответ. — С платформы?

— А ты думал, мы будем искать желающих на Земле? — Петров усмехнулся. — У людей с допуском хотя бы есть представление о риске. И молчать они умеют.

Хаким подумал, что в этом Петров прав, и посмотрел на список: Лена, Ярцев, Марк. Они были вместе с ним на станции, он видел их, знал лично, а теперь вместо опытов над животными будут проходить опыты над ними.

Первым добровольцем стала лаборантка Лена Ветрова. Всего двадцать три года, но уже успевшая зарекомендовать себя как талантливый биолог. Тёмные волосы вечно выбивались из пучка, а в лабораторном халате она выглядела скорее студенткой-практиканткой, чем полноценным сотрудником, до тех пор, пока не начинала говорить о работе. Хаким узнавал в ней себя, когда видел как она смотрит на образцы.

Лена поймала Хакима в коридоре.

— Доктор, постойте!

Она подбежала, запыхавшись, и сунула ему в руки планшет с графиками.

— Посмотрите. Я посчитала. Если данные экстраполировать по модели Петрова, то оптимальная доза для первого контакта с человеком должна быть выше в пять раз.

— Лена. — Хаким вернул планшет. — Вы действительно хотели, чтобы вас выбрали первой?

— Конечно. — Она упрямо улыбнулась и продолжила. — Тем более, я биолог и смогу описать ощущения лучше других.

Лена замолчала, Хаким подождал, в потом она торопливо заговорила, глотая окончания.

— Мой брат был в той экспедиции. Андрей Ветров. Я видела его после возвращения, но он не рассказывает. А я хочу понять, что там случилось.

Она помолчала, потом добавила тише:

— И хочу показать ему, что я тоже на что-то способна.

Хаким подумал, что она слишком молода для такого выбора. И слишком наивна.

— Лена. — Хаким остановил её. — Вы не обязаны это делать.

— Мы первые, — сказала она. — Никто никогда такого не видел. Я хочу быть там.

— Или умереть, — мрачно ответил Хаким. — Как те животные.

Она серьезно посмотрела на него, и на мгновение её лицо стало выглядеть старше.

— Я знаю, доктор. Но я хочу. Это мой выбор.

Она развернулась и ушла. Хаким стоял в коридоре и смотрел ей вслед.

Вторым добровольцем выбрали Константина Ярцева: техник-ремонтник, пятьдесят три года, в личном деле отмечен как исполнительный и хладнокровный, две бывших жены, трое детей, с которыми он не виделся уже год. Хаким в самом начале пребывания на станции даже перекинулся с ним парой слов, пока тот настраивал кофе-машину. Ярцев был коренастый и молчаливый, с усталыми глазами.

Хаким нашёл его в столовой — там было как всегда многолюдно: кто-то торопливо ел, группы людей оживленно переговаривались и спорили о чем-то, из дальнего угла донёсся раскат смеха. Ярцев сидел один, перелистывая фотографии детей на планшете — трое разного возраста, все с одной женщиной.

— Скучаете? — спросил Хаким, присаживаясь рядом.

Ярцев поднял голову и тускло ответил.

— Дети живут с матерью, я им не нужен. Для них я только цифры на счёте.

Он горько усмехнулся.

— Я мог бы выпрашивать встречи и унижаться, но лучше пусть думают, что для меня достаточно того, что я им перевожу. Так спокойнее.

Ярцев заблокировал планшет и отодвинул тарелку.

— Так что, доктор, не переживайте. Я знаю, на что иду, — сказал он и поднялся из-за стола.

Третьим добровольцем оказался Марк Соболев. Старший пилот, сорок семь лет. В личном деле благодарности, награды, безупречная служба. Высокий, подтянутый, с заметной даже в гражданской одежде выправкой. Друг Коршуновой, человек, который вызывал уважение у всех на платформе. Но ходили слухи, да и Хаким уже и сам заметил, как тот безуспешно пытается сократить дистанцию с Анной Коршуновой.

Хаким увидел его в комнате отдыха, тот безразлично смотрел на голограмму для релаксации. На голограмме были виды с Земли — полёт над горами.

— Зачем? — спросил Хаким, — Вы же не нуждаетесь в деньгах. У вас нет неизлечимых болезней. Вы здраво смотрите на реальность. Зачем это вам?

Марк грустно усмехнулся.

— Затем, что если не я, то кто-то другой. — Он помолчал, глядя куда-то мимо Хакима. — Знаешь, я всю жизнь был надёжным и идеальным для других. А теперь хочу сделать что-то по-настоящему важное. Сам.

Он посмотрел Хакиму прямо в глаза и устало сказал.

— И я хочу, чтобы она наконец увидела во мне человека, которого она может потерять.

— Вы можете погибнуть, — Хаким пытался найти аргументы. — Это же не повод…

— Ибрагим. — Марк положил руку ему на плечо. — Я знаю, что делаю. Вы будете рядом. Если что-то пойдёт не так… вы предотвратите. Я верю в вас.

Список утвердили, а через час Коршунова ворвалась в лабораторию.

— Ты с ума сошёл?! — закричала она, забыв про субординацию. — Марк? Ты взял Марка?

Петров посмотрел на неё показательно спокойно.

— Он отлично подходит. Возраст, здоровье, психологическая устойчивость. Он сам вызвался. Зачем мне ему отказывать.

— Ты можешь заменить его любым другим!

— Могу, — спокойно ответил Петров. — Но не буду. Потому что он лучший. А нам нужны лучшие, чтобы получить точные данные.

Коршунова сжала кулаки, едва сдерживая себя.

— Я не пущу его туда, — сказала она, с такой угрозой, что Хаким невольно поёжился.

— Уже поздно. Он подписал согласие.

Она развернулась и вышла, не взглянув на Хакима.

В каюту идти не хотелось, он пошёл в столовую. Там уже горело ночное освещение, и почти никого не было, в дальнем углу у иллюминатора с видом на спутник сидели трое. Лена сидела, обхватив кружку обеими руками. Ярцев ковырял вилкой в тарелке, не глядя на еду. Марк смотрел в иллюминатор.

Хаким сделал глубокий вдох, взял кофе и подошёл к ним.

— Не спится? — спросил он, присаживаясь на свободное место.

Лена натянуто улыбнулась.

— Завтра первый эксперимент. Вроде бы надо волноваться, а я хочу, чтобы всё уже началось. Чувствую себя как перед экзаменом.

Ярцев хмыкнул, не поднимая глаз.

— Только вот экзаменатор у нас тот ещё безумец. — он кивнул в сторону лаборатории.

Лена посмотрела на него с лёгким упрёком, а Марк слегка приподнял бровь.

Хаким внимательно посмотрел на Марка — тот продолжал смотреть в иллюминатор.

— А вы, Марк, боитесь?

Марк медленно повернулся.

— Если бы все поддавались страху, то люди до сих пор жили бы в пещерах.

— Или вымерли бы, — буркнул Ярцев.

Лена отодвинула чашку.

— Доктор, — она в упор посмотрела на Хакима, — вы ведь пришли не просто так. Вы хотите нас отговорить?

Хаким замялся — в этот раз он действительно случайно их встретил, но решил сделать ещё одну попытку.

— Я хочу, чтобы вы понимали, на что идёте. Вы знаете, что все эксперименты на животных закончились смертью? Что будет с человеком — неизвестно.

— Значит, мы первые, — Лена пожала плечами. — Кто-то должен.

— Не обязательно вы.

— А кто? — усмехнулся Ярцев. — Вы? Или кто-то из тех, кто не понимает, на что подписывается? Нам объяснили и мы согласились.

Хаким хотел сказать, что им объяснили не всё, но слова вдруг кончились.

— Просто обещайте, — сказал он тихо. — Если что-то пойдёт не так, если почувствуете, что теряете себя… говорите сразу. Мы попробуем остановить.

Лена и Ярцев переглянулись, Марк криво улыбнулся.

— Вы хороший учёный, Ибрагим, но врать не умеете.

Хаким начал было говорить, осёкся и допил кофе одним большим глотком.

— Лена, завтра в восемь. Я буду в процедурной. — он поднялся и вышел.

В коридоре он остановился и, закрыв глаза, прислонился к стене. До утра оставалось шесть часов.

Глава 5. Камень брошен

Хаким стоял перед тем же стеклом, что и во время опытов с животными. Цельный монолит. Никакой органики. За стеклом была небольшая комната — изолированный бокс, рассчитанный на долгое пребывание. Койка, санитарный модуль, стол.

Сейчас в боксе была Лена. Она сидела в кресле и улыбалась слишком спокойно для человека, которому через несколько минут введут инопланетную субстанцию.

— Не волнуйтесь, — сказала она, и поправила выбившуюся из пучка прядь.. — Всё будет хорошо.

Петров склонился к микрофону.

— Лена, сейчас мы введём микродозу. Ты почувствуешь лёгкое тепло, возможно, головокружение. Если что-то пойдёт не так — мы немедленно остановимся.

— Я готова.

Манипулятор с микроскопической каплей зеленоватой субстанции приблизился к её руке. Тонкая игла коснулась вены. Хаким задержал дыхание.

— Пошло, — сказал оператор.

Первые секунды ничего не происходило. Лена смотрела на свою руку, потом подняла глаза.

— Тепло… — начала она и не договорила.

Графики пульса взлетели вверх, энцефалограмма зашлась дикими волнами. Лена забилась в кресле, её глаза закатились. Судороги прекратились сами через несколько секунд. Лена обмякла, но была жива — дыхание, пульс, мозговая активность в норме.

Хаким перевёл взгляд на датчик пси-поля — тот самый, что фиксировал сигнал после гибели животных. Он молчал. Прошла минута, другая. Сигнал так и не появился.

— Фрагмент погиб, — сказал он. — Остаточного сигнала нет.

Петров подошёл к монитору, всмотрелся в ровную линию.

— Доза слишком мала, — сказал он. — Или иммунный ответ слишком силён. Извлекать нечего — оно само разрушилось. Открывайте бокс, забирайте Лену.

Через шесть часов Хаким навестил Лену в медблоке. Она лежала и смотрела в потолок.

— Оно хотело остаться, — прошептала она, не поворачивая головы. — Но не смогло.

Хаким записал её слова и вышел в коридор, где его ждал Петров с результатами энцефалограммы.

— Ибрагим, смотрите, как интересно, — Петров ткнул пальцем в пик. — Гамма-ритмы в три раза выше нормы. Мозг пытался интегрироваться, но симбионт не дотянул. Если бы мы увеличили дозу…

— Аркадий Петрович, — сказал Хаким, — Лена могла умереть.

— Она могла стать первой, кто выживет и даст нам данные.

Хаким нахмурился и ушёл.

Он не заметил, как вернулся в лабораторию. Сейчас там было пусто и тихо, а на столе перед входом в процедурную лежал планшет Лены, который она оставила. Или забыла. Хаким взял планшет. Тот не был заблокирован — к его удивлению. «Возможно, Лена сделала это специально?» — подумал Хаким. Он открыл почту и сразу же наткнулся на неотправленное письмо.

Всего несколько слов: «Андрей, я знаю, ты будешь злиться, но я хочу понять».

Хаким вернул планшет на место с уверенностью, что если бы капитан Ветров узнал о её намерении, то сделал бы всё возможное, чтобы не дать ей участвовать в эксперименте.

Вечером, сам не зная почему, Хаким оказался рядом с каютой Коршуновой. Дверь была приоткрыта. Он услышал голоса и остановился.

— Зачем ты это сделал? — голос Коршуновой дрожал, и Хаким не сразу узнал его — так не вязалась эта дрожь с её обычной сдержанностью.

— Затем, что я тебя знаю, Анна. — Марк помолчал, а затем добавил. — Ты несёшь этот груз одна. Всегда. Все пятнадцать лет.

— Это моя работа.

— Нет. Это... — он осёкся. — Я не хочу, чтобы ты винила себя. Если погибну — это мой выбор. Не твой. Просто я хочу, чтобы ты запомнила меня.

— Ты не имеешь права решать за меня. — её голос дрогнул.

— Уже поздно, Анна. Я решил.

Хаким тихо отошёл от двери. К горлу подступила тошнота. Он прижался спиной к стене и подумал: «Кто-то из них умрёт». И не смог бы сказать, кого именно имел в виду.

***

Дозу пересчитали. Петров был уверен, что на этот раз всё получится.

Через две недели в процедурной, в том же кресле, сидел Константин Ярцев. Он отнёсся к процедуре абсолютно спокойно, не торопил события, как Лена, и казалось, ему всё равно.

Первой реакцией на введение фрагмента образца стала боль, но уже через час всё прошло, и Ярцев расслабился и задремал.

— Ну как вы? — спросил Хаким.

Ярцев потёр руку в месте укола.

— Тепло. И... ему нравится. Как будто... оно на своём месте.

Петров с интересом посмотрел на Ярцева, а Хаким переспросил:

— На своём месте? Оно говорит?

— Не словами. — Ярцев пожал плечами. — Просто знаю. Как будто всё правильно.

— Как вы его понимаете? — тихо спросил Хаким.

Ярцев прикрыл глаза.

— Это похоже на ощущение изнутри, тихое, но отчётливое. — Он вдруг улыбнулся чему-то. — Оно не торопится, как будто у нас много времени. Оно хочет узнать меня ближе.

Петров потирал руки, глаза горели — он был оживлён больше обычного.

— Организм не отторгает. Если так пойдёт и дальше — мы получим то, о чём мечтаем.

— А если начнёт отторгать?

— Тогда в следующий раз мы пересмотрим протокол и сделаем ещё одну попытку. — Петров пожал плечами. — Но, судя по всему, получится.

Прошло три дня.

Хаким не сразу заметил, как Ярцев изменился. Он отвечал на вопросы, успешно выполнял все когнитивные тесты, но стал безразличным и отстранённым.

— Костя, — спросил Хаким, — ты помнишь, как зовут твоих детей?

Ярцев равнодушно перечислил.

— Саша, Игорь, Лена.

— И сколько им лет?

— Саше двенадцать, Игорю семь, Лене пять, — словно он говорил о чём-то неважном.

Хаким обратил внимание, что, если в самом начале эксперимента энцефалограмма Ярцева распадалась на два графика: один обычный, человеческий, а второй плавный и чуждый, то теперь они оба синхронизировались.

— Оно учится, — сказал Петров, не отрывая взгляда от показаний. — Чем дольше живёт носитель, тем больше у него времени на адаптацию.

Хаким снова посмотрел на Ярцева. Тот сидел в кресле, глядя в пространство, и беззвучно шевелил губами.

На пятый день ранним утром Хакима разбудил сигнал вызова. На экране коммуникатора высветилось сообщение: «Состояние Ярцева изменилось. Срочно».

Петров уже был в лаборатории и, опустив плечи, стоял у стекла. Ярцев лежал на койке с закрытыми глазами, медленно и ровно дышал, будто спал, но мониторы показывали ровную, слишком ровную, энцефалограмму.

— Когда это началось?

— Около часа назад. — Петров обернулся и Хаким заметил, что у него красные глаза, словно тот не спал всю ночь. — Рефлексы и автономные функции сохранены, а сознания нет.

— Почему вы не вызвали меня сразу? Вы же пытались что-то сделать…

— Конечно пытался. Симбионт заглушил носителя.

Петров выпрямился и с оживлением закончил:

— Прошло пять суток. Это отличный результат, Ибрагим. Мы с вами смогли получить уникальные данные.

Хаким подошёл к стеклу: лицо Ярцева было спокойным, почти умиротворённым, только веки чуть подрагивали, будто тот видел сон.

Пульс продолжал замедляться. Потом раздался тревожный писк мониторов, запустились реанимационные протоколы.

Через двадцать минут стало ясно, что всё бесполезно.

Хаким ожидал, что Петров скажет ещё про знания и пользу, но он стоял и смотрел на тело.

— Запускайте извлечение образца, — сказал он наконец.

Извлечение заняло около часа. Хаким следил за датчиками. Симбионт, пять суток бывший частью Ярцева, отделялся неохотно — манипулятору пришлось пройти по нервным волокнам, отслаивая фрагмент за фрагментом. Наконец золотая капля биомассы — крупнее, чем вводили, — была перемещена в изолированный контейнер.

Датчик пси-поля показал слабый, исчезающий сигнал.

Только после этого Петров дал команду открыть бокс.

Хаким вошёл внутрь. Тело Ярцева лежало на койке — пустое, лёгкое, будто из него ушло нечто большее, чем жизнь. Он поправил край простыни. Закрыл Ярцеву веки, которые только что подрагивали.

— Вынесите его, — сказал Петров и вышел.

Когда Хаким остался один, он подошёл к кювете с образцами. Сгустки изменили цвет — стали темнее, плотнее, словно что-то впитали. Хаким знал: симбионта, интегрировавшегося в Ярцева, извлекли из тела. Ослабленный, едва живой, он вернулся к своему родительскому сгустку — и они слились. Субстанция, похожая на жидкое золото, пульсировала вразнобой с остальными — медленно, тяжело, будто возвращаясь к жизни.

— Вы получили то, что хотели? — прошептал он.

Свечение не изменилось. Но Хакиму показалось, что оно стало чуть теплее. Как будто образцы его слышали. И им было всё равно. Или нет.

Той же ночью Хаким проснулся от звона в ушах. Тот самый звук, что преследовал его с первого дня, — но теперь он изменился и стал прерывистым и тревожным. Таким он был, когда они делили сгусток и Хаким подумал: «Ему больно».

Звон был настойчивым — ему невозможно сопротивляться. Хаким даже не попытался.

Он оделся и по пустым коридорам станции пошёл в лабораторию.

Сгустки в кювете изменяли свою форму вразнобой, а Золотой отделился от остальных и прижался к стеклу с той стороны, где стоял Хаким. Остальные, казалось, не обратили внимания, но Хаким был уверен, что они наблюдают. Он подошёл ближе. Золотой качнулся навстречу, словно знал, что он придёт. «Ты хочешь ко мне», — прошептал Хаким. Он не знал, откуда взялась эта мысль — его собственная или чужая.

Золотой дрогнул — по его поверхности пробежала быстрая волна. Он остался у стекла, медленно меняя форму. Словно ждал.

***

Марк подошёл к каюте Анны. Дверь открылась. Он остановился у порога, и его взляд снова притянула фотография разведгруппы десятилетней давности.

— Заходи, — сухо сказала Анна, не оборачиваясь. — У меня совещание через десять минут.

Марк шагнул внутрь, ударившись плечом о косяк. Закрыл за собой дверь. Сразу же стало тесно.

— Я хотел поговорить…

— Ты уже всё сказал, когда подписывал согласие. — Анна наконец повернулась к нему и Марк заметил, что у неё под глазами залегли тени.

— Анна, — Марк запнулся. — Я не из-за денег и не ради славы. Ты знаешь.

— Ты всегда был надёжным. Поэтому Петров тебя и выбрал, — холодно ответила она.

— Не поэтому. — Он хотел подойти и коснуться её руки, но остановил себя. — Я хочу, чтобы ты поняла. Я наконец рискну собой ради того, что важно. Ради того, чтобы ты наконец меня увидела.

Анна замерла, на секунду её лицо потеряло непроницаемость, и Марк наконец увидел на нём усталость и боль.

— Ты так запомнишь меня, — сказал он тихо. — Если я не вернусь.

— Марк… — Она посмотрела ему прямо в глаза. — Я не могу просить тебя остаться. Это не мне решать. И я не буду обещать, что буду ждать. Ты знаешь, какая у меня работа.

— Я знаю. Ты всегда выбирала работу. И я всегда был рядом, но на расстоянии вытянутой руки. А ты никогда не протягивала свою.

Анна глубоко вдохнула и, как всегда, сдержалась.

— Потому что, если я протяну, — сказала она ровно, — то перестану быть тем, кто нужен здесь. Я не имею права позволить себе роскошь любить кого-то, кого потом не смогу защитить.

— А я имею право рискнуть, — Марк с горечью усмехнулся. — Ты всегда говорила, что я надёжный. Вот я и хочу соответствовать.

Она вдруг оказалась рядом — Марк не заметил, когда она успела встать.

— Если ты умрёшь... — Анна сжала губы. — Это твой выбор. Не мой.

Она коснулась его плеча и задержала ладонь.

— Возвращайся живым.

Марк накрыл её ладонь своей и отпустил.

— Договорились.

Он вышел. Она осталась стоять посреди каюты, глядя на закрытую дверь. Потом села за стол и открыла его личное дело. Полистала, хотя знала каждую страницу, остановилась на графе «семейное положение».

— Дурак, — прошептала она и закрыла файл.

***

— Я буду там, — сказала она Петрову перед началом эксперимента. — С ним.

— Это небезопасно, капитан.

— Мне плевать.

Она надела защитный костюм и вошла в бокс. Восемь лет назад она поклялась себе: никакой личной привязанности на службе, но сейчас это уже не имело значения.

Хаким видел, как она взяла Марка за руку.

— Начинаем, — объявил Петров.

Марк закрыл глаза. Сгусток биомассы ввели через катетер.

— Интеграция идёт идеально, — комментировал Петров. — Всё в порядке.

На этот раз боли не было. Через час Марк сказал:

— Оно говорит, что… — он нахмурился. — У него нет имени. Оно радо, что нашло меня.

— Радо? — переспросил Хаким.

— Да, потому что я хочу его понять.

— Ты действительно слышишь его? — спросил Хаким.

Марк повернулся, но его взгляд скользнул мимо.

— Раньше в голове был только я, а теперь там тот, кто понимает меня лучше, чем кто-либо. Я не знаю, где кончаюсь я и начинается оно.

Прошли сутки. Марк не спал, но выглядел бодрым, шутил, просил книги. Коршунова не отходила от него.

— Вторые сутки, — докладывал Петров. — Всё в норме.

На третьи сутки Марк попросил Хакима остаться наедине.

— Оно меняется, — сказал Марк. — Раньше оно просто было рядом, а теперь задаёт вопросы. Кто я, откуда, почему я здесь. Оно пытается понять.

— Это хорошо или плохо?

— Не знаю. Но мне кажется, оно учится быть мной. Потому что я — личность. Оно смотрит на мир моими глазами и учится.

На пятый день Марк молча сидел, уставившись в одну точку, а на его лице застыла отстранённая улыбка. Коршунова сидела рядом, держа его за руку.

— Уровень интеграции высок, — сказал Петров.

— Анна, — тихо сказал Марк. — Ему хорошо со мной, как ни с кем. Оно не хочет уходить.

— Марк, это ненормально…

— Нет, я никогда не чувствовал себя таким целым. Мы с ним — одно. Это прекрасно.

На седьмой день Марк перестал отвечать.

— Сердце бьётся, лёгкие дышат, — голос Петрова сорвался, он прокашлялся. — Но сознание уходит.

— Прекратите!

— Нечем. Мы не знаем как.

Мониторы показали остановку сердца. Коршунова не отпускала руку Марка ещё минуту и думала, что они оба выбрали и оба проиграли. Потом медленно поднялась.

— Выключите всё, — без интонации сказала она.

Петров открыл было рот, но она посмотрела на него — и он закрыл планшет.

Хаким стоял у стены, глядя на лицо Марка. Тот улыбался.

Коршунова не плакала. Она стояла у смотрового окна, глядя на тело, и молчала. Хаким хотел подойти, но не смог пересилить себя. Через час она вышла, не обращая ни на кого внимания.

В лаборатории, в кювете, сгустки биомассы пульсировали медленнее обычного. Хаким стянул перчатки, снял шлем. Защитный костюм больше не нужен — образцы за стеклом. Они словно ждали чего-то — и, когда мониторы зафиксировали остановку сердца, на мгновение замерли все разом. Симбионт, ставший частью Марка, чуть не ушёл вместе с ним. Манипуляторы извлекли симбионта и вернули в кювету. Ослабевший и едва живой — но вернулся.

Глава 6. Круги на воде

После смерти Марка на Калибре-1 всё замерло. Все разговаривали шёпотом и избегали смотреть друг на друга. Кофе-машины калибровал другой техник, а за столом, где обычно сидел Ярцев, было пусто. Только кто-то положил искусно свернутый бумажный цветок.

Коршунова взяла два дня выходных и не выходила из каюты. Хаким несколько раз подходил к её каюте, но дверь не открывалась. Один раз он почти решился постучать, прекрасно понимая, что его и так видно на мониторе в каюте, но не решился — его мучило чувство вины за произошедшее.

Поздними вечерами, когда Хаким приходил в лабораторию, Петров был там. Хаким разворачивался и уходил к себе. Днём он пытался погрузиться в отчёты, но перед глазами вставали лица Константина и Марка. «Ради чего?» — думал он и не мог ответить себе.

Когда они были в лаборатории, Хаким задал этот вопрос Петрову.

— Мы получили уникальные данные, — сказал Петров. — Впервые мы зафиксировали полную нейронную интеграцию.

— Уникальные данные? — Хаким не верил своим ушам. — Лена чудом выжила. Ярцев погиб. Марк улыбался, когда умирал.

Петров снисходительно посмотрел на него.

— Это цена, Ибрагим. Но мы узнали главное: симбионт может сотрудничать. Если носитель готов принять его.

— Принять? Оно училось у Марка быть личностью. А потом убило его.

— Не убило, — Петров покачал головой. — Симбионт изучал. Это контакт.

Хаким посмотрел на кювету, где мерцали сгустки, и тихо сказал:

— Мы ничего не поняли.

В глазах Петрова зажёгся знакомый блеск.

— Мы поняли, что станет нашей следующей задачей. Научиться разрывать связь.

Хаким смотрел на Петрова и понимал, что они стоят перед бездной, и он сам, Хаким, готов шагнуть вперёд вместе с Петровым.

На третий день Коршунова появилась в лаборатории, когда Хаким с Петровым изучали данные по нейронной активности Марка. Она похудела, под глазами залегли тени, но держалась также прямо, как и всегда.

— Доктор Петров, — сказала она, и Петров вздрогнул, отрываясь от экрана. — Я хочу видеть полные данные по Марку.

— Конечно. — Петров засуетился, копируя файлы. — Вы поймёте, какой это прорыв…

Коршунова взглянула на него сухими глазами. Петров осёкся на полуслове и нажал «отправить».

Она вышла. Проводив её взглядом, Петров резко развернулся к мониторам.

— Она ещё поймёт, — сказал он сам себе. — Должна понять.

Хаким хотел возразить, но отвернулся и тоже вышел.

На утренних планёрках Коршунова составляла всё новые и новые инструкции по безопасности. Хаким заметил, что Петров больше не перебивает Коршунову. Раньше он спорил по каждому пункту протокола — теперь только кивал и отводил глаза.

Наконец, когда Хаким пришёл вечером в лабораторию, там никого не было. В полумраке, в своих контейнерах, мерцали образцы — они жили в своём ритме. Хаким подошёл к кювете и долго смотрел на них. Сгустки чувствовали его: когда он волновался, они начинали быстрее менять форму и свечение. Золотой был на месте. Хаким посмотрел на него, и опять услышал звон, на этот раз тихий и успокаивающий.

— Вы знали? — прошептал он. — Знали, что он умрёт?

Цвет образцов стал глубже и насыщеннее, а по их поверхности пробежала рябь. Хаким отшатнулся. И услышал шаги сзади.

— Не говорите глупостей, — раздался голос Петрова за спиной. — Они не понимают смерти. Просто реагируют.

— Откуда вы знаете? — Хаким обернулся. — Марк говорил — оно училось. Становилось личностью.

Петров задумался.

— Если мы примем факт, что они личности, Ибрагим, то они должны иметь право голоса. Но мы их не слышим.

— А если бы мы услышали, и они бы сказали «нет»?

— Но мы их не слышим. — Петров пожал плечами.

Хаким подумал, что образцы говорили на языке, который люди пока не понимали. Петров не слышал.

— Ибрагим!

Хаким вздрогнул. Петров стоял рядом и нетерпеливо махал рукой в сторону голограммы.

— Что вы там застыли? Следующий этап.

— Следующий этап? — Хаким обернулся. — Вы хотите ещё добровольцев?

— Смотрите сюда. — Петров развернул голографические схемы. — Критический порог можно отодвинуть, если замедлить метаболизм и дать симбионту время адаптироваться.

Но вместо схем у Хакима перед глазами стояло лицо Марка.

— Я не буду участвовать в следующем этапе, — сказал Хаким и сам не понял, как это вырвалось.

— Ибрагим, вы устали…

— Они не знали, на что идут. Вы сказали, что контролируете процесс. А вы даже не понимаете, что происходит.

Петров открыл рот, но ничего не сказал. Так и замер с приоткрытым ртом.

— Вы напишете рапорт? — спросил он.

— Нет.

Хаким кивнул на стекло бокса.

— Вы подумайте о Лене, Ярцеве, Марке и спросите себя: оно того стоило?

Петров молчал. Хаким не дождался ответа, развернулся и вышел. В коридоре, прислонившись к стене, стояла Коршунова. Она посмотрела на него и вздохнула.

— Вы слышали? — спросил он.

— Достаточно. — Она откинулась к стене, прикрыла глаза на секунду. — Он прав. Пока мы не умеем разрывать связь — человечество в опасности.

— И вы допустите продолжение?

— Мой голос не решающий. — Она помолчала. — Уходите, Ибрагим. Пока не поздно.

Хаким кивнул.

Ночью он написал заявление на отпуск за свой счёт и нажал «отправить». Может быть, издалека он сможет увидеть картину целиком.

Интерлюдия. Решение

Спустя три недели после гибели Марка Соболева, в малом зале заседаний Совета собрали очередное совещание. Овальный стол, во главе — адмирал Корнеев. На совещании присутствовали генерал службы безопасности, аналитик и другие члены Совета. Изображение Коршуновой было выведено на экран — она выходила на связь с Калибра-1.

Адмирал откашлялся и сделал глоток воды.

— Я ознакомился с результатами, — сказал он, отключая проекцию. — Три добровольца. Один выжил, но в тяжёлом состоянии. Двое погибли. Вопрос: что мы получили?

Аналитик взял слово.

— Образцы способны интегрироваться с нервной системой определенного уровня сложности. Активация связана с биополем, или, иначе говоря, с пси-излучением. Предположительно имеют искусственное происхождение.

Генерал хмыкнул.

— Двое добровольцев погибли. И это только начало. Петров требует расширения программы. Новые добровольцы, новые дозы. Я предлагаю поставить точку. Уничтожить и Инкубатор, и образцы. Мы получили достаточно данных, чтобы разработать методы защиты.

— А остальные Инкубаторы? — спросил адмирал. — Их три, плюс те, что мы ещё не нашли. Вы предлагаете их тоже уничтожить?

— Если они там, где нет людей, — генерал пожал плечами, — Можно просто не приближаться. Или поставить маяки-предупреждения.

— Неизвестно, кто их создал, — вмешался аналитик. — Если это оружие, то его можно активировать дистанционно. Или кто-то может прийти и забрать. А потом использовать против нас. Мы не можем контролировать все Инкубаторы во всех секторах. А значит, не можем гарантировать, что однажды их не обратят против человечества.

Генерал выпрямился.

— Что вы предлагаете?

— Я предлагаю продолжить исследования, — адмирал обратился к Коршуновой. — Капитан, вы будете лично утверждать каждый этап.

— Я ранее подала рапорт, — ответила она. — В нём изложила факты: Петров нарушал протоколы, скрывал риски, использовал эмоциональное состояние добровольцев. В частности, он допустил к участию Марка Соболева, зная о конфликте интересов. Я считаю, что доктор Петров не может быть допущен к дальнейшим экспериментам.

Адмирал взял планшет, пролистал пару страниц.

— Я читал ваш рапорт, капитан. Формально Петров ничего не нарушил. Согласие подписано, смерть признана несчастным случаем.

Он отложил планшет и посмотрел прямо в камеру.

— Но даже если бы нарушил — заменить его некем. Вы это знаете.

Генерал помолчал, потом шумно выдохнул.

— Вы предлагаете продолжать?

Адмирал посмотрел на него и повернулся к Коршуновой.

— С усиленным контролем. Решение принято. Проект расширяется. Строительство станции «Калибр Скорби» одобрено. Контроль — на капитане Коршуновой. Петров продолжает работу по регламенту.

При слове «скорби» Коршунова едва заметно поёжилась.

Адмирал обвёл взглядом зал.

— Если вопросов нет, то заседание окончено.

Когда члены Совета начали расходиться, Коршунова осталась на связи.

— Я не смогу его остановить. — Голос её дрогнул. — Он не остановится.

Адмирал посмотрел на её изображение.

— Ваша задача, капитан, не остановить. А проконтролировать.

Изображение Коршуновой погасло.

Эпилог

Корабль, на котором летел Хаким, выходил из гиперперехода. Впереди были три недели на Земле.

Первые дни Хаким просто отсыпался и ничего не делал. Никакой ответственности, никаких расчетов. Гулял по улице, сидел на скамейке в парке, смотрел на людей, которые спешили по своим делам, чувствуя себя пришельцем. Женщина с коляской, парень у автомата с кофе, дети на площадке. Для всех них космос был далёким и игрушечным. Они не знали, что далеко, за много световых лет, спят в своих сотах существа, способные превратить человека в пустую оболочку. Не знали, какой ценой покупается безопасность человечества.

Когда думать обо всём стало невыносимо, он снял коттедж в горах, ходил по эко-тропам, любовался видами и старался не думать, надеясь, что решение придет к нему само. Решение не приходило.

Отпуск пролетел как один день. Вечером предпоследнего дня он набрал номер матери.

— Мам, я приеду завтра. На час.

— Ты в отпуске? Почему только на час?

— У меня изменились планы.

Он не мог рассказать ей всё. Но так хотя бы он навестит её и обнимет.

Когда он вошёл в квартиру, пахло пирогами. Мать вышла ему навстречу — невысокая, хрупкая, Хаким заметил, что у неё на лице добавились морщинки. Руки были в муке, фартук повязан поверх старого домашнего платья. Она всегда встречала его, будто он всё ещё был мальчишкой, возвращавшимся из школы.

Она улыбнулась — и вдруг замерла, внимательно всмотрелась.

— Сынок… что-то случилось?

— Всё нормально.

— Нет. — Она подошла ближе, и, встав на цыпочки, взяла в ладони его лицо. — Ты смотришь… как когда хоронил отца.

Он не нашёл слов.

— Ты можешь мне рассказать? — тихо спросила она.

— Не могу.

Они посидели на кухне. Мать наливала чай, пододвигала пироги, Хаким нигде больше не пробовал таких, и попробует ли ещё… Если он вернётся в проект, может так получиться, что и на Землю его не отпустят.

Она больше ни о чём не спрашивала, что-то рассказывала об общих знакомых, о погоде, что-то о ценах. Хаким не вникал, просто смотрел на неё, запоминая. Минут через сорок он поднялся.

— Мне пора.

Мать обняла его и прижала к себе.

— Ты же вернёшься? — попросила она, не отпуская. — Обещай.

— Постараюсь.

— Тогда иди, — сказала мать. — Я буду ждать. И молиться, хотя ты в это не веришь.

Через несколько часов он уже сидел в посадочном терминале, листая новости. В закрытой сети СКБ мелькнуло сообщение о том, что совет одобрил строительство новой станции. «Калибр Скорби». Хаким подумал о Марке, об Ярцеве, о Лене. О матери, которая будет ждать. О том, что возвращается не потому что хочет, а потому что не может иначе. О Золотом, который ждал всё это время в лаборатории, среди образцов.

Хаким не знал, как будет смотреть в глаза следующим добровольцам, и сможет ли подавить в себе интерес, ту же жадную тягу, которую видел в Петрове. Ему хотелось узнать, что будет дальше. И от этого было тошно.

Но был уверен: если останется на Земле — не простит себе.

Объявили посадку. Хаким поднялся, взял сумку и пошёл к выходу.