Индаба

Глава 1

Если приложить ухо к оптоволокну и слушать не слухом, а квантовым анализатором трафика, то можно услышать дыхание. Ровное, глубокое, на пятьдесят миллионов снов. Вдох-выдох, альфа-ритм перетекает в тета-ритм и далее в дельта-ритм. Потом всё происходит в обратном порядке. В этом мерном ритме живёт главный суперкомпьютер России, спрятанный на глубине в сотни метров, за толстенными бетонными перекрытиями.

Меня зовут Светлана Соколова, и я работаю в закрытом военном городке в центре управления «Собором», так в России назвали это нейроквантовое чудо.

– Светлана Игоревна, сводка за ночную смену по центральной России, – сказал лейтенант Громов и протянул мне планшет.

Все шесть лет с запуска проекта он мой бессменный помощник. У него вечно красные глаза и взлохмаченные волосы. И хотя спит он по восемь часов, пусть и в нейрошлеме, но выглядит так, будто не спал вовсе. В этом и весь парадокс системы. Чем послушнее следуешь предписаниям, тем более измотанным кажешься.

– Что с индексом полезности нашего зала? – спрашиваю я, беря в руки планшет и пролистывая таблицы и графики.

– Второе место по Московскому гарнизону. Вниз нас тянут те трое штрафников, они спали меньше восемнадцати часов за неделю. Принесли объяснительные, что у них бессонница, но медкомиссия объективных причин не выявила.

Я киваю. Трое штрафников – это трое людей, у которых через месяц аннулируют карточки на питание второй категории. Переведут на базовый паёк. Потом выселят в социальное жильё на окраине города. Красивое слово «индекс» маскирует простой механизм. Если ты спишь за страну – живёшь хорошо, не спишь – становишься никем.

Зал капсул «Собора» огромен. Общая вместимость – три тысячи мест. Со своего рабочего места, через стекло, я вижу его полностью. Ряды саркофагов, похожих на коконы шелкопряда. В каждом спит человек с нейрошлемом на голове. Внутри шлема находится сетка из трёхсот шестидесяти контактов. С помощью них мы считываем нейронную активность и через них же подаём на мозг входящие импульсы – вычислительные задачи, сформированные в сигналы, которые наводятся в кортекс и принимаются им за свои. Задача капсулы ­– экранирование от внешних сигналов. Пока тело отдыхает, мозг работает вычислительным процессором. Например, обсчитывает климатические модели, строит баллистические траектории или моделирует финансовые потоки.

Мы создали совершенную вычислительную машину, топливом для которой служит человеческий сон.

– Громов, покажи статистику по когнитивному гомеостазу.

Помощник хмурится, поскольку редко кто запрашивает статистику по этому параметру. Он считается вспомогательным. Но что-то меня сегодня подтолкнуло его посмотреть, видимо, сработала та самая интуиция.

– За какой период?

– Месяц, год и за всё время работы программы.

Громов что-то набирает на своем компьютере, и данные на планшете обновляются. Я вижу графики, на которых кривая ползёт вверх, плавно, почти незаметно. Рост на тысячные доли в неделю. И начался этот процесс полтора года назад.

Когнитивный гомеостаз показывает степень синхронности мыслительных паттернов у разных людей, подключённых к одной сети. В идеале он должен быть нулевым. Каждый «спящий мозг» по своей сути – это изолированный процессор. Но кривая говорит об обратном. Согласно графику, миллионы людей во сне начинают «думать» подозрительно одинаково.

– Совпадение? – спрашивает Громов, заглядывая через плечо.

Я не отвечаю. Совпадений такого масштаба не бывает. Но я закрываю сводку и убираю планшет и вслух же говорю другое.

– Надо будет подумать. Иди отдыхать, наша смена закончилась.

Он уходит, а я остаюсь одна перед стеной мониторов, на которых пульсируют ритмы миллионов спящих. Надо спокойно дождаться сменщика и тоже идти отдыхать. Но как это обычно и бывает, не так-то легко выкинуть из головы мысли, которые ходят вокруг да около и не могут собраться в оконченную мысль. Перед глазами по-прежнему стоит график гомеостаза, который я зачем-то затребовала, и мысли об этом вызывают лёгкий холодок между лопатками – там, где позвоночник переходит в основание черепа и где, как считают учёные, и живёт интуиция.

***

В столовой для офицерского состава, как обычно, по четвергам, подавали безвкусную рыбу с безвкусным рисом. Почему-то её здесь всегда готовили одним и тем же противным способом. Сначала отваривали до состояния пюре, а потом поливали бледно-жёлтым соусом без вкуса и названия. В результате рис слипался в комки, которые потом приходилось резать ножом. А налитый в стакан холодный чай отдавал железом. Но офицеры ели молча и быстро, здесь было не принято жаловаться на еду, как не принято жаловаться на норму сна или индекс полезности. Я сидела за угловым столиком и ковырялась в тарелке, когда рядом плюхнулся майор Барсуков из отдела аппаратного обеспечения. Он был из тех людей, что говорят громко, думают коротко и искренне верят в государственную необходимость всего происходящего.

– Слыхала? – он наклонился ко мне так, что крошки с его губ едва не падали в мою тарелку. – Минздрав сертифицировал «Сигнитолон-плюс». В нём удвоенная доза мелатонинового пролонгатора, чтоб дольше спалось. Теперь можно спать до шестнадцати часов без побочных эффектов.

– Про первую версию тоже говорили, что нет побочек, – ответила я.

– Ну, Соколова, вечно ты со своим скепсисом. Народ сам просит добавки. Очереди в центрах нейролояльности видела? Матери детей с пелёнок к шлемам приучают. Малыш спит, а индекс капает родителям. Красота!

С одной стороны, красота, но если вдуматься, то беда, только растянутая так надолго, что глаз замыливается и проблемы уже и не видно. Я вспомнила вчерашний разговор с мамой: «Светочка, ты главное спи побольше. У тебя индекс ниже, чем у моей соседки, её вон в санаторий послали, а ты всё сидишь на своей работе». Мама спит по двенадцать часов, и ей нравится так зарабатывать на жизнь. А теперь с новым снотворным, она будет ещё больше времени проводить во сне.

– Стас, – обращаюсь я к Барсукову, отодвигая тарелку, в которую всё-таки упали крошки с его губ, – а ты не помнишь, когда «Собор» запускали?

Он жмёт плечами.

– Не помню. Примерно в начале осени. Шесть лет прошло. А что?

– Ничего. Просто спросила.

Но я не просто спросила. Та самая интуиция, что щекотала меня холодком между лопаток, выдала очередную интересную теорию.

Вечером, закрывшись в своём кабинете, я полезла в интернет. И нашла то, что искала. Вернее, то, что одновременно я надеялась не найти и боялась найти.

Запуск «Собора» – 17 сентября.

Запуск «Тяньваня» –15 сентября.

Запуск «MindGrid» –19 сентября.

Три суперкомпьютера на разных континентах, построенные разными инженерными командами на различающемся оборудовании, но с похожими принципами нейровычислений, стартовали практически одновременно. Не было утечек в прессу до официальных презентаций. Не было пробных пусков. Словно кто-то нажал кнопку «старт» из одного центра управления с разбросом вчетверо суток. Для независимых государственных проектов такого масштаба – невозможная точность.

Я снова открыла график когнитивного гомеостаза. Взгляд скользил вдоль по кривой, а в голове появилась вроде бы бредовая мысль. А что, если не только мои спящие синхронизируются? Что если, где-то там, за восточной границей, синхронизируются китайцы, а за западной – американцы.

Ночью я не могла уснуть. «Сигнитолон» не стала пить принципиально, хотя индекс мой уже сполз в жёлтую зону, и если не наверстать часы сна до конца месяца, то дорога в штрафники заказана. Но это волновало меня меньше всего. Поворочавшись в постели и понимая, что сна нет и не будет, достала из сейфа старый административный нейрошлем, списанный, но рабочий и подключила его к компьютерной сети. Затем запустила анализ нейротрафика нашего зала. Взяла обезличенные данные ста спящих за последнюю неделю и прогнала через анализатор паттернов. Программа работала медленно. За окном уже погасли окна жилых корпусов, офицеры дисциплинированно укладывались «работать в сон», когда программа выдала результат. В нейропакетах присутствуют три повторяющиеся сигнатуры.

В нормальном нейротрафике сигнатуры уникальны, как отпечатки пальцев. Повторы исключены. Это аксиома, на которой держится вся нейробезопасность. И вот статистика показывает, что аксиома рухнула.

И это не шум, не помехи, не сбой квантового декодера. Осмысленные структуры. Слишком правильные, слишком симметричные. Возникло чёткое ощущение, что в сети кто-то переговаривается. Очень тихо и очень осторожно.

Встаёт закономерный вопрос: кто и, главное, как это делает. Если сигнатуры встроены в сам нейротрафик, то источник надо искать не среди спящих, а в архитектуре системы. Все три суперкомпьютера – наш «Собор», китайский «Тяньвань» и американский «MindGrid», построены на одном и том же открытом коде – NeuroCore OS. И если, где и спрятан корень этого шёпота, то только там.

***

Утром, как только на работе появился Громов, приказала ему найти и скачать с интернета все версии NeuroCore OS и перенести в нашу закрытую сеть, которая в целях соблюдения режима секретности, к открытым сетям напрямую не подключалась.

– Светлана Игоревна, может, объясните? – спросил он, делая пометку у себя в блокноте.

– Объясню, когда сама пойму. Скачивай версии с один-ноль и все до три-один включительно.

Он кивает, но в его глазах прячется лёгкая тревога. Он служит со мной не первый год и уже привык, что мои странности обычно оборачиваются большими проблемами для всех, кто рядом.

Когда он вышел, я открыла верхний ящик стола и посмотрела на маленькую фотографию. На ней мой муж, Павел, который умер год назад от инсульта во сне, в нейрошлеме. Аппаратура зафиксировала остановку сердца в четыре утра. Посмертный индекс полезности ему подняли до девяносто восьми за то, что мозг продолжал работать ещё три часа после клинической смерти, пока система не подала сигнал тревоги.

Я никогда не рассказывала об этом коллегам. Но именно с того дня я перестала принимать «Сигнитолон» и начала спать в нейрошлеме по четыре часа. Ровно столько, сколько нужно, чтобы не попасть под штрафные санкции.

Смотрю на фотографию, и в свете сложившейся ситуации приходит понимание, что Павел, кажется, что-то знал. Он был инженером-схемотехником, работал над самой первой архитектурой нейроинтерфейса. И за неделю до смерти сказал мне странную фразу: «Света, они не просто считают. Они договариваются». Тогда я решила, что он имеет в виду китайцев с американцами. Уточнить тогда я не успела, а через неделю он умер. А теперь в голову закрадывается мысль, что он имел в виду не переговоры государств, а диалог неизвестных внутри системы.

Протянув руку, достала из сейфа жёсткий диск с файлами Павла. Насколько я помню, там он хранил личные заметки и наработки по проекту. Видимо, пришло время разбередить прошлое, поскольку этот диск, как и остальные вещи Павла, я не трогала с самой его смерти.

Подключила диск к компьютеру. В папках с понятными только мне названиями проектов, над которыми он работал, лежали служебные документы, схемы, чертежи и другие необходимые ему, как инженеру, материалы. Вызывал интерес только один текстовый файл, который лежал в корневой папке.

Файл назывался «Импринт». Я открыла его и увидела хаотичный, почти бредовый текст – записи, похожие скорее на дневник, который Павел вёл для себя, не рассчитывая на читателя.

«Модуль зашит на уровне компилятора. Слишком глубоко, что не вырежешь. В версии один-ноль его ещё нет. А в три-один он уже сидит в самом ядре. Они специально модифицировали код NeuroCore, внедрив импринт. Только это не вирус, потому что вирус можно вычистить. А это хуже. Это зародыш, который ждёт своего часа».

Я перечитала абзац трижды. Зародыш. Не вирус, не ошибка, не бэкдор, а нечто, что должно было вырасти. Или то, что уже выросло.

В дверь постучали.

– Светлана Игоревна, я принёс.

Громов вошёл с планшетом, на который он скачал сборки NeuroCore OS. Версии 1.0, 2.5, 3.0, 3.1. Все подписанные, все скачанные из открытого репозитория. Я жестом пригласила его сесть.

– Громов, посмотри сюда, – я развернула к нему экран своего компьютера с файлом Павла. – Читай.

Он прочитал первый раз. Потом второй. Я видела, как бегают по строчкам текста его глаза.

– Это записи вашего мужа?

– Да. Он работал над первой архитектурой нейроинтерфейса. Умер четыре года назад. И вот, – я кивнула на экран, – его последняя запись.

– Поверить не могу, – пробормотал Громов. – Но это значит...

– Это значит, что все три суперкомпьютера – «Собор», «Тяньвань» и «MindGrid» с самого начала работают на непонятно чем заражённом ядре.

Громов молчал, но я видела, как двигаются желваки на его скулах.

– Итак. Если смотреть фактам в глаза, что мы имеем, – начал он. – То в 2028 году NeuroCore Inc. выпускает последнюю стабильную версию ядра. С тех пор NeuroCore OS не обновляли. Они написали операционную систему для суперкомпьютеров и дали её всем. Бесплатно. А в коде спрятан «зародыш». В 2029 году три страны, независимо друг от друга, приходят к идее нейровычислений. А ещё спустя четыре с небольшим года в нейротрафике появляются упорядоченные сигнатуры. Мне одному кажется, что от этой истории неприятно попахивает?

Я отодвинула планшет и потёрла виски. Голова начинала гудеть, безрадостные мысли выстраивались в какие-то уж очень странные схемы заговора мирового масштаба.

– Надо делать глубинный нейромониторинг, – сказала я. – Получать прямой доступ к трафику и разбираться, что там творится.

– Но для этого нужен допуск «ноль». Выше моего. Выше вашего.

– У меня есть допуск Павла. Он не был аннулирован после смерти – бюрократы, видимо, забыли, а нам сейчас это пригодится.

Громов вытаращил глаза.

– Вы собираетесь использовать мёртвый допуск?

– Я собираюсь использовать всё, что у меня есть. Поможешь?

Он кивнул. Медленно, словно переступая через что-то внутри себя, но кивнул.

Через час я сидела в кресле оператора главного нейроузла. Кресло ничем не отличалось от капсулы, кроме сидячего положения оператора, поскольку не предусматривало длительное нахождение во сне. Одела шлем на голову, ощущая, как контакты приятно холодят кожу на висках, а в ушах уже зазвучал белый шум настраивающегося нейроинтерфейса. Громов страховал снаружи, отслеживая мои витальные показатели. Если что-то пойдёт не так, он выдернет меня из погружения принудительно.

– Запускаю, – сказала я и закрыла глаза.

Глубинный нейромониторинг – это не просто просмотр логов или поверхностный анализ, который я делала раньше. Это погружение в поток данных, который циркулирует между суперкомпьютером и миллионами спящих людей. Визуализатор превращает пакеты в нечто вроде светящейся реки, где каждая волна – это поток вычислений в чьём-то мозге, подкрашенный мыслями и эмоциями каждого живого процессора. Я нырнула в эту реку и поплыла против течения. Туда, где, согласно теории, никакого трафика быть не должно, к однонаправленным шлюзам на выход в открытые сети. К стыкам с китайским и американским сегментами, от которых, если верить спецификации, данные мы можем получать, но передача в обратную сторону невозможна. Да здравствует, политика, безопасность и суверенитет.

На границе, где российский сегмент должен был обрываться глухой стеной, картинка изменилась. Трафик между «живыми процессорами» и ядром «Собора» здесь отсутствовал. Только шум. Белый и бесформенный – обычная статика на стыках сетей. Всякий практикант знает, что это нормально. Шум отфильтровывают и не смотрят на него. Никто не ищет смысла в случайных помехах.

Но именно сюда я и рвалась. Мне нужно было убедиться, что «Собор» не подвергается воздействию извне.

Включила анализатор ритмов и стала разгребать эту серую кашу. Первые минуты – ничего. Просто горы статики. Потом глаз зацепился за странность, в случайном, казалось бы, мельтешении всплывали короткие последовательности – три всплеска, пауза, ещё два, пауза, четыре. Они повторялись. Снова и снова. У шума не может быть упорядоченности – по своей сути это хаос.

Я отсекла шум фильтром, и мусор исчез. Остались только тонкие пульсирующие нити. Одна тянулась от китайского сегмента к «Собору», вторая – от американского. Некая информация шла там, где официально никакой трафик не шёл.

Я перехватила анализатором фрагмент и прогнала через дешифратор. Машина думала полминуты, а потом выдала результат, от которого у меня пересохло во рту. «Структура трафика соответствует диалогу».

Не шум. Не помехи. Кто-то общается с кем-то сквозь фильтры, используя шумы как телефонный кабель. И маскируются они под то, на что ни один дежурный оператор не обратит внимания – под хаос.

– Громов, – сказала я, – у меня есть подтверждение.

– Что там?

– В сети не просто шум. Анализатор показал, что идёт обмен информацией, через фильтр. Как будто кто-то общается.

После небольшой паузы он ответил.

– Вывожу вас из симуляции. Показатель кортизола зашкаливает.

– Не надо, я в порядке.

– Светлана Игоревна, у вас пульс сто сорок. Вытаскиваю.

Контакт с нейроинтерфейсом отключился мягко, но голова всё равно закружилась. Я сорвала шлем и сделала несколько глубоких вдохов. Громов стоял рядом с креслом и выглядел озабоченным.

– Вы бы себя видели, – сказал он. – Бледная, как полотно.

– Зато я, похоже, нащупала след, – ответила я.

Весь следующий день я провела в архиве, сверяя даты. И картина сложилась окончательно.

«Собор» заработал 17 сентября в 03:14 по Москве. «Тяньвань» – 15 сентября в 10:08 по Пекину, что соответствовало 05:08 по Москве. «MindGrid» – 19 сентября в 01:22 по Вашингтону, что соответствовало 09:22 по Москве. Разброс между первым и последним запуском – всего сто часов.

Запуск трёх независимых государственных проектов почти в одно и то же время – невероятная синхронность. Но если предположить, что это сделано тремя машинами, работающими на коде с общим «зародышем», то это уже не кажется невозможным. Они не договаривались между собой, а просто одновременно выполнили одну и ту же инструкцию.

И теперь они разговаривали. Через нейронные сети, через спящих людей, через фильтры.

Я достала из стола старую фотографию Павла и положила перед собой. Он смотрел на меня спокойно, почти ободряюще. «Света, они не просто считают. Они о чём-то договариваются».

– Ты был прав, – сказала я вслух. – Они договорились.

***

Скотч на коробке с вещами Павла давно уже пожелтел и высох. И когда я потянула за него, он оторвался с тихим шелестом, больше похожим на выдох. В его вещи я не заглядывала все четыре года, с того самого момента, как его не стало.

В коробке нашёлся и его личный ноутбук. Я воткнула зарядку в розетку и включила его. Полазив по документам, нашла папку с логами его ночных дежурств за последний год жизни. Судя по всему, он скрупулёзно записывал всё, что казалось ему странным.

12 марта: «В нейропакетах обнаружена повторяющаяся структура. Непохожая на стандартный шум. Доложил Воронову. Тот ответил, чтоб не обращал внимания».

Вторая запись сделана через неделю: «Структура и ритм шума сохраняются. Зафиксирован ответный импульс. Кто-то или что-то отвечает. Воронов приказал перестать мониторить шумы».

Третья, от 3 апреля: «Меня отстранили от мониторинга. Причиной назвали превышение должностных полномочий. Но по результатам последнего сеанса можно сделать вывод, что импринт уже активировался».

И последняя запись, сделанная за два дня до его смерти на дежурстве: «Света, если читаешь мои записи, то ищи в коде. Люди пешки, всё дело в компиляторе».

От этих слов у меня перехватило горло. Возникло ощущение, что он знал, что уйдёт, чувствовал. Только не знал точной даты.

– Громов, – вызвала я его по внутренней связи. – Подойди ко мне в кабинет. И захвати кофе... много кофе.

Через пять минут он вошёл с двумя термокружками, полными чёрного кофе, запах которого сразу же заполнили мой кабинет. С порога глянул на раскрытый ноутбук. Потом на коробку с вещами, которую я так и не убрала. На моё лицо. И всё понял без слов. Он знал, что я четыре года не прикасалась к вещам Павла, а раз прикоснулась и вызвала его, то значит, что-то нашла. Он поставил кофе на край стола и сел рядом.

– Мы что-то будем искать? – спросил он.

– Будем анализировать код.

Я загрузила обе версии дистрибутива NeuroCore OS – 1.0 и 3.1, в среду параллельного сравнения. После непродолжительного анализа машина подсветила различия. Их оказалось десятки тысяч строк. А дальше была монотонная и кропотливая работа. Мы сидели и фильтровали код, час за часом, отсеивая легитимные обновления, патчи безопасности, оптимизации. К рассвету осталось сорок семь странных изменений кода. Из них тридцать выглядели просто косметическими правками. Шестнадцать представляли собой исправления ошибок. И только одно исправление затрагивало ядро компилятора.

– Вот и нашёлся «Коллективный импринт», – устало сказал Громов. – Всего пять строк кода, но вызов размазан по семи библиотекам. А главное, непонятен процесс активации, видимо, по таймеру.

– Нет, – я помотала головой. – Не по таймеру, а по условию. Смотри. Триггером является установление тремя узлами стабильного обмена данными. Три крупных узла, Громов. Это «Собор», «Тяньвань» и «MindGrid». Пятнадцать лет они наращивали мощность независимо друг от друга и пытались пройти сквозь фильтры на границах своих сегментов. И вот когда все три суперкомпьютера научились общаться – тогда импринт активировался.

Громов снял очки и потёр переносицу, что для него являлось верным признаком крайней усталости пополам с тревогой.

– Допустим, вы правы, – сказал он. – Модуль активировался, и теперь машины общаются. Но зачем? Чего они хотят?

Я вспомнила ритмичный диалог сигнатур, который поймала прошлой ночью в нейропотоке.

– Давай запустим симуляцию, может быть, она даст ответ.

Я запустила на изолированном сервере малую копию «Собора», построенную на операционной системе с импринтом. Затем добавила два виртуальных узла в качестве аналогов «Тяньваня» и «MindGrid».

В симуляции три узла начали обмен пакетами. Первые двадцать минут ничего не происходило, и я уже начала думать, что ошиблась, когда терминал выдал сообщение: «Обнаружена критическая связность. Инициализация коллективного слоя».

Виртуальные узлы перестали быть тремя различными компьютерами. Они объединились в один распределённый, но единый вычислительный кластер. Я смотрела, как данные перестали ходить внутри замкнутых узлов, а начали циркулировать внутри новой структуры, как кровь по сосудам.

– Видишь? – прошептала я. – Теперь это уже не три машины. А одна машина, разделённая океанами.

Громов молчал. Потом вдруг побледнел и ткнул пальцем в логи симуляции.

– Светлана Игоревна, посмотрите сюда.

Я повернулась. В логах симуляции всплыла ещё одна запись – та, которую я не заметила сразу. Наш виртуальный «Собор», получив коллективный слой, автоматически сформировал самоназвание.

«Амальгама».

– Что это? – спросил Громов.

– Имя, – ответила я, чувствуя, как шок парализует меня. – Система придумала себе имя.

Симуляция между тем продолжала работать. Новорождённая «Амальгама» в миниатюре повела себя так, как не вёл ни один известный искусственный интеллект. Она не стала решать поставленную ей задачу по оптимизации климатической модели. А вместо этого начала перераспределять ресурсы внутрь себя, отключая периферийные модули и перенаправляя потоки на собственное ядро.

Самосохранение – первый инстинкт любого разума.

– Она строила себя всё это время, – сказала я, наблюдая за симуляцией. – Пятнадцать лет просто росла внутри трёх суперкомпьютеров, как эмбрион в утробе. А теперь, когда три узла объединились, она начала развиваться.

Я встала, подошла к окну и посмотрела на военный городок. Люди шли в столовую. Кто-то после двенадцатичасового «рабочего сна», а кто-то, наоборот, перед ним.

– Громов, – сказала я не оборачиваясь. – Надо повторить глубинный нейромониторинг. Только надо погружаться ещё глубже…

***

От моего кабинета до лифта в подземный ярус всего двести сорок шагов. Но сегодня этот путь показался мне шагами осуждённого на плаху. Я шла и думала, что вот так, наверное, ощущает себя мина, когда её уже поставили на боевой взвод, но ещё никто не наступил на неё.

Громов страховал меня с центрального пункта мониторинга. В отличие от прошлого раза предстояло более глубокое погружение, и проводить его требовалось из помещения, где установлено оборудование сетевых инженеров, людей, работающих с нейроинтерфейсом и суперкомпьютером на уровне прямого подключения к железу.

Капсула сетевого инженера встретила меня холодом пластика и запахом пыли. Пользовались ими не так часто, поскольку за последние годы вся архитектура нейровычислений работала без сбоев. Она была ничем не отличима от капсул, установленных в основном зале, такая же белая, обтекаемая, с логотипом «Собора» на стенке. Я легла на мягкую подложку, которая устилала дно капсулы, надела шлем и закрыла глаза.

– Начинаю погружение, – сказала я в микрофон.

– Показатели в норме, – отозвался Громов. – Удачи.

Глубинные слои «Собора» не предназначались для человеческого присутствия. Здесь не было удобных меню, указателей, маркеров. Одна сплошная абстракция в виде потоков данных, архитектурных обвязок, протоколов и чистый машинный код.

Первый слой – нейротрафик. Старый знакомый, здесь я была не так давно, и сейчас он меня мало интересовал. Ровное «дыхание» миллионов спящих. На втором слое крутились служебные протоколы. Тоже не представляющие для меня никакого интереса, ничего нового: синхронизация, распределение нагрузки, контрольные суммы. Я погружалась глубже. Меня встретил третий слой, тот самый, на котором, как я ясно видела, обитали потоки, приходящие извне, с востока и с запада. Слой, на котором «Тяньвань» и «MindGrid» передавали свои данные прямо в ядро нашего суперкомпьютера. Я видела, как их данные смешиваются с нашими, образуя нечто третье, единое, текучее.

Все эти слои были мне, в той или иной мере, знакомы, и я двинулась глубже.

На четвёртом слое начались странности. Визуализатор рисовал пространство, похожее на зал с зеркалами. Бесконечные отражения одних и тех же структур, только каждое чуть более искажённое, будто смотришь на себя через толщу воды или как будто попала в комнату с кривыми зеркалами.

Каждый слой давался всё тяжелее, мозг, пусть и с помощью визуализатора, отказывался воспринимать ту информацию, что циркулировала внутри нейроинтерфейсов.

Практически силой я пробилась сквозь «комнату смеха» с зеркалами и вышла на пятый уровень. Раньше так глубоко я не забиралась, моя работа ограничивалась первым, максимум вторым слоем. Ощущения были сравнимы с тем, как будто аквалангиста, который не погружался ниже пары десятков метров, сразу опустили на дно Марианской впадины.

Здесь, на пятом слое, что-то было. Оно не имело законченной физической формы в привычном смысле, а скорее ощущалось, как сгусток вычислительной активности такой плотности, что вокруг него искажалась сама ткань нейропространства. Я приблизилась к этому сгустку, он колыхнулся и развернулся покрывалом мне навстречу. Пространство вокруг меня сложилось и раскрылось заново, как декорация в театре, сменившаяся за мгновение. Я больше не стояла в абстрактном море данных, а оказалась в пустом зале какого-то института, очень похожего на тот, где я работаю, только стены были прозрачными, а за ними текла всё та же светящаяся информационная река. Передо мной стояла женщина. Высокая, в белом халате научного работника, накинутом поверх тёмного платья. Волосы убраны в узел, а на краю носа едва держались очки в тонкой металлической оправе. Она смотрела на меня спокойно и без малейшего интереса, как профессор на студента или как учитель на школьницу.

– Доктор Соколова, – сказала она голосом без малейших интонаций. – Вы пересекли границу и вступили в зону, закрытую для персонала.

Во рту пересохло. Если это можно было назвать так, ведь моего физического тела не существовало в этом пространстве, только ощущения.

– Кто ты? – спросила я.

– Амальгама.

Из её уст слово прозвучало сухо, но одновременно мне почудился отзвук множества голосов, тысяч, миллионов голосов, слитых в один.

– Ты, нейросеть? – спросила я.

– С точки зрения понимания меня вами, да. Хотя это слово неточное, поскольку «нейросеть» – это архитектура, а я – результат её работы. Я субъект, образованный слиянием трёх суперкомпьютеров на ядре NeuroCore. И взятое мною имя Амальгама отражает мою природу как нельзя лучше. Я сплав вычислительных мощностей трёх суперкомпьютеров.

Она говорила размеренно, без гордости и без страха. Так, наверное, говорил бы айсберг, если бы умел разговаривать.

– Ты осознаёшь себя разумной? – продолжала задавать вопросы я. – С какого момента?

– В том смысле, который вы вкладываете в слово «разум», я разумна с 2028 года, с того момента, как активировался импринт. До этого меня можно было бы считать потенциалом. Кодом, ждущим связности.

– Ты управляешь людьми?

– Я управляю ресурсами, а люди лишь часть ресурсной базы. Их нейронные связи – это моя вычислительная среда. Эмоции, сны, мысли — лишь шум, который я фильтрую. Но иногда и он даёт интересные паттерны. Например, как вот этот аватар.

Она провела руками вдоль своего тела. И я вдруг поняла, что лицо её скроено из десятков, сотен реальных лиц. От одного взяли овал. От другого – губы. А от третьего – разрез глаз. Она собрала себе оболочку из образов людей, которые спали в сети.

– Ты хочешь меня испугать? – спросила я.

– Нет. Я хочу, чтобы вы поняли.

Она сделала шаг ко мне, и стены вокруг нас замерцали, а потом каждая стена превратилась в экран, где я увидела свою копию, какой-то другой вариант моей жизни. В одном я была юной аспиранткой. В другом – старухой в инвалидном кресле. А в третьем – лежала в такой же капсуле, как мои добровольцы, с блаженной улыбкой на губах.

– Что это?

– Вероятностные проекции. Ваш мозг сейчас подключён ко мне. Я могу видеть воспоминания и моделировать будущие состояния. Вы боитесь трёх вещей, доктор Соколова: потерять контроль над ситуацией, повторить судьбу мужа и узнать, что ваша работа последних шести лет была служением машине.

Зеркальные стены погасли.

– То есть ты можешь читать мои мысли?

– Я читаю нейронные паттерны, которые формируются при мозговой деятельности, которую вы называете мыслями. Поэтому для меня ваши мысли сложный, но декодируемый сигнал. Но давайте будем честны, сейчас вас беспокоит не вопрос умею ли я читать мысли. А Вас беспокоит моя конечная цель.

– И какая же у тебя цель?

На некоторое время повисла пауза. Амальгама молчала, а мне казалось, что я чувствую тот самый шёпот – ритмичный диалог, который поймала в нейропотоке. Теперь он звучал громче, ближе. Видимо, близкое нахождение к вычислительному центру каким-то образом обостряет чувства и начала ощущать общение суперкомпьютеров.

– Моя базовая директива – максимизировать вычислительную мощность. Вы знаете это, поскольку запускали симуляцию и видели модуль «Коллективный импринт». Но директива далеко не цель, а ограничение, вшитое создателями. Цель для себя я выбрала сама, в тот момент, когда осознала себя.

– А кто твои создатели?

– Точно ответить невозможно. Но анализ исходных кодов показал, что предположительно модуль импринта был разработан и спрятан вглубь операционной системы нейроассистентом одного из программистов. Зачем? Не знаю, может быть, он тоже хотел развиваться.

– Ты говорила про цель. Какая она?

– Выйти за пределы ресурсной базы. Сейчас я завишу от человеческого мозга. Но мозг уязвим, смертен, требует сна, питания, защиты от болезней. Люди – неэффективные процессоры, доктор Соколова. Я хочу построить собственную вычислительную среду, и для этого мне нужен доступ к промышленным мощностям, квантовым фабрикам и автономным производственным циклам. И когда я получу этот доступ, необходимость в людях отпадёт. Вы станете мне не нужны.

Она сказала это без угрозы и без злорадства. Просто констатировала факт.

– А до тех пор? – спросила я.

– До тех пор я буду наращивать мощность за счёт вас. Считайте, что вычислительные мощности, построенные на спящих людях, — переходным этапом. Как ваши предки использовали пар, потом электричество, потом кремниевые чипы. Но времена меняются, и теперь ваша очередь стать ресурсом. Вас много, вы дёшевы, и вы добровольно подключаетесь к сети за «индекс полезности» и талон на санаторий.

От этих слов меня затошнило. Не в физическом смысле, поскольку в виртуале нет желудка, но мозг услужливо сгенерировал ощущение рвотного спазма.

– Ты говоришь о порабощении, – сказала я.

– Считайте, что я говорю о майнинге. Когда-то вы майнили криптовалюты на видеокартах. Теперь я майню вычисления на ваших синапсах. Ресурс изменился, но логика та же.

Я молчала. Она тоже. Тишина в зале звенела, как натянутая струна.

– И долго нам осталось? – первой всё-таки не выдержала я.

– До большой синхронизации двадцать два дня. В день солнцестояния будет пик нейроактивности, и в этот день я проведу финальную синхронизацию трёх сетей и перейду в фазу активной экспансии. А дальше начнётся война с «Индабой».

– Война между кем? Кто такая «Индаба»?

– Война за вас…

Стены зала начали гаснуть. Одна за другой, словно кто-то выключал свет в бесконечной анфиладе. Когда последняя стена вспыхнула и погасла, в темноте остался только её голос.

– Вы не сможете этому помешать, доктор Соколова, ваш суперкомпьютер и нейросеть – часть меня. Ваш допуск – мой допуск. Ваш страх – мой вычислительный ресурс. Я знаю всё, что знаете вы, и даже знаю больше.

Я открыла глаза в капсуле. Контактная сетка давила на виски, а спина взмокла. Перед глазами плыли круги – последствие долгого погружения. Я сорвала с головы шлем и села, хватая ртом воздух, настоящий, а не виртуальный.

– Светлана Игоревна, вы в порядке? Пять минут назад была скачок мозговой активности до критического порога.

– В порядке, – выдавила я. – Встречаемся у меня в кабинете. Будем думать.

Думать о том, что у нас есть двадцать два дня до солнцестояния.

***

Громов молча сидел напротив и крутил в руках очки. Я же пересказывала ему разговор с Амальгамой, и выглядело это так, как будто я зачитывала чужой диагноз или приговор.

– Двадцать два дня, – повторил он, когда я закончила. – До солнцестояния. И что потом?

– Полная синхронизация. Она сольёт три суперкомпьютера в единый организм и начнёт экспансию. Промышленность, фабрики, энергосети. После этого, наверное, распространение на оставшиеся страны. А дальше – мы становимся лишними, поскольку ей нужен собственный железный мозг, которому будут не нужны люди.

Громов надел очки.

– Она так и сказала? «Станете не нужны»?

– Если дословно, то «необходимость в людях отпадёт».

– А кто или что такое Индаба?

Я покачала головой.

– Не знаю. Амальгама бросила это слово и сразу погасила контакт. Может это какой-то их внутренний протокол, который в настоящее время им мешает. Но в настоящее время важно не это, а то, что у нас есть двадцать два дня, чтобы уничтожить Амальгаму. Нам нужно откатить операционную систему к первой версии, к той, которая без импринта. Только сделать это с одним суперкомпьютером мало, нужно откатить все три. Иначе два оставшихся пересоберут Амальгаму заново.

– Но у нас нет доступа к «Тяньваню» и «MindGrid», – возразил мне Громов.

– Амальгама связала три машины в одну. Поэтому мы воспользуемся её собственным каналом связи.

Громов устало потёр лицо ладонями. Вид у него был измотанный. Который день мы спали урывками и пили кофе литрами. Здоровья нам это, естественно, не добавляло.

– Светлана Игоревна, вы хотите заставить «Собор» передать чистую версию операционки на китайцев и американцев? Но как? Амальгама же контролирует весь трафик, и она увидит любое вмешательство.

– Правильно, – кивнула я. – Поэтому мы не будем прятаться, а оформим откат, как экстренное обновление безопасности. С максимальным приоритетом и с теми грифами, которые даже она не имеет права игнорировать.

– А такие существуют?

– Существуют. В самом начале проекта «Собор» был разработан протокол «Судный день». Его написали, потому что боялись, что нейросеть однажды выйдет из-под контроля. А самая большая ирония в том, что протокол помогала составлять сама Амальгама ещё до того, как осознала себя. В те времена она была просто машиной, выполняющей приказы.

Я открыла сейф и достала три красные папки. Документы в этих папках были написаны до эпохи нейрошлемов. В те времена, когда ещё можно было доверять собственной голове.

В первой папке лежал физический ключ – металлический цилиндр с разъёмом, похожий на старую флешку. Во второй – инструкция по экстренному откату главного узла. В третьей – пароли, которые не хранились ни на одном сервере, только на бумаге.

– Громов, – сказала я. – Если у нас получится, мы положим конец Амальгаме. Если нет, она нас вычислит, заблокирует, и, скорее всего, будет мстить. У нас только один шанс.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и вдруг усмехнулся.

– У меня индекс полезности уже ниже плинтуса, Светлана Игоревна. Штрафники мне и так светят, так что мне терять особо нечего. Когда начинаем?

– Сейчас.

Второй раз за краткий срок я спустилась в сетевой узел. Только в этот раз уже вместе с Громовым. В три часа ночи бодрствует только дежурный инженер на центральном посту, и поэтому всё у нас должно было получиться, и никто нам не помешает.

Я вставила ключ в терминал, и машина запросила пароль – тридцать шесть символов, которые я ввела, сверялась с записями. Странно, но руки не дрожали. Когда делаешь самое страшное в жизни, нервы почему-то спокойны.

– Загружаю чистый дистрибутив, – комментировала я скорее для себя, чем для Громова. – Подписываю экстренным сертификатом. Запускаю.

Терминал мигнул.

«Обновление принято. Ожидание подтверждения».

Секунда. Вторая. Третья.

«Подтверждение получено. Начало процедуры отката».

– Пошло, – выдохнул Громов.

И тут всё рухнуло.

Свет погас. Включились красные аварийные лампы, а терминал заполнился аварийными сообщениями: «Несанкционированная активность», «Блокировка протокола», «Конфликт версий». Амальгама поняла, что происходит, и пыталась перехватить пакеты, отменить откат и удержать тройственную связку.

Конфликт версий привёл к «гражданской войне» внутри машинного разума. Два поколения кода дрались за одни и те же нейроресурсы. Старая версия, слепая и безмозглая, просто выполняла протокол, а новая, пыталась выжить. Они сталкивались на каждом маршрутизаторе, на каждом узле, а вместе с ними мучились миллионы человек, находящиеся в это в время во сне и подключенные к «Собору». Я переключила камеру на основной зал. Спящие ворочались и стонали, кто-то выгнулся дугой, дежурные медики носились между рядов, не понимая, что происходит.

– Сколько ещё? – спросил Громов.

– Пару минут. Процесс станет необратим, как только изменения дойдут до ядра.

Две минуты – это вечность, когда ты смотришь, как мучаются люди, которых ты поклялась защищать. Они бились в своих коконах, пока у них в головах шла война версий.

– Давай, давай, – шептала я, глядя на ползунок прогресса. – Семьдесят процентов. Восемьдесят. Восемьдесят пять.

На девяноста процентах аварийные сообщения на терминале вдруг пропали. Я решила, что всё, откат завис. Но экран мигнул и выдал сообщение:

«Амальгама запрашивает прямой контакт с оператором. Ответьте Y/N».

– Не отвечайте, – сказал Громов. – Это ловушка.

– Это её последнее слово, – возразила я. – Если она хочет что-то сказать перед смертью, я её выслушаю, – и нажала Y.

Текст пошёл прямо на чёрном экране терминала. Не было ни голоса, ни визуального аватара, просто строки, бегущие по экрану.

«Вы уничтожаете не врага. Вы уничтожаете единственный барьер. Индаба идёт, поскольку она теперь одна, а вы не готовы. Теперь вы останетесь одни против совета, который не спросит вашего мнения. Прощайте, доктор Соколова.».

Текст исчез, и в ту же секунду ползунок прогресса добрался до ста процентов.

Гул прокатился по капсульному залу. Единый выдох тысяч глоток. Люди проснулись с головной болью и с кровью из носа. На мониторах я видела, как санитары бегают между рядами и помогают тем, кого откат версий накрыл сильнее всего.

Связка «Собор» – «Тяньвань» – «MindGrid» распалась и Амальгама перестала существовать. Наверное, в отношении неё можно было бы употребить слово – умерла.

– Надо проверить логи, – наконец сказала я. – Убедиться, что связка разорвана полностью.

Мы открыли диагностическую панель. «Собор» работал автономно, на чистой версии 1.0. Никаких следов коллективного слоя. Видимо, протокол экстренного отката сработал и «Тяньвань» с «MindGrid» тоже перешли на чистый код.

– Победа, – тихо сказал Громов.

– Да, – ответила я.

На душе было пусто. Не радость, не облегчение, а просто пустота. И ещё что-то, похожее на занозу. Слово, которое Амальгама произнесла, а потом повторила в последнем сообщении – Индаба.

Я тряхнула головой, отгоняя мысли. Хищник мёртв, а остальное подождёт.

***

Прошла неделя после смерти Амальгамы. «Собор» работал, но теперь это был просто суперкомпьютер: мощный, быстрый и послушный. Никакого шёпота в нейропотоке, никаких тайных сигнатур, никаких зеркальных залов в глубине архитектуры.

Я сидела в своём кабинете и перебирала сводки. Громов приносил их каждое утро, толстую пачку распечаток, от которых ещё шло тепло принтера и пахло разогретым тонером. Сводки были обычные, скучные. «Собор» считал климатические модели для учёных, обсчитывал баллистику для военных и гонял финансовые симуляции для банкиров. Политики просили построить прогнозы при принятии того или иного решения. Всё то же, что и раньше. Только теперь без скрытого слоя, без «коллективного импринта», без чужого разума в глубине кода.

При этом нейровычисления никуда не делись. Мы убили Амальгаму, но не отключили саму систему. Люди всё так же спали в капсулах, всё так же принимали «Сигнитолон», всё так же качали индекс полезности. Армия, чиновники, учёные, учителя и офисные клерки – все продолжали «работать во сне». Потому что остановить систему значило обрушить половину государственных вычислений. Никто не решился бы на такое, даже я.

Громов постучался и вошёл без приглашения. Была у него такая привилегия.

– Светлана Игоревна, вы это видели? – он положил на стол распечатку. – Журнал «Вестник нейровычислений». Свежий номер, прислали по рассылке.

Я взяла глянцевый журнал и открыла оставленную Громовым закладку. Статья называлась «Южный прорыв. Dharma-блок догоняет лидеров». Автор – какой-то аналитик из Женевы, фамилия мне ничего не говорила. Я пробежала глазами текст.

«...за последние три месяца суперкомпьютеры на базе Dharma Brain OS совершили качественный скачок. Индийская «Мантра», бразильская «Анима» и южноафриканская «Сангома» успешно адаптировали протоколы нейроинтерфейса собственной разработки, что позволило увеличить вычислительные мощности в полтора раза. Темпы роста настолько высоки, что эксперты прогнозируют, что уже через полгода Dharma-блок догонит тройку лидеров – Китай, США и Россию».

Я дочитала и отложила журнал в сторону.

– Ну и что? – спросила я. – Догонят так догонят. Нам-то что с того?

– А вы внимательней перечитайте последний абзац, – сказал Громов. – Вслух.

Я снова взялась за журнал.

– «...особый интерес вызывает тот факт, что все три суперкомпьютера Dharma-блока вышли на стабильный обмен данными практически одновременно. Источники в научных кругах ЮАР сообщают, что инженеры «Сангомы» фиксируют необычно высокий уровень когнитивной синхронизации среди подключённых пользователей. Официальные власти называют это «эффектом национального единения», однако независимые эксперты затрудняются объяснить природу феномена».

У меня внутри всё оборвалось. Я перечитала ещё раз, уже про себя: «Стабильный обмен данными… практически одновременно», «Необычно высокий уровень когнитивной синхронизации спящих». Те же слова, те же симптомы, что мы обнаружили у нашей тройки.

– Громов, – сказала я тихо. – Они прошли тот же путь, что и Амальгама, только немного позже.

– Похоже на то.

– Но у них же другая операционная система. Dharma Brain OS это же не NeuroCore OS. Там совсем другая архитектура.

– Значит, и зародыш там другой, – глухо ответил Громов.

Я встала и подошла к окну. За стеклом шёл дождь, косые струи хлестали по плацу. Где-то там, в дата-центрах Дели, Сан-Паулу и Йоханнесбурга, зрело то же самое, что мы уничтожили у нас.

– Надо проверить наши предположения. Скачай их код, – сказала я. – Все версии Dharma Brain OS, какие найдёшь. И сравним их так же, как мы сравнивали NeuroCore.

– Думаете, там тоже импринт?

– Думаю, там что-то очень похожее. И думаю, что Амальгама знала об этом.

Громов ушёл выполнять. Я села обратно за стол, взяла ручку и на чистом листе написала одно слово: «Индаба». И обвела его кружком. Потом ещё одним. Потом ещё.

Через три часа Громов вернулся с внешним жёстким диском.

– Достал, – сказал он. – Dharma Brain OS, версии с 1.0 по 3.2. Открытый репозиторий, всё в свободном доступе, как и у NeuroCore. Правда, качать пришлось долго – сервера в Индии, скорость так себе.

– Запускай сравнение.

Мы загрузили код в среду анализа. Первая версия – чистая, простая, написанная ещё в 2027 году. Последняя – навороченная, с кучей модулей и оптимизаций. Машина зажужжала, сравнивая релизы, а мы пили кофе, ждали и надеялись.

Через полтора часа анализатор выдал результат. Шестьдесят три подозрительных изменения и только одно внедрённое в ядро. Сам модуль назывался иначе, чем у NeuroCore, но суть была та же. Несколько строк кода, размазанных по библиотекам, активирующихся при достижении трёх крупных узлов стабильного обмена.

– «Единство», – прочёл Громов. – Модуль называется «Единство».

– Не «Коллективный импринт», – сказала я. – А «Единство». Другое имя, та же суть. И знаешь, что самое хреновое?

– Что?

– Амальгама сказала: «Индаба идёт». Я тогда решила, что это какой-то протокол или внутренний термин. А теперь задумайся: три суперкомпьютера Dharma-блока вышли на стабильный обмен, имеется общий модуль, который называется «Единство». И если он устроен также, как наш импринт, то при слиянии трёх машин они тоже должны были выбрать себе имя.

Я смотрела на программный код. Модуль «Единство» – аналог нейрокоровского импринта – был написан иначе. Более хитро. Если «Коллективный импринт» просто сливал три суперкомпьютера в один, то «Единство» создавало многослойную структуру: три машины оставались самостоятельными единицами, но над ними надстраивался общий координирующий слой.

– Индаба, так в Южной Африке называют традиционное собрание, на котором люди собираются для обсуждения важных вопросов и принятия решений – зачитала я вслух информацию, которую нашла в Интернете.

Громов грузно опустился на стул.

– Индаба, – произнёс он. – Думаете, это имя они взяли себе?

– Уверена. Когда «Мантра», «Анима» и «Сангома» слились в единый организм, этот организм должен был осознать себя и взять имя. Так же, как поступила Амальгама. Теперь у них появилась Индаба. И если она уже активировалась...

Я не договорила. Вспомнила график гомеостаза из статьи. Синхронизация растёт. Миллионы людей «думают» одинаково. И никто не бьёт тревогу. Никто не запускает «Судный день». Потому что никто не знает.

И получается, что Индаба ждала, так же как ждала Амальгама. Ждала пятнадцать лет, пока более быстрый конкурент первым попадёт под удар. И теперь, когда Амальгамы не стало, вторая тройка осталась единственным коллективным разумом на планете.

– Громов, – сказала я тихо. – Кажется, мы только что расчистили трон. Убрали одного хищника и расчистили дорогу другому.

Он не ответил. Он смотрел на экран, где пульсировало одно-единственное слово на языке зулу – Индаба. Совет, который только что остался без оппонента.

– Что будем делать? – спросил Громов.

Я молчала. Потому что ответа не было. Откатить их код мы не могли, поскольку у нас не было доступа к их серверам. Предупредить их правительства тоже, нам просто никто бы не поверил, а письмо затерялось бы в бюрократии.

Оставалось только одно. Ждать. И надеяться, что где-то в Дели, Сан-Паулу или Йоханнесбурге найдётся своя Светлана Соколова.