И быть свободным

Глава первая

в которой кажется, что туман начинает сгущаться

«Война — область недостоверного: три четверти того, на чем строится действие на войне, лежит в тумане неизвестности…»

Карл Филипп Готлиб фон Клаузевиц

По коридору, края которого терялись в грязных сумерках, разнесся протяжный колокольный звон. Такой глубокий и низкий, что от стен, выкрашенных казенной синей краской, отклеились и медленно поплыли вниз невесомые искорки изморози. Немного покружившись, они приземлились на узорчатый керамический ковер и погасли.

Вместе с ними погасла и масляная лампа, предусмотрительно прихваченная Следователем из пустующей сторожки. Вот еще… Эдак теперь все ноги попереломаешь. Бывший писарь — как бишь его звали… тот, разжалованный ныне в сторожа, — сделал все, что было в его силах — проложил по обледеневшему коридору кривую дорожку из неотесанных сосновых досок. Его старания пошли прахом — доски тут же покрылись толстым слоем льда, и ходить по ним стало еще опаснее, чем по скользкой плитке.

Ориентируясь на путеводную звезду некогда огромного, но теперь наполовину забитого фанерой окна, Следователь кое-как добрался до лестницы. Кряхтя и чертыхаясь, спустился на цокольный этаж по широким кварцевым ступеням и навалился на щедро обитую войлоком дверь.

В присутствии было довольно тепло. Под ногами кисла черная снежная грязь, а пар изо рта больше не клубился густыми облаками — превратился в едва заметную туманную дымку. Узкий, не чета прежнему, коридор слабо освещали рожки газового освещения, но смотреть было совершенно не на что. Длинные черные лавки, бесконечные ряды пестреющих разномастным утеплением дверей — и ни души. Хотя нет, вон в дальнем углу шевельнулась черная бесформенная тень — сгорбившийся и закутанный в ватный тулуп караульный. Он же по случаю и конюх, и посыльный. Даже с такого расстояния чувствовалось, что тулуп пахнет.

Следователь поморщился и направился к двери приемной, но тут внезапно стало темно. Совсем. Газовые рожки, не сговариваясь, ярко вспыхнули и тут же погасли. Всего на секунду — но по телу привычно прокатилась волна колючих мурашек; уши под форменной фуражкой запылали огнем, а сердце гулко забарабанило по ребрам. Но вот щелкнули пьезоэлементы, послышалось приглушенное шипение, и тусклый свет вернулся. Следователь медленно опустился на лавку. Что же это с ним такое? Уж и не припомнить, когда началось…

— Господин ротмистр! — раздалось вдруг откуда-то словно бы издалека. — Вы в порядке? Не зашиблись хоть?

Следователь медленно поднял голову. Слегка расплываясь в неясном подрагивающем свете, возле него стоял молодой экспедитор при делопроизводстве, только недавно заступивший на службу. До этого он, кажется, числился регистратором. Вот что, что ему отвечать?

— Ах беда, — вяло всплеснул руками чиновник. — На вас лица нет. Сколько раз я говорил его превосходительству, нельзя в таких условиях службу справлять… А то что же это, доски…

Он говорил медленно и монотонно, никак не желая оставить Следователя в покое. Тот пробормотал в ответ что-то невнятное и с трудом поднялся с лавки. Нужно было поскорее сбежать в приемную. Вот уже и караульный зашевелился, высунулся из тулупа и принялся утробно икать:

— Чево… Вашбродь!

Встать-то Следователь встал, но тут выяснилась новая проблема: совершенно вылетело из головы, какой по нумеру кабинет ведет к полковнику. От этого снова начало подступать к горлу — пустое, черное, безразлично-холодное. Неожиданно выручил экспедитор:

— Вы же к его превосходительству? Так вы проходите, проходите, я дверку попридержу. Ах, что же это у нас делается…

Полковника было не узнать — так сильно подкосили его последние времена. Из-под синего воротничка торчала высохшая кадыковатая шея, сквозь прилизанные редкие волосы поблескивали островки залысин. Он бессильно привалился к массивной стенке пустого книжного шкафа, прижимая к уху слуховую трубку телефонного аппарата. Другую руку он держал на лбу, и Следователь зачем-то последовал его примеру — приложил холодную тыльную сторону ладони к мокрому от испарины лицу. Полковник поднял на него свои выцветшие за время бессонных дней глаза, но истолковал его движение неверно; скривился и брезгливо махнул рукой — проходите, мол, уже, не до церемониала. Кивнул на стул, а затем на батарею парового отопления.

Следователь бросил на него благодарный взгляд, снял фуражку и придвинул тяжелый стул к теплым, пахнущим сыростью трубам.

— … так что не извольте беспокоиться, — пищала тем временем трубка, — с телеграфом мы мигом управимся! Не дольше чем через неделю восстановим в лучшем виде. Есть у нас один человечек — чудо, а не человечек, право слово…

Полковник скривился еще пуще и с трудом пробормотал:

— А что же эта ваша хваленая… радиотелефония? С ней тоже какая-нибудь… оказия?

Трубка затрещала, зашипела, и сквозь шум донеслись редкие обрывочные оправдания:

— … не могу знать… не по нашему ведомству… право слово, ваше превосходительство…

Связь с каждым словом делалась все хуже и хуже, и дослушивать его превосходительство не стал — с тихим стоном шмякнул трубкой о крючок и медленно опустился в кресло. Какое-то время он молча глядел на повязанную тесемкой бледно-персиковую папку, а затем наконец вздохнул:

— Вторую неделю дальше «Искры» — ни слуху ни духу. Ничего! Ни тебе телеграф, ни радио — ничего не берет. Померзли они там все, что ли, к чертям…

Он пожевал губами и усмехнулся:

— И знаете что? Я ведь, голубчик, уже и в Главный штаб, и в Военную канцелярию отписывал. Говорю, ладно мы; наше жандармское дело маленькое, а что будете делать, ваше высокопревосходительство, если с фронтом чего, а? А локти кусать будете, вот что.

Следователь, до того сидевший, понуривши голову, вдруг внимательно заглянул в пустые серые глаза страдальца и тихо произнес:

— Ваше превосходительство… — Тут он запнулся, подбирая слова, но решил обойтись без экивоков. — Вы бы отдохнули маленько. Я ничего, я подожду, если дело не срочное…

Полковник откинулся в кресле и снова приложил руку ко лбу.

— Дело срочное, — заметил он едва слышно, — но вы, пожалуй, правы. Вы тоже пока, того, располагайтесь…

Он еще не договорил фразы, а рука его уже безвольно упала на подлокотник; острый подбородок уперся в грудь. Спустя несколько секунд из кресла послышалось тихое беспокойное посвистывание. Тогда Следователь расстегнул тугую пуговицу на воротничке и прижался боком к горячей батарее.

А ведь и правда — что же это делается, думал он, глядя в грозно выпученные глаза Председателя на покосившемся на сторону портрете. Как такое вообще может быть — чтобы в военное время — в суровое, беспощадное, единственно важное время… Тогда, когда каждая крупица человеческого тепла должна быть вложена в общий котел Победы, когда на карту поставлено буквально все, что у них еще осталось…

Следователь нахмурился. Нет, не так; дело даже не в этом, а в том, что выходила какая-то уже совершеннейшая ерунда. Добрая четверть северной ветки лежит без связи — это, конечно, катастрофа, но то район уже прифронтовой, чего удивляться. Артиллерия там, говорят, свирепствует, летучие отряды косорылых бродят как у себя дома… да чего уж таить — и наших товарищей-революцьйонеров хватает. Тревожило другое. Да, случиться может всякое, тем более в жестокой войне на выживание, но… две недели? И еще недельку подождать? Да за это время враг втихомолку порежет фланги, перебьет все наши транспортные артерии и вырвется на оперативный простор! И тогда встречать его будем уже по меньшей мере на линии «Вспышки», а то и чего похуже. Эх, а ведь там и укреплений-то наверняка не нарыли за все это время… Ей-богу, не нарыли.

Черные, как всегда, слегка навыкате глаза Председателя смотрели строго и словно бы испытующе, а тонкие губы сжимались в едва заметной усмешке. Следователь нахмурился и отвел глаза. Кем это вы себя возомнили, господин штабс-ротмистр? Неужто без ваших стратегических талантов никак не справятся? Конечно, наверху сплошь бардак и раздор, но все же сколько лет подряд фронт держали — ни пяди не сдали; а вот тут без вас не сдюжат, как же. Нет, уж извольте заняться прямым своим делом — носом в землю, и вперед по следу. Судьбы государства оставьте кому по должности полагается; равно как и метлу — дворнику, а винтовку — солдату.

Следователь вдруг представил себе этого самого солдата. Он сидел скрючившись в три погибели над слабым огоньком траншейной свечи; по промерзшим земляным скатам уходили в небо кривые черные трещины. Вот по окопу, сплошь усеянному такими же застывшими в тишине фигурками, будто бы пошло некое движение: словно волна на воде, по всему зигзагу позиции прокатилось беспокойство. Что-то сейчас произойдет; солдаты это чувствуют — кончиками пальцев, волосками на коже…

Следователь вздрогнул и открыл покрасневшие от дремоты глаза. Кабинет тоже слегка дрогнул, звонко задребезжал серебряный подстаканник на столе. Потом еще. И еще... Где-то там — за массивными, еще доповоротной конструкции стенами Жандармского управления — прорывал туман тяжело груженый торфом железнодорожный состав Трансполярного экспресса.

— Впрочем, это не наше с вами дело, — полковник тоже проснулся и, кажется, продолжал разговор, словно бы тот вовсе и не прерывался. — Вы же не радист? Вот и я тоже нет.

Следователь украдкой покосился на шефа — мысли он, что ли, читает? А тот тем временем продолжал, задумчиво глядя куда-то сквозь августейший портрет на стене.

— В конце концов, может, это только для нас с вами связи нет, а для кого надо — есть, да-с! Слыхали, как нынче говорят? Главный фронт теперь психологический! Как бы того… кхгм, самим себе не проиграть. Ну да сами знаете.

Полковник провел рукой по столешнице, заваленной пустыми бланками; рассеянно вдавил кнопку электрического звонка. Откуда-то из-за стены послышалась заливистая латунная трель. От резкого звука полковник вздрогнул и уставился прямо в глаза Следователю, словно бы только его заметив. Его взгляд сделался властным и требовательным — таким, от которого сама собой выпрямляется спина и застегивается тугая пуговица воротничка.

— Две недели тому, — по тону сразу стало ясно, что шеф наконец перешел к делу, — как вы знаете, в столицу с донесением в Главный штаб прибыл его высокопревосходительство господин Военный атташе Республики при свите Председателя. Помимо секретной части, в планах было участие в параде и маневрах. В связи с известными вам обстоятельствами, впрочем, ни того, ни другого не проводилось, но это, опять же, вопрос не к нам… Да вы и сами все помните.

Следователь вытянулся в струнку и глупо уставился в угол кабинета — там, от самого пола, к потолку уверенно подбиралась паутина неправдоподобно черной густой плесени.

— Точно так, — пробормотал Следователь, сжав губы. Ничего он такого не помнил — ни атташе, ни парада, ни маневров. А полковник, до того говоривший уверенно и даже жестко, вдруг снова сник; огонек, горевший в его глазах, погас, растворившись в бесцветной радужной оболочке. Он тоскливо махнул рукой и ни с того ни с сего протянул:

— Пропал…

От одного этого слова перехватило дыхание и скрутило живот. Неужто раскусил его многоумный шеф? Сейчас возьмет да и погонит взашей со службы — и правильно сделает: никуда он, Следователь, последнее время не годится… Да только кем же ему быть, если не Следователем?

— Ваше превосходительство, — выдохнул он, не сводя глаз с начальства. — Позвольте объяснить…

Полковник крякнул:

— А я от вас меньшего и не жду, голубчик! Хотя дело ваше, если честно… тухлое. Мы уж, конечно, похлопотали, как полагается — денщиков ихних и адъютантов опросили, но те что — рот на замке... «Отбыли на Северный фронт по государственному делу» — и все тут. Нумера гостиницы… ну, в которых квартировать изволили, обыскали-опечатали. Ни-че-го. В путевых листах — сами понимаете… Ох, да и в лазаретах уж справлялись, и циркуляры рассылали... Понимаете, к чему я веду?

— Нет, — честно признался Следователь, который действительно перестал понимать что-либо.

Полковник вздохнул и постучал костяшками пальцев по коленкоровому корешку папки:

— Пропал господин Атташе. Без вести. И ни одна собака не говорит, куда. Вы это — посидите пока, покумекайте, что к чему, а я нам чая организую.

Он снова вдавил кнопку звонка, и снова издалека послышался мелодичный звон. Он эхом отозвался в голове Следователя, расшевелив сонные, спрятавшиеся по углам мысли. Захотелось вскочить и закричать во весь голос: «Это как это пропал?», да еще и по столу кулаком хряпнуть. Но вместо этого Следователь лишь еле слышно проблеял в который раз за день:

— Что же это такое делается?

— Да-с, — развёл руками полковник, — это даже по нашим меркам уже того, кхгм, чересчур. А я ведь еще давеча…

Но Следователь уже его не слушал. Его голова наконец-то начала работать — что-то в ней медленно задвигалось, завертелось, мысли гурьбой ринулись в сознание, толкаясь локтями и вытесняя друг друга. От этого тут же вышла непочтительность по отношению к начальству:

— Да это же заговор, — страшно прошептал Следователь, перебивая жалостливые, почти старческие причитания, — ведь иначе никак, ваше превосходительство!

— То-то и оно, — вздохнул полковник, совершенно не обидевшись на нарушение субординации. И вдруг добавил, снова повторяя недавнюю мысль Следователя практически слово в слово:

— Иначе получается уж совсем какая-то нелепица…

«Лучше бы это оказался заговор» — вот что читалось в тот момент в изможденных серых глазах полковника.

— Ваше превосходительство, разрешите приступать? — так молодцевато, как только мог, гаркнул Следователь и даже подбородком дернул, хотя и представления не имел, что ему со всем этим теперь делать.

— Ишь какой прыткий… — проворчал полковник. — Нет уж, голубчик, на одном энтузиазме далеко не уедете, послушайте человека опытного... Что же, по-вашему, мои орлы знай баклуши били?

Он пошамкал губами и принялся рыться в ящике письменного стола, приговаривая при этом:

— Не все так просто нынче для нашего брата… Официальное дознание ничего не дало — ну на то оно и официальное… а мы с вами вот что.

На стол легла небольшая потертая книжечка и плотный лист гербовой бумаги.

— Берите-берите, не стесняйтесь, — кивнул полковник.

Следователь открыл тонкую, всего в несколько страниц, книжицу. На форзаце крупными каллиграфическими буквами было выведено: «Удостоверение общества попечения о раненых и больных воинах», а чуть ниже алел ярко-красный круг с расходящимися в сторону лучами. Вот это да… А бумага — пропуск добровольца, дозволяющий пребывание на прифронтовой территории! Следователь смотрел на все это и только глаза пучил — ай да шеф!

— Повязки не нашли, так что вы уж как-то сами разберитесь, — развел руками полковник. — Но она для добровольцев Красного Солнца и не обязательна. Мысль ясна? Потихонечку. Ненавязчиво. Аккуратненько… Партикулярным, кхгм, образом!

Он погрозил пальцем:

— Но без самодеятельности, а то знаю я вас, голубчик! Все, что узнали, докладывать мне лично! Никаких действий без моих санкций не предпринимать. И вот еще что. — Он немного помялся. — Пожалуй, официально вы пока побудете… в отпуске. Скажем, по неотложным личным делам…

Полковник встревоженно посмотрел на застывшее лицо Следователя и насупился:

— Вы не подумайте плохо! Я в долгу перед вами, господин штабс-ротмистр, не останусь, сами знаете! Будут результаты — я уж по своей линии похлопочу, да-с! Гор золотых обещать не буду, но уж класс мы вам обеспечим, а то что же — такой человек, и все не в советниках…

Следователь встрепенулся:

— Да что вы, ваше превосходительство! Я совсем не в том смысле… Я с превеликим удовольствием, как скажете.

Полковник вздохнул и потер переносицу:

— Вот и хорошо. Благодарю, голубчик. Ох, сами видите, на что идти приходится — затравили нас, как зайцев на охоте… А дело-то между тем ого-го какое. Государственное! И Председатель непременно осведомлен, это уж будьте уверены. Да только что толку…

Он горестно махнул рукой и бессильно погрозил пустоте кулаком:

— Эх, вот бы как раньше — взять мерзавцев за бороды, да и тряхнуть как следует — авось и порастеряли бы всю свою воинственность…

Следователь нахмурился. Да, в армии нынче много перегибов, это правда; но ведь и времена уже не те, что до Поворота. Плотоядные теперь времена. Сейчас на первом месте всегда война, а она, как ни крути, всегда перевесит — что бы ни лежало на другой чаше весов. Он даже собрался высказать это полковнику — разумеется, в вежливой и почтительной манере — но тут дверь отворилась, и в проеме показалась сонная небритая физиономия денщика.

Глаза его превосходительства на секунду вспыхнули огнем, но тут же погасли.

— Ах ты скотина, — пробормотал он и гаркнул: — Отставить!

Денщик испуганно вытаращил глаза, но не двинулся с места.

— Стучаться, — зашипел полковник, — стучаться, сволочь, тебя учили?

— Ваше превосходительство… да она войлоком обита, дверь! Не стучится она, я ведь пробовал… — Тут он заметил, как перекосилось лицо начальника, и быстро прибавил: — Виноват!

Полковник лишь махнул рукой и угрюмо буркнул:

— Ну что?

Денщик глупо поморгал глазами и вытянулся:

— Явился по вызову его превосходительства!

Лицо полковника страдальчески сморщилось, и на какое-то время в кабинете повисла тишина. Ее нарушил денщик, который очень осторожно поинтересовался:

— Может, нужно чего? Самовар могу обеспечить, мигом! Оно нынче в такую холодину горяченькое…

— Неси, — перебил его шеф и покачал головой, обернувшись к Следователю. — Ну вот, видите? Безобразие.

Тут он спохватился и протянул ему папку:

— Ах да… Тут, конечно, не густо, но… все, что сумели разнюхать. Как там говорит революционный элемент? «Все ваше теперь наше»? Так вот у меня наоборот. Все, что мое — ваше.

Следователь встал и с поклоном принял папку.

— Нет-нет-нет, — с напускной строгостью заявил полковник. — Извольте сесть обратно. Я вас еще не отпускал! Посидим славно, почаюем…

— А я-то думал, я в отпуске, — улыбнулся Следователь, усаживаясь обратно.

Глава вторая

в которой лишь понапрасну тратят дрова

Еще несколько минут назад пузатый, великолепно бокастый и замечательно медный самовар неистовствовал: пел во все горло, шипел паром и брызгался кипятком, а теперь стоял на столе без малейших признаков жизни, тоскливо понурив свой блестящий носик. И виноват в этом был отнюдь не швейцар-истопник — хоть и был он той еще бестолочью, безнадежно закурившей аудиторию дымом сосновых шишек. Виновата была сама проклятая промерзшая аудитория — она алчно набросилась на источник тепла и уюта, по-крохоборски равномерно рассеяла ароматные клубы пара… Комната высасывала жар нагло, прямо из-под носа. Вот, скажем, подносишь пиалу к губам — там жар-пар такой, что аж сербать приходится. Тянешься за следующим глотком — а вместо кипятка уже едва теплая бледноватая водица.

Покойный Учитель, земля ему пухом, объяснял это так: с течением времени, по мере усложнения системы, скорость рассеивания энергии растет пропорционально. Как-то он это даже аргументировал, помнится… Надо как-нибудь отыскать его старые конспекты, любопытно будет перечитать. Конечно, теперь — с началом нового века Просвещения — когда все вопросы тепловедения уже заучены до дыр, все это звучало нелепо, но…

Профессор осторожно приложил ладонь к блестящему медному боку, готовясь тут же ее одернуть. Увы — самовар остыл окончательно и бесповоротно. Зато пришла в голову полезная идея: продемонстрировать подобный эксперимент студентам. Профессор забормотал вполголоса, усваивая и репетируя новообретенную мысль:

— … и вот чай остыл, отдав всю свою энергию в пустое пространство… Вы, должно быть, подумали: ну и пускай, обойдется старик без своего кипятка, зато нам в аудитории теплее станет. Но вот нет, шиш с маслом! Так-то оно, может, и так, согласно первым двум началам… Только вот на практике теперь и мне холодно, и вам не лучше!

Вот, подумал Профессор. Оно и наглядно выходит, и подтекст политический имеется — а то среди молодежи нынче мало кто не бредит революционными идеалами. Ишь чего удумали — все на свете уравнять.

— Прошу извинить, ваше превосходительство! — зазвенел над самым его ухом пронзительный мальчишеский голос.

Профессор рассеянно поднял глаза и заметил, что аудитория уже снова полна черных мундиров и белых парадных перчаток. Эка их вырядили, сонно подумал он, глядя на вытянувшихся по струнке юнкеров. Наверняка, чтобы не ронять честь училища перед гражданским. Да только ему какое до этого дело? Лучше бы книжки им какие выдали, дубинам.

С образованием у юношей и вправду ситуация выходила катастрофическая. Они не прошли даже курса шести классов гимназии или реального — и оттого не знали и не понимали ровно ничего, кроме основ истории, топографии и фортификации. Прекрасный, выстраданный загодя план лекции полетел в корзину после первых же встречных вопросов — и теперь приходилось импровизировать, объясняя несчастным азбучные истины и базовые принципы мира, в котором они имели счастье проживать.

— …Господин действительный советник, член-академик Республиканского технического общества! Поблагодарим господина профессора!

Юный предводитель своего немногочисленного воинства оглушительно щелкнул каблуками, отдал Профессору честь и промаршировал обратно к скамье.

— Да-да, — Профессор поморщился и помассировал переносицу, — кто из вас готов выступить и обобщить все полученные вами сегодня… кхгм… знания?

По аудитории пробежала волна, выбросив на берег давешнего предводителя — белобрысого, зеленоглазого, покрытого россыпью веснушек.

— Так точно, ваше превосходительство! — Он встревоженно заглянул в конспект и вытянулся по стойке смирно. — Докладываю!

Еще раз бросил взгляд на бумажку, жалобно откашлялся и наконец начал:

— Сегодня мы узнали, что живем на планете, которая имеет форму шара. Одной своей стороной шар всегда обращен к свету, а другой — ко тьме. Свет испускает другая планета…

— Не планета, — устало поправил Профессор, — а звезда.

— Виноват, ваше превосходительство! Именно что звезда. Звезда, которую мы зовем Солнцем, являет собой вечно горящую планету несравненно большего размера, нежели наша, и температура ее достигает…

Юнкер в панике забегал глазами по криво исписанному конспекту, и на его лбу выступила испарина. Профессор сжалился:

— 2700 градусов. Но обратите внимание, что, когда мы говорим о температуре небесного тела, мы используем абсолютную шкалу, а не относительную.

— Так точно, не относительную! — Юнец оживился и продолжил уже по памяти: — И несмотря на то, что Солнце находится от нас очень-очень далеко, мы все равно чувствуем его жар. Именно поэтому наше государство расположено в так называемом сумеречном поясе — ведь на темной стороне планеты… слишком холодно, а на светлой — слишком жарко.

Судя по замешательству мальчишки, числовые значения никак не хотели откладываться в его голове, и Профессор был вынужден снова прийти на помощь:

— На темной стороне средняя температура не превышает –100 градусов, а на полюсах и вовсе опускается до –130. Это зона вечных льдов; она ничем не примечательна и совершенно непригодна для какой-либо жизни. Зато на светлой стороне температура уже на побережье может достигать значений в +20, а то и в +30 градусов… Можете объяснить, юноша, почему же и в этой области также невозможна жизнь?

Белобрысый открыл было рот, но тут из рядов черных мундиров на скамьях вдруг донеслось удивленное восклицание:

— Так там же океан!

Классный офицер-воспитатель, все это время мирно дремавший за своим стулом, неожиданно проснулся, вскочил с места и решительно двинулся в сторону нарушителя благопристойности и порядка. Юнкеры застыли, в страхе сомкнув свои ряды, но Профессор успокаивающе поднял руку и сказал:

— Ничего-ничего, юноша выдвинул совершенно справедливый тезис… Да, действительно, практически всю светлую сторону покрывает сплошной соленый водоем, однако для развития живых существ этот фактор является скорее преимуществом… Кто же может сказать, где скрывается истинная суть проблемы?

Белобрысый предводитель зря времени не терял, на протяжении всей сцены жадно вчитываясь в конспект, и теперь пребывал в полной боеготовности:

— Разрешите, господин профессор? Проблема заключается в нестабильной погоде. В океане ни на секунду не стихают штормы и ураганы, а также наблюдается такое явление природы, как гид-ро-ди-на… гидродинамическое…

— Гидродинамическое истечение атмосферы. Давайте я вам еще раз объясню. — Профессор встал с кресла, заложил руки за спину и прошелся по скрипучим от холода доскам кафедры. — Итак, на теплой стороне, а в особенности в районе субзвездной точки, вследствие жесткого излучения близко расположенного светила возникает феномен постоянного термосферного раздува…

Профессор посмотрел на прилежные, совершенно бессмысленные лица слушателей и одернул себя на полуслове.

— Если говорить попросту, воздух в тех областях сильно нагревается и расширяется — да так, что достигает скорости убегания. Поэтому, если бы мы имели возможность посмотреть на нашу планету со стороны, мы бы наблюдали, как за ней тянется длинный сверкающий хвост…

Не успел он этого договорить, как вновь с задних рядов послышался полный любопытства голос давешнего нарушителя субординации:

— А куда же он, воздух наш, девается?

Вопрос был чудесный. Профессор даже улыбнулся, энергично потирая руки.

— Вот! Именно об этом мне и хотелось сегодня с вами…

Но тут его снова перебили — причем самым бесцеремонным образом. Офицер-воспитатель вскочил со своего места сразу же после вопроса юнкера, но накинулся почему-то не на него, а лично на Профессора.

— Ваше превосходительство, приношу свои извинения, — отчеканил он неожиданно ледяным тоном, — однако вынужден вмешаться по долгу службы… Мне кажется, что подобные досужие рассуждения ни в коей мере не входят и не могут входить в курс общей образовательной программы, более того! Имею смелость заявить, что…

— Сядьте, — раздался вдруг властный голос, явно привыкший командовать, — и помолчите. Любопытно же.

Офицер вспыхнул и стремительно развернулся на каблуках. Побелевшие юнкеры так вжались в скамьи, что резко уменьшились в объеме. За ними, на самой последней скамье, обнаружился господин весьма примечательного вида. На первый взгляд, он не производил особого впечатления — потертая серая шинель с поднятым воротником явно видала виды, место подобающей погоде меховой шапки занимала куцая фуражка с красным околышем, а знаков отличия не наблюдалось вовсе. И тем не менее пылающий яростью взгляд офицера-воспитателя тут же с тихим шипением погас, едва только столкнувшись с невзрачным обидчиком.

Этого чиновника — а это, без сомнения, был чиновник, причем весьма серьезного класса — Профессор заприметил давно. Едва началась лекция, серая шинель тихонько просочилась сквозь двери и аккуратно растворилась за черными юнкерскими мундирами, сохранив таким образом свое инкогнито.

Какое-то время Профессор рассеянно размышлял над этим странным явлением. Офицер-воспитатель от юнкерского училища — этот-то понятно зачем сопровождал мальчишек: следить, чтобы, не дай Бог, не заразились опасной либеральной заразой, что, как известно, являлась истинным бичом всей академической среды… Но серый господин явно был птицей куда более высокого полета.

Тем временем оскорбленный в лучших чувствах офицер, так и не произнеся ни слова, сделал то единственное, что оставалось в его власти — клокоча от бессильного бешенства, выставил за дверь любопытного наглеца-юнкера. Тут уж разозлился и Профессор.

— Послушайте, любезный, — с деланным недоумением обратился он к воспитателю, — вы, должно быть, ненароком упустили суть нашей ученой дискуссии… Видите ли, проблема термосферного раздува является важнейшим вопросом, от которого напрямую зависят наши дальнейшие успехи на фронте. Вы что же, не читали мою последнюю работу «О баллистике снаряда в разреженном воздухе»? Может, просто запамятовали? Погодите-ка! Неужто и доклад «О проблемах критического ratio effectus паровых машин» не изучали? Нехорошо-с…

У офицера неожиданно закончился запас негодования, и он потерянно увалился на стул, даже не попытавшись обжечь Профессора яростным взглядом. В наступившей вакуумной тишине отчетливо послышалось, как насмешливо крякнул господин в шинели. Но Профессора уже было не остановить. Ничего, любезный, сейчас он такую лекцию задаст, что потом долго будете оправдываться!

— Итак, возвращаемся к последнему вопросу от аудитории. Куда девается газ, который теряет наша планета… Да! Это очень хороший вопрос. Для начала, может, кто-нибудь скажет, а что вообще находится между нами и Солнцем?

— Ничего, конечно… — белобрысый юнкер даже шею перестал тянуть от удивления и оттого стал наконец похож на самого обыкновенного нормального мальчугана.

— Так-так… А за Солнцем — тоже ничего?

Юнкер смутился, заподозрив подвох, и лишь нерешительно кивнул. Профессор же одобрительно подмигнул ему и потер руки.

— Чисто формально, вы, юноша, правы… Однако современная наука имеет на этот счет… кхгм, свои соображения. Конечно, подтверждений этой теории еще не найдено, но… — Тут Профессор почему-то смутился, но затем тряхнул головой и решительно подытожил: — Но наш мир — далеко не единственный в своем роде!

И уже в следующую секунду на бедных юнкеров — побледневших и вжавших головы в плечи — обрушилась целая лавина информации. Профессора было не узнать — он вдруг сам вытянулся в струнку и принялся энергично носиться туда-сюда по кафедре, размахивая своими длинными костлявыми руками; его лицо порозовело, а глубокие морщины исчезли, будто бы их вовсе и не бывало.

Не слыша и не видя никого вокруг, он стучал мелом по доске, изображая бесконечные мириады звезд; дрожащим от волнения голосом описывал сияющие на фоне тьмы скопления звездного газа и пыли… Он с размаху бил по массивной столешнице кулаком, когда говорил о колоссальных взрывах, в которых рождались новые Солнца, и приглушал голос до мистического шепота, описывая таинственную рябь эфира, вызываемую гравитацией массивных космических тел.

Профессор мог говорить об этом часами — ведь это была его Работа. Единственная, главная работа всей жизни.

— … и эфир постоянно перемешивается, гонимый буйными звездными ветрами…

Тут он наконец решил перевести дух, чтобы продолжить с новыми силами — и только тогда заметил, что все еще находится в аудитории; что на скамьях впереди сбились в кучу оторопевшие ученики, а прямо перед ним стоит офицер-воспитатель — и вместо лица у него застывшая каменная маска. Профессор довольно ухмыльнулся и обратился прямо к аудитории, не обращая на него никакого внимания:

— Ну что, господа юнкеры… Спрашивайте!

И приготовился. Он знал, как это обычно происходит: первые вопросы раздаются робко и неуверенно, но затем зал постепенно раскачивается, идет волнами — и наконец поднимается тот самый веселый, возбужденный университетский гвалт.

Но никаких вопросов не последовало. Профессор нахмурился: неужто совсем ничего не поняли? Вроде ведь изо всех сил старался объяснять доходчиво, по-простому…

— Господин профессор, прошу извинить…

Это говорил белобрысый. Он замялся в явном смущении, и Профессор подбодрил его:

— Говорите-говорите, юноша. Спрашивайте все что угодно — в конце концов, это открытая лекция!

Мальчик сжал губы и тихо спросил:

— Ваше превосходительство, это очень интересный доклад, однако… зачем нам это все? Мы же не ученые какие…

И сразу же подскочил офицер, отвесил Профессору короткий поклон, принялся механически благодарить за великолепное выступление…

А Профессор стоял и молча наблюдал — как торопливо собираются юнкеры, как с удовольствием кутаются в шинели и облегченно строятся в шеренгу.

За время долгой лекции дрова в печке успели полностью перегореть, и, когда аудитория опустела, сырой пронзительный холод набросился на одинокую жертву с какой-то невиданной доселе кровожадностью. Вместе с холодом к Профессору явился и второй его вечный враг — мигрень. Тупой зазубренный шуруп медленно ввинчивался в левый висок с жестокой непреклонностью, и казалось, что он уже добрался до самого nervus opticus. По крайней мере стол перед его глазами начинал потихоньку покачиваться и терять четкость очертаний. А может быть, во всем был виноват лишь холод. Опять.

— Вы меня, конечно, извините, — прозвучало вдруг над самым ухом у Профессора, — но юнцы-то ведь правы. Ей-богу, правы — зачем им все это знать? Им и без этого жить тошно будет…

Профессор с трудом оторвал голову от ледяной столешницы и близоруко прищурился. Кажется, перед ним стоял давешний серый господин, незаметно очутившийся теперь каким-то образом на кафедре.

— Это вас-то отечество холит-лелеет, — продолжал тот тем временем, обводя широким жестом аудиторию, — печка вон у вас коптит, аж запарился… И это при том, что окон — десять штук!

Чиновник подошел к низеньким узким оконцам цокольного этажа и завистливо поцокал языком. В довершение всего демонстративно снял тяжелую шинель. Тут выяснилось, что господин все-таки проходил по военной линии — на погонах мундира тускло блеснули две серебряные звездочки.

— Это мое рабочее место, — с трудом ворочая языком, процедил Профессор, — и я его содержу на собственные средства.

Военный участливо покивал головой:

— Похвально-с, богоугодное дело делаете… Только вот, — он запнулся и закончил уже совсем другим тоном, — только вот ерунда это все… Не ко времени! Лишь дрова зря жжете.

Профессор стиснул зубы, но не нашелся, что возразить. Правда ведь, выходит, истинно так и есть. Тем не менее хамоватого вояку нужно было поставить на место — что он тут, в самом деле, раскомандовался? Чай не на плацу.

— Ваше превосходительство, смею напомнить, что вы говорите про учебное заведение. Храм науки… И кроме того, господин, ммм… генерал-майор? Мы, получается, с вами в одном классе. Так что извольте выражаться соответственно.

Хорошо сказал — вежливо, со сдержанным достоинством. Но военный наклонился над столом, уперевшись в него руками, и осклабился:

— Вы к нам откуда такой попали, Профессор? Прямиком из космического пространства? — и вдруг рявкнул: — Так вот держу в курсе: у нас тут война! Поэтому на ваш класс, Профессор, я…

Тут он завернул такое, что у Профессора неприятно закрутило в животе. Такого рода эпитеты можно было бы услышать разве что в самой распоследней казарме — да и то при очень большом везении.

А генерал-майор тем временем уже накинул на плечи шинель и как ни в чем не бывало продолжал — теперь уже сухим канцелярским тоном:

— Господин Профессор, имею честь передать вам отношение из Военного министерства. Извольте ознакомиться с подробностями и в ближайшее время сообщить о своем решении. Засим прошу извинить, вынужден откланяться. Служба-с.

И, не дожидаясь ответа, неспешно двинулся к выходу.

Какое-то время Профессор молча смотрел на тонкий конверт с гербами и золотым тиснением, оставленный Генералом на столе. В его измученной голове, по очереди сменяя друг друга, вертелись всего три мысли — и все они были до крайности незамысловатыми. Первая звучала так: «Ну, это уже вообще никуда не годится». Ее Профессор отбросил сразу, как слишком уж абстрактную. Вторая уже имела некую форму и заключалась в вопросе «Что же это такое делается?» Не найдя на него ответа, пришлось целиком сконцентрироваться на последней мысли, а именно — как ему со всем этим следует поступить?

Бежать. Бежать куда угодно, но бежать — прочь из пустой аудитории, от запаха сырости, от остывшей чугунной печки. Профессор торопливо закутался в пальто, сунул в нагрудный карман казенное письмо и бросился прочь. Взбежал по короткой крутой лестнице, прогрохотал гулким эхом по каменному коридору — и навалился на тяжелую, уже успевшую примерзнуть на морозе входную дверь.

Глава третья

в которой никто никуда не торопится

Несмотря на то, что здания на бульваре были всё сплошь четырех-, край — пятиэтажные, жались они так плотно друг к дружке, что вязкий свет низкого солнца едва достигал дна этого каменного лабиринта. Поэтому одинокий пешеход, плотно завернутый в шинель и сгорбившийся от холода, ступал чуть ли не наугад, то и дело проваливаясь по колено в блекло-рыжие облака пороши. Временами улица щерилась провалами обрушенных от ветхости и холода домов, и тогда мутное марево светлой стороны заползало в лабиринт, крася сухой снег тусклой медью.

Опираясь на свою парадную шпажонку, словно на трость, и посекундно чертыхаясь, Следователь шагал по сугробам и отчаянно щурил глаза, надеясь отыскать проторенную им недавно тропинку.

Вроде и совсем недолго он в Жандармерии чаи гонял, а замело уж капитально. А может, и не замело. Может, просто из-за темени не разглядеть. Он окинул взглядом темные кирпичные руины верхних этажей, в глубинах которых гулко рычал сквозняк, и покачал головой. Ладно что городского освещения нет, это еще понятно: экономия. Заради кого тут, в конце концов, электричество жечь? Кроме них, жандармских, здесь никого и не встретишь — мало дураков по улицам гулять. Но жильцы-то почему без света сидят?

И действительно — огоньки цокольных этажей светились далеко не в каждом доме, и притом так скупо, что улице не доставалось и жалкого блеклого отблеска. Но со временем пропали и они; небо из грязно-рыжего вдруг сделалось грязно-черным, а колючие снежинки метели неподвижно замерли в спертом воздухе, словно устрашившись расстилавшейся перед ними мглы. Остановился и Следователь, растерянно размазывая по лицу неожиданно выступившие слезы. Нужно было пройти через подворотню — узкую, неприятную и дурно пахнущую. Обычно она кое-как освещалась длинными оконцами кухни трактира, но теперь через плотно задернутые шторы не пробивалось ни лучика.

Следователь выругался вполголоса и сделал осторожный шажок в темноту. Затем еще один, и еще… И вдруг с ужасом осознал, что вокруг больше ничего нет. Все действительно исчезло, но не разом, а именно что по очереди: сначала перестали видеть глаза, затем стало очень тихо. Пропал привычный морозный озноб — вместо него по телу прокатилась ватная волна оцепенения. Последними исчезли запахи селедочной требухи.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не прикушенная до крови губа, острой болью вернувшая Следователя из пустоты коварной подворотни. Когда он вновь открыл глаза, то обнаружил себя около дверей трактира. Да. Это он верно придумал — помещение-то сквозное, можно напрямик пройти на нужную улицу, не заходя в подворотню. Как же он сразу не сообразил…

Поскорее пройдя темные сени, забитые бочками и пустыми бутылками, Следователь осторожно спустился в подвал по крутой лестнице, толкнул мягкую войлочную дверь и с облегчением выдохнул. Прямо с порога в лицо ударил уже знакомый ему тяжелый селедочный дух, ароматы морской капусты, торфа и водки. С бровей и ресниц по щекам побежали капельки оттаявшего льда, послышался мерный шум голосов и треск огромной печи, глаза сощурились от дрожащих свечных огоньков.

За длинными, отполированными до блеска деревянными столами сидела немногочисленная публика — все больше из купечества средней руки, артельщиков и мелких чиновников. Сидели, как правило, порознь — угрюмо уткнувшись в свои тарелки и кружки; но кое-где и разговаривали, только вот непонятно о чем — вроде и слышно каждое слово, а как прислушаешься, так только рукой махнешь. Еще некоторая часть посетителей разместилась на печи — эти и вовсе спали, лишь изредка всхрапывая да икая. За всем этим молча наблюдал суровый буфетчик с подкрученными усами, выглядывая из-за своей высокой стойки.

— Эй, любезный, — обратился к нему Следователь, после чего лицо буфетчика, действительно, приобрело несколько любезное выражение. — Где тут у вас черный ход?

Тот зевнул и махнул рукой через спину:

— А вот, через кухню, ваше благородие… — Затем он внимательно заглянул Следователю в лицо и, видать, что-то там такое обнаружил, потому что поспешно добавил: — Не желаете ли передохнуть? Стужа страшная, господин чиновник, вам бы того, согреться!

— Да… — растерянно пробормотал Следователь, расстегивая пуговицы шинели. — Налей-ка мне вина, братец…

— Так точно-с!

Буфетчик хитро подмигнул, и на стойке откуда ни возьмись тут же появился штоф мутного зеленого стекла и толстостенная рюмка. Следователь залпом выпил обжигающую прозрачную жидкость, стукнул перевернутой чаркой о липкую столешницу и зажмурился. Какое-то время он стоял неподвижно, прислушиваясь к себе.

Но нет, подворотня никуда не делась — она все еще была здесь, рядом; бессмысленно пялилась сквозь стену слепыми бельмами пустых глаз. Следователь обессиленно рухнул на ближайшую лавку, чуть не придавив при этом незаметного серенького мужичка в тулупе. Тот вскинулся, вытаращил осоловелые глаза и в ужасе уставился на решительного служивого господина. Впрочем, стоило Следователю расстегнуть шинель, как мужичок тут же успокоился, лишь скользнув взглядом по синему жандармскому мундиру. Немного даже приосанившись, он требовательно заозирался по сторонам.

— Ваше благородие, я уж, чтобы зазря не бегать… — вынырнувший из ниоткуда буфетчик поставил на стол сразу две наполненных до краев рюмки и вдруг заметил неказистого соседа Следователя. — Ты заказывать будешь или поселиться тут удумал?

— Еще парочку, — с большим достоинством прохрипел тот, алчно глядя на водку.

Буфетчик хмыкнул, доверительно склонился к Следователю и принялся жаловаться:

— Сидят здесь целыми днями, а заказывают дай Бог, чтоб на мильён набежало… — Тут он понизил голос до шепота. — Не служат, хозяйства не ведут, от призыва уклоняются-с…

Следователь взглянул на соседа, который слушал весь этот разговор с некоторым презрением, и обернулся обратно к буфетчику, намереваясь ответить — но тут заметил, что тот вдруг как-то переменился в лице и молча отошел обратно к стойке.

— Скотина, — убежденно подытожил мужичок, — это он, господин жандарм, ваш мундир определил.

Он все никак не мог отвести взгляда от рюмок, и Следователю ничего не оставалось сделать, кроме как предложить страдальцу угоститься. Тот слегка поклонился и торжественно чокнулся, ожидая тоста.

— За победу! — как-то не очень уверенно провозгласил Следователь.

— Света над тьмой, — подхватил его собутыльник и поспешно втянул в себя содержимое рюмки.

Следователь последовал его примеру, и по телу разлилась душная горячая волна. Зашумело в ушах, стол медленно поплыл куда-то вбок.

— … криков над тишиной, боли над параличом, огня над морозом, — продолжал тем временем удивительно красноречивый мужичок, с трудом ворочая языком. — Долой пустоту! Вы как думаете, господин чиновник? Есть у нас еще шансы?

— На победу? — Следователь нервно постучал пальцами по столу. — Что за вопрос…

Какой-то гаденький получался разговор, недостойный. Еще не хватало ему, офицеру Жандармского корпуса, с первым попавшимся пьянчужкой в упаднические настроения впадать. Следователь раздосадованно сплюнул:

— Если бы такие, как ты, по углам не прятались от службы, то уже давно бы победили!

Мужичок не оскорбился и не обиделся, а скорее растерялся.

— Дак чем же я могу помочь?

— А вот это не надо. Каждому место найдется! Вот, скажем, ты…

Тут Следователь замялся. Только теперь он обратил внимание, как плохо сочетались речь и манеры пьяницы с его крестьянским тулупом и огромными валенками.

— Ты, вы… вообще по какой части проходите?

Загадочный собутыльник усмехнулся:

— Теперь уже совсем не прохожу, господин жандарм, — не те времена нынче. Но дело-то ведь не в этом — вот поступил бы я на фронт, скажем… машинистом локомотива с двигателем внешнего сгорания, и что?

Он выговорил сложные слова с большим трудом, однако совершенно правильно и ни на секунду не задумавшись. Следователь вытаращил на него глаза — неужто и впрямь такой специалист?

— Так что вы это бросьте, сами же все прекрасно понимаете, куда оно идет. Я же вижу, у вас на лице написано. Ведь все это, — мужичок махнул рукой в сторону двери, — это же никуда не годится. Знаете, чего я на самом деле боюсь?

Следователь обернулся, словно бы ища поддержки, но пьяница не медлил:

— Что я однажды приду сюда, в этот трактир, а тут пусто. Людей нет, выпивки нет, даже вот этого — он ткнул пальцем в подошедшего с новыми рюмками буфетчика, — и того нет…

— Довольно, — прорычал Следователь, выхватил рюмку с подноса и жадно ее опрокинул. Легче ничуть не стало, но зато где-то в темноте души слабо полыхнул тлеющий уголек гнева.

— Вы просто трус, — продолжил он, задыхаясь от перехватившего грудь спирта. — Знаю я таких, отговорок у вас всегда полно! Глаза бы мои вас не видели… Да впрочем, и не увидят. Вы что, думаете, раз жандарм, так сразу и тыловая крыса? Нет, милостивый государь, я сего же дня отбываю на фронт, вот как! Хоть там от этого всего отдохну… Там все… настоящее…

По телу разливалось приятное тепло; чернота постепенно отступала. Какое-то время Следователь слушал, как где-то вдалеке одобрительно бормочет буфетчик; затем он почувствовал, как его лоб коснулся холодной столешницы, и резко вскинулся:

— А ведь у меня жена и маленький ребенок, понимаешь ты? Тьфу! У тебя-то, небось, и семьи нету…

— Три девочки, — очень тихо проговорил мужичок, — и все — особенные… Вот, взгляните — я фотокарточку всегда ношу с собой… на всякий случай.

Но Следователь его уже не слушал. В ушах звенело, а губы сами собой шевелились, повторяя раз за разом:

— Мне нужно домой… ждет жена. И ребенок… Ждут меня, дома…

В теплую, вязкую тишину забытья вдруг ворвался звук — гулкий удар колокола — и в голове Следователя всплыли на поверхность несколько мутных, тревожных мыслей. Он тут же их разогнал и приготовился уже нырнуть обратно — но тут остро засаднило в боку, и пустота окончательно рассеялась, разлетевшись по сторонам рваными клочьями. Следователь открыл глаза и первым делом воззрился на источник неудобства. Им оказалась бледно-персиковая папка, что упиралась своим острым коленкоровым углом прямо ему под ребра.

Оглядевшись по сторонам, он обнаружил себя лежащим на печи, что стояла посреди трактира. Народу значительно поубавилось — пропал и мужичок в тулупе, и компания говорливых купцов, и даже усатый буфетчик, на смену которому заступил новый — низенький и круглый, как бочонок. Он лениво бродил по залу, готовя его к своей рабочей смене.

— Отдохнули, ваше благородие? Не прикажете ли подлечиться?

Следователь сжал руками голову, которая, как ему казалось, все норовила куда-то уплыть, и еле слышно процедил:

— Сколько должен?

Буфетчик растерянно поморгал, потом побрел к стойке, с чем-то там сверился и наконец объявил:

— А всего-то выходит девятьсот тыщонок, господин чиновник!

Следователь осторожно спустился с печи, бросил монету на прилавок и побрел к черному входу.

— Премного благодарен, ваше превосходительство! Оченно щедры-с…

За время, что Следователь провел в трактире, вьюга, казалось, окрепла и набралась сил — по крайней мере стоило ему лишь выйти за порог, как она тут же вцепилась в него своими морозными клещами с молчаливой жестокостью. Благо, идти осталось совсем немного — через пустую снежную равнину площади, а затем всего один квартал — и вот он, дом.

Он уже подходил к лестнице, ведущей в его родной подвальчик, выходящий узкими окошками на улицу, как внезапно прямо перед ним из рыжего облака метели вынырнули расплывчатые неясные тени. Их было не меньше пяти — безмолвных, серых, грузных.

— Ммм, — промычала одна из теней и внезапно крепко ухватила Следователя за рукав. Он инстинктивно рванул руку — но та не сдвинулась ни на дюйм.

— Руки прочь, — проскрипел он, отчаянно стараясь затормозить плывущую перед глазами картинку.

— Ты куда ходишь без документов? Ты тута не ходь, не положено!

Это несколько прояснило ситуацию. Следователь огрызнулся сквозь стиснутые зубы:

— Есть у меня документы, пусти!

— Раз есть, так показуй, — почти даже миролюбиво пробасил держащий его за рукав голем.

— Как же я покажу, когда ты меня за руку держишь?

— А это уж не наше дело. Наше дело непорядку не допускать.

Следователь понял, что дальнейшие аргументы не подействуют, и принялся было выворачиваться так, чтобы извлечь удостоверение посредством одной лишь левой руки, но тут густую пелену метели вдруг прорезал резкий протяжный вой. Постепенно нарастая, он делался все более и более невыносимым; затем к нему подключились голоса полицейских свистков, трещоток и колоколов — и вскоре уже весь город выл, стонал и визжал в каком-то демоническом хоре.

— Тревога! — закричал Следователь и рванулся в сторону дома — но, разумеется, безрезультатно. Завернутые в длинные серые шубы фигуры не подумали даже и шевельнуться.

— Болваны, оглохли? Боевая тревога! Вы что, мундир не видите? А ну отставить! Смирно!

— Ты билет-то покажь, мундир. Ишь спешит-то как… Или нет у тебя ничево?

Следователь пошатнулся от ударившей в голову крови. Задыхаясь от бешенства, он закричал, левой рукой нащупывая эфес шпаги:

— Я советник Республики, и если вы, сволочь такая, сейчас же…

Стоящий слева от Следователя истукан слегка дернул рукой — небрежно, будто бы играючи — и свет окончательно померк перед его глазами.

Очнулся он от обжигающего холода сугроба. Голова трещала по швам, и казалось, вот-вот лопнет. Но еще хуже обстояли дела с плечом — при ударе его рукав так и не выпустили, и теперь Следователь висел над землей с задранной кверху рукой, словно сломанная кукла. Откуда-то сверху прогудели все так же равнодушно:

— Показуй.

И пришлось показывать. Жетоном верзила не заинтересовался, взял в лапы удостоверительный билет Отдельного корпуса; привычно пролистал до последней странички и долго смотрел на печать. Казалось, он ничего не проверял, а именно что смотрел — по крайней мере на его широком крестьянском лице не отразилось ни малейшего отблеска чувств. Еще спустя несколько секунд, не произнеся более ни слова, вся компания растворилась в рыжем закатном мареве.

— Все на выход! А ну, шевелись!

Все еще клокоча от ярости, Следователь быстро шел по длинному коридору, изо всех сил барабаня в дверные рамы здоровой рукой. Казалось, он хотел таким образом выплеснуть злобу, но выходило только хуже — каждый удар отдавался острой резью в вывихнутом плече, отчего он заводился еще пуще.

А ведь остолопы эти, в сущности, все правильно делали — потому что как иначе? Добровольцы все уж давно вышли, а воевать-то надо? Солдат на ротацию надо? Оно выходит, конечно, нехорошо — ну а когда один несчастный по три года в окопе мерзнет без продыху — это что же, хорошо? Нет уж, теперь не до сантиментов. Однако ни все эти резонные рассуждения, ни экстренная ситуация, ни важность возложенной на него задачи — ничего не помогало; вместо этого перед глазами почему-то представился давешний трактир, но совершенно темный и пустой.

Очередная дверь со скрипом отворилась, и из проема высунулась рыжая лопоухая голова с заспанными припухшими глазками.

— Господин ротмистр, чего случилось-то? Нешто пожар?

— Я тебе дам пожар, — прошипел окончательно взбеленившийся от образа трактира ротмистр и с размаху залепил бездельнику увесистую затрещину.

— Ты зачем уши отрастил, для красоты? Тревогу не слышишь, скотина?

Тот взвыл и отскочил в полутьму комнаты.

— Вашбродь, да она же кажную неделю вопит, и все попусту…

— Женщины, с детьми и документами на выход, — гремел Следователь так, чтобы слышно было даже в самой отдаленной комнате. — Мужчины, построиться!

Заскрипели отворяемые двери, послышался приглушенный гул беспокойных голосов. Сам же Следователь быстро вернулся в начало коридора и толкнул дверь своей комнаты.

И тут вдруг разом смолкли и визжащие паром сирены, и городовые со своими свистками, и многотонные колокола ратуши. Даже голоса в коридоре поутихли; казалось, весь мир замер только лишь для того, чтобы у Следователя не осталось никаких сомнений — комната была пуста.

Пуста и темна. В этой темноте, как в густой смоле, мгновенно захлебнулась и растворилась вся его злоба и раздражение, уступив место смутной тревоге и еще почему-то жалости к самому себе. Чуть не плача, чертыхаясь и спотыкаясь, Следователь на ощупь добрался до письменного стола и зажег масляный светильник. Слабый и беззащитный огонек едва сумел осветить самого себя, край стола да металлическое изголовье кровати.

Следователь бросил шинель на спинку стула и медленно опустился на продавленный матрас. Какое-то время он сидел, уставившись на несчастный огонек, но тут послышался глухой деревянный стук — это из шинели на пол выпала бледно-персиковая коленкоровая папка. Следователь, чье худое лицо в подрагивающем свете фонаря казалось высеченным из камня, медленно повернул голову и уставился на нее. Нужно будет обязательно ее изучить. Но не сейчас. Чуть позже.

Глава четвертая

в которой пытаются приручить туман

На тонкой гербовой бумаге не было места привычным завитушкам, росчеркам и кренделькам — сразу под кольцом закованной в стальную чешую змеи начинались ряды букв, выведенных казенным канцелярским почерком. Профессор дернул себя за бородку и решительно поднялся. Сгреб со стола мелкую сургучную крошку, прихватил конверт и решительно направился к печи. Уже даже и заслонку топки отворил, и кочергой в углях поковырял, но вдруг замер в нерешительности. Медленно обернулся — и точно.

У дверей кабинета стояла его дочь. Как и всегда, она появилась словно бы из ниоткуда — бесшумная и едва заметная на фоне гипсовой стены. Бледная, почти прозрачная, как призрак. В свои шестнадцать она выглядела дай Бог на восемь — и то лишь благодаря бездонным, совсем не детским серым глазам.

Профессор вздохнул. Говорят, теперь таких детей все больше и больше — добрая половина из рожденных за последнее десятилетие. Энтропиопатический синдром. Systemica entropiopathia. Чума нового времени. Профессор часто бывал на медицинских лекциях и изучал доклады лучших светил врачебного дела, — но единственным, в чем они соглашались друг с другом, оставалось название. Некоторые утверждали, что истоки болезни лежат в комплексном нарушении гомеостаза, другие искали причину в генетике; третьи налегали исключительно на психику… А бедняжки тем временем час от часу чахли, истончались, таяли, как снежинки на руках.

Глаза Профессора увлажнились. Он слишком хорошо знал, что сейчас будет.

— Папа, сделай, пожалуйста, что-нибудь. Я же тебя столько раз просила… — Она обхватила руками свои костлявые плечики. — И ее просила! Почему она не дает мне свободы? Зачем она так со мной?

Это она про гувернантку. Наверняка дура опять предложила ей что-нибудь — пообедать, поиграть на пианино, почитать… Все это девочку не интересовало. Ее не интересовали сверстницы, она никогда не говорила о мальчиках… Ей хотелось лишь одного — свободы. Об этом она твердила не уставая, год за годом — всегда одно и то же.

— Дорогая моя, — Профессор осторожно, не подходя близко, опустился возле нее на корточки. — Ну что ты такое говоришь… никто ничего от тебя не требует, ты же знаешь. Ты можешь делать все, что захочешь!

Это была правда. Еще пять лет назад он забрал ее из гимназии, а гувернантке — прекрасной, но очень уж простодушной девушке — было строго-настрого наказано хоть в чем-либо давить на ребенка. Но ничего не помогало. Вот и сейчас по лицу девочки медленно поползли огромные тяжелые слезинки.

— Да почему же ты не понимаешь, — в ее голосе проступило отчаяние. — Ничего я не хочу!

Слезы уже стекали по подбородку, но лицо оставалось все таким же отстраненным. Тогда Профессор осторожно приблизился к ней и растерянно обнял.

В такие моменты он всегда и самого себя ощущал маленьким, потерявшимся ребенком — а вовсе никаким не Профессором, и тем более — не отцом. Он ничем не мог помочь бедняжке, и потому обычно просто-напросто убегал. Вот и сейчас его мысли отчаянно заметались, подгоняемые страхом — бежать, бежать… Но куда? И тут же вспомнилось письмо, которое он до сих пор сжимал в руке. Там, в двух скудных абзацах на скомканной тонкой бумаге, скрывалось его спасение — предложение от Военного министерства возглавить комиссию по решению проблем полевой радиотелефонии. Черт бы побрал их вместе с их войной; ему не было до нее никакого дела, но… но ведь тогда он сможет дни и даже целые недели проводить в Академии, с головой погрузившись в вопрос, забыв обо всем на свете…

Оставшись наконец наедине, Профессор старательно разгладил бумагу и убрал ее в стол. Все это нужно будет обдумать, но не сейчас. Потом. А сейчас нужно как следует выспаться — хорошо бы час, а еще лучше — полтора. Впереди ждало дело — большое дело, ответственное.

— Что-то вас нынче совсем уж мало, — смущенно пробормотал Профессор, усаживаясь за преподавательский стол.

Студентов собралось и впрямь мало до неприличия, хоть они и постарались рассеяться по скамьям максимально равномерно и равноудаленно друг от друга. Дубина-швейцар снова забыл вовремя растопить печь, и оттого все сидели нахохлившись, плотно кутаясь в свои шинели. Все — кроме одного юноши в толстых роговых очках, что в большом волнении переминался с ноги на ногу около доски, увешанной плотными листами тканой бумаги. Несмотря на его субтильное телосложение, на мундир с явно чужого плеча и не самую молодецкую выправку, чувствовалось в нем нечто торжественное. И дело было не в начищенных до блеска пуговицах и даже не в парадной шпаге на боку, нет; секрет скрывался именно в его волнении — неподдельном беспокойстве, нетерпеливом любопытстве, распиравшем его изнутри.

Профессор улыбнулся — вспомнил, как когда-то и сам стоял таким же вот дикарем — и украдкой подмигнул юноше. Не тушуйся, мол, перемелется — мука будет. Он действительно ничуть не переживал за Студента — уж кто-то, а этот не подкачает. Молодой человек единственный из всего выпуска подавал надежды — причем не столько своими врожденными данными, сколько этим самым своим любопытством. Да чего уж греха таить — на самом деле Профессор загодя подготовил ходатайство о производстве Студента в классный чин, снабдив его самыми лестными аттестациями.

Брезгливо осмотрев сонную аудиторию, Профессор, поежившись, скинул свое пальто — и студенты встрепенулись, завидев блеск орденов и золотого шитья парадного мундира. Задвигались, зашуршали, выпрямляя спины и приводя себя в надлежащий вид. То-то же. Он постучал по столу вечным пером, призывая к тишине, и провозгласил:

— Ну-с, приступим! Удивите нас, юноша.

Два раза просить не пришлось — юноша действительно тут же и удивил. Коротко поклонившись Профессору, он молча поднял с пола какой-то ящик, укрытый брезентом, и с трудом водрузил его на стол.

— Вот! Это, так сказать, предмет проекта, — горделиво объяснил он, отдуваясь, — он же предмет подтверждения или, возможно, разоблачения!

Профессор нахмурился. Фокусы он что ли собрался тут показывать? А Студент тем временем продолжал, ничуть не заботясь о стройности доклада и подобающем случаю тоне:

— Видите ли, меня всегда чрезвычайно интересовала космогоническая теория господина Профессора. Ведь вы только подумайте! — он возбужденно замахал руками, словно хотел этим разбудить клевавшую носом публику. — Если все это правда, то еще…

Тут он запнулся, но Профессор и так прекрасно понял, что тот хотел сказать.

— Поэтому я задался целью проверить ее, — Студент стукнул кулаком по столу, — доподлинно!

По аудитории пробежал легкий гул голосов, а Профессор улыбнулся. Что же это он такое удумал, чего они с Учителем за пару десятков лет не сообразили? Эх, молодость…

— Как следует из теории господина Профессора, пространство космоса насыщено не только крупными телами, такими как планеты, звезды и кометы, но и незримыми лучами, что пронизывают эфир на миллионы и миллионы верст… Они достигают и нашей планеты, и благодаря своей огромной скорости с легкостью достигают поверхности, преодолевая толщу туч…

Студент заговорил быстрее, боясь упустить мысль:

— Да! И вот я подумал — если бы мы могли как-то доказать существование этих лучей… Ведь если их так много и они буквально повсюду, вокруг нас… — тут он все-таки осекся и выпалил, — в общем, я соорудил прибор, с помощью которого можно их увидеть.

Он сбросил брезент с ящика и принялся возиться со стенками ящика, что никак не хотели разъединяться. Откуда-то с задних рядов донеслось приглушенное хихиканье; кто-то спросил, все ли захватили с собой микроскопы. Профессор же нахмурился и смущенно откашлялся:

— Кхгм… Это, конечно, очень интересно и даже в некотором роде лестно, но помилуйте, молодой человек… В каком же это смысле «увидеть»? Ведь не хотите же вы сказать, что…

Студент невежливо оборвал его на полуслове:

— В прямом, господин Профессор. Я хочу сказать, можно увидеть своими глазами. Просто нужно смотреть на туман.

Он отошел в сторону и торжественно указал рукой на свое изобретение:

— Поэтому я и назвал это «машиной тумана».

К небрежно сколоченной деревянной раме крепился стеклянный цилиндр аптекарского сосуда, дно которого закрывала резиновая мембрана; откуда-то снизу торчал рычаг. Все это дело было нещадно обмазано и перепачкано чем-то черным и липким.

— Принцип работы довольно простой: на стенки колбы наносится слой жидкости… а еще вот на эту тряпочку. Потом мы ждем, пока образуется пар. А потом вот за этот рычаг — и резко дергаем! За счет увеличения объема и закономерного уменьшения температуры происходит явление конденсации, и, собственно, образуется туман…

В зале зашушукались; кто-то насмешливо выкрикнул:

— И что с того?

Студент явно смешался:

— Ну… тогда-то оно и появилось… я имею в виду… давайте я лучше просто покажу! Господин Профессор, не могли бы вы мне помочь? Дело в том, что для эксперимента мне понадобится электрический фонарь, а также немного… чистого спирта.

Тут уже студенты не удержались — грянул дружный хохот. Озорник, до того шутивший про микроскоп, воскликнул:

— Да уж это без этого никак!

Профессор — чье лицо по мере демонстрации «машины» принимало все более и более озабоченный вид — встал, откашлялся и взял растерявшегося окончательно юношу под локоть.

— Кхгм! Разумеется… Пройдемте со мной, я распоряжусь…

А когда они вышли за дверь, остановился и тихо спросил, пристально уставившись Студенту в глаза:

— Молодой человек, я, признаться, несколько сконфужен. Я все еще не до конца представляю, как это должно работать, но, кажется, начинаю подозревать… Это как-то связано с ионизацией? Господи, да неужели вы сами до всего этого додумались?

Юноша придвинулся к нему поближе и заговорщически прошептал:

— Да оно случайно вышло. Я ведь действительно просто машину тумана строил! А оно — во как! Давайте вы сами глянете, а после мне объясните, а?

— Ладно, — Профессор успокаивающе похлопал его по плечу, — разберемся, что вы за чудеса пооткрывали на наши головы! Спирт запросите в лаборатории… А фонарь — это к швейцару спуститесь… Да, и распорядитесь, чтобы самовар обеспечил!

Сначала Профессор просто сидел, задумчиво уставившись в зеленое полотно столешницы. Ионизированный след энергетической частицы. Потом подошел к горе-«машине» и долго и пристально разглядывал ее неубедительную конструкцию. А ионы как точка конденсации. Может такое быть?

Конечно, глупо было бы рассчитывать на хоть какой-либо результат — тем более что Студент и сам явно не понимал, что он вообще делал и зачем. Но мало ли было случайных открытий в истории познания? Да если так рассудить, то вся их наука зиждилась на бессменном принципе «пальца в небе». Профессор принялся нетерпеливо мерить кафедру шагами. Куда он подевался, чтоб его черти взяли! Холодно же.

Словно бы подслушав, двери аудитории тут же распахнулись, и на пороге появился швейцар. В руках его дымился и утробно ревел свою песню огромный медный самовар. Квелый дед с заспанными красными глазами водрузил его на преподавательский стол и собрался уже по-тихому улизнуть, но был вовремя пойман за рукав Профессором.

— Эээ, послушай, любезный! Ты с фонарем господину Студенту подсобил?

— Так точно, ваше превосходительство… Выдал в лучшем виде!

Сказав это, швейцар почему-то испуганно вжал голову в плечи. Профессор нахмурился:

— Ну и где же он?

— Как есть, у господина студента…

— Да не фонарь, а сам Студент, дурья твоя голова!

Дед выпучил глаза, приставил ко рту ладонь рупором и зашептал таким страшным голосом, что услышала вся аудитория:

— Не моя вина… Честное благородное, не моя! Я, как приказано, провел к кладовой, а как обратно повернули, так его и того! Ваше превосходительство, сам еле утек!

Профессор почувствовал, как медленно оседает на стул.

— Что значит того? Ты что такое говоришь, болван?

— Призвали его, ваше высокопревосходительство! Так вот сразу и увели… Прямо как есть, с фонарем то бишь! А я, честное благородное, едва-едва ноги унес, вот вам…

С этими словами он медленно попятился прочь, но Профессор и не смог бы его более удержать. Зеленое полотно стола медленно закачалось, а вечное перо теперь почему-то занимало почти все поле его зрения. Издалека слышались голоса и какие-то невнятные шорохи, одну фразу даже удалось разобрать — это один из студентов спросил, можно ли им теперь расходиться по домам.

Неожиданно Профессору пришло в голову, что все это на самом деле ему снится — и действительно, эта теория объясняла происходящее как нельзя лучше. И нелепую, собранную на коленке «машину», и конденсацию на ионах, и беспрецедентное исчезновение Студента прямо с территории Академии. И самое главное — ведь все это уже было.

Профессор поднял голову и окончательно в этом убедился, обнаружив прямо перед собой давешнего знакомого генерала в серой шинели — посланца из Военного министерства. Ничуть не удивившись его чудесному явлению, Профессор равнодушно кивнул ему. Он был уверен, что тот, как и полагается персонажу сна, обязательно выкинет какой-нибудь кунштюк — или, по крайней мере, ляпнет нечто совершенно невообразимое. Однако Генерал лишь вежливо коснулся рукой фуражки и сказал:

— Здравия желаю, ваше превосходительство. Вы уж простите за мое непрошеное присутствие… Я тут, в уголочке, сидел, ожидал-с… Так что теперь, как вы освободились, хотелось бы спросить относительно известного вам вопроса.

Профессор поморгал и огляделся; увидел все еще дымящийся, но уже несколько притихший самовар, пустые скамьи и доску, завешенную чертежами «машины тумана». Сама машина стояла тут же, все такая же нелепая и даже комичная в своей топорности. Именно ее наличие окончательно убедило Профессора, что все это происходит с ним на самом деле.

— Шиш вам с маслом, а не радио, — неожиданно прошипел он, глядя Генералу прямо в глаза, — понятно?

Лицо военного не дрогнуло ни единым мускулом; прозрачные водянистые глаза наблюдали за Профессором все с той же легкой насмешкой.

— Ну, так дело не пойдет, — спокойно рассудил он и придвинул себе стул, — говорите, что вам нужно?

Профессор изо всех сил сжал челюсти, чтобы сдержаться, и медленно перевел дух.

— Вы еще спрашиваете? Верните моего Студента, — тут он неожиданно изо всех сил хряпнул ладонью по столу. — Сию же секунду!

Лицо Генерала оставалось все таким же каменным, но насмешливые искорки в глазах потухли, уступив место прозрачной пустоте.

— Шутить изволите? — Профессору показалось, что от его тона в аудитории стало еще холоднее. — Понимаете, о чем говорите?

Какое-то время они молча буравили друг друга глазами. Наконец Профессор сдался и отвел взгляд — и тут же послышался слегка смягчившийся голос Генерала:

— Но мы можем постараться… Если, скажем, этот молодой человек необходим вам для работы…

— Да-да, — вскинулся Профессор, не отрывая взгляда от зеленого полотна стола, — он действительно мне необходим, это ценнейший специалист, уверяю вас…

— Ну вот на том и порешим, — промурлыкал военный, поднимаясь из-за стола, — приятно иметь дело с людьми интеллигентными!

У самого порога он обернулся и деловито бросил:

— И не мешкайте, ваше превосходительство, приступайте к работе немедля. Космос-то ваш никуда не денется, верно?

Хлопнула дверь, и в аудитории повисла тишина, нарушаемая лишь редкими потрескиваниями печи да недовольным бурчанием самовара. Профессор положил голову на скрещенные руки и закрыл глаза.

А когда снова их открыл, то не услышал уже совсем ничего. Потрогав рукой начищенный медный бок, он убедился, что самовар окончательно и бесповоротно остыл. Тогда Профессор поднялся, накинул пальто и вышел из аудитории, громко хлопнув дверью.

Впрочем, спустя несколько минут он вернулся. В одной руке он держал запечатанную сургучом колбу, а в другой электрический фонарь — квадратный, деревянный, с блестящей хромированной ручкой. Какое-то время у него ушло на то, чтобы приладить его под нужным к машине тумана углом; еще несколько минут он сосредоточенно протирал стенки сосуда спиртом и герметизировал конструкцию.

Его рука то и дело застывала на месте; несколько раз он будто бы раздумывал осуществлять свою затею и даже накидывал пальто, пятясь в сторону двери, но всякий раз возвращался, нервно швырял пальто на пол и продолжал работу. И вот наконец все было готово — оставалось лишь резко и сильно дернуть за рычаг.

Профессор крепко зажмурился и схватился за упругую гуттаперчевую рукоять.

Глава пятая

в которой все бросают на полдороге

Ничего не произошло. Пришлось несколько раз хватить изо всех сил по железной пластине кулаком — и только тогда дверца наконец распахнулась. В образовавшемся проеме показалась физиономия — красная и припухшая, с висячими моржовыми усами и узкими глазами-щелочками, посверкивающими из-под форменной фуражки Трансполярной железной дороги.

— Ну чего тебе еще?

По лицу бедолаги было видно, как жестоко он корил себя за проявленное давеча милосердие. Дело в том, что перед самым отправлением, когда уж и станционный колокол отзвонил свою знаменитую тройку, на подножку неожиданно вскочил какой-то штатский и пристал просто насмерть. Он махал руками, ругался по матери и злобно плевал на медленно убегающий перрон; то и дело демонстрировал мятую бумажку билета, называл его «братцем» и все утверждал, что это «совсем уж никуда не годится». По-хорошему было бы просто пнуть мерзавца под зад, да и пусть бы себе катился под откос колбаской — но нет, дрогнул сердцем, пожалел — как-никак, штатский-то оказался из Красного Солнца; доброволец все-таки…

А доброволец тоже корил — но не себя, и даже не свое непосредственное начальство — а лишь какую-то общую абстрактную безалаберность. И ведь это они называют прикрытием, доброходы... Билет на литерный, который ему выдали в Жандармерии, оказался недействительным — то ли с датой прогадали, то ли вообще состав перепутали. Хорошо хоть разъездной чиновник Почтового ведомства выручил — и то, лишь после того как увидел корочку добровольца.

Поэтому-то и трясся Следователь вместо комфортабельного «желтого» купе в холодном темном почтовом вагоне. Вагон, по причине своего малого веса, прыгал по рельсам как заяц, и при каждом прыжке из бесчисленных рогожных мешков в воздух поднимались плотные клубы пыли.

А еще хотелось есть. Уже по меньшей мере часов десять прошло, как проехали «Искру», а личные его запасы продовольствия иссякли еще перед «Вспышкой». Приемщик, добрая душа, приволок откуда-то чашку горячего чая — но от него лишь еще пуще заныло в животе.

— Братец, — Следователь титаническим усилием воли подавил в себе раздражение, обращаясь к почтовику, — ты это, пустил бы меня в ресторан. Жрать охота, мочи нет.

— Эээ, — промычал тот, щуря и без того узкие глазки, — куда хватил. Мне и без того за тебя влетит, так еще и ресторан ему подавай. Нет уж, милок, терпи, раз вызвался… Тем боле, там господа офицеры расположились, отдыхают. Не положено! Так что ничего, полевой кухней после отъешься.

Заслышав про офицеров, Следователь насторожился. А вот это уже интересно. Теперь в вагон-ресторан нужно было попасть во что бы то ни стало — даже если при этом придется несколько поколебать свое амплуа.

— Не могу больше, второй день пустой хожу… Спать не могу! Да я тихонько, в самом уголочке…

С этими словами он тяжело вздохнул, немного помялся для убедительности, да и хватил широким жестом из кармана пятимиллионную монету.

— Ааа, чтоб его! Выручай, братец!

И действительно: в вагоне-ресторане он скромно умостился в полутемном уголке, стараясь занять собой как можно меньше пространства. Поначалу наблюдения пришлось отложить: после сумрачных коридоров почтового вагона глаза не могли свыкнуться с блеском эполетов, позументов и прочего золота; хохот, звон шпор и нетрезвые крики мешались в сплошной ком; нос дразнила целая батарея умопомрачительных ароматов кухни. Поэтому Следователь поступил мудро — полностью отрешился на время от расследования, сосредоточенно уткнувшись в огромное блюдо с рыбной юшкой. Только после, когда высокомерный официант заменил пустую тару на шкалик водки, он удовлетворенно откинулся в кресле и навострил уши.

Довольно скоро стало ясно, что ничего интересного он таким образом не узнает. Хорунжие и сотники наперебой ругались, хватались за шашки и тут же травили анекдоты; изводили официантов, заказывая селедку в пиве, и шумно сербали это самое пиво, зачем-то наливая его предварительно в блюдце. Есаул — поджарый хмурый мужчина с проседью в волосах — сурово храпел, опустив подбородок на орденоносную грудь. Следователя и самого клонило в сон от тепла, сытости и общей атмосферы довольства — поэтому он прикрыл глаза, оставив настороже одно ухо, и принялся подводить итоги расследования.

Хотя, говоря по совести, подводить было решительно нечего. С самого начала, проформы ради, он наведался в «Светоч» — респектабельную еще недавно гостиницу, в которой, согласно донесениям, квартировал господин Атташе. И что же? Встретил его царственный нафиксатуренный портье, бегло взглянул на жетон и синий мундир, да и сплавил сомнительного посетителя коридорному. А ведь гостиница последними годами уж совсем никуда не годилась — ни электричества тебе, ни даже телефонной линии. Откуда столько форсу-то? Чай не Колонный зал Верховного совета.

А когда коридорный — донельзя глупый и бестолковый малый — провел Следователя к нумерам, выяснился сюрприз. Из опечатанных жандармами дверей преспокойно вышла тучная горничная, волоча за собой эмалированное ведро с мутной мыльной водой. Завидев это, Следователь схватил было служку за шиворот, намереваясь устроить портье хорошенькую взбучку, но тут же бросил эту затею. Какой смысл? Разве что сбить спесь с мерзавца…

Пришлось удовольствоваться опросом свидетелей — то есть того самого коридорного и горничной. Первый от расспросов лишь все шире открывал рот и хмурился, а вот горничная маслилась и говорила охотно:

— Какой такой атташе? Мы заведение сурьезное, всякую дрянь отродясь не принимали!

— Генерал, — устало объяснял Следователь, — большой Генерал.

— А, Генерал! Да, как же, как забыть такое! Страсти какие… Сурьезные всё такие были, важные! Что твой Председатель, ей-богу…

— Когда отбыли, помнишь?

— Дак они ж Генерал! — горничная сочувственно качала головой, жалея тугодума-жандарма. — Значит, дело его военное; откуда ж нам такое знать!

После сокрушительного фиаско в гостинице оставался последний шанс — начальник столичной железнодорожной станции «Пламя», откуда, по слухам, и отбыл господин Атташе в сторону Северного фронта.

— Что, опять? — Поднял тонкие брови подполковник, воззрившись на мрачную физиономию Следователя. — Я уже все представил в своем рапорте. Его высокопревосходительство отбыли на летучем составе, о точном маршруте мне не докладывались. Вот и все, если коротко.

Тем самым с первых слов начальник ясно дал понять, что ничего полезного сообщать правосудию он не намерен. И чего он так взъелся, едва заслышав про Атташе? Эх, а ведь в доповоротные времена сидел бы вместо этого истукана наш, из Особого отделения… И никаких расследований бы не потребовалось.

— Всюду вы свой нос суете, — процедил подполковник, исподлобья буравя взглядом Следователя. — Это ведь вам в литерном купе отложено? По горячему, так сказать, следу собираетесь? Так вы бы лучше того, поторопились — отбывает скоро.

— В каком смысле скоро? — Следователь встревоженно бросил взгляд на карманный хронометр. — Через полчаса ведь по расписанию…

— Ошибаетесь, господин ротмистр, — желчно ухмыльнулся начальник. — Прямо сейчас и отбывает!

И потянулся, сволочь, к телефонному аппарату.

Поезд сильно тряхнуло, и Следователь был вынужден вернуться с небес на землю — как минимум для того, чтобы крепко схватиться за подлокотники и удержаться в кресле. Тут же послышался звон битого стекла, чье-то басовитое гоготание и отчаянная казарменная брань. Следователь невесело усмехнулся.

Вот здоровый чернобровый детина — сполз с кресла, со смеху покатывается. Совсем еще молодой парень, даже усы не успели как следует вырасти. Уже скоро, совсем скоро он будет точно так же ползти по черному от сажи снегу, держась за простреленный живот. Он будет звать на помощь своего товарища — вот этого вот самого, что сейчас держит за красное ухо официанта. Но товарищ не поможет; уставившись в мерзлую пустоту, он будет лишь нервно отмахиваться, прислушиваясь к отдаленным залпам артиллерии. Не поможет ему и этот стиляга с бокалом шампанского — потому что не успеет и опомниться, как тяжелый рваный осколок металла снесет ему всю нижнюю челюсть вместе с модно остриженной на казацкий манер бородой. И в живых останется только есаул — все такой же степенный и сосредоточенный — прямо как теперь.

Но это будет потом; зато сейчас они жили. По-настоящему жили, не то что тени из трактира или призраки-соседи. Не то что он сам.

— … ты слушай и запоминай, дубина, — неторопливо вещал тем временем проснувшийся есаул, лениво пригубливая водку на манер вина, — верно хоть с чертом лысым заодно, коли результат выйдет. Бесы, говоришь… И что же с того? Ведь одно дело делаем.

Следователь вздрогнул и застыл с рюмкой в руке, так и не донеся ее ко рту.

— Сейчас главное самим не мельтешить, понимаешь? Жар нужно чужими руками грести… А эти болваны как раз и рады стараться, уж с головой в топку залезли, не оттащишь. Революционер он ведь кто? Он человек рабочий. Вот пущай и работает…

Сотник, жадно внимавший словам начальства, боязливо ухмыльнулся и спросил:

— Господин есаул, так неужто все уже готово?

Есаул вальяжно откинулся в кресле:

— А вот это не твоя забота. Ты, значит, сиди себе да смотри в оба — такая завируха пойдет от самой Теплодарской станицы, что и Дворец припорошит…

Следователь недоверчиво нахмурился. Неужто все правда? Ерунда какая. Вот прямо так, в лоб, безо всякой конспирации даже? Нет, выводы делать рано — мало ли о чем люди на пьяную голову треплются! Тем более что революционные настроения в армии — какой позор — нынче отнюдь не редкость… Но и расслабляться не стоит.

Впрочем, расслабиться Следователю и не дали — едва он вновь навострил уши, прислушиваясь к разговору, как на его плечо вдруг опустилась чья-то тяжелая рука.

— А ты кто еще такой?

Следователь обернулся и увидел молодого чернобородого хорунжего — тот заметно покачивался из стороны в сторону и оставался стоять лишь благодаря плечу ротмистра, которое крепко сжимал; шальные карие глаза навыкате нехорошо переливались и поблескивали — одним словом, офицер был явно и сильно нетрезв.

— Что это ты мне суешь? — хорунжий сощурился на удостоверение Красного Солнца и вдруг несколько растерянно объявил: — Господа! Да у нас тут шпик!

Послышались отдельные смешки.

— Ну снова-здорово, — вздохнул подошедший сотник — тот самый, что до этого беседовал с есаулом. — Уймешься ты, наконец? Доброволец это, не видишь, что ли? На Северный едет. Верно, братец?

Следователь кивнул, лихорадочно вырабатывая тем временем верную стратегию поведения.

— А вот это не надо, — зловеще протянул хорунжий, криво усмехаясь, — добровольцы — они на фронте сидят; их дело — портянки подавать, а не по ресторанам кутить! Да и опять же — повязка его красная где? Шпик это, господа, охранный!

Следователь скрипнул зубами — вот только этого еще не хватало. Отдельное вам, господа жандармы, за обеспечение спасибо. А проклятый молокосос тем временем повернул разговор в еще более неприятное русло:

— А ну давайте мне сюда начальство! Кто в этом поезде тут главный? Как этого допустили?

Нужно было срочно принимать меры. Быстро взвесив все за и против, Следователь спокойно взялся за руку хорунжего, изо всех сил сжал запястье и медленно отвел в сторону. Затем встал и с легким поклоном обратился напрямую к есаулу:

— Ваше высокоблагородие, позвольте отрекомендоваться… В качестве добровольца сопровождаю господина Военного атташе при свите Председателя в его срочной командировке… Видите ли, мы с ним хорошо знакомы, еще по пажескому… Как вам известно, его высокопревосходительство отбыли обратно на Северный фронт личным летучим составом… — Тут Следователь сделал многозначительную паузу. — По весьма важному делу, не терпящему отлагательств. Поэтому вынужден добираться к нему подручными, так сказать, средствами

Сказал — и замер. Не переборщил ли?

На какое-то время в вагоне замолчали, ожидая ответной реплики есаула, но тот лишь молча таращился на Следователя. Наконец он рассеянно кивнул и принялся дальше цедить свою водку. Даже с места не сдвинулся, мерзавец. А хорунжий тем временем уже оправился и медленно двинулся навстречу:

— Атташе какого-то приплел, — презрительно прыснул он. — Вообще нас за дураков держит.

И вдруг гаркнул:

— А ну показывай жетон, сволочь!

Следователь тяжело вздохнул и процедил:

— Как скажешь.

Резким движением руки выхватил из скрытой поясной кобуры тяжелый армейский пистолет и, не целясь, от бедра, направил наглецу в живот.

Он ожидал чего угодно — криков, ругани, пальбы, звона доставаемых из ножен шашек… Но ничего такого не произошло. Напротив — пьяная компания мигом посерьезнела и деловито засуетилась; перекошенные хмельные лица просветлели. Даже есаул энергично поднялся и подошел, азартно потирая руки.

— Обождите, господа, имейте терпение… Где ваши манеры? Сейчас я распоряжусь, чтобы грузовой подготовили… Мигом управимся!

Растерянного Следователя тут же обступили со всех сторон возбужденно галдящие офицеры, кто-то хлопал по плечу, кто-то, пригнувшись, завистливо цокал языком, осматривая пистолет. Не прошло и пяти минут, как они уже всей гурьбой, в сопровождении бледного начальника поездной бригады, пробирались куда-то вглубь состава через завалы пыльных ящиков.

Наконец они вошли в длинный товарный вагон-теплушку. Сквозь дряхлые доски задувал мертвенный мороз, в глазах рябило от дико пляшущих теней наспех расставленных канделябров.

— Господа офицеры, — плаксиво заголосил железнодорожный чиновник, — тут ведь военный груз для фронта везем! Грохнет ведь…

— Ничего, — протянул есаул, — как говорят, знаешь? Или грудь в крестах, или голова в кустах!

А затем, немного подумав, добавил:

— А ну, покажь, что тут у вас!

Начальник только и схватился в ужасе за фуражку, но тут уж подоспел давешний здоровый детина. Подобрал с пола железную кочергу, крякнул — и принялся методично крошить перемазанные мазутом ящики.

— Вот видишь, — довольно усмехнулся есаул, подталкивая омертвевшего железнодорожника. — А ты раскудахтался.

Следователь, который к тому моменту уже вообще ничего не понимал, подошел и заглянул в ближайший ящик. Внутри ничего не было. Совсем.

— Ну что же, — повысил голос есаул, довольно потирая руки. — Не будем терять время попусту! Все мы были свидетелями оскорбления, нанесенного нашему полку господином добровольцем, и посему выбор условий остается за оскорбленной стороной…

Тут толпа расступилась, и Следователь неожиданно увидел хорунжего, который до этого как-то затерялся среди золотопогонных мундиров. Вот оно что…

— Однако — продолжал между тем есаул, — ввиду нашего стесненного положения условия определились, так сказать, естественным ходом событий… Господин хорунжий, дистанция в двадцать шагов вас устраивает?

— Еще как, — вызывающе бросил тот, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Тогда, согласно установившейся традиции, выберите себе кого-то из ваших сослуживцев на роль секунданта… А вам, — он обернулся к Следователю. — Вам могу предложить для этого собственную персону…

Следователь хмуро кивнул и молча вытащил свой пистолет.

— Прошу извинить, — мягко возразил есаул, протягивая руку: — Вы позволите?

Следователь пожал плечами и протянул ему оружие. Секундант взвесил пистолет в руке и уважительно покивал головой:

— Тридцать пятый калибр, картечный, автоогонь? Серьезная машинка, ничего не скажешь… Даже, я бы сказал, чересчур. По крайней мере, для честного поединка. Давайте мы вот как. — Он вытащил свой золоченый длинноствольный пистолет. — Не побрезгуйте?

Следователь вновь двинул плечом и нетерпеливо взял оружие в руку. В конце концов, какая разница для такой дистанции?

— Вот и хорошо. Итак, господа, прошу занять позиции и подготовить оружие к стрельбе. После чего по моей команде можете открывать огонь.

Толпа распласталась по стенам. В неверном свечном свете Следователь едва видел темную фигуру хорунжего в дальнем конце вагона, но для выстрела этого было вполне достаточно. Оцепенение наконец спало с него и сменилось радостным нетерпением. Страха не было. Вот-вот темноту пронзят яркие языки пламени, разлетятся в стороны снопы красных искр, горло обожжет едкий запах пироксилина… И все дальнейшее будет зависеть только от него самого — от его ловкости, самообладания, реакции. Следователь торопливо проверил, плотно ли прилегают контактные клеммы к клеммам патрона, щелкнул тумблером предохранителя и направил ствол прямо в грудь застывшего в полутьме силуэта.

Есаул попятился к ящикам, поднял руку и внезапно закричал:

— Три, два, один, пли!

Следователь совсем не ожидал такого резкого счета и потому опоздал. Из дальнего конца вагона одновременно с последним словом есаула послышался щелчок спускового тумблера…

Но выстрела не последовало. Еще до конца не осознав своей редкостной удачи, Следователь судорожно сжал палец и почувствовал, как в глубинах тяжелого пистолета что-то вздрогнуло и зашипело. Так продолжалось какое-то время, и Следователь уже зажмурился, ожидая, что оружие наконец взорвется у него в руке, но тут шипение прекратилось и все затихло, оставив после себя лишь противный химический душок. По вагону прокатился дружный вздох разочарования.

— Вот те на, — пробормотал есаул. — Вот так совпадение.

Он взял свой пистолет и принялся растерянно его рассматривать.

— Конденсаторы, что ли, попортились? — Он обернулся к толпе и развел руками. — Ну, господа, тут же ничего не поделаешь — согласно кодексу дуэль придется отменять…

Толпа возмущенно зароптала. Несколько офицеров сомкнулись плотной стеной за спиной Следователя, еще несколько вытолкнули вперед хорунжего с новым пистолетом. Теперь в свете свечей его глаза больше не казались шальными, а ярко-красное лицо заметно потускнело. Судя по всему, в бой он более не рвался.

— Отставить, — рыкнул есаул на подопечных. — Инцидент исчерпан.

Тогда один из офицеров — белесый, с тонким изящным лицом — вдруг выскочил вперед, выхватил из ножен шашку и закричал:

— А это мы еще посмотрим! Сударь, вы оскорбили честь полка и…

Но закончить он не успел. Мерно стучащий по рельсам поезд вдруг взвыл и содрогнулся так, будто бы пытался встать на дыбы. Свечные огни замелькали перед глазами, неприятный железный визг все нарастал, становясь нестерпимым… И тяжелый состав наконец остановился. Стало непривычно тихо.

— Что такое? — заревел есаул, выискивая в образовавшейся куче-мале начальника поезда.

Но тот исчез — то ли укатился куда-то в темный угол вагона, то ли благоразумно спрятался. Отдуваться пришлось машинисту — стоило ему лишь появиться в дверях вагона, как его тут же схватили за шиворот и принялись яростно трясти. Бедный малый в перепачканном мундире все никак не мог отдышаться от быстрого бега и бормотал что-то невразумительное.

— Ваше высокоблагородие… начальника нужно… срочное дело… беда, господин офицер…

Откуда-то из-за спин показалось белое лицо начальника поезда.

— Ну что там? Ах ты ж… Мы ведь сейчас около большого Теплодарского? Никак опять ледяной затор?

— Хуже, господин начальник… много хуже! — тут он перешел на страшный шепот: — Вражеская диверсия! Поступило сигнальное сообщение о минировании моста… А локомотив уж заехать успел! Ох, что же это теперь будет…

Начальник опустился на ближайший ящик и тяжело вздохнул:

— Чтоб его… Ну пусти кочегаров на обход путей. И еще, башмаки под колеса… А господ офицеров прошу переместиться в хвост поезда.

Но у господ офицеров на этот счет имелись свои соображения. Есаул, внимательно следивший за сценой, подергал себя за ус и вдруг заявил:

— Нет, браток, мы давай иначе поступим. Разворачивай ты свою машину и поезжай обратно в столицу.

Офицеры одобрительно загудели, выражая полное согласие. Начальник же тоскливо скривился:

— Ваше благородие, помилуйте, у нас один паровоз в голове, не задом же ехать! Да и как же я развернусь, когда у меня маршрут? Три станции еще впереди…

— Разворачивай, — притворно-добродушно протянул есаул.

Как бедолага станет выходить из своего неприятного положения, Следователь наблюдать не стал. Вместо этого он тихонько шмыгнул к машинисту, что испуганно переминался с ноги на ногу в дверях, и вполголоса спросил:

— Скажи-ка, любезный… Далеко ли до станицы Теплодарской?

Тот задумчиво почесал щетину черными от угля руками:

— Верст с двадцать будет.

Следователь скрипнул зубами.

— А какая ближайшая остановка будет?

— Ну, для нас так она и будет — станица, то бишь. А вообще сразу за мостом деревенька; так вот в ней тоже останавливаются, но не литерные. А у литерных, получается, ближайшая — станица, стало быть, Теплодарская…

Следователь прервал его, похлопав по плечу; после этого, ни слова не говоря, юркнул в тамбур соседнего вагона. Там он, поднатужившись, сдвинул щеколду, отворил промерзшую железную дверь и спрыгнул — прямо в красный в лучах низкого солнца придорожный сугроб. Только отряхнулся, только сориентировался в окружающем его медном мареве — а поезд уже засобирался восвояси, медленно пятясь в направлении столицы. Загудел, плюясь паром, заскрипел тяжелыми железными колесами; откуда-то из глубин метели со стороны хвоста состава донесся гулкий удар колокола.

Глава шестая

в которой звонят колокола

А затем еще один. И еще. И вот уже весь город накрыла волна многоголосого медного хора — в нем переплетались чистые и звонкие голоса малых зазвонных и величественные — благовестных; выводили свои многоумные контрапункты карильоны; гулко били набаты с высоты своих пожарных каланчей. Весь город гудел, звенел, пел — да так, что аж в животе что-то сжималось; так, что свербило в нёбе, а по рукам и шее бегали мурашки. Город извещал своих жителей о начале долгожданного праздника — особого дня — Колокольного дня.

Каждых Колоколов Профессор действительно ждал с нетерпением, будто ребенок. Во-первых, потому что в этот день очень уж хорошо выходило вспоминать. Нет, не все, конечно, а только детство. К примеру, как он, будучи мальчишкой, еще за неделю, за две до праздника сооружал с товарищами из подручного хлама огромные деревянные сани; как грузил их до самого доверху — так, что после приходилось мастить полозья рыбьим жиром, чтобы сдвинуть махину с места… Особенно приятно стало вспоминать это теперь — когда исчезли всякие недели и дни и жизнь принялись мерить часами. А то даже и минутами. Но ведь когда-нибудь исчезнут и они — растворятся в красном зареве вечно падающего за горизонт солнца. Будьте покойны насчет этого.

А еще в светлый праздник Колоколов Профессор мог притворяться. Притворяться, что вокруг него торопливо снуют груженные котомками люди, деловито протаптывая в пушистом снегу новые тропинки; что в уличных фонарях снова уютно тлеют теплые огоньки газового освещения; что город живет. И самое главное — что живет он сам. Широко ступает по тротуару, задорно обгоняя пешеходов, а сзади, на санках, едет его дочь. И она не плачет, не жалуется, не зажимает уши ладонями, не в силах вынести нескончаемый перезвон. Совсем нет — она нетерпеливо дергает за веревку, чтобы Профессор поторопился! В ее руках большой рогожный баул, а на щеках — легкий морозный румянец. Или все-таки это лишь багровый отсвет светлой стороны?

— Ишь ты, — раздался вдруг сиплый голос, вторгшийся в блаженную негу Профессора. — Экий писарь.

— Сам ты, дурья башка, писарь, — назидательно прогудел второй. — Энто целый профессор, не видишь, что ли?

— Какой же он профессор, если стекол нет? — не поверил сиплый и повернулся к Профессору. — Ну чего уставился? Давай, документы предъявляй. Поглядим заодно, кто ты такой.

Оживленная до того улица неожиданно вновь опустела; казалось, даже газовые фонари стыдливо приглушили свое неуместное сияние, а Профессор все никак не мог сообразить, что же это такое с ним произошло. Уж не замечтался ли он, не выдумал ли часом Колокола? Да нет, какое там — звон кругом стоял просто замечательный.

— Да ты на него посмотри, — вновь загудел один из перегородивших тротуар големов. — Он же думает, ему они без надобности. Потому что профессор. Ну ничего, не боись, профессор — может, теперь в писари пойдешь!

Первый захихикал, удовлетворенный таким элегантным разрешением спора, и ухватил Профессора прямо за шиворот, мгновенно испачкав при этом воротник пальто. В глазах потемнело от страха и крепкого запаха; Профессор попробовал попятиться.

— Руки прочь, — неуверенно забормотал он, беспомощно скользя ногами. — Что же вы, в самом деле, я же с ребенком…

— Все вы нынче с ребенками, — назидательно проворчал сиплоголосый, — и все, в кого ни плюнь, без билета. Шевелись давай!

Профессор наконец очнулся и запустил руку во внутренний карман пальто.

— Есть, есть документы. — Он принялся суетливо листать странички. — Вот, видите?

— А что же ты, сволочь, время наше тратишь? Вот я бы вас всех! А ну подержи его пока, чтоб не утек…

После чего приблизил документ к своему красному носу и беззвучно зашевелил губами.

— И вправду свезло профессору… Отпущай его, пусть подышит пока. — Он махнул рукой своему соратнику и покачал паспортом перед носом Профессора. — А только я тебя еще как-нибудь встречу! Видишь, срок у тебя кончается? Вот как закончится, так я тебя сразу тогда и встречу…

Неизвестно, сколько бы он еще отчитывал Профессора таким образом, если бы его не прервали донесшиеся из-за угла звуки потасовки. Сначала раздался приглушенный треск, пронзительно взвизгнула женщина; вслед за тем послышался глухой удар и испуганный рев раненого медведя.

— Братцы, — ревел тот, — на помощь, братцы!

— Никак наши, — удивился сиплый и шмыгнул носом. — Че это они?

Его соратник дернул саженными плечами:

— Может, бьют?

— Так чего ж он орет, когда бьет? — не понял сиплый; затем нахмурился и, немного подумав, подтолкнул товарища в спину. — Ну так пойдем поглядим, чего стоишь…

После того как компания скрылась за углом перекрестка, Профессор поднял паспорт и мельком взглянул на дочь. Кажется, на нее сцена не произвела ни малейшего впечатления — она все так же сидела, обхватив свой мешок тонкими руками в огромных вязаных рукавицах, все так же нетерпеливо дергала за веревку саней. Профессор быстро перешел на темную сторону улицы и тихонько двинулся вперед, стараясь оставаться в тени нависающих над головой развалин.

Чуть поодаль перед ним предстала удивительная картина. На верхушке небольшой насыпи, что вела к одному из домов, стоял мужчина в тканевом картузе и высоких смазных сапогах. Рядом с ним жалась к стене низенькая толстая бабенка в овчинной шубе. Мужчина истерически, чуть ли не навзрыд хохотал; женщина пронзительно верещала, глядя куда-то вниз.

Профессор прищурился. Там, на крутом обледеневшем склоне насыпи, кто-то был — корячился на четвереньках, беспомощно задирая голову и отчаянно балансируя на всех своих четырех конечностях, словно огромный раскормленный боров.

— Братцы, — рычал он, упорно пытаясь взобраться на ледяную горку. — Стреляй по ним, братцы, уйдут!

Рядом стояли давешние громилы, озадаченно наблюдая за потугами своего сослуживца. Послышался знакомый сиплый голос:

— Да на кой мне с собой пистолеты носить? Мы, кого надо, и так возьмем, чего нам…

— Так ведь уйдут же…

— Дура! Куда ж им деться? Посиди, подожди, они, как озябнут, сами спустятся…

Профессор ускорил шаг. А ведь сегодня Колокола. Позор. Какой же позор… Прочь, прочь отсюда — в огонь это все, без сомнений и жалости; все это давно уже никуда не годится. Осталось совсем немного — до следующего перекрестка, там налево, и покажется площадь… Вот и она.

Раньше площадь была совсем другой. Куда, спрашивается, подевались разукрашенные павильоны, ярмарочные балаганы, ломящиеся от яств прилавки? Где развевающиеся на ветру бесчисленные флаги, гербы и вензеля? Почему не видать акробатов, факиров и певцов народного хора? Никто не знает. Теперь вместо всего этого — лишь засыпанные снегом рвы, бугры и траншеи, оставшиеся после учений.

Но главное, конечно, на месте — иначе какие же это Колокола? Еще выйдя из своего дома, он заприметил это величественное багровое зарево на горизонте — на горизонте темной стороны.

А еще раньше были очереди. Отдельные — для чистой публики и для народа. Теперь же толпились как придется — и хмурое, обожженное морозами крестьянство, и пышное, сплошь укрытое мехами купечество, и еще Бог весть кто. Вот, к примеру, впереди беспорядочно снуют туда-сюда чумазые ребятишки в картузах, а среди них возвышается статная фигура в мундире — и, судя по выправке, явно не почтового ведомства. Служивый стоит неподвижно и пристально смотрит вдаль, но лицо его живет — беспокойными багровыми отсветами и рельефными черными тенями.

— Сударь, вы позволите? — вежливо коснулся его рукава Профессор, и человек в мундире вздрогнул.

— Да-да, разумеется… — он рассеянно взглянул на сани Профессора, посторонился и снова уставился вдаль.

Но теперь ведь и людей уже столько нет, как раньше. Всего несколько минут — и вот Профессор уже стоит у самой кромки. Даже через сапог чувствуется твердая цепкая поверхность потрескавшейся обожженной глины, никогда не видавшей снега.

— Помоги. — В бок Профессора что-то толкнуло, и он, вздрогнув, обернулся.

Дочь протягивала ему туго перевязанный баул, с трудом удерживая его в своих слабых руках.

— А может, прямо так его? — Профессор робко улыбнулся. — Представь, как покатится!

По серьезному лицу девочки пробежала слезинка.

— Помоги.

Профессор торопливо распутал веревки и поставил мешок на землю.

— Держи. — Он вытащил первый попавшийся предмет и протянул дочери. — Что это у нас? Ааа, мои черновики… Ну, туда им и дорога!

Девочка взяла туго перевязанную пачку мелко исписанной бумаги и неловко, но с большим старанием швырнула вниз с обрыва. Черновики докладов еще катились вниз по каменистому обрыву, еще подпрыгивали на кочках, а растрепанные бумажные края уже задымились, скручиваясь и чернея прямо на глазах. Вот джутовая бечевка не выдержала, лопнула — и искрящиеся листы выпорхнули в небо. Наконец освободившись, они ярко полыхнули белыми вспышками огня — и исчезли.

Профессор обернулся к дочери — и его лицо непроизвольно скривилось в болезненной судороге. Глаза девочки горели, по щекам текли крупные слезы; она восторженно хлопала в ладоши.

Вслед за черновиками в гигантский костер отправились зачитанные до дыр книги, старые шляпы Профессора и даже разобранный на дощечки стул из столовой. Бросая напоследок рогожный мешок, девочка случайно выронила свою вязаную рукавицу — но оттого пришла лишь в больший восторг.

Тут откуда-то сбоку вдруг послышалось дружное:

— Ну-ка, навались!

Что-то затрещало, заскрипело — и вот по крутому обрыву, постепенно ускоряясь, в огненную пучину покатилась тяжело груженная ветошью крестьянская телега. С визгом и грохотом она врезалась в один из глиняных столбов на дне впадины, разлетелась вдребезги — и ввысь взвилось целое облако красных искр.

Толпа одобрительно заулулюкала и загомонила — но тут же притихла, потому что девочка, зачарованно наблюдавшая за пламенем, вдруг так пронзительно завизжала, что у Профессора похолодело в груди. Она сорвала с руки оставшуюся рукавицу и швырнула в огонь; ее миниатюрные плечики заходили ходуном — казалось, она вот-вот сорвется с места и ринется в пропасть.

Профессор испуганно опустился на колени и крепко обхватил ее дрожащее тело. Нет уж, теперь он ее до самого дома не отпустит! Это ведь не секрет, что практически в каждые Колокола кто-то находит свое последнее пристанище в этом огненном водовороте. Никто так и не узнаёт имен этих несчастных, не опознаёт их обезображенные тела — ведь вечный огонь не стихает никогда. Факелы вырываются прямо из-под глины, образуя плотную стену пламени; их не тушит снег и не задувает метель. Поэтому тела погибших исчезают по-настоящему — испаряются, поднимаются в воздух и уносятся в бесконечные глубины космоса в сверкающем хвосте планеты.

Уже давно утихли бесчисленные колокола и поблекло зарево вечного огня на темной стороне — а Профессор все никак не мог успокоиться, хоть по приходе домой и проспал целых три часа. И вот даже теперь, когда он уже сидел за столом в своем кабинете, стоило ему только лишь на секунду прикрыть глаза — и сразу же начинали мелькать бесконечные искры. Они подмигивали ему, словно бы даже посмеивались — и тут же улетали в багровое небо. Вверх, вертикально вверх… Поэтому, чтобы не моргать, Профессор вперил угрюмый взгляд в стоящий на столе прототип машины тумана.

Швейцар, еще десять минут тому мирно кемаривший около печурки, теперь понуро брел темными коридорами Академии и жалобно ругался. Вот казалось же — ну нет никого; знай себе наслаждайся заслуженным покоем, чай попивай да сил набирайся. Ан нет — затрезвонил проклятый аппарат, выдернул из сладкой дремы, а теперь еще и оправдываться придется… Это уж как полагается — очень уж господин Профессор нравом круты. А ведь возраст уж не тот, чтобы почем зря коридорами бегать!

Постучав в высокие двустворчатые двери и осторожно просунув внутрь голову, швейцар хриплым со сна голосом объявил:

— Ваше превосходительство, вам телефонограмма! Прикажете зачесть?

Сидящий за столом перед диковинного вида машиной Профессор медленно обернулся и взглянул на швейцара. Тот сразу понял — сейчас опять будет лаяться. Но результат превзошел все ожидания — ученый господин внезапно вскочил и закричал страшным голосом:

— После! Вон, вон отсюда!

Старик спорить не стал и тут же попробовал выскользнуть обратно в коридор, но из-за двери вдруг послышалось:

— Стой! Ты… — Голос Профессора то и дело сбивался. — Голубчик, ты вот что… дуй мигом в лабораторию, там найдешь старые аккумуляторы…

Швейцар уже приготовился было жалобно скривиться, но тут Профессор резко вскочил и в ярости махнул на него рукой:

— Черт с тобой! Сам управлюсь!

И опрометью бросился к дверям. Швейцар только головой покачал да посторонился. Вот как худо барину стало — видать, совсем уж никуда не годился.

А Профессор несся на ощупь через черные коридоры, поминутно рискуя разбиться обо что-то насмерть, и только крепче стискивал зубы. Наконец-то спустя столько времени с момента первого запуска машины тумана, его смутные опасения оформились, приняли облик — и был этот облик решительно нехорош.

Ведь как было — стоило ему тогда лишь дернуть за рычаг, как произошло чудо: за стеклянными стенками камеры тут же, буквально из ниоткуда, соткались тонкие серебристые нити. Четкие, ясно выделяющиеся, объемные следы пролета космических частиц на какое-то время зависли в воздухе, после чего бесследно развеялись, словно привидения. Сначала он просто не мог поверить в случившееся. Это ведь не абстрактная умозрительная модель. Не исписанные математическими формулами страницы. Даже не какие-то там косвенные признаки, наблюдаемые в мощный микроскоп… Куда там! Нити появлялись прямо перед его глазами — некоторые толстые и короткие, как кляксы; некоторые длинные и тонкие, как паутина… Иные были настолько гигантскими, что пересекали всю камеру насквозь! Тогда Профессор неожиданно понял, что никогда по-настоящему не верил в науку, которую создавал всю свою жизнь.

Он еще долго так сидел, зачарованно уставившись в стеклянную колбу машины, не обращая внимания на сырой холод, идущий от стен; изводя одну за другой склянки казенного лабораторного спирта. И лишь спустя много часов, резко вскинувшись от очередного мимолетного сна, вдруг почувствовал приближение проблемы. Не увидел, не осознал, нет; именно что почувствовал. А вот понял только теперь. После Колоколов — после их жаркого пламени и вихрей красных искр, взмывающих в багровое небо.

— Куда же они? — спросила тогда его дочь, расстроенно провожая очередной сноп искр глазами.

— В небо, — ответил Профессор, махнув рукой, — там они догорают и исчезают.

А вот следы космических частиц падали отнюдь не с неба. Серебристые трещины самых разнообразных форм и видов в камере проступали во всех возможных плоскостях, но вот вертикально — практически никогда. В этом-то и заключалась проблема.

Именно поэтому Профессор теперь упрямо тащил из лаборатории во двор очередной свинцовый лист; поэтому выстраивал из них толстые стенки, кругом защищавшие камеру со всех четырех ее боков. Все это было совершенно бессмысленно, глупо, по-детски.

Закончив наконец с возведением свинцового колодца и правильной установкой фонаря подсветки, вконец запыхавшийся Профессор вынес подготовленную машину тумана на мороз и аккуратно водрузил ее на дно. Машина, защищенная со всех сторон непробиваемым толстым щитом, смотрела прямо в покрытое вечным туманом небо. Теперь только оттуда, из этой рыжей полутьмы, до ее камеры могла добраться космическая частица — пролететь через пересыщенный спиртовой пар, оставив в нем тонкий серебристый след. Профессор дернул за рычаг, прекрасно зная, что увидит. Вернее — не увидит.

С улицы донесся гулкий удар колокола.

— Батюшки… — охнул старик-швейцар, когда из темноты коридора внезапно вынырнула белая физиономия господина Профессора. Глаза пустые, бледный до синевы, трясется весь… ну точно покойник!

Профессор окинул его безразличным невидящим взглядом и медленно поплыл дальше. Швейцар набрал в грудь воздуху, постукал про всякий случай по деревянной двери и тихонько проблеял ему вслед:

— Барин, тут того… — От страха он напрочь забыл про всякие этикеты. — Опять вам телефонограмма… может, зачесть все-таки? Важная ведь, военная…

Силуэт замер и принялся медленно оборачиваться. Бедняга швейцар уж и зажмурился, но ничего такого не происходило. Напротив — голос барина показался ему самым обыкновенным, разве очень уж расстроенным.

— Телефонограмма? — рассеянно пробормотал тот. — Ну, давай…

— Ох! — швейцар молодцевато подобрался и браво отрапортовал. — Как есть, ваше превосходительство, я как на духу, прочитываю!

И принялся старательно читать по слогам — медленно, вкусно, с душой.

— … а по поводу студента вашего… эээ, не извольте беспокоиться… малость обождать… проблема, значит, сложная, но… не… не-воз-мож-ная, вот!

Тут швейцар, порядком подутомившись, решил немного перевести дух и осторожно поинтересовался:

— Господин Профессор, да это никак про нашего студента-то! Неужто вызволят его?

Профессор тоскливо махнул рукой:

— Да какое там… Это я, дурак, понадеялся. Но будь они хоть самим Председателем, и то вряд ли смогли бы…

Швейцар удовлетворенно кивнул в знак солидарности и продолжил чтение.

— … не-мед-лен-но… немедленно приступить к работе… не терпит, эээ… отлагательства… ра-дё — неоценимая польза, значит, Республике! Вот!

Профессор устало скривился:

— Что ты такое бормочешь?

— Говорю: радё! Польза Республике!

И Профессор, кажется, понял. Какое-то время он стоял, задумчиво глядя на швейцара, а после медленно удалился к себе в кабинет, так и не произнеся ни слова. Вот какой чудак.

Но ладно бы чудил себе на здоровье, да народу не мешал — ведь и часа не прошло, как уж затрезвонил своим звонком; а когда швейцар, только-только прикорнувший было в своем чуланчике, поднялся к нему в кабинет, так он ему всучил целый ворох бумажек и наказал тут же с ними разобраться. Это были телефонограммы на отправку — судя по именам, все сплошь студентам Академии. Вот ведь неймется человеку! А еще Профессор…

А Профессор тем временем смотрел через окно на поблекшее персиковое небо и, озаренный новой неожиданной идеей, пребывал в состоянии мрачной зловещей решимости. Радио, говорите? Немедленно приступать к работе? Ну что же... Будет вам, господа военные, радио!

Глава седьмая

в которой война подбирается всё ближе и ближе

Здешнее небо казалось еще более серым и еще менее персиковым, чем обычно. Наверное, это оттого, что в нем равномерно растворились реки и поля, чёрные леса, белые ветра… А может, потому, что очень уж далеко было отсюда до города — до этого последнего огонька, блеклой лучины вечно замерзающей Республики.

Следователь поплотнее завернулся в шинель и досадливо крякнул. Морозы здесь тоже не чета столичным — дикие, хищные, колючие. Хорошо хоть машинист не соврал — деревенька и впрямь показалась перед ним, едва он только перешел мост. Вот по обочинам дороги уже и показались первые изгороди — высокие белые сугробы на фоне черной стены тайги. А еще спустя несколько минут из сумерек вынырнули и серые кубы наполовину утопленных в землю хат. Их невысокие стены из обледеневшей гладкой древесины казались свинцовыми.

На секунду остановившись перевести дух у навечно вмерзшей во льдину телеги, Следователь высунул нос из шинели и огляделся по сторонам. Странное дело — когда он проходил по мосту, деревня подмигивала ему тусклыми огоньками окон и казалась вполне живой. А теперь — ни лучика, ни печного дымка; ни единого шороха на утопающих в пустой тишине грозно насупленных улицах. Даже ветер, изводивший Следователя своими белыми вихрями, — и тот вдруг затих.

Но деревня только притворялась. Об этом красноречиво говорили и протоптанные между дворами тропинки, и раскатанная телегами дорога, и опрятные, крепко сбитые избы с запотевшими изнутри окошками и толстыми сосульками, свисающими с козырьков. Тут Следователю пришло в голову, что деревня даже слишком уж добротная — ведь как-никак фронт за десяток верст начинается! Где же воронки шальных снарядов, посеченные осколками заборы?.. От этой его мысли окончательно разоблаченная притворная тишина вскинулась, отряхнулась — и заливисто залаяла на Следователя многоголосым собачьим хором. Подойдя ближе, он уперся в ворота крупного зажиточного двора — да такого, какого и под столицей не сыщешь. Сараи все свежевыкрашенные, над ухоженным хлевом поднимается густой пар, а просторные амбары могли бы запросто вместить припасы для всей деревни на целый год. А это еще что? Никак баня?

— Цыц! Ишь, раскудахтались как!

На крыльцо вышел маленький сгорбленный мужичок в овчинном тулупе и медленно двинулся к воротам. При виде его собаки тут же умолкли, и в наступившей тишине снова стало слышно, как звенит и трещит мороз.

— Ну, — подойдя ближе, хозяин требовательно уставился на Следователя, — чего тебе?

Это был старик — сухонький и малорослый, с хитро сощуренными глазами и покрытой инеем куцой бороденкой. Следователь огляделся по сторонам:

— А куда все подевались? Один ты здесь, что ли, живешь?

Старик пошамкал губами и сощурился так, что его темные глаза превратились в щелочки.

— Куда-куда… Известно куда!

Следователь нахмурился.

— А староста кто будет?

— А я, значит, и есть староста. Тебе-то какое дело? Ты кто вообще такой, а?

— Доброволец я, на фронт еду…

— Доброволец… — перебил его старик, презрительно скривившись, — все вы добровольцы! Нет тут никого больше, сказано тебе! Все на войне! Так что давай, нечего тебе тут делать…

Пришлось показывать бдительному деду удостоверение Красного Солнца, указывать в темноту на заминированный мост и старательно ругаться на офицеров. Последнее, кажется, сработало — крестьянин немного расслабил лицо, и то перестало походить на сушеный гриб.

— До станицы тебе нужно, говоришь? Ну, до станицы эт далеко…

Следователь развел руками:

— То-то и оно! Выручай, отец — вон, у тебя, я вижу, и нарты имеются. А за мной дело не постоит…

— До станицы эт далеко, — продолжал дед, будто бы не слушая. — Верст с пятьдесят будет!

— Как же так? — ахнул Следователь. — Ведь не больше чем двадцать!

— Пятьдесят, — неумолимо покивал головой старик, — уж я-то знаю…

Как и следовало ожидать, проклятый кулак затребовал пятьдесят миллионов — но в итоге сошлись на тридцати. Жадно цапнув алюминиевые кругляшки, крестьянин тут же засуетился — и уже через несколько минут Следователь устраивался на пружинистых ремнях настила.

Узкие длинные полозья, щедро смазанные жиром, легко скользили по толстому насту дороги, не издавая при этом ни звука. Даже собаки, и те притихли — выстроившись клином, теперь они бежали молча, задумчиво высунув длинные розовые языки. Изредка отрывисто гавкал вожак да злобно порыкивал какой-то бедолага, запутавшийся в постромках — а сразу затем снова наступала тишина, нарушаемая лишь свистом морозного ветра. Из пастей собак валил такой густой пар, что сани больше походили на невиданный бесшумный паровоз. Интересно, придумают когда-нибудь такую вот машину? Следователь махнул рукой — какое там; не до изобретений теперь.

— Чего кривишься? — Погонщик скосил глаза и насмешливо крякнул. — Замерз, небось?

— Замерз, — признался Следователь, осторожно потирая бесчувственный кончик носа. — Далеко еще?

— Да уж порядком…

— А от станицы до фронта — далеко?

Дед задрал кверху седые кустистые брови:

— А мне почем знать?

— Как, — в свою очередь удивился Следователь, — да ведь ты местный здесь, наверняка слышно же, когда воюют.

Крестьянин пожевал губами и пробормотал, уставившись в темную даль:

— Ничего мне не слышно. Дурак я, что ли, слушать!

На этом разговор мог бы и окончиться, но Следователь продолжал стоять на своем:

— Ну как же, ведь это вас всех в первую очередь касается, кому, как не вам, знать…

Дед яростно сплюнул на мелькающий под полозьями снег.

— Ничего оно меня не касается! Ты эт давай, прекращай…

— Это как это не касается? — начал закипать Следователь. — Вот война доберется до деревни, тогда небось коснется, а? Вон какие дворы себе отгрохали… С банями!

— А вот и с банями, — огрызнулся старик, — потому что работаем! А кто на то не способный, пусть сидит и воюет, коли охота…

Кровь ударила в голову Следователя; он попытался вскочить с места.

— Ну, знаешь… — принялся было шипеть он, но не удержался и рухнул обратно на ремни, больно ударившись при этом о железную раму.

— Куда! — Старик ухмыльнулся нагло и беззубо. — Ишь как рассердился.

Следователь обмяк. В конце концов, а чего с них взять? У каждого хата с краю; хата эта — весь мир. Какая война, какой народ, какая Республика? Какое им до всего этого дело, если ничего такого они никогда не видели, никогда об этом не думали? Ведь это не овчинная шуба, не водка и не цены на керосин.

— Тебе, мил человек, передохнуть бы. Ты, видать, свое уже отвоевал — вон злой какой.

Следователь открыл было рот, чтобы поставить кулака на место, но тут же закрыл его обратно. Ведь на самом деле он никогда еще не был на фронте, куда там; даже так близко не приближался. Хуже того — ведь на самом деле он вовсе и никакой не доброволец. Он — Следователь.

Но Следователь — это тот, кто расследует преступления. Распутывает загадки, изобличает преступников, исполняет поставленные ему Республикой задачи. И если так, то куда же он теперь едет? Куда?

— Эээ… — сочувственно протянул крестьянин. — Куда-куда, в станицу мы едем! Точно говорю — передохнуть тебе нужно, доброволец.

Тогда Следователь просто кивнул, опустил подбородок на грудь и закрыл глаза.

Была у него одна особенность — прямо во время сна перед глазами вдруг возникали какие-то цветные пятна, картинки, а то даже и целые сценки. Невообразимые, нелепые, фантастические — подчас такие, что и на уши не натянешь. Следователь не раз спрашивал своих сослуживцев, соседей и других знакомых, что же это такое с ним происходит… Но в ответ лишь разводили руками, пожимали плечами, сочувственно кивали или настороженно хмурились.

Вот и сейчас ему чудилось, будто бы он уже приехал в станицу — и теперь видит ее всю сразу, целиком. Да что уж там — чуть дальше виднеется и линия фронта; оттуда доносится приглушенный рокот разрывов и взметаются фонтаны черной земли. Сначала Следователь только дивился, как это все умещается перед его глазами, а потом понял — это из-за масштаба. И станица, и окопы, и развалины старых укрепрайонов, и тонкий росчерк Трансполярной железной дороги, и… даже вся Республика, если как следует повертеть головой по сторонам — все это вдруг стало до обидного крошечным, ненастоящим, игрушечным. Следователь мысленно сощурился, пытаясь разглядеть, что же там дальше — на севере, где заканчиваются линии фортификаций врага; или на темной стороне, где за миниатюрной станцией «Искра» сгущается вечная ледяная ночь; или на светлой — за этой подвижной, беспокойной рябью плотных золотистых туч. И даже вроде начало было что-то там проступать, но тут в лицо вдруг пахнуло морозным холодом, и сверкающие облака съежились, медленно растворяясь в мутной персиковой дымке.

— Эк тебя, мил человек, разобрало… Просыпайся, говорят тебе!

Следователь открыл глаза и с ненавистью взглянул на погонщика, смутно видневшегося на фоне метели. Сценки во время сна возникали редко, да еще и такие вот красочные; а тут этот…

— Приехали, что ли? — пробормотал он, приподнимаясь на ремнях.

— Да уж минут пять как стоим! А оно, сам видишь, какая вьюга — надбавить бы за такое по-хорошему!

Следователь огляделся по сторонам. Действительно — за плотной взвесью снега проступали очертания покосившихся заборов и проваленных жестяных крыш. Вот эта деревня уже была мертва по-настоящему, безо всякого притворства. Следователь растерянно поводил взглядом по погребенным под снегом руинам и подвел промежуточный итог:

— Угу…

Тем не менее старик понял его прекрасно:

— Станица, мил человек, одной улицей идет. Длинная — что твой Трансполяр. А тебе в штаб нужно — так он, значит, в самом конце будет…

Но Следователь и не подумал клюнуть на удочку. А даже если бы и подумал, то не смог бы — в кармане от изначально довольно внушительной суммы командировочных осталась лишь жалкая пара монеток. Поэтому он выбрался из саней на хрустящий наст и повторил — но на сей раз уже более уверенно:

— Угу.

И, не вступая в бесполезные пререкания, двинулся вперед по пустынной улице.

Дед, разумеется, соврал. Дорога — действительно одна-единственная — от одного края станицы до другого заняла не более пятнадцати минут. Вот издали донесся одинокий собачий вой, а вот впереди уже и показались первые огоньки. Подойдя ближе, Следователь удостоверился, что во всем поселении окна светились лишь в одной хате — судя по всему, именно она и выполняла функции пресловутого штаба. Это было длинное, словно барак, землебитное строение с некогда белеными стенами под ржавой жестяной крышей.

Он обеспокоенно покачал головой, глядя на сиротливо покосившийся древний телеграфный столб. Неужто это все? Да нет же, не может такого быть — ведь каждый знает, что станица Теплодарская — это опорный тыловой пункт, узел снабжения, передовая база всего Северного фронта! Скорее уж соврал проклятый дед, да завез куда-то к черту на кулички…

Следователь решительно двинулся к крыльцу. А если правда? А если так, гори оно все огнем; тогда сначала выспаться как следует, а там уж на оставшиеся деньги как-нибудь обратно до Трансполяра добираться. И рапорт готовить. Так, мол, и так, ваше превосходительство, в ходе следственного мероприятия, на хуторе таком-то, в хате такой-то, разыскиваемой персоны обнаружено не было… Тьфу!

Вдруг послышался скрип отворяемой двери, пахнуло теплом, торфяным дымом и еще чем-то кислым. Вслед за этим на Следователя с разбегу налетел какой-то краснолицый в расстегнутой ватной фуфайке на голое тело и испуганно на него вытаращился. Немного совладав с собой, он рявкнул:

— Чего глаза вылупил? Тепло выходит!

И, не теряя времени, затрусил рысцой вглубь двора — туда, где темнела деревянная пристройка уборной. Следователь торопливо перешагнул порог и затворил за собой дверь.

Первым его желанием было тут же выскочить вон и вдохнуть свежего морозного воздуха. Какое-то время он даже не мог понять, отчего это он вдруг весь покрылся крупными каплями пота — и лишь стоял, глупо разевая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Лишь заприметив в сенях растянувшегося на лавке молодца в одном исподнем, он сообразил, в чем дело — хату зачем-то натопили так, как не всегда топят в банях.

Следователь подошел ближе и обеспокоенно вгляделся в налитое кровью лицо спящего. Кажется, тот действительно просто спал — хоть при этом и страшно сипел, с трудом переваривая раскаленный воздух. Под лавкой валялись сваленные в груду валенки, шинель, винтовка доповоротного образца и прочее войсковое обмундирование. У винтовки откинулась крышка приклада, и одна из батарей, выкатившись, застряла в щели пола.

Почувствовав, как картинка перед глазами начинает потихоньку расползаться, Следователь спешно принялся раздеваться, вполголоса проклиная истопника. Сосредоточенный на этом занятии, он совсем не заметил, как за его спиной снова скрипнула дверь.

— Да что ж ты опять в проходе стоишь! — жалобно заорал давешний краснолицый в ватнике, протискиваясь мимо Следователя. — Заняться нечем, что ли?

И собрался было снова куда-то улизнуть, но Следователь остановил его, схватив за рукав.

— Погоди, братец… Мне бы к господину начальнику гарнизона… куда идти?

Краснолицый недоверчиво прищурился.

— А ты кто такой? — Но, немного подумав, добавил: — Нету его!

— Как нету? Ну… тогда к коменданту.

Ответа не последовало, и Следователь начал понемногу кипятиться.

— Ну хоть кто-то же у вас есть? Может, из жандармерии кто? Или хоть интендант… да телеграфист, в конце концов!

— Телеграфист есть, — облегченно выдохнул парень. — Вон туда, в самый край иди.

Он указал рукой куда-то в темноту коридора и наконец улизнул, воспользовавшись заминкой.

Вопреки всем подозрениям Следователя, в конце коридора действительно обнаружилась дверь, а за ней — даже и сам телеграфист. Или по крайней мере кто-то, сидящий около телеграфного аппарата. Он бросил на вошедшего Следователя быстрый взгляд из-под толстых стекол очков и тяжело вздохнул:

— Вы-то еще кто такой на нашу голову?

Следователь принялся было рассказывать свою привычную легенду, но телеграфист — тощий бледнокожий паренек со сгорбленной спиной — неожиданно перебил его:

— Да полно вам, сударь… Вы скорее на жандарма похожи. Или на шпиона… Какой же из вас доброволец!

Следователь смерил сопляка долгим взглядом и устало опустился на лавку.

— Такой же, какой с вас телеграфист.

— Верно, — не стал упорствовать юноша и усмехнулся. — Я и не телеграфист. Меня определили в пехоту.

Следователь хмыкнул.

— Студент?

Тот кивнул, продолжая сосредоточенно смотреть куда-то под стол. Немного приподнявшись, Следователь заметил, что тот на самом деле был занят — чистил штык-ножом мелкую черную брюкву, после чего бросал ее в таз с грязной водой.

— Ладно, — решился Следователь, — не буду юлить. Я ищу человека, который предположительно посещал станицу. Много у вас тут народу было последнее время?

Студент коротко пожал плечами:

— Да я почем знаю?

— Хорошо, — с нажимом сказал тогда Следователь. — Я говорю о господине Военном атташе Республики при свите Председателя. Или скажете, что запамятовали?

— Отчего же, — невозмутимо ответил юноша. — Вроде как было такое.

Следователь захлопал глазами и какое-то время лишь слушал, как с тихим плеском исчезает в черной воде очередной чищеный корнеплод.

— Как же…

— Я лично не видел, — помедлив, объяснил студент, — но слыхал, большой генерал проездом у нас были. Двинулись далее на фронт.

На этом моменте терпение Следователя окончательно лопнуло, и он вскочил с места.

— Да что у вас тут происходит! — зарычал он в бессильной ярости. — А ну доложите как полагается! Где ваш командир, солдат?

Студент вздохнул и на секунду прекратил свою деятельность.

— А вы кто будете, господин хороший? Зачем мне это вам что-то докладывать? Вы-то сами точно не по военной части, это видно.

Конечно, он был прав — и хорошо понимал это. Некоторое время Следователь размышлял, не дать ли умнику хорошего тумака — но передумал и лишь с душой плюнул на прогнивший дощатый пол.

— Черт-те что развели… — пробормотал он тоскливо, вытирая вспотевший лоб рукавом. — И это в двух шагах от фронта. Караульный дрыхнет, окопы не нарыты, командование гуляет где-то…

Студент вытер руки о сорочку и поправил очки.

— Послушайте, сударь, — сказал он почти что ласково, — не тратьте время попусту, не мучайте ребят расспросами. Не до генералов нам теперь. И без них забот хватает, уж поверьте мне. За топливом следи, провизию организуй, крыша вот снова местами поддувает… Болеют все, опять же как проклятые! Голова кругом! А окопы, кстати говоря, нынче уже не роют. Говорят, в современной войне это бесполезно.

Следователь только покачал на это головой:

— Телефон у вас тут есть?

На это юноша лишь неуверенно хихикнул, и вопрос пришлось переформулировать.

— Ну конечно… Депешу хотя бы можете отправить? Срочное донесение, в столицу.

Но и тут телеграфист лишь смущенно развел руками.

— Не обессудьте… никак провод не доведут. Да уж чего там кривить душой — я ведь и не умею! Меня ведь как пехотинца взяли, курсов не проходил…

— Насильно?

— Ну, — студент замялся, — не то чтобы прямо…

— Так а чего домой не вернешься?

Юноша нахмурился и махнул рукой:

— Да ну… что я там делать буду? Да и ребят подводить не хочется…

Следователь рассеянно кивнул и поднялся на ноги. Уже у самой двери послышался удивленный возглас горе-телеграфиста.

— Куда же вы собрались? Тут до ближайшей станции верст двадцать! Я бы довез, да мне отлучаться совсем не положено.

Но Следователь уже не слышал его. Он собрался прочь отсюда; если нужно, то и до самой «Искры» как-нибудь доберется. А там, если повезет, еще и встретится кто по дороге…

Однако лишь выйдя со двора на эту самую дорогу, он остановился. Впереди багровело приглушенное зарево светлой стороны; позади, где-то далеко за хатой, сгущалась в черной тайге темнота. Налево, на юг, вела уже знакомая длинная улица. А вот что было на севере… Теперь он уже и сам не знал.

Мороз впивался в распаренную кожу острыми иглами с такой злостью, что в это даже трудно было поверить. Следователь поднял воротник, обхватил шинель руками, плотнее прижав ее к телу, — и повернул направо.

Глава восьмая

в которой стараются заглянуть сквозь туман

Как известно, главная проблема мороза — это постоянно мерзнущие руки. Сначала они дубеют, потом начинают покалывать пальцы — а спустя некоторое время и вовсе перестают слушаться. Тогда приходится тереть их друг о друга, совать за пазуху, складывать лодочкой и дышать внутрь. Но несмотря на то, что в тесной палатке собралось с десяток человек — и каждый из них при этом старательно дышал — теплее отнюдь не становилось. Налетал порыв сырого пронзительного ветра, легко пронзал парусиновые стены и одним махом выдувал бережно накопленное тепло.

Экспериментальную установку собрали в рекордные сроки; за качеством не гнались совсем. В ход шла любая подвернувшаяся под руку гайка, любой кусок проволоки или арматуры — поэтому-то и удалось обойтись одними лишь средствами Академии. Правда, при этом сильно поредели и склады лаборатории, и закрома швейцаровых кладовых, и даже личные пожитки некоторых членов комиссии. Собственно говоря, тащили все подряд. Самозабвенно и безотчетно — словно к вечному огню на великий праздник Колоколов. Дошло до того, что один из студентов — будучи сильно навеселе — торжественно прикатил невесть откуда четыре замечательных каучуковых колеса. С какого экипажа он их скрутил и насколько их хозяева были осведомлены о своем посильном вкладе в дело науки, осталось загадкой.

Что удивительно, не осталась в стороне и Республика. Плохо, мало и недостаточно — но все же тащились Трансполяром редкие дефицитные детали, выделялись средства на накладные расходы, а самое главное — квоты на беспрецедентные расходы электрической энергии. Вот и сейчас она утробно гудела, зудела и потрескивала, наполняя палатку запахом горелого хлопка обмотки проводов.

Выходя из громоздкого ящика трансформатора, часть энергии грела тонкие нити радиоламп; другая, многократно усиленная, подавалась между электродами. Однако самое интересное происходило отнюдь не в самой палатке, а именно снаружи — на заснеженном стадионе Академии. Туда от усилителя через отверстия в парусиновой стенке вели натянутые, словно гитарные струны, медные нити проволоки. Они покоились на маленьких деревянных столбиках с фарфоровыми грибами изоляторов — и постепенно скрывались из виду, растворяясь в багровом тумане.

Профессор снова потер одеревеневшие руки и протянул их к тускло мерцающим оранжевым лампам, слабо освещавшим внутренности мобильного научного центра. Эх, и почему он не распорядился, чтобы притащили сюда печку? Как ему вообще это только в голову пришло — что тепла от электрического оборудования будет достаточно для комфортной работы? Ишь чего выдумал — электричеством топить… Но теперь уже суетиться не с руки — а то как начнут мужики толкаться да суетиться с печкой, так и от приборов ничего не останется. Да и терпеть-то уже осталось самую малость.

Он взглянул на подсвеченный радиолампами карманный хронометр и энергично поднялся.

— Ну-с, господа астрономы! — Он с удовольствием выделил вкусное слово. — Просыпайтесь!

Сгрудившиеся в ком студенты неохотно зашевелились.

— Как же, господин Профессор, — послышался жалобный голос, — неужто снова?

Профессор торопливо подышал в ладони, сложенные лодочкой, и двинулся к выходу.

— Не снова, а наконец-то! Теперь ведь самое интересное начинается! Давайте-давайте, за мной — я один не управлюсь.

Студенты принялись лениво переругиваться, переваливая друг на друга бремя ответственности — и наконец выпихнули из палатки несчастных проигравших. Шмыгая ледяными носами, те поплелись вслед за Профессором, опасливо косясь на оголенные провода. Какое-то время казалось, что медные проволоки ведут в никуда — но вот сквозь пелену начали постепенно проступать очертания огромной, поистине монструозной конструкции.

Первой бросалась в глаза узкая и продолговатая, грубо сколоченная рама из неотесанного бруса длиною не меньше тридцати аршин. Потом на фоне мутного багрового неба выросли железные вертикальные опоры и мелкие диагональные подпорки. И лишь по мере того, как глаза окончательно привыкали к неверному сумеречному свету, удавалось заметить самое сердце конструкции — тонкие, туго натянутые струны проводов антенны. Довершали конструкцию пресловутые колеса, прикрепленные под углом к центральной части рамы.

Вскоре выяснилось их назначение. Профессор, сложив руки рупором, крикнул:

— Ничего нового, двадцать градусов! Ну-ка, навались!

После чего студенты разбрелись по разным сторонам конструкции и уперлись руками в брус рамы. Поначалу казалось, что эти усилия не приносили никаких результатов, но потом парни все-таки навалились — и конструкция, дрогнув, принялась медленно поворачиваться вокруг своей оси. Визжало дерево, скрипели несмазанные колесные оси, жалобно причитали студенты, позагонявшие в ладони занозы… Казалось, еще немного, и антенна наконец как следует разгонится — но спустя несколько секунд вращения Профессор скомандовал «С-с-стоп!», и на стадионе вновь воцарилась тишина.

Вернувшись в палатку, Профессор удовлетворенно опустился на стул и протянул ладони к тепло мерцающим лампам усилителя. Неудержимо тянуло скосить глаза на ленту самописца, медленно ползущую из регистратора. Но нет — нужно было набраться терпения и перебороть соблазн. Вот когда будет полная картина — результат радиографирования всех трехсот шестидесяти градусов небесной сферы по азимуту — тогда и изучит ее, как полагается. Да и осталось ведь совсем немного — последние двадцать градусов. Но несмотря на все резонные доводы, его взгляд то и дело отрывался от огоньков ламп, медленно уплывая в сторону стола.

— Ну-с, господа ученые, — раздался вдруг за его спиной голос с неуютной начальственной металличностью, — надеюсь, новости у вас имеются.

Профессор, отвлеченный от мыслей о самописце, облегченно обернулся и встал. Студенты разом поутихли, прекратив обиженно кряхтеть и хлюпать носами — и в неожиданно сгустившейся тишине показалась статная фигура в серой казенной шинели. Фигура так резко выделялась своей офицерской выправкой на фоне сгорбленных студентов, что Профессор, желая отстоять честь коллектива, непроизвольно выкатил грудь колесом и кашлянул.

— Скоро будут, господин советник, — сдержанно кивнул он. — Я проанализирую данные и представлю отчет. Так что не извольте беспокоиться.

Генерал смерил его пристальным взглядом и опустился на стул.

— А я и не беспокоюсь, — военный добродушно усмехнулся, — и никуда не тороплюсь. Я тут подожду, если не возражаете.

— Как вам будет угодно… — Профессор развел руками, несколько стушевавшись. — Но без подробного анализа я вам ничего определенного доложить не смогу, сами понимаете. Придется немного померзнуть.

Генерал неопределенно покрутил пальцем в воздухе.

— Ничего… Вы мне вот что тогда — объясните пока что по-простому, как это все работает.

Профессор смутился еще пуще.

— Кхгм… Видите ли, это экспериментальная установка. Своего рода уникальная… Что-то вроде сверхчувствительной антенны. И с ее помощью мы планируем обнаружить источник помех…

— И что же это может быть за источник? — весело прищурился Генерал. — Какая-то вражеская адская машина?

Профессор открыл было рот, намереваясь придумать что-то по ходу реплики, но тут из кучки студентов вдруг послышался испуганный возглас:

— Космос! Космическое излучение!

Усмешка на лице Генерала не лишилась ни капли прежней беззаботной добродушности, но в голосе проступили какие-то новые интонации.

— Вот как? Любопытно-с.

Профессор молча сжал челюсти. Проклятый студент в одночасье разрушил спланированный и тщательно отрепетированный спектакль. Ведь задумывалось ровно наоборот: сначала комиссия обнаружит источник помех от предполагаемого вражеского оборудования — и только потом с удивлением и разочарованием раскроет его внепланетную природу; дальнейшие же работы придется свернуть.

— Да-да… — Профессор помассировал переносицу. — Такое тоже может быть. Хотя, разумеется, это всего лишь теория. Но если она вдруг подтвердится — тогда придется искать действительно нестандартные решения…

Генерал кивнул:

— Надеюсь, до этого не дойдет, и вы справитесь. Не зря же вы все здесь столько работали… Да и ресурсов сколько уже ушло!

Профессор понурил голову. Вот он куда клонит… Нужно было срочно выгадать немного времени, чтобы хорошенько все обдумать. Профессор украдкой взглянул на хронометр и ужаснулся — еще недавно стрелки ползли по циферблату с издевательской улиточной неспешностью, а теперь вдруг пустились галопом. Еще минута — и нужно будет выдвигаться в мороз для последнего, финального поворота.

— Ну что же, — пробормотал он, обращаясь по большей части к самому себе. — Пора, господа.

Сопровождать команду астрономов на мороз Генерал предусмотрительно отказался под предлогом своей научной безграмотности. Профессору же не хотелось оставлять его наедине со студентами, и потому он выгнал на помощь всех. Притихшие студенты в этот раз возражать не посмели. Разобравшись с антенной, Профессор еще долго ходил кругом по стадиону, собираясь с мыслями, — пока окончательно продрогшие студенты не взмолились наконец о пощаде.

— Не замерзли? — участливо поинтересовался Генерал, который успел к тому времени уже перекочевать поближе к теплому свечению ламп.

Помолчав немного, он снова повторил:

— Ох, надеюсь, не зря все мы это затеяли!

— Да, — глухо ответил Профессор, не сводя глаз с дрожащего пера самописца, — и я надеюсь.

Спустя несколько минут Профессор стоял с длинной бумажной лентой в мокрых от пота руках; вокруг него плотным кольцом сгрудились беспокойно гудящие студенты. Кажется, они что-то у него спрашивали, водили пальцами по ленте и жестикулировали. Потом подошел Генерал и вроде бы тоже начал задавать вопросы — но ничего этого Профессор не слышал.

Он просто стоял и смотрел на зазубренную линию, кривым росчерком разрезавшую длинную бумажную ленту. Он совсем не мог придумать, что же ему теперь нужно говорить. Тщательно проработанный план рухнул окончательно и бесповоротно — и виноват в этом был отнюдь не пресловутый чрезмерно болтливый студент.

— Господин Профессор… — донесся вдруг до его сознания растерянный юношеский голос. — Так это что же получается? Если сигнал фиксируется лишь со стороны Солнца, а на темной стороне полностью сходит на нет — как же это понимать?

— Обыкновенно, — послышался в ответ чей-то нервный смешок. — Это нужно понимать, что ничего там нет. И очень просто!

На плечо Профессора опустилась тяжелая холодная ладонь в кожаной перчатке.

— Правильно ли я понял, господин Профессор, что антенна не зафиксировала никаких посторонних сигналов внепланетного происхождения?

Профессор глупо уставился на Генерала.

— Получается…

В другое время он бы обязательно поразился тому, насколько точный и грамотный вывод удалось сделать военному человеку, не имеющему к точным наукам никакого отношения. А тот между тем продолжал, пристально вглядываясь прямо в глаза Профессора:

— Так и что теперь? Это же хорошо, верно?

Странное дело. Теперь — когда вся его модель, выстраданная годами, сотканная из ничего, из одного лишь бесконечного пустого холода и надежд, рухнула — Профессор с удивлением отмечал, что не чувствует ни малейшего разочарования. Скорее даже наоборот — с плеч словно бы сбросили тяжелые пудовые мешки, и можно было наконец распрямить спину. И как следует выспаться.

— Да, — задумчиво подтвердил Профессор, поднимаясь на ноги, — это хорошо.

И, не сказав более ни единого слова, бросился прочь из палатки.

Вернувшись домой, Профессор улегся на кровать и принялся лежать. То и дело он засыпал, но, проснувшись, продолжал лежать в том же положении — то есть на левом боку. Поначалу перед ним открывался вид лишь на резной платяной шкаф, и Профессор не находил в нем ничего интересного. Потом в какой-то момент он все же повернулся на другую сторону и принялся рассматривать литографии и корешки книг. Их, корешков, было много — но и они ничуть не заинтересовали Профессора.

Иногда в голове появлялись мысли. Они быстро мелькали, не успев толком сформироваться, и тут же уносились обратно в темноту. Лишь один раз, после особенно долгого сна, Профессор вдруг отчетливо понял, что вечно так продолжаться не может. Рано или поздно его хватятся, и через какое-то время за ним придут. И обязательно уведут с собой. Обвинят как минимум в растрате казенных средств — а то и чего похуже выдумают. Впрочем, мысль эта, сложная и обременительная, быстро растаяла, и в голове вновь воцарился покой.

Но на самом деле мысль никуда не делась, а лишь спряталась поглубже в закрома разума. Потому что, когда за спиной в третий раз перевернувшегося на другой бок Профессора вдруг скрипнула дверь, его ровное дыхание тут же замерло; тело застыло в судороге, а в животе неприятно закрутило. Наконец он собрался с духом и резко сел на кровати, схватившись руками за холодные свинцовые поручни.

Но это была всего лишь его дочь. Она стояла, прислонившись своим веткообразным телом к дверной раме, и молча смотрела на него. Постояв таким образом минуту, девочка скрылась в коридорном сумраке, бесшумно прикрыв за собой дверь.

И тогда Профессору стало стыдно. Он и сам не знал отчего — но только в голову вновь тонкой струйкой потекли мысли. Они собирались из пустоты по крупицам, липли друг к дружке, влекомые какой-то неведомой силой — и тем самым все более и более усложнялись. И когда в дверь наконец постучали — громко и отрывисто — мысли успели усложниться до того, что превратились в слабый, едва тлеющий уголек надежды.

— Войдите!

Вошедший в комнату человек слегка поклонился и, не раздеваясь, медленно опустился на хозяйский стул у письменного стола. Лицо гостя было красным от морозного ветра, и, как показалось Профессору, совершенно неподвижным. Словно ледяная маска.

— Ах вот вы где, Профессор, — тихо сказал Генерал, равнодушно рассматривая груду одеял, комом сваленных у изголовья кровати. — А я уж думал, куда вы запропастились. Уж и искать приготовился. Думал даже, не случилось ли чего…

— Господин советник, — перебил его Профессор хриплым от долгого молчания голосом. — Я все объясню… и представлю подробный отчет…

Из-под прорезей застывшей маски морозным блеском сверкнули серые глаза.

— Да неужели? Что же, будем очень благодарны… Может, вы и решение проблемы уже отыскали?

Профессор шумно выдохнул.

— Да, господин советник. Нашел.

Маска слегка дрогнула — кажется, за счет слегка приподнявшихся бровей. Спустя несколько секунд лицо Генерала приняло штатное выражение, и он легко поднялся на ноги. Неожиданно бодрым голосом он воскликнул:

— Ну вот и ладненько!

И вышел из комнаты.

Профессор закрыл дверь на замок и с большим трудом доковылял обратно до кровати. Какое-то время корешки книг и литографии медленно вращались у него перед глазами, но затем постепенно поблекли, потемнели — и наконец-то их не стало.

Глава девятая

в которой солдаты уходят в отставку

А потом прошла и боль. Окончательно сдавшись морозу, многострадальные конечности с гулким деревянным стуком опали на дощатый пол. Пол — насквозь истлевший и пористый, как губка, — каким-то образом выдержал сотрясение и лишь противно хрустнул в ответ. Это хорошо — ведь в противном случае наверняка и весь сарайчик тут же рассыпался бы в мелкую пыль. Значит, беспокоиться не о чем. Следователь улыбнулся и закрыл глаза.

Он ждал, что перед его взором привычно замелькают диковинные картины мест, в которых он никогда не был, и людей, которых он никогда не видел. Люди там все сплошь веселые и деловитые; кто-то тащит за спиной огромный короб контрабаса, кто-то усердно крутит гайку на странного вида машине, а кто-то просто самозабвенно жует булку, с любопытством рассматривая прохожих.

Следователь недовольно дернул веком. Где-то в глубине его тела, за облепленной мокрым снегом шинелью, судорожно съежился желудок. Нет, к черту эти картинки. Лучше уж просто сразу заснуть.

Но сразу заснуть не вышло — голову медленно заволакивало холодным, рыхлым туманом воспоминаний. Вот он выходит из станицы — все еще горячий, распаренный после штаба; выдыхая драгоценное тепло густыми клубами пара, упрямо шагает по снежной дороге. Внимательно смотрит по сторонам — это правильно. То тут, то там из серо-розовой студенистой массы тумана вдруг выныривают черные провалы окопов — полузасыпанных, неглубоких, совершенно неубедительных. В них нельзя укрыться, даже присевши на корточки; они разбросаны хаотично, без какой-либо системы; в них нет совершенно никакого проку — но в них все еще можно свалиться, больно подвернув ногу.

А вот он почти на ощупь бредет среди чёрных вековых сосен — их кора настолько ровная и гладкая, что при хорошем свете в ней можно было бы рассмотреть собственное отражение. Но здесь, под могучими раскидистыми кронами, света совсем нет. Потом лес кончается — а вместе с ним и дорога. Коварно обернувшись вокруг старого дома лесника, она замыкается в кольцо, словно гербовая змея, хватающая зубами собственный хвост. Змея — это Трансполяр, опоясывающий планету по единственному известному людям меридиану — сумеречному меридиану.

Эта мысль пришла в голову Следователю чуть позже — когда он, кое-как отогревшись в заброшенной хижине, двинулся дальше на север по целине и спустя какое-то время наткнулся на штабели насквозь проржавевших рельс. Это были крайние рельсы Трансполярной железной дороги. Увы! Не скоро змея доберется до своего хвоста — ведь ее путь преграждает фронт, протянувшийся от самого крайнего холода темной стороны до бушующих ураганов светлой.

И Следователь двинулся ему навстречу. Он то и дело прислушивался, не донесется ли очередь автоматической пушки, не заржет ли вдали смертельно раненый конь… Он, затаив дыхание, ждал, что вот-вот в сером северном небе вспыхнет яркий сигнальный огонек осветительной ракеты — и это будет его собственная путеводная звезда. Он побежит прямо к ней, и тишина вокруг него взорвется раскатами грома, промерзшая земля затрещит от гусениц тяжелых боевых машин, весело запылает гигантский костер вековых таежных деревьев… И тогда наконец-то вокруг станет светло. Светло и тепло. Везде, и сразу всем…

Через дыру в крыше сарая отчаянно завыла метель. Снег падал на лицо Следователя непривычно крупными мокрыми хлопьями. Ему вдруг захотелось его потрогать — в самом деле, любопытно же. Ведь обычный снег он какой — мелкий, сухой и колючий — словно стеклянная крошка для наждачной бумаги. Может, это и не снег вовсе. Следователь потянулся к лицу, намереваясь смахнуть тяжелые серые хлопья, но почему-то ничего не вышло. Он с трудом открыл глаза и увидел, что его руки все так же безжизненно лежат на полу. Это было странно. Но на вторую попытку сил уже не осталось — их лишь едва-едва хватило, чтобы снова закрыть глаза.

И тогда наконец появились картинки. Перед глазами действительно проплывали диковинные, ни на что не похожие места и диковинные незнакомые лица. Правда, в них не было ничего деловитого и уж тем более веселого. Разглядеть их как следует никак не удавалось, и Следователь запомнил лишь нахмуренные густые брови и коротко остриженную бороду.

Картинки сменяли друг друга долго, бесконечно долго. Казалось, что Следователь прожил так целую отдельную жизнь — сплошь размытую, тягучую и бессмысленную. Но со временем картинки ушли, а на их место снова пришла боль. Поначалу далекая и тупая, она с каждым мгновением проступала все явственнее. Тогда-то в сознание Следователя пробрались первые глухие звуки — звуки его собственных стонов и криков. Он старался уцепиться за них, как за спасательный круг, чтобы выбраться из этой его странной новой жизни, — но тут боль исчезла, и его с головой захлестнула черная волна пустоты.

— Что, лежишь?

Голос донесся откуда-то сбоку — с той стороны, откуда лился теплый розовый свет. Розовый — это потому что сквозь закрытые веки, а теплый — буквально кожей чувствовалось. Все это вполне устраивало Следователя, и он совсем не хотел ничего менять. Поэтому и лежал который час тихонько и неподвижно, не открывая глаз; даже дышать старался как можно реже. Но голос — не лишенный приятности хрипловатый баритон — прозвучал твердо и уверенно. Такой не отступится, это ясно. Следователь горько вздохнул и прошептал:

— Лежу…

— Хмм! И не надоело?

Следователь промолчал, все еще лелея надежду, что голос исчезнет. Какое-то время это работало, и было слышно лишь чье-то размеренное дыхание да скрип деревянной мебели. Потом раздался тяжелый вздох.

— Ну все. — В голосе послышалась озлобленность. — Вставай. Помогать будешь.

Не только озлобленность — что-то еще. Жалость какая, что ли…

— Давай-давай, — строго поторопил голос. — Открывай глаза, живо.

Следователь повиновался. Что еще оставалось делать? Постепенно обретя способность видеть, он без интереса уставился на побеленный потолок с зигзагообразной трещиной.

— Так, — озабоченно протянул голос, — а теперь вставай.

Следователь приподнялся на локтях и скинул ноги с кровати. Боли не было, но члены двигались медленно, будто бы увязая в густом мазуте.

Теперь перед его глазами открылась и вся комната. Бежевые обои с выцветшим геометрическим рисунком на стенах, скатерть на грубом дощатом столе, стеклянная банка с диковинной пушистой веткой на подоконнике, небольшой узорчатый коврик — вот, пожалуй, и все. Скучная оказалась комната, да еще и тесная в придачу. Зато чистая. И очень, очень светлая. Свет лился из высокого двустворчатого окна и почему-то казался теплым на ощупь.

— Ага, все-таки очнулся. Доброволец? С Северного?

Тут Следователь понял, что не заметил в комнате самого главного — добротного деревянного стула, на котором сидел человек с короткой русой бородкой и густыми нахмуренными бровями. Без сомнения, именно он и был обладателем того самого голоса.

— Понятно, — подытожил он молчание Следователя, энергично поднимаясь со стула. — Давай за мной.

И что же? Следователь встал и пошел. Ноги противно дрожали и подкашивались при каждом шаге — но выбора-то не было. Миновав сумрачные сени, он проследовал за незнакомцем на крыльцо — и замер на месте.

— Что… — едва слышно прохрипел Следователь, хватаясь за резные деревянные перила. — Как же так…

Незнакомец коротко рассмеялся, глядя на раздавленное лицо Следователя.

— Ааа, — протянул он, — снег, небось, ищешь?

Ничего на это не отвечая, Следователь на ватных ногах спустился по крутой лесенке и осторожно ступил на черную, сочащуюся влагой почву. Сапог с громким чавканьем погрузился в мягкую, податливую массу; в нос ударил сильный влажный аромат. Следователь сгорбился и попятился — почему-то вдруг болезненным спазмом перехватило дыхание, а живот, казалось, вот-вот вывернется наизнанку. Он обессиленно опустился на ступеньку лестницы, закрыл глаза и тихонько замычал. Очень хотелось обратно — в кровать с теплым розовым светом, а того лучше — в черную пелену забытья.

Незнакомец продолжал что-то говорить, сокрушенно цокая языком, но Следователь его не слышал. Он снова открыл глаза и теперь смотрел на блестящую, переливающуюся холодной сталью лужу на черной земле. В ней отражалось худощавое, заросшее густой щетиной лицо. Короткие грязные волосы беспорядочно всклокочены, в глубине густых черных теней переливаются бесцветные рыбьи глаза. Из-под расстегнутого ворота сорочки торчит острый, судорожно подрагивающий кадык.

Тут в лужу с чистым звоном упала толстая капля воды с крыши, и лицо наконец исчезло, растворившись в мелкой серой ряби. Следователь облегченно вздохнул и обернулся к незнакомцу. Тот уже закатывал рукава своей косоворотки, обнажая смуглые жилистые руки.

— Экий ты, брат, чувствительный… Того и гляди, разревешься. Оно, конечно, хорошо, но это давай-ка после. Дело есть.

И они принялись за дело. Следователь исправно таскал в сарай пудовые мешки с торфом, пока хозяин, как казалось, бесцельно бродил по двору. На втором десятке мешков в голове Следователя начали появляться мысли; спустя полчаса беспрерывной работы он даже попробовал обратиться к незнакомцу с расспросами. Однако тот лишь махнул рукой, с напускной строгостью прикрикнув:

— Давай-давай, не халтурь!

Пришлось продолжать. Сорочка вымокла от пота до последней нитки, но холодно не было. Совсем. Даже когда налетал ветер — резкий, хлесткий, бьющий толчками — даже тогда, вопреки всем ожиданиям, становилось лишь теплее.

— Ну как, — спросил незнакомец, когда Следователь наконец разобрался с последним мешком и обессиленно сидел, утирая рукавом вспотевший лоб, — полегчало?

Следователь кивнул, с трудом переводя дух.

— То-то! Она всегда помогает, — удовлетворенно заметил мужчина, потирая руки. — В смысле, работа. Теперь, правда, обратно все придется вернуть… Ну да ладно, не надломимся. Оно, знаешь, как у нас говорят…

Следователь поднял голову и пристально всмотрелся в лицо незнакомца. Грубое, широкое, с высоким чистым лбом и расчесанными по сторонам темно-русыми волосами. Самое обычное лицо. И если такие же лица и у всех других здешних аборигенов, то совсем непонятно — почему же тогда «косорылые»? Может, из-за глаз? Да, глаза действительно необычные. Огонек в них какой-то светится. Нездоровый.

— Прошу извинить, — перебил Следователь, осторожно подбирая слова. — У кого, «у нас»?

Такую вот нехитрую он придумал тактику, пока мешки таскал — мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Дескать, память у него отшибло. Подчистую.

Незнакомец удивился.

— Ну как у кого… — Он на секунду призадумался. — У людей, наверное.

Соскочив таким образом с темы, он продолжал, обеспокоенно вглядываясь в глаза собеседника:

— Чудные у тебя вопросы… Я думал, ты сразу кинешься расспрашивать, как попал сюда и все такое… Или ты все помнишь?

— Нет, — глухо сказал Следователь, — я ничего не помню.

— Ну, тогда пойдем в дом… Самоварчик организуем, да с баранками…

Тут он запнулся на полуслове, пристально уставившись куда-то поверх головы Следователя. Его лицо словно застыло в моменте — склоненное набок, с высоко поднятыми в предвкушении чаепития бровями.

— За мной, — коротко бросил он, резко дернув Следователя за рукав.

Они быстро пересекли двор, прошли через жалобно скрипнувшую деревянную калитку и очутились посреди открытого пустого пространства.

Стройными рядами из черной земли пробивались робкие зеленые ростки; немного далее в горизонт уходил частокол молодых плодовых деревьев. По другую сторону блестели стальные ленты заливных полей — они уходили бесконечно далеко, до самого горизонта светлой стороны. И все это прямо под открытым небом!

Но не отсутствие теплиц и не масштабы хозяйства поразили в тот момент Следователя. Дело было в том самом горизонте. Никогда в жизни он не казался таким далеким, никогда еще Следователь не мог объять своим взглядом такую пугающе бескрайнюю даль, свободную от вечной персиковой дымки. Он инстинктивно съежился, почувствовав себя бесконечно маленьким; маленьким, беспомощным, выброшенным из мира в пустоту. Больше всего на свете захотелось спрятаться — куда угодно, хотя бы под крышу дома. Главное, чтобы вокруг были стены.

И тут он увидел стену. То, что он поначалу принял за сгустившуюся над землей грозовую тучу на горизонте, вовсе не было столь однородно, эфемерно и бестелесно. Четко виднелась мозаика гигантских серых плит, вертикальные трещины остекления; вверху, уже в настоящих облаках, скрывались верхушки монструозных сплетений арматуры. Кое-где секции обвалились до самой земли; от остекления наверняка остался один лишь каркас, но все же… Неужели все это — творение рук человеческих?

Следователь попятился. Ведь если так, то зачем тогда война? Какой смысл воевать с таким противником? С такой технологией?

— Ах ты черт… — с досадой пробормотал незнакомец. — Кажется, опять начинается.

Следователь проследил за его взглядом. Он смотрел туда, где монструозной стены совсем не было видно — ее заслоняла неестественно черная клякса грозовой тучи. Казалось, что та уже совсем близко — так живо она извивалась, поблескивала, скручиваясь, будто гигантская змея.

— Пойдем, — вздохнул он, махнув на змею рукой. — Это ничего. Мы вот что, мы самовар тогда с собой прихватим.

После неестественно яркого сияния дня глаза Следователя с благодарностью отдыхали в привычном, уютном полумраке подвала. Здесь горела своим блеклым сине-зеленым светом одна лишь люминофорная трубка, да и та едва-едва. Ишь ты, и не жалко в подвале ртутной лампочкой светить? Вполне и лучинкой обойтись можно.

Следователь неодобрительно поерзал на сундуке и осторожно пригубил чая из толстостенной чугунной кружки. Ну хоть чай у них как у людей — если не поторопишься, не выцедишь до дна первым же глотком — то тут же и остывает. Такое, видать, у чая есть глобальное свойство.

А хозяин между тем совсем никуда не торопился. Сидел себе, медленно прихлебывая холодный чай, и к делу никак не переходил. Все рассказывал, как это его занесло так далеко к темной стороне, как в самый последний момент он приметил запорошенный снегом сарайчик в тайге, как долго спасенный им незнакомец не подавал почти никаких признаков жизни…

— … ты, брат, такое подчас в бреду городил, на уши не натянешь, — радостно ухмылялся он. — Я уж, право… не знаю, стоит ли тебе теперь рассказывать…

Следователь пристально смотрел в его хитро прищуренные глаза, в которых то и дело вспыхивали странные, непонятные ему искорки. К чему он вообще эту комедию ломает? Ведь знает, знает все — кто он, да откуда. В нагрудном кармане его шинели, что висит на крюке в сенях, — удостоверение добровольца «Красного Солнца», во внутреннем — автоматический пистолет армейского образца. Чего уж тут не знать?

Чай в кружке Следователя пошел мелкой рябью, а потом и вовсе чуть ли не забурлил — словно бы вдруг передумал остывать, и решил, наоборот, закипеть обратно.

— Эка дует сегодня, — пробормотал незнакомец, рассеянно взглянув на дрожащее под мощным шквалом перекрытие подвала.

Следователь поднял брови. Подвал ведь капитальный, из толстого свежего бруса, сплошь железом обит. Это что же там наверху такое происходит?

— У вас, говорят, такого не бывает, — продолжал между тем беспечный незнакомец. — Хотя это еще что, это ерунда. А вот знаешь, что такое положительная молния? Или белая волна?

— Какая еще волна? — промямлил вконец запутавшийся Следователь. — Откуда?

— Откуда-откуда… С океана, конечно! Говорю же, такое только у нас здесь увидишь.

Тут Следователь снова решил подтолкнуть разговор в практическое русло.

— У кого, «у нас»? Вы меня извините, но я, знаете ли, сам не свой после всего этого… Все еще смутно соображаю.

Но проклятый незнакомец упрямо не желал говорить по делу.

— Да что ты ко мне пристал с этим, в самом деле! У кого, у кого… У меня, у родни моей, у соседей… Что, право, за дурацкий вопрос!

Выбора не оставалось — нужно было спрашивать напрямую. Следователь допил остатки чая, приосанился и отчеканил:

— Что же, давайте откровенно. Вы же сами знаете, что никакой я не доброволец и к «Красному Солнцу» отношения не имею. Я — штабс-ротмистр Жандармского корпуса Республики, веду следствие по делу о пропаже господина Военного атташе при свите Председателя… Поэтому, согласно конвенции, требую, чтобы вы сообщили мне свое воинское звание и…

— А если не сообщу? — осклабившись, перебил его хозяин.

Следователь задохнулся.

— Ну, знаете ли… Я, конечно, наслышан о ваших нравах, но уж относительно пленных, особенно офицерского состава…

Незнакомец молчал, пристально глядя на Следователя. Его широкое лицо поникло, а в глазах потухли всегдашние пляшущие искорки. Заприметив это, Следователь запнулся — такой привычной и знакомой показалась ему вдруг эта болезненная, беззвучно-кричащая гримаса.

— Не хочу, — тихо сказал незнакомец, а потом, немного помолчав, добавил: — Не могу.

— Но почему же? — воскликнул Следователь, проникнувшись почему-то сочувствием к собеседнику. — Ведь вам это совсем ничего не стоит…

— Переубеждать я тебя не могу, вот что. Да хотя что там! — Он горько махнул рукой. — Ладно уж, честно скажу. Не хочу! Сил нет. Сам все когда-нибудь поймешь. Но здесь тебя никто не держит — иди, если хочешь.

Следователь несолидно приоткрыл рот.

— Как?

На это хозяин вдруг нахмурился.

— Да, и в самом деле, как? Замерзнешь же… — Он задумчиво подергал себя за бороду. — Ладно, черт с тобой. Подброшу до Трансполяра. Там уже, надеюсь, разберешься?

— Ты, кстати, до станции совсем чуть-чуть не дошел тогда, — прокричал незнакомец, заглушая бешено ревущую адскую машину. — Поэтому нам теперь гораздо дольше ехать к темной стороне, чем потом на север.

— Как это на север? Это я шел на север! То есть теперь нужно обратно на юг… Вы, верно, оговорились?

Незнакомец не ответил — он, сцепив зубы и сбавив ход, чрезвычайно осторожно объезжал огромную дорожную яму. Одно колесо все-таки угодило в черную лужу, и во все стороны полетели вязкие смоляные ошметки.

Следователь смутился. Чудо инженерной мысли — мотоэкипаж с двигателем внутреннего сгорания — имелось во всем их селе в единственном экземпляре. Причем машина была не только единственная, но и вовсе последняя в своем роде. Как ему объяснили, таких уже давно никто не собирает — и любая серьезная поломка обратилась бы для общины катастрофой. Но отказаться от помощи он не мог — в самом деле, куда бы он пошел? Он ведь так даже и не понял, где находился. Где-то ближе к светлой стороне, это по всему ясно; но что с того… Опять же, ураганы эти. И…как их там, волны…

Они выехали на относительно ровную наезженную грунтовку, незнакомец крякнул рычагом, переключая передачу, — и наконец-то стало немного тише.

— Ты вот все про войну говорил, — неожиданно сказал он, поправляя свои массивные войлочные очки машиниста. — А я ведь тоже много об этом думал. Только твоя война — малая, а я все больше думал про войну большую. Понимаешь, о чем я?

Нет, Следователь не понимал. Он вообще в последнее время мало что понимал. Даже еще меньше, чем обычно. Но незнакомца это не смущало — казалось, он разговаривал сам с собой, слепо уставившись в мелькающую перед глазами полосу дороги.

— А ты все же послушай. Вот скажи: ведь вы там тоже понимаете, что чем дальше, тем хуже? Ну, что в последнее время все уже совсем никуда не годным стало?

Следователь подавил слабое желание соврать, защитив Республику в глазах чужеземца, и осторожно кивнул.

— Причем я не про Республику вашу, даже не про людей… А так, в целом. Вот посмотри даже на тайгу. Где подлесок, где молодняк? Тут каждая ель еще с довоенных времен, наверное… А зверье где? Ты когда в последний раз видел кого-то, кроме собак? То-то же…

Он хлопнул себя по колену, все больше распаляясь.

— Да что зверье! Поле знаешь чем раньше удобряли? Компостом. Вот так запросто! Сено, сорняк, ботву, водоросли всякие в яму бросил — и все, получай готовое удобрение. Какие урожаи были… А теперь? Неделю лежит, месяц лежит, год лежит, и, сволочь такая, хоть бы что ему!

От расстройства незнакомец так резко дернул машину вбок, что завизжали сразу все колесные спицы.

— Да… Все это видят. А сделать-то ничего и не могут… Не хотят! И я вот уже не хочу. Раньше все бегал, суетился — прямо как ты… Было у меня представление, что все мы — своего рода солдаты. Все вокруг валится, рассыпается, растворяется — а мы, значит, наоборот — собираем, усложняем, строим. Как противовес, понимаешь? Я не только про людей сейчас. Вот тот же лес — он ведь из воздуха да из соков земных вырос; из ничего, можно сказать. В нем букашки всякие поселились, а за ними птицы, звери разнообразные, люди — и все в рои сбиваются, строят что-то, усложняют… Плодятся лишь для того, чтобы это дело продолжать. А зачем?

Повисла тягостная пауза — такая долгая, что Следователь было подумал, что собеседник и сам не знает ответа на свой вопрос. Но спустя какое-то время он наконец продолжил:

— Я как думал: для равновесия. Мол, в природе так задумано — что есть естественный беспорядок, а все сущее с ним воюет. Хорошая была мысль… духоподъемная. А то как же! Ведь получалось, что мы, люди, как будто бы элита. Гвардия! Воюем на переднем крае, и никого лучше нас в мире нету. Никто так много до кучи не собирает, не перерабатывает, не усложняет… Вот, сам погляди!

Незнакомец вскинул руку, и Следователь послушно задрал голову в нужном направлении. Там, за гладкими свинцовыми стволами вековых елей, серела чудовищная громада стены; верхняя ее часть терялась в бледной персиковой дымке. А может, ей и вовсе не было края — ведь никто и никогда на самом деле не видел того, что скрывается за облаками. Следователь поймал себя на мысли, что никогда до этого он вообще об этом не задумывался. С самого детства он смотрел на этот густой, низко нависший над миром туман — вечный и неизменный.

— Да… — с неожиданной злостью протянул незнакомец. — Умела же строить Республика до Поворота!

Следователь опешил:

— Как Республика? Когда? Зачем?

— А кто же еще? — печально усмехнулся незнакомец. — Здешняя земская управа, по-твоему? Собрали мужиков, поднатужились, да и построили? Нет, брат, эт так не работает. Говорят, большой проект был… Что-то вроде климатического эксперимента.

Следователь хотел бы спросить, что еще за эксперимент такой, и как Республика могла выстроить эдакое на вражеской территории, но незнакомец резким жестом заставил его замолчать.

— Так вот! — продолжил он незаконченную мысль. — Думал я, думал, и понял, что все не то. Борьба порядка с хаосом… Война! Как-то это очень уж по-нашему, по-людски. Не бывает ничего такого в природе. И точно — на самом деле все происходит в точности наоборот.

— Как это? — нахмурился окончательно сбитый с толку Следователь.

— Да вот так. Нет никакой войны. Вот скажи, костер — это порядок или хаос?

Следователь задумался.

— Порядок, конечно… Лежали просто сучья в лесу, а тут их до кучи собрали, форму придали, назначение…

— … а по итогу они сгорели, развеялись по ветру без следа, и нету их больше. А ведь до того годами росли, развивались, усложнялись! А вот мотоэкипаж этот возьми — что думаешь?

— Ну это уж точно порядок… Он ведь не горит.

— Не горит, — кивнул незнакомец, — а керосин горит. А сколько угля и торфа в плавильных печах пережгли, пока машину и корпус отливали, подумал? Вот эта телега поездит-поездит, вагон горючего сожжет, и рассыпется. Чем же это по итогу порядок?

Следователь умолк. Какая-то странная усталость вдруг навалилась на него; глаза то и дело норовили закрыться. Раздраженно тряхнув головой, он посмотрел на незнакомца и заметил, что тот снова продолжает, не ожидая ответа от собеседника.

— … что если мы и воюем, то воюем на стороне врага, понимаешь? Мы — самые лучшие разрушители порядка. Никто больше нас не сжигает и не рассеивает. Нас ведь для этого и создали — а мы и рады стараться! Вот тебе и элита… Гвардия предателей.

— Подождите! — вскричал вдруг Следователь. — Что-то у вас, воля ваша, не складывается… Сами ведь говорили, что в последнее время все совсем никуда не годится! А ведь должно же быть наоборот — ну, развитие прогресса, рост народонаселения, и тому подобное… Чтобы больше разрушать. Разве не так? Больше того, по вашим словам выходит, что людям вообще нечего переживать, раз они такие незаменимые солдаты! Что же тогда происходит?

Какое-то время незнакомец ехал молча, крепко сжимая рулевое колесо, а потом вдруг рванул на себя рычаг тормоза. Экипаж взвизгнул, приподнялся на цыпочки, вспахал несколько метров рыхлой дороги — и наконец замер на месте.

— Не знаю, — глухо сказал незнакомец, пристально глядя на Следователя. — Не знаю я, что происходит. Но, похоже, в этом мире солдаты больше не нужны… Давай передохнем маленько, а? Голова трещит от этой тряски.

Всю оставшуюся часть дороги ехали молча. Следователь то и дело проваливался в мутный вязкий омут полусна, и лишь дорожные ухабы приводили его на время в чувство. Каждый раз во время таких коротких пробуждений он замечал, как мир вокруг постепенно возвращается в свое нормальное состояние. Скрылась в пелене тумана неправдоподобно гигантская стена, теплый ветерок встречного движения сдуло злым промозглым вихрем, а зарево светлой стороны слабело и бледнело каждый раз, стоило Следователю вновь открыть глаза. И когда казалось, что сумерки окончательно поглотят землю, она вдруг снова сделалась из черной белой.

Колеса экипажа проскальзывали в свежевыпавшем снегу, взметая за собой сухие искрящиеся клубы. Следователь поднял воротник и беспокойно вжал голову в плечи. Как бы не завязнуть здесь — вот беда-то будет… Словно подслушав, машинист коротко бросил:

— Держись, сейчас уже на дорогу выедем.

И действительно, тут же вывернул руль. Экипаж закряхтел, взбираясь на насыпь, вильнул задом при повороте — и пошел дальше неожиданно тихо и плавно.

Но Следователь этому вовсе не обрадовался. Они что же, действительно повернули направо? Ведь если сзади была светлая сторона, то выходит… что теперь они едут на север. На фронт. Как же это понимать?

Он собрался было озвучить свои опасения машинисту, но тут слова застряли у него в горле. Впереди из бурого сумеречного тумана неожиданно проступили строения. Сначала показалась высокая насыпь со штабелями рельсов и горами щебня, потом замаячила на горизонте высокая водонапорная башня.

— Погоди, — прохрипел Следователь, хватаясь за рукав машиниста. — Притормози-ка.

Чуть поодаль он приметил покосившийся дорожный знак с блеклой выцветшей надписью. Незнакомец, чье лицо вдруг как-то окаменело, бросил на Следователя быстрый оценивающий взгляд, словно решая, стоит ли выполнять его просьбу. Что-то прикинув в уме, он все-таки сбавил ход и остановил экипаж прямо у самого знака.

«Станция “Зарница”» — вот что было на нем написано. И чуть ниже, мелкими буквами: «Крайний южный пограничный пункт Республики. Проезд без надлежащих документов воспрещается».

Следователя замутило. Руки сами зашарили по груди, перебирая грубую заледеневшую материю пальцами — будто бы и в самом деле в поисках документов. И произошло чудо: под подкладкой, в широком скрытом кармане, Следователь действительно нащупал жесткий коленкоровый угол. Это была папка — та самая, выданная ему когда-то шефом. Та самая, в которой содержались все сведения относительно пропажи господина Атташе. Та самая, в которую он до этого так ни разу и не заглянул.

Трясущимися руками он вытащил бледный персиковый прямоугольник и принялся распутывать тесемку. Та никак не поддавалась, и Следователь чуть не заплакал от бессильного отчаяния. Он уже хотел сдаться и бросить ее в сугроб, но тут незнакомец, хмуро наблюдавший за происходящим, аккуратно потянул за узелок, и путы ослабли.

Но внутри не было ничего.

Глава десятая

в которой кажется, что туман начинает рассеиваться

— Что значит «ничего»? Да ты, подлец, и не смотрел небось! По глазам видно, что завираешь!

— Как можно… — забормотал швейцар, значительно хмурясь в соответствии с важностью ситуации. — Я, как приказано: каждые пятнадцать минут проверяю! Я ведь что, я понимаю. Важное дело.

Судя по тому, как лениво он изображал испуг перед начальством, скрывать ему действительно было нечего. Или, по крайней мере, немногое. Профессор жестом отправил служаку на дежурство, а сам продолжил прежнее свое занятие: беспорядочно заметался среди пустых скамей аудитории. И откуда только силы брались? Ведь уже двадцатый час ожидания пошел, никак не меньше. Он уж и спал, и на квартиру ходил, и даже несколько раз принимался за письменный отчет для Военного министерства, — а бандероль никак не приходила.

Путь у нее, конечно, неблизкий — все-таки из самой Южной столицы едет. Там, и только там — в главном корпусе Республиканского технического общества, что расположен около краевой станции «Зарница», — нашлись специалисты достаточной квалификации, способные изготовить столь необходимое Профессору вогнутое эллиптическое зеркало. Все остальное оборудование уже было изготовлено, подогнано и подготовлено — недоставало лишь этой одной маленькой детали. Сотни часов неустанной работы, бумажной войны, уловок, ухищрений и откровенного вранья наконец подходили к концу.

Потому-то и мерз в ожидании Трансполярного почтового чиновника швейцар, потому-то и наматывал Профессор круг за кругом по холодной, давно не топленной аудитории.

А ведь тогда, после провала радиографирования небесной полусферы, казалось, что жизнь конечна. Лишь каким-то чудом ему удалось собрать тлеющие остатки воли, раздуть затухающие угольки надежды — и решиться на очередной блеф. И когда Генерал, смеривший его напоследок презрительным взглядом, наконец ушел, — Профессор принялся думать.

О чем, в конце концов, говорили первые два провала? Что с того, что машина тумана, собранная из подручного утиля несчастным Студентом с неведомой ему самому целью, не смогла зафиксировать энергетические частицы, летящие с неба? Или радиотелескоп — первый в своем роде экспериментальный прибор слабой мощности и точности — не смог рассмотреть ничего за яростным шквалом солнечного излучения? Разве можно назвать подобные результаты достоверным научным опровержением? Нет, в самом деле, ну куда все это годится?

В кабинет, из-за дверей которого доносились приглушенный хохот и невнятные восклицания, заглянула перепуганная гувернантка — да так и замерла с канделябром в руке, обнаружив Профессора, стоящего в одной ночной рубашке перед зеркалом. Он обернулся, скользнув по ней взглядом покрасневших глаз, и бессильно махнул рукой на свое отражение:

— Нет, вы только взгляните… — с трудом выдавил Профессор и повалился на кровать.

Чуть позже он, обложенный заботливо взбитыми пуховыми подушками, наконец успокоился и на время вовсе перестал думать. И тогда решение пришло само собой. Отчаянное, почти самоубийственное — но определенно надежное и по-своему элегантное в своей наивной простоте. Профессор даже удивился — ведь все это время оно, оказывается, лежало прямо на поверхности. Существовал один-единственный способ раз и навсегда подтвердить или опровергнуть теорию всей его жизни — взглянуть на небо собственными глазами. Прямо оттуда — с той самой поверхности.

В дверь постучали. Профессор тут же вскочил, не успев даже разлепить тяжелых со сна век, — и с удивлением обнаружил, что все еще находится в аудитории. Прямо на ходу его, что ли, сморило?

— Да заходи, заходи! — нетерпеливо закричал он, разминая на ходу закоченевшие кисти.

Тяжелая двустворчатая дверь распахнулась, и Профессор замер на месте. Вместо субтильной сгорбленной фигуры швейцара он увидел совсем другую — высокую, статную, облаченную в хорошо знакомую ему серую казенную шинель. Она еще лишь смутно маячила в проеме, не двигаясь с места, а Профессор уже понял все.

— А вы, я смотрю, заждались меня, — одобрительно улыбнулся Генерал, проходя в аудиторию. — И вправду: давненько я вас не навещал… Ну, как успехи?

Профессор не стал даже пытаться что-то отвечать. Смысл? Разве чтобы узнать, в чем именно он прокололся… Хотя какая теперь к черту разница! Он не успел — и, что самое обидное, не успел самую малость. Еще бы часов двадцать, край — тридцать…

— Вы правы, — удовлетворенно кивнул Генерал. — Время дорого! Я к вам вот по какому делу: здесь, изволите ли видеть, конверт.

И действительно — в его руке появился небольшой прямоугольник дешевой желтой бумаги. Генерал протянул его Профессору, учтиво уточнив:

— Ваш?

Профессор лишь откинулся в кресле, даже не взглянув в сторону протянутой руки.

— Судя по всему, именно что ваш. По крайней мере, письмо внутри точно ваше. В Республиканское географическое общество. Весьма занимательное чтиво, должен заметить.

Губы Профессора дрогнули. Ах вот оно что…

— Вижу, вижу по лицу, что узнали! — Генерал засунул конверт обратно в карман шинели и огляделся по сторонам, неодобрительно косясь на кипы бумаг и книг. — На том и порешим! Ну так вы тогда не тяните, чего уж там, собирайтесь… А то у нас здесь работы непочатый край. Такой, право, беспорядок развели…

Профессор попробовал было встать, но тут же уселся обратно — ноги предательски дрожали совершенно позорным образом.

— Давайте-давайте, — изменившимся тоном прикрикнул Генерал. — Вас там ожидают, в коридорчике. Прощайте, господин Профессор. К счастью, мы с вами более не работаем.

Профессор плохо помнил, как брел через родные сумрачные коридоры Академии, как, окруженный со всех сторон синими жандармскими мундирами, шагал через вьюгу улицы, спотыкаясь и увязая в грязном медном снегу… Запомнились одни только глаза. Иногда удивленные, иногда презрительные, но чаще — скучающие. Пустые, сонные, с красными прожилками и темными мешками от недосыпа. Все они смотрели прямо, без какого-либо стеснения, но всегда как-то мимоходом. Никому просто не было до него дела — ни студентам, ни случайным прохожим, ни даже старому швейцару, и без того немало повидавшему на своем веку. В конце концов, во всем этом действительно не было ничего удивительного. Люди пропадают каждый день; чем же конкретно этот господин такой особенный? «Не я, вот и хорошо» — вот как выглядела та единственная коротенькая мысль, мелькавшая в глазах каждого встречного студента, прохожего и даже — если хорошенько приглядеться — в глазах самих жандармов.

С первого взгляда могло показаться, что главное управление Жандармерии уже давно вымерло и теперь пустовало. В просторных каменных коридорах гулял морозный сквозняк; ни один лучик света не пробивался из-под высоких закрытых дверей; свет из наполовину заколоченных окон едва подсвечивал покрытый изморозью узорчатый керамический пол. Вскоре выяснилось, что присутствие перенесли на цокольный этаж — и вот там, в тусклом свете газовых рожков, уже проявились первые признаки жизни. Под ногами заплескалась черная теплая грязь, в неподвижном затхлом воздухе медленно разливался тяжелый кислый дух. Проследовав за конвойным офицером по узкому, тесно переплетенному лабиринту, Профессор неожиданно заметил, что на самом деле коридоры полны народа. Высокие деревянные конструкции подле стен, которые он поначалу принял за шкафы, оказались трехъярусными нарами — и ни одна из коек при этом не пустовала. Более того — на нижних полках, скрючившись в самых невообразимых позах, пытались прикорнуть несчастные, не сумевшие отвоевать себе места.

— Это все преступники? Отчего же так много?.. — вполголоса спросил Профессор, наклоняясь к самому уху офицера. По какой-то необъяснимой причине ему не хотелось нарушать эту вязкую, болезненную тишину.

— Да какие там преступники, вашбродь! Документов у них нет, вот и вся недолга.

— Ах вот оно что… Так а что же теперь с ними будет?

Жандарм сплюнул коричневой слюной и махнул рукой.

— Да что с ними будет? Поживут-подождут здесь, а там никак для кого место на фронте освободится. Ну а после уж разбегутся кто куда… Пока опять не выловят. Сюда, вашбродь!

Они повернули за угол, проследовав в чуть более светлую и чуть более чистую кишку лабиринта.

— Знай только харчи казенные на них переводи, — продолжал словоохотливый офицер. — Хорошо хоть, топить им не надо. Сами видели, сколько голов — и без того душно… А ну, брысь отсюдова!

С этими словами он замахнулся на очередных безмолвных узников, примостившихся на скамье, освобождая тем самым место для Профессора.

— Пойду доложусь господину Следователю, — доверительно сообщил жандарм и скрылся за толстой, обитой войлоком дверью.

Профессор так бы и стоял, не решаясь сесть, если бы один из пленников — приличного вида господин в пальто — вдруг не вскочил и не принялся нервно ходить взад-вперед по коридору. Тогда его сосед, спокойный дюжий парень, преисполненный достоинства, жестом указал Профессору на освободившееся место.

— Прошу покорно, господин хороший, — сказал он, немного отодвигаясь в сторону, — располагайтесь. У вас как, документальная проблема или какого иного характера?

— Иного, — пробормотал Профессор, присаживаясь на самый краешек скамьи.

— Я это сразу заприметил. — Он удовлетворенно кивнул. — По глазам видно. Что, не верите? А вы взгляните, к примеру, на меня и хоть бы на вот этого вот господина.

Он указал рукой на нервного человека в пальто, и тот мгновенно вскипел:

— И нечего на меня глядеть! Говорю же вам, есть у меня документы. — Он остановился и в отчаянии огляделся по сторонам. — Произошло недоразумение!

— Обновить запамятовал, — прошептал молодой человек на ухо Профессору. — А теперь уж все.

Господин в пальто взвизгнул:

— Что значит все? Вы вообще меня слушаете? Я чиновник восьмого класса, да-с! Мне, между прочим, на службу пора, а меня тут уже целый час держат! С ума вы все, что ли, посходили…

Парень лишь скривился в ответ, и Профессор тихонько поинтересовался у него:

— А вы что же тут, если с документами все в порядке?

Тот пожал плечами:

— Да нет у меня никаких документов… Но здесь я по профессиональному вопросу.

— Это как? — не понял Профессор.

— Кража, — вздохнул молодой человек и добавил, заметив недоуменный взгляд собеседника. — Я вор.

Профессор смутился и потупил глаза.

— Осуждаете? Зря. Я ведь, знаете ли, раньше тоже на службе состоял. Жалованье мизерное, конечно, но жить-то можно… Потом раз меня по дороге схватили — через несколько часов уже в Трансполяре трясся. Сбежал, вернулся. А спустя недолгое время — та же история снова. Ну тогда уж я поразмыслил как следует и на службу возвращаться не стал… Ведь как думаете, какое мне теперь наказание грозит?

— Кхгм… Право, не разбираюсь в этом… Смотря каков предмет кражи. Тюремное заключение, наверное? Или даже ссылка…

— А вот и нет, господин хороший. Наказание нынче одно для всех — на фронт, по распределению. Ну а ежели я при любых к нему приговорен — то на что же мне штаны в канцелярии протирать?

На это Профессор не нашелся что ответить и умолк, сраженный этой чудовищной логикой. Кажется, ее оценил и нервный господин в пальто, потому что вдруг замер на месте, вытаращив глаза на рассудительного преступника. Какое-то время его губы подрагивали — казалось, с них вот-вот сорвется едкое презрительное замечание или даже целая гневная тирада. Но вдруг силы покинули его; шатаясь, он облокотился о выкрашенную синей краской стену и безвольно сполз на пол. Профессор вскочил и принялся суетливо уговаривать страдальца сесть, но тут тяжелая утепленная дверь распахнулась, и на пороге показался давешний жандарм.

— Прошу проследовать, вашбродь! — гаркнул он и посторонился.

Следователь оказался вовсе не таким, каким его представлял себе Профессор. Ниже его самого на целую голову, с двумя островками залысин на жестком ежике темных волос; весь какой-то щуплый, мелкий, болезненный… Под большими прозрачными глазами черные мешки; на щеках — по меньшей мере двадцатичасовая щетина. Казалось, он только что проснулся — веки часто-часто моргают, невидящий взгляд устремлен в пустоту.

Дверь за Профессором закрылась, и в кабинете стало совсем темно и тихо. Сидящий за столом Следователь продолжал хранить молчание, а Профессор не решался вступить в разговор первым. Спустя несколько секунд он почувствовал, что комната слегка плывет перед его глазами — должно быть, из-за влажной духоты насквозь промокших труб парового отопления. А может быть, из-за темноты. Или тишины…

— Простите, — послышался тихий сдавленный голос из-за стола. — Сейчас, сейчас…

Фигура шевельнулась, подкрутила фитиль лампы — и действительно стало немного легче. Следователь шумно выдохнул и сказал уже более уверенно, указывая на просторное кресло, стоящее посередине кабинета:

— Да садитесь, что же вы…

Профессор медленно опустился в кресло и вгляделся в лицо Следователя внимательнее. Эээ, да ведь он еще совсем молодой. И голос почти мальчишеский… А уже на таком положении — вон, даже орден на груди новенький, сияет.

Следователь рассеянно пошевелил бумаги на столе, но читать не стал — раздраженно отодвинул в сторону.

— Чаю не желаете? — наконец спросил он после долгого молчания.

Профессор поблагодарил и вежливо отказался.

— И то верно, — вздохнул молодой человек. — Все равно ведь остынет тут же…

И безо всякой паузы спросил:

— Вы что же, шпион?

Профессор брезгливо скривился:

— Нет, конечно, с чего вы взяли? Ерунда какая.

— Конечно, ерунда. Но вот здесь, — Следователь показал лист гербовой бумаги, — написано, что вы подозреваетесь именно что в шпионаже. А еще в растрате казенных средств, подрывной деятельности… ну и всякое в таком роде.

Профессор пожал плечами.

— Не удивлен.

Следователь зажмурился, опустил лоб на столешницу — да так и продолжил говорить, не поднимая головы:

— Да я тоже не удивлен… Но ради всего святого, объясните мне: что вам понадобилось на Северном фронте?

— Ничего я…

— Бросьте. Около ста двадцати часов назад вы отправили нарочным запрос в Республиканское географическое общество, в котором подробнейшим образом интересовались северным регионом.

Он приподнял голову, сверяясь с записями, и вдруг как-то нервно усмехнулся:

— Если быть точнее, то территорией за Теплодарским уездом… То есть Северным фронтом.

Профессор устало склонил голову и пробормотал:

— Именно что регионом… На кой черт мне ваш фронт сдался? Меня интересовала география. Видите ли, дело в том, что я работаю… работал над одним научным проектом…

Он замялся, не зная, как правильно сформулировать идею доступным для понимания жандарма образом. Но тот спросил напрямую:

— И что же вы хотели там найти?

Тут Профессор наконец сдался и воскликнул:

— Горы! Мне нужна достаточно высокая гора, понятно вам? А по данным Общества, как раз там проходит Северный водораздельный хребет! Вот я и решил, что…

— Постойте. — Следователь остановил его жестом и вдруг поднялся, медленно двинувшись в его сторону. — Зачем же вам гора? В чем суть вашего научного проекта?

Профессор усмехнулся и махнул рукой:

— Вы все равно не поймете…

Какое-то время Следователь сверлил его взглядом, после чего принялся ходить взад-вперед по кабинету. Зачем-то открыл дверь, высунул голову в коридор и снова вернулся; пододвинул свое кресло поближе к Профессору и уселся рядом — чуть ли не вплотную.

— А знаете что? — Его голос задрожал, как показалось Профессору, от сдерживаемого бешенства. — Я вот вам что скажу: нет там никаких гор.

Профессор ухмыльнулся:

— А вы что же, лично там были и все видели? На фронте?

Молодой человек молчал. Глядя на его застывшее в судорожной маске лицо, Профессор вдруг понял — он говорит правду. Это не шутка, не пустой треп, не дешевая жандармская уловка.

— Ну в самом деле, — забормотал Профессор, — что вы такое говорите… Ведь хребет расположен в тылу противника, за линией фронта; право слово, нельзя так уверенно…

— И фронта никакого нет, — ожесточенно перебил его Следователь, — и противника нет.

Кабинет снова поплыл перед глазами. И если прежде это была всего лишь легкая качка на спокойных длинных волнах, то теперь полутемная сырая комната, казалось, угодила в самый настоящий ураган. Глупая ухмылка медленно сползла с лица Профессора, и он едва слышно выдавил:

— И… войны?

— И войны.

Когда-то давно, еще будучи студентом, Профессор увлекался изучением климата Светлой стороны. Он с упоением читал про свирепые циклоны, верстовые волны и разрушительные торнадо. Именно тогда он понял, как ничтожны человеческие потуги в сравнении с чудовищной силой природы.

Поэтому он совсем не удивился, когда из-под его ног неожиданно ушел пол, а стены бесшумно схлопнулись в сплошное черное ничто. После этого какое-то время еще были слышны приглушенные звуки голосов — но затем исчезли и они. И тогда, в этой пустой чернильной тишине, Профессор понял, что теперь он может стать кем и чем угодно. Он свободен. Он может обратиться ураганным ветром, жарким пламенем пожара или густой океанской водой — но никто этого не заметит; наблюдатель со стороны так и останется наедине с одной лишь тьмой.

Глава одиннадцатая

в которой туману бросают вызов

Снова загудели приглушенные голоса. Вернее, всего один, в котором без труда угадывался мощный бас господина Доктора. Голос же его собеседника был настолько слаб, что никак не мог пробиться через высокую резную дверь. Следователь даже встал и подошел поближе, прильнув ухом к двери, — но так ничего и не расслышал. Чуть выше массивной бронзовой ручки обнаружилось небольшое окошечко, через которое при желании можно было бы заглянуть внутрь. Странно, зачем это?

Тут за дверью послышались приближающиеся щелчки каблуков о лакированный паркет, и Следователь ретировался обратно к дивану, приняв подобающий случаю сонный облик.

Дверь отворилась, и в проеме показался Доктор — облаченный, как полагается, в белый медицинский халат. Халат был явно не по размеру и висел мешком на его сгорбленной сухонькой фигуре — будто бы специально лишь для того, чтобы создавать еще больший контраст с низким глубоким голосом Доктора. Пройдя по коридору к Следователю, он какое-то время смотрел куда-то поверх его головы, а потом растерянно прогудел:

— Ну и ну… Честное слово, милостивый государь, прочел бы где — ни за что бы не поверил.

Он обернулся, смерил дверь недоумевающим взглядом и вдруг встрепенулся:

— Погодите-ка, господин Следователь, а по какому вы делу к пациенту? Неужто подозревается в совершении какого-то преступления? Ведь если так, это очень, очень любопытно… Что же мы тут стоим, пожалуйте в кабинет, все подробнейшим образом расскажете!

— Нет-нет, — замахал руками Следователь, — я здесь не по казенному вопросу.

Эти слова вырвались сами, помимо его воли. Он удивился и, уж совершенно непонятно зачем, добавил:

— Я — студент на кафедре господина Профессора… Ну, то есть был… до службы.

— Студент? — отрешенно переспросил Доктор, мгновенно утратив к нему всякий интерес. — И подались в жандармы? Впрочем…

Он скрутил пальцы в каком-то неопределенном жесте и скосил глаза на большие настенные часы.

— Так что вы скажете? Какой диагноз?

Глаза Доктора вновь оживились; голос зазвенел, как тяжелый колокол:

— Ах да! Вы не поверите. Я и сам не поверил предварительному диагнозу моего коллеги, но теперь признаю: уникальный случай. Единственный в истории современной медицины!

Он выдержал эффектную паузу и прогремел:

— Systemica entropiopathia!

Следователь нахмурился, отчаянно напрягая мозги:

— Это ведь, если не ошибаюсь, энтропиопатический синдром? Да помилуйте… Даже я, кажись, слыхал о таком. Чего уж тут уникального?

Доктор кивнул:

— А вы действительно необычный жандарм! Все верно, но дело в том, что данное структурное нарушение возникает лишь в период внутриутробного развития… другими словами, это исключительно врожденная патология.

Следователь замотал головой:

— Но как же так? Ведь он… ведь он Профессор!

С губ Доктора слетел несолидный смешок:

— В том-то и дело, что Профессор! Следовательно — это первый зафиксированный случай энтропиопатии приобретенной! Представляете, какая сенсация?

Следователю подобный энтузиазм показался неуместным, и он попробовал огорошить собеседника:

— В таком случае, возможно, у него всего лишь обычное нервное расстройство? Профессор очень много работал в последнее время…

Но ничего не вышло. Доктор замахал руками:

— Что вы, что вы! Послушали бы, что он говорит! А вот у меня стенограммы имеются... Так-с, ну вот хотя бы… К примеру, пациент утверждает, что наблюдает, как распадаются связи. — Доктор заглянул в ворох бумаг в планшете. — «Не только культурные, социальные, но и куда более фундаментальные»... Понимаете? Якобы мир уже свое отработал, а все, что мы имеем — это не более чем инерция.

Следователь отвел глаза.

— Добавьте к этому стандартное для ситуации параноидальное расстройство: больной уверен, что все вокруг препятствует ему совершить некое разоблачение… или попытку спасения, не помню. Не суть! Он, значит, в клетке, а все остальные в виноватых — и государство, и люди, и даже базовые физические законы… Опять же, не забываем про физиологию: дезориентация, приступы паники, замедленные реакции на…

Доктор умолк, впившись взглядом в притихшего Следователя.

— Эээ, голубчик, да вы совсем меня не слушаете. Да и вид у вас самого какой-то нездоровый! Вы бы вот что: сходили бы к нам на процедуры по случаю. Ванны у нас замечательные, чудодейственные просто…

— Благодарю, — перебил его Следователь. — Могу я навестить господина Профессора?

Доктор пожал плечами:

— Почему нет? Больным с Systemica entropiopathia визитом не навредишь…

Следователь замялся:

— А если придется сообщить ему… неприятные новости?

В ответ Доктор лишь безнадежно помотал головой:

— Говорите, что вам заблагорассудится. Ему все равно. По-настоящему…

Он кивнул на часы и добавил, наводя порядок в планшете:

— А насчет ванн вы все же подумайте. Загрузка у нас большая, так что строго по записи. Ну, будьте здоровы!

И правда — большую загрузку Доктор упомянул не ради красного словца. Казалось, в лечебнице собралось население целого небольшого города: в коридорах не протолкнуться, в палатах — сплошные стены из коек. А приемная и вовсе походила на каталажку. Но здесь, в отдельном флигеле, выходящем окнами на зарево светлой стороны, — здесь совсем другое дело.

— Хорошо у вас тут, право слово, — неуверенно пробормотал Следователь. — Хоть самому заселяйся.

Фигура в кресле осталась неподвижной. Может, заснул? Следователь тихонько подошел ближе, наклонился — и вздрогнул, наткнувшись на широко распахнутые серые глаза пациента.

— А, это вы. — Профессор едва скользнул по нему взглядом и едва заметно скривился. — Да-да… Специальную камеру под меня выделили.

Следователь огляделся по сторонам.

— Специальную?

Ничего особого в комнате вроде бы не было. Массивный рабочий стол с кипой мятых бумаг на нем, небольшой книжный шкаф, пестрящий разноцветными корешками, просторная металлическая кровать. Разве что окна необычные, с росписью — кажется, за ней прятались прутья скрытой решетки.

— Да, как для больного энтропиопатией, — пояснил Профессор и указал рукой: — Вот.

Следователь проследил направление взглядом и только теперь заметил, что прямо перед креслом Профессора в стену встроена пузатая металлическая печка. За открытой заслонкой потрескивала переливающаяся малиновая зола.

— Кхгм… Печь — это, конечно, хорошо, но при чем же тут болезнь? У вас что, озноб?

Вместо ответа тот протянул руку к лежащей у него на коленях кипе бумаг, взял лист, скомкал его в комок и с неожиданной злостью швырнул в топку.

— Это вот зачем. Я поначалу смеялся, а потом, знаете ли, действительно… втянулся. Хотите попробовать?

Следователь с трудом оторвал взгляд от объятой красноватым пламенем бумажки и покачал головой.

— Профессор, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Так что, если вас не затруднит…

Не дождавшись ответа, Следователь тряхнул головой, почему-то приняв решение начать с самой неприятной части, — и быстро, покуда хватало духу, заговорил:

— Но перед этим я вынужден сообщить вам… В общем-то, это не то чтобы моя служебная обязанность… — он почувствовал, что говорит лишнее, и выпалил, — насчет вашей дочери.

Профессор замер с занесенной для броска рукой.

— Моей дочери?

— Да… Я с врачом беседовал, и с домработницей вашей… Ситуация была безнадежная. Сами знаете, каково с бедняжками — сгорают в одночасье, как спички… Простите, — забормотал Следователь какую-то околесицу. — Приношу свои соболезнования.

Комок бумаги с тихим шипением погрузился в золу и тут же взревел, чернея и распадаясь на куски. Высокая худощавая фигура Профессора как-то уменьшилась в размерах, скрывшись за резной спинкой кресла; бледное лицо с короткой бородкой окаменело, замерев в моменте, будто гипсовое изваяние.

— Ну что же, — наконец произнес он едва слышно, — это даже хорошо.

Он вдруг обернулся и посмотрел Следователю прямо в глаза.

— Вы не понимаете? Но ведь теперь она действительно стала свободной… она всегда так об этом мечтала.

Следователь обеспокоенно нахмурился, скосив глаза на дверь:

— В каком смысле «свободной»?

— Свободной. Теперь она может стать чем угодно.

Безмятежное спокойствие Профессора действовало на Следователя угнетающе, и он начинал понемногу кипятиться:

— Что же такое, по-вашему, свобода? Быть никем?

Профессор слегка приподнял брови, будто бы услышал какую-то ужасную глупость, и оттого растерялся:

— Ну конечно… Ведь если вы кто-то — то это всегда какие-то рамки, ограничения, законы. Как минимум, вам запрещено быть кем-то другим.

Следователь насупился:

— Но ведь вся культура человечества стоит на стремлении к свободе, разве не так? А с ваших слов выходит, что…

Он запнулся, заметив, что его собеседник беззвучно смеется, опустив подбородок на грудь.

— Совершенно верно… — По перекошенному от смеха лицу Профессора скользнула слезинка. — Ох, как верно подметили!

— Чего вам смешно? — прошипел Следователь уже безо всяких экивоков.

— Да ведь вы чертовски правы! Стремление к свободе — вот лейтмотив человека. Вспомните: “Libertas, Aequalitas, Fraternitas”! А нынешние наши революционеры? Ведь прямо так и говорят, шельмы, безо всякого стеснения: освободить и уравнять… Уравнять, черт возьми! Что, не понимаете? Ну вот вспомните: чем заканчивается любая война за свободу?

— И чем же?

Профессор слегка пожал плечами и бросил очередную бумажку в топку.

— Вот чем. Жгут, причем все подряд. Чем больше, тем лучше… Теперь видите, в чем штука?

Следователь раздраженно одернул воротник и подошел к окну. За затейливыми росчерками и крендельками росписи действительно проступали прутья клетки.

— Ничего такого я не вижу, — наконец решительно подытожил он. — Да и вы бы лучше подумали, как насчет похорон распорядиться… и все прочее, что нужно, обустроить… Учитывая ваше стесненное положение, могу оказать посильное содействие.

— Благодарю вас. — Голос Профессора снова стал едва слышным. — Но какие уж там похороны? Она бы никогда меня не простила. Распоряжение о кремации я подготовил давно, загодя; там разберутся… А лучшее, что я теперь могу сделать — это представить, что ее никогда и не было на свете. Знаете что? Я действительно готов в это поверить…

Следователь с силой двинул кулаком по каменному подоконнику.

— Прекратите! — зарычал он, чувствуя жгучую боль в костяшках пальцев. — Немедленно прекратите!

Он принялся мерить комнату шагами и наконец остановился прямо перед креслом Профессора.

— У меня жена и ребенок, понимаете? Жена и ребенок!

Сгорбленный в кресле человек пристально вгляделся в искаженное страхом лицо Следователя и опустил голову.

— Я понимаю… — пробормотал он и добавил шепотом, явно обращаясь к самому себе: — По-моему, все понимают. Все всё понимают!

Какое-то время Следователь продолжал нарезать круги по тесной палате, то и дело бросая косые взгляды на ненавистную седую шевелюру пациента, — а потом вдруг схватил со стола лист бумаги, скомкал его в комок и с размаху зашвырнул в печку. Из-за узорчатой заслонки пахнуло облачком серого пепла.

— Ну хорошо, — наконец проскрежетал он, глядя на судороги объятой пламенем бумаги. — Ваша взяла. Но неужели же ничего нельзя сделать? Совсем?

— Ничего, — ответил Профессор и вяло усмехнулся. — По крайней мере, так утверждает современная наука.

— Но вы же пытались, не так ли?

— Пытался. — Губы собеседника скривились еще больше. — Результат вы можете наблюдать сами… Вы не подумайте, я не жалуюсь, ей-богу. Здесь, как и в любой трагедии, некого винить.

Следователь нетерпеливым жестом перебил его, не желая отвлекаться от темы.

— Ну а последняя ваша затея? Зачем вам понадобились горы?

Не дождавшись ответа, он достал из кармана небольшой холщовый сверток. Профессор, привлеченный ярким блеском, взглянул на зеркальце в руках Следователя и хихикнул — вероятно, разглядев в нем собственное лицо, перевернутое вверх ногами.

— Вы ведь этого ожидали? Зачем? И зачем все то оборудование, что было найдено при обыске? Ни один из экспертов не смог определить его назначения. Что вы готовили?

Профессор отвел глаза от зеркала и слабо улыбнулся:

— Ничего особенного. Всего лишь свою последнюю попытку. Я, конечно, уже ни на что не надеялся, просто хотел убедиться — увидеть собственными глазами. Так, знаете, чтобы уж наверняка…

— Что увидеть? — Голос Следователя задрожал, балансируя на грани крика. — Можете объясниться?

Профессор вздохнул и примирительно поднял руки.

— Ну хорошо-хорошо… То, что вы видели — это так называемый космолазный костюм. Моя личная разработка. В руках у вас вогнутое эллиптическое зеркало — оно необходимо для оптического телескопа.

— Космолазный костюм? Оптического… телескопа?

— Да-да, это устройство, позволяющее… Да не перебивайте вы!

Следователь послушно умолк, и через какое-то время Профессор продолжил:

— Мне, пожалуй, нужно начать с начала… Видите ли, наука утверждает, что наша планета, наш мир — он далеко не единственный. Просто представьте, что там, за туманом, — полное небо бесконечных миров и их звезд, плывущих в эфире… Я называю это космосом. И если бы это была правда, то у нас действительно был бы шанс. Все было бы совсем по-другому…

Он повернул голову к окну и уставился на багрянец вечного заката.

— Я несколько раз пытался это доказать… или опровергнуть. Но косвенные методы — не буду обременять вас деталями — так и не дали однозначного результата. Вот я и решил подняться в космос и посмотреть на все это своими глазами. И всего делов.

Следователь недоверчиво хмыкнул:

— И всего делов?

Профессор тихо рассмеялся:

— Не верите, что это возможно? Ну извольте, вот вам научное обоснование… Дело в том, что атмосфера нашей планеты — именно так называется привычный вам туман — чрезвычайно плотная, однако слой ее достаточно тонок. По моим расчетам, немногим более версты. Конечно, далее она тоже никуда не девается, но быстро разрежается… Это связано с мощными конвективными потоками светлой стороны и явлением гидродинамического истечения… Впрочем, все это неважно. Важно, что выше версты — край двух — атмосфера становится прозрачной. Господин Следователь, вы понимаете, что это означает?

Следователь медленно опустился на койку Профессора, не потрудившись даже стряхнуть с одежды рыжую дорожную грязь.

— Вы хотите сказать, — он шумно сглотнул и продолжил, — что так мы сможем заглянуть за туман?

Профессор удовлетворенно кивнул.

— Совершенно верно. А в условиях разреженной атмосферы мы могли бы воспользоваться оптическим прибором для непосредственного наблюдения за…

Следователь вскочил и одним прыжком приблизился к Профессору.

— Так чего же мы ждем! — вскричал он, порываясь схватить собеседника за грудки. — Я немедленно вытащу вас отсюда!

Профессор посмотрел на него с неприкрытой жалостью:

— Молодой человек… Вы, кажется, забыли…

Но Следователь его не слушал. Он бормотал, прикидывая в уме свои дальнейшие действия:

— Да-да, с этим не будет никаких… А костюмы! Ну что же, просто заберу, никому ведь дела до них нет… И само дело — в топку. Да-да, в топку…

— Молодой человек!

Следователь вздрогнул и поднял блуждающие глаза на Профессора.

— Вы забыли, что это невозможно.

— Как? Почему это?

— Сами же говорили — нет на севере никаких гор. И, знаете, я склонен вам верить на слово… Так что не утруждайтесь, право слово. Вы задавайте вопросы, какие должны — а то меня вот-вот уведут и начнут снова своим душем мучить. Пренеприятнейшая процедура, знаете ли! Напор страшный, так еще и температурный контраст…

В палате повисло долгое молчание. Затихли настенные часы, прекратила трещать побледневшая в топке печи зола, а за ними примолкла и вечная вьюга за окном. Все, казалось, ждали, затаив дыхание, ответа Следователя. Тот медленно подошел к окну, зловеще улыбнулся сумеркам и процедил сквозь зубы:

— Да, гор я там действительно не видел. Но не беспокойтесь, Профессор. Нам поможет Республика.

Глава двенадцатая

в которой туман наконец-то рассеивается

Однако затишье продолжалось недолго. Протяжно завыл в оконных рамах ураганный ветер, зашипели под напором мелкого сухого снега стекла; тут и там протяжно загудели потревоженные непогодой колокола. Это с темной стороны пришел холодный циклический шторм — как всегда, ожидаемый и, как всегда, повергающий всех в смятение. Десятки и десятки часов он старательно выдувал последние остатки тепла из зазевавшихся прохожих, заносил сугробами входы их ветхих подвальных нор, намертво примораживал к рельсам громоздкие вагоны Трансполярного экспресса. И если бы кто-то в это ненастное время отважился выйти на улицу и всмотреться в посеревшее от холода небо, то он непременно поразился бы изысканной красоте его неповторимых морозных узоров, фантастической сложности его слоистых снежных вихрей. Но вышли люди только после, когда ураган наконец затих.

А смотреть уже было не на что. Все перемешалось в этой бешеной карусели, словно в доповоротной промышленной центрифуге. И везде — в лесах, полях, на узких столичных улочках и даже в сенях домов — парили застывшие в моменте, равномерно распределенные в воздухе искорки изморози. Теперь несколько тысяч долгих часов люди будут разгонять эту пыль по углам, сметать метлами, стряхивать с лацканов пальто… Вяло, все больше по привычке, плюясь и чертыхаясь сквозь зубы. Пока не придет новый шторм и не возьмется сызнова наводить свой порядок.

Поддерживаемый под руку ловким Следователем, Профессор осторожно спрыгнул с подножки на обледеневший перрон станции «Зарница» — крайнего южного пограничного пункта Республики. Не успел он как следует осмотреться, как к нему тут же засеменил уборщик, лениво ковырявший ломом лед:

— Вашбродь, не угодно ли чемоданчик поднести? Холодина-то вон какая, неровен час, ручки отморозите…

— Не угодно, — отрезал Следователь, забирая поклажу Профессора свободной рукой. — Брысь отсюда!

Но упорный служка не отступал — плелся вслед, то и дело бормоча:

— Сирота я, господа офицеры… Ежели бы ваши превосходительства позволили…

Наконец Профессор не выдержал и обернулся, чтобы выдать страдальцу полушку, но сзади уже никого не было. Под поезд он, что ли, шмыгнул? Профессор растерянно обернулся к Следователю, который тоже остановился, пристально всматриваясь куда-то в туман.

— Ах ты черт… — прошипел он. — Ах, как не вовремя… Молчите, Профессор. Просто молчите; я сам.

И не успел Профессор спросить, что тот имеет в виду, как прямо перед ними из грязной вокзальной дымки соткались два громоздких силуэта в меховых шубах.

— Ага! — победно провозгласил один из них, распространив по перрону запах кислой брюквы.

Другой подбоченился и близоруко сощурился:

— Никак из столицы?

— Не твое дело, — огрызнулся Следователь, доставая из внутреннего кармана пальто гербовую книжицу. — Читай давай и проваливай.

На секунду стражи порядка смешались, растерянно переглядываясь, но тут первый, так и не взглянув в сторону документов, угрожающе двинулся вперед.

— А ты мне, вашбродь, документами не тычь. Это тебе не столица. У нас находиться без разрешения настрого воспрещается, будь у тебя документы или не будь…

— Разрешение ему… — зарычал Следователь, насильно впихивая ему книжицу. — Читай, кому говорят!

Тот почему-то снова смутился и беспомощно приблизил документ к лицу. Поелозив по нему некоторое время глазами, он протянул бумагу своему товарищу:

— Ну что, как думаешь? — пробормотал он уже совсем поникшим голосом.

— Ну… — отозвался второй, прочистил горло и резюмировал: — Ей-богу, что-то тут нечисто…

Следователь, ошарашенно пялившийся на развернувшуюся сцену, наклонился и прошептал на ухо Профессору:

— Вы только взгляните… Да они же читать не умеют!

Профессор присмотрелся и охнул. Действительно, огромная лапища сжимала книжицу гербом вверх — то есть в перевернутом виде. Следователь уже протянул руку, чтобы выхватить документы, но тут из-за спин громил вдруг послышался новый голос — гнусавый, с противной тягучей развязкой.

— Что вы там, черти, топчетесь? Есть бумажки или как?

Рука с книжицей отдернулась, словно ошпаренная кипятком.

— Пан начальник, да вот не понимаем… тут такая неразбериха у него… Вы б сами переглянули, а?

Стражи расступились, и показался пан начальник — низенький, коренастый, с бритой непокрытой головой и обветренным красным лицом. Сдвинув густые черные брови, он принялся сосредоточенно изучать удостоверение Следователя — основательно, вдумчиво, не пропуская ни одной странички. Даже на свет зачем-то проверил.

— По казенной надобности, — нервно бросал Следователь, — инспекция галенитового рудника… вот, господин Профессор со мной… из столицы…

Наконец немного поколебавшись, краснолицый ткнул книжицу в руки Следователю и проскрипел:

— Ну?

— Что ну?

Пан начальник раздраженно сплюнул на лед и уперся глазами в Профессора.

— У вас что, одна бумажка на двоих?

Профессор спохватился и принялся рыться в карманах пальто.

— Ах да, конечно, пожалуйста…

Тщательное изучение документов возобновилось — казалось, с еще большим усердием. Профессор, все это время поневоле затаивший дыхание, шумно выдохнул. Чего это он вообще боится?

— Что же ты мне голову пудришь, — взвизгнул вдруг краснолицый. — Печать просроченную суешь! А вы что стоите, болваны? Взять мерзавца! Или нет… Обоих берите!

В голове у Профессора зашумело. Он слышал, как Следователь обеспокоенно спросил у него, когда тот обновлял документы; как поставленным офицерским рыком осадил сунувшихся было вперед полицаев…

— Послушайте! — закричал он, не помня себя от отчаяния. — Дайте мне несколько часов, я все исправлю… Нет, вы не понимаете!

Первый молодчик в шубе, стряхнув с себя руку Следователя, уже схватил Профессора за грудки, и тот принялся тараторить совсем уж лишнее — видимо, от страха:

— Да в самом деле, братцы… мы ведь не на рудники на самом деле… у нас очень важное исследование! Судьба Республики!

— Сами признались, пан начальник! Ааа, пусти, сволочь!

— Отставить, рвань!

— А ну признавайся, куда собрались?

Профессор, до того болтавшийся в сильных руках, словно кукла, внезапно изо всех сил оттолкнул огромного детину и закричал:

— Прочь отсюда! Прочь с вашей планеты!

И сумятица вдруг прекратилась. Детина опустил свои ручищи и удивленно уставился на Профессора:

— С планеты? А это как так?

На какую-то долю секунды в его бурых глазах блеснул огонек, и лицо его преобразилось. Профессор вдруг увидел перед собой молодого сельского рубаху-парня — живого и любопытного до всяких небылиц.

И тут тишина взорвалась. Оглушительно, до звона в ушах, со страшным треском и рыком. Из широкого щербатого рта детины брызнула темная пузырящаяся кровь, и он мешком осел на лед. Рядом, лицом вниз, уже лежал его товарищ; его ноги то и дело подгибались и снова распрямлялись. Чуть поодаль виднелась скрюченная фигура их начальника — только красное лицо теперь сделалось бледно-голубым.

Профессор на нетвердых ногах попятился, в ужасе хватаясь руками за горло — ему казалось, что он задыхается, издавая страшные предсмертные хрипы. Но тут один из несчастных слегка приподнялся и издал такой протяжный сип, что Профессор лишь беспомощно опустил руки.

— Не беспокойтесь, — услышал он за своей спиной чей-то незнакомый голос. — Вы… целы и невредимы.

Профессор через силу обернулся. На перроне никого больше не было — кроме несчастных умирающих и Следователя. Тот стоял, всей спиной оперевшись о фонарный столб, и тщетно пытался перезарядить невесть откуда взявшийся тяжелый армейский пистолет. Его руки ходили ходуном; длинные картечные патроны никак не желали покидать обойму.

— Вы… чего это наделали? — Профессор рассеянно обвел перрон руками. — Вы что же, убили их? Всех?

— Пока нет, — глухо ответил Следователь, судорожно извлекая из нагрудного кармана следующую обойму. — Видите, шевелится…

Только тут Профессор наконец спохватился и бросился к раненым. Один из парней все еще дышал, хотя его жуткий хрип теперь перешел в едва слышный тонкий сип. Профессор откинул полы липкой от крови шубы, и в глазах у него потемнело.

— Оставьте их, это бессмысленно… Ну, право слово, шесть патронов, в каждом по пять картечин. А с такого расстояния, сами понимаете… ни одна не промажет. Давайте-ка лучше уносить отсюда ноги, да побыстрее…

Профессор бросил взгляд на лицо умирающего. Оно уже застыло, заледенело, побелело. Растворилось в перроне. Кровь, выходившая пузырями из раны на горле, тоже начала замерзать, превращаясь в черную ледяную пену.

— Уносить ноги? — потерянно пробормотал Профессор. — Да вы с ума сошли. Нет-нет, что вы… никуда я с вами не пойду…

— Пойдете, — еще тише проговорил Следователь. — Вы обещали мне показать звезды.

Его голос больше не дрожал. Профессор поднял на него глаза и увидел, что тот все-таки справился со своим пистолетом. Патроны в прозрачной рукоятке выстроились в ряд, их контактные пластины плотно прилегали к клеммам конденсатора, а черное дуло смотрело прямо ему в глаза. Профессор отпрянул и торопливо залепетал:

— Вы не понимаете! — Его голос позорно подскочил на целую октаву. — Это все теперь не имеет смысла… Ведь так нельзя! Нет-нет, я не хочу читать вам морали, не подумайте, я даже понимаю, почему вы так поступили, просто… просто это так не работает!

Следователь нахмурился:

— Что значит «не работает»? Как, по-вашему, это помешает нашему плану? Впрочем, неважно… Вставайте, Профессор. Именем Республики вы арестованы!

Профессор не двигался. Несколько раз он порывался что-то сказать, но всякий раз передумывал и лишь неопределенно озирался по сторонам. Наконец он безнадежно махнул рукой и поднялся на ноги.

— Хорошо. — По его лицу скользнула горькая усмешка. — Это хорошо, господин Следователь. Потому что я больше не хочу быть свободным.

Шли молча. Поначалу это доставляло лишь облегчение — вот так вот шагать, не думая ни о чем; отстраненно наблюдать за проплывающими мимо черными лесами, белыми реками и полями. Но шли минуты, сменяясь часами — и силы начали постепенно покидать Профессора. Все больше и больше хотелось зарыться в пушистый придорожный сугроб и как следует вздремнуть — хотя бы часик, хотя бы минутку… Никогда в жизни ему еще не приходилось столько ходить. Казалось, еще чуть-чуть — и они обойдут весь земной шар, выйдя к крайнему северному пункту Трансполярной магистрали.

Следователь еще в самом начале пути забрал у него всю тяжелую поклажу, взвалив ее на свои плечи — мешок с космолазным костюмом, провизию, футляр с оптическим телескопом, — и при этом умудрялся все время вырываться вперед, гонимый странной лихорадочной решимостью. Конечно, Профессор мог бы воспользоваться ситуацией и бежать; вернуться обратно… Только вот куда?

Вот и теперь из тумана показалась смутная тяжело груженная фигура, терпеливо ожидавшая Профессора на перекрестке.

— Еще верст двадцать в том направлении, — вдруг нарушил тишину Следователь, указывая рукой на дорогу, — и мы дойдем до станицы Теплодарской. Странно, не правда ли?

В первую секунду Профессор вздрогнул от неожиданности — мысли он, что ли, читает? Но потом лишь хмыкнул — шутка ведь вполне себе очевидная; сама собой на язык просится.

— Но нам туда не нужно, — продолжал Следователь, причем голос его сохранял прежнюю серьезность. — Мы поворачиваем здесь.

И указал на ухабистую узкую грунтовку, под прямым углом уходившую прямо к багровому зареву светлой стороны. Очень хотелось наконец расспросить — почему именно туда? Что их там ждет? На что он, в конце концов, надеется?

Но вместо этого Профессор лишь обессиленно опустился в ближайший сугроб, уронив голову на скрещенные руки.

— Хотите привал? — поколебавшись, спросил Следователь. — Ну хорошо, давайте, только недолго… Нам ведь совсем чуть-чуть осталось!

Прошла минута — а может быть, и час — когда голос Следователя вновь нарушил мертвую таежную тишину:

— Молчите? Разговаривать со мной не желаете? Понимаю-с… Вы, должно быть, убежденный пацифист.

Профессор скривился и пробормотал, не поднимая головы:

— Да с чего вы взяли… Вы что думаете, мне эту сволочь жалко? Да будь моя воля, я бы их всех под корень изжил.

— Так в чем же дело? — растерянно вскричал Следователь. — Что вы, в самом деле, как барышня! Мы ведь важное дело делаем. Такое, какого до сих пор никто не делал!

— Да, да, — перебил его Профессор, — но я уже говорил: так нельзя.

Он нетерпеливо замахал руками, предотвращая дальнейшие расспросы:

— Нельзя и все! Можете считать — чисто из практических соображений. Ну не работает это так; сам не знаю, почему! Все, пойдемте. А то, неровен час, примерзнем…

Спустя несколько часов ходьбы Профессору начало казаться, что они бродят по кругу — вот здесь пригорок, за ним огромный, во всю дорогу ухаб; потом знакомая опушка с одиноко торчащей вековой сосной. И снова-здорово: пригорок, ухаб, опушка. А если посмотреть по сторонам, то все равно ничего не увидишь за гладкими, точно металлическими стволами деревьев. Они ведь как прутья решетки — черно-серые на снежном фоне. Только в глазах рябить начинает.

Поэтому-то Профессор и перестал оглядываться — просто шагал по привычной дороге, не поднимая головы. В конце концов он решил попробовать вздремнуть прямо на ходу и даже частично преуспел в этом, как вдруг его сапог с громким хлюпаньем провалился во что-то холодное, вязкое, черное.

— Что за чепуха… — жалобно пробормотал он, быстро приходя в чувство от ледяной воды.

Профессор поднял голову — и замер. Привычный черно-персиковый пейзаж исчез, сменившись едва заметным градиентом серого цвета. Свободная от снега влажная земля теперь сливалась с тайгой, а та, в свою очередь, — с побледневшим, потерявшим всякие краски туманом. Плотным, тяжелым, непроницаемым, как театральный занавес… Профессор близоруко сощурился и вскрикнул.

— А я уж думал, вы потерялись, — обеспокоенно заметил Следователь, протягивая термос запыхавшемуся от стремительного бега Профессору. — Вы больше не отставайте так, пожалуйста. Да и бегать в вашем возрасте…

— Вы мне соврали, — выдохнул тот, с трудом переводя дух. — Но зачем? Впереди горы! Получается… я был прав, и… и у нас есть шанс…

Следователь примирительно выставил руки:

— Ну, во-первых, я говорил, что гор нет на севере. А мы с вами на юге… в какой-то мере.

Профессор недовольно скривился.

— Вы с ума сошли? На каком еще юге? И… что там во-вторых?

— А во-вторых, это и не горы вовсе. Это стена, — невозмутимо ответил Следователь и быстро добавил: — Давайте вот как. Вы теперь рядом пойдете, а я все-все вам объясню, хорошо? Для начала про стороны света: если вы еще не поняли, от «Зарницы» до «Теплодарской» действительно лишь несколько десятков верст пути… Это потому, что…

Вблизи стена совсем не походила на стену. Обычная доповоротная мегапостройка — с присущими ей бетонными колоннами, сложными геометрическими формами и огромными нависающими козырьками, за которыми скрывались последующие ярусы. Керамическая плитка фасада практически полностью осыпалась, на месте огромных панорамных окон зияли черные дыры, но все же сомнений быть не могло — это строила Республика. Чего уж там — если не смотреть вверх, то можно было бы легко представить себя стоящим перед заброшенным ныне республиканским археологическим музеем в центре столицы.

Профессор задрал голову, но иллюзия не рассеялась — туман сгустился, навалился на подпирающую небеса громаду и закрыл собою все вплоть до самых нижних этажей. Тем более…

— Господин Профессор! — Послышался откуда-то гулкий голос Следователя, отдавшийся многократным эхом. — Есть! Есть, чтоб ее!

Раздался хруст стекла, и из слепого дверного проема, наполовину заваленного бетонным крошевом, выглянул Следователь. Профессор сначала даже не обратил внимания на смысл его слов — так он поразился перемене, что произошла с хмурым нелюдимым жандармом. Теперь его глаза сияли, глубокие морщины бесследно растворились на порозовевшем, перепачканном побелкой лице. Да ведь он не просто молод — совсем еще мальчишка; дочери, пожалуй, в женихи бы сгодился…

— Ваше превосходительство, вы меня понимаете? Есть, говорю!

Профессор вздрогнул и уставился на него во все глаза:

— Как? В самом деле лестница?

— Так точно! Что, не ожидали, признайтесь?

— Так как же это… — Профессор суетливо затоптался на месте. — На самый верх? Вот так запросто?

Его голос задрожал от сдерживаемого волнения.

— Тогда… давайте надевать костюмы?

Следователь подошел к мешкам, вытащил оттуда громоздкий кожаный ботинок на шнуровке и с сомнением покачал головой.

— А в самом ли деле это необходимо? Очень уж неудобная штука.

Профессор замахал руками:

— Вы что! Даже с этой амуницией мы подвергаем себя страшному риску…

Глядя на скептическое выражение лица Следователя, Профессор заговорил быстрее:

— Даже и не думайте! Во-первых, с каждой сотней саженей температура воздуха будет снижаться по меньшей мере на один градус — поэтому нужна теплая, ветронепроницаемая одежда. Видите, здесь шерстяная подкладка, слой каучука… Кроме того, защита для кожи — вот, держите перчатки… Но это еще что — а разреженная атмосфера, а сильное излучение… Так что нам потребуется вот эта маска и обязательно очки…

— Хорошо-хорошо, — примирительно поднял руки Следователь. — Но можно все это как-то по очереди? А то, право же, неудобно.

— Ладно, — поколебавшись, сжалился Профессор. — Но сапоги, комбинезон и перчатки — сразу. Очень уж сложно будет потом все это надевать…

Пять тысяч двести пятнадцать. С каждым шагом стальной обруч на голове сжимался все туже, при этом особенно нещадно вжимаясь в левый висок. Пять тысяч двести шестнадцать. Пять тысяч двести семнадцать. Боль из виска перешла в ухо и там начала ритмично стрелять с каждой следующей ступенькой — пять тысяч двести восемнадцатой, девятнадцатой, двадцатой… Профессор вдохнул ледяной воздух полной грудью, и во рту сразу же пересохло. Пять тысяч двести… черт, сколько же там?

— Профессор. — Голос Следователя прозвучал неестественно глухо в этой пустой звенящей тишине. — Вам нехорошо… Давайте снова присядем.

Профессор поднял голову и уставился на его белое лицо, сплошь покрытое мелкими капельками пота.

— Давайте… следующий пролет, — с трудом выдохнул он, борясь с одышкой.

Следователь пристально посмотрел на вцепившегося в шаткий поручень Профессора и покачал головой.

— Тогда хотя бы подышите. Иначе мы никуда не дойдем… Ах, черт! Да отдайте мне этот ваш тубус, чего вы в него вцепились…

Не дожидаясь ответа, он тут же выхватил из рук Профессора тяжелый кожаный футляр с телескопом и вытащил из мешка трубку кислородной подушки.

— Дышите, живо!

Профессор послушно прижал к носу каучуковую маску и жадно втянул в себя живительный газ. Почти сразу утих непрекращающийся звон в ушах; рассеялся сгустившийся в голове туман. Профессор с сожалением вернул трубку и обессиленно пробормотал:

— Вы правы, голубчик… Давайте немного передохнем. Право слово, неловко даже, но ничего не могу поделать. Возраст у меня, сами понимаете, не тот, что у вас…

Плывущая перед глазами картина постепенно начала обретать четкость. Снова показались торчащие во все стороны ржавые кости арматуры, покосившиеся перила и паутина трещин, что густым узором покрывала тесный колодец лестничной клетки. Из черных глубин пробоин струился серебристый туман; казалось, что он вот-вот прорвет борта и в бесконечно глубокую шахту потоком хлынут облака, сметая все на своем пути. Профессор уже видел их — прямо вот так, на расстоянии вытянутой руки. Сквозь них приходилось идти очень медленно, на ощупь, крепко держась стены и плеча товарища. Это было чуть раньше, на нижних пролетах — там, где еще попадались оконные проемы.

— Знаете, — отстраненно проговорил Следователь, всматриваясь в щель между лестничными пролетами. — А я ведь всегда мечтал об этом. Всю жизнь.

Профессор молча кивнул.

— Да… докопаться до истины. А то всем было как будто плевать. Вот я и пошел в жандармское…

— И как? — неопределенно поинтересовался Профессор.

Лицо Следователя скривилось.

— Шпионов ловил, — наконец выдавил он и прыснул. — И прочих военных преступников…

И, не выдержав, хрипло рассмеялся — совсем не горько, а добродушно и чрезвычайно заразительно. Профессор мягко улыбнулся:

— Например, меня.

— Например, вас… Спасибо вам, господин Профессор. И еще… мне жаль, что на вокзале так вышло.

Профессор отвел глаза и шмыгнул носом.

— Нет, правда. Спасибо.

Следователь поднялся и протянул ему руку:

— Ну что, готовы?

Семь тысяч семьсот пятнадцать. Под край шерстяного платка, укрывавшего лицо Профессора по самые глаза, поползло что-то теплое. Наверное, кровь. Из носу, из-за давления… Проверять совсем не хотелось. Профессор еще плотнее прижал платок к лицу и продолжил шагать. Семь тысяч семьсот шестнадцать. Семь тысяч семьсот семнадцать…

Восемь тысяч. Как же холодно здесь. В самом деле, почему здесь так холодно? Ведь не должно так быть. Отчего холод, когда почти нет воздуха? Когда-то давно Профессор читал студентам лекцию о пространстве мирового эфира — и с полной уверенностью утверждал, что безвоздушное пространство, вопреки интуитивному представлению, совсем не холодное. Совсем наоборот, говорил он — главной проблемой для путешественника по эфиру как раз станет перегрев от тепла своего собственного тела… Но как же, черт возьми, холодно! Восемь тысяч один…

Восемь тысяч четыреста двадцать пять. Восемь тысяч…

— А ведь мы не вернемся.

Следователь, шедший чуть вперед, остановился и наклонился поближе к Профессору.

— Что вы говорите? — гаркнул он. — Громче, пожалуйста!

Странное дело — он стоял вплотную к Профессору, рот его широко раскрывался, но звуки доносились будто бы издалека.

— Мы! Не вернемся!

Следователь пристально вгляделся в лицо Профессора и молча двинулся дальше.

Восемь тысяч пятьсот десять. Восемь тысяч пятьсот одиннадцать.

— Кислорода не хватит! — послышался вдруг глухой голос. — Я знаю!

Девять тысяч сто девяносто пять… Девять тысяч сто девяносто шесть…

— Господин жандарм, вы верите в Бога?

Профессор сказал это едва слышно — так, что и сам не расслышал своих слов. Следователь, конечно, даже и не обернулся — но это было неважно.

— Да нет, конечно. Никто не верит… кроме ученых. Вы знаете, в нашем деле без этого никуда… И я вот подумал — а что, если его все-таки нет?

Собрав все свои силы, он махнул рукой в потолок.

— Что, если там ничего нет? Вдруг наш мир — единственный? А он же совсем уже никуда не годится! Что тогда? Конец. То-то! Чего это вы остановились?

Профессор подтолкнул Следователя в спину. Ну что же он остановился? Чем дольше остаешься на месте, тем тяжелее после продолжать идти!

Тот вдруг обернулся и растерянно воззрился на Профессора.

— Закончилась…

— Что?

— Закончилась, говорю! — закричал Следователь, сложив руки рупором. — Лестница!

Профессор обмяк, оперевшись о стену, и молча таращился на своего товарища. Ноги вдруг подкосились, и, совершенно помимо его воли, тело грузно осело на пыльный бетон.

— Ну что же вы? Тут дверь! Наружу, слышите меня?

Профессор слышал, но ничего не мог с собой поделать — члены отказывались двигаться, как он ни старался. Тогда Следователь сбросил на пол мешки и закричал:

— А, черт с вами! Ждите здесь! Я сейчас вернусь!

И опрометью бросился к темневшей в сумерках двери.

Волна горькой обиды захлестнула Профессора, подхватила его под руки и потащила вперед, навстречу самому важному моменту его жизни…

Но тут яркая вспышка озарила тесную лестничную клетку; внутрь хлынуло расплавленное золото, пожирая стены, высокий потолок, ненавистные ступени… Осталась лишь тень от фигуры Следователя, застывшего в проеме — длинная, распластанная по полу и неестественно четко очерченная.

Профессор зажмурился и закрыл голову руками. Он и сам не понял, как вслепую добрался до двери, как захлопнул ее, прислонившись для пущей надежности к ней спиной — но когда снова открыл глаза, вокруг царил привычный мягкий полумрак.

— Закройте! — послышался вдруг едва слышный в разреженном воздухе осипший вопль. — Закройте же скорее!

Следователь беспомощно сидел на полу, сжавшись в комок. Рядом виднелся откатившийся в сторону тубус телескопа. Профессор торопливо достал трубку кислородной подушки и попытался отнять его руки от лица.

— Все, все! Дышите!

Но стоило Следователю лишь на секунду приоткрыть глаза, как он тут же зажмурился и закричал:

— Вы что? Закройте дверь, говорю! Живо!

Профессор сделал шаг назад. Какое-то время несчастный еще что-то кричал, корчась в бетонной пыли, а потом неожиданно затих. Он медленно опустил руки и широко открыл глаза. По щекам заструились обильные слезы, тут же замерзая на задубевшем шерстяном платке.

— Идите, — прохрипел он, уставившись куда-то мимо Профессора, — и расскажите мне, что там.

Несколько раз Профессор порывался что-то возразить, но всякий раз лишь все крепче стискивал зубы. Наконец, дрожа от распиравшей его злобы и обиды, он натянул на голову тяжелые защитные очки в медной оправе и молча вышел наружу.

Спустя несколько минут дверь бесшумно распахнулась, и Профессор медленно опустился рядом с неподвижно застывшим Следователем. Никак не решаясь начать, он тихонько отложил в сторону ненужные более очки, рассеянно отпихнул ногой осколки разбитого телескопа.

— Там…

Пересохшее горло не смогло издать ни звука. Пришлось выпить последние капли жидкости из фляги, вдохнуть последний глоток воздуха из кислородной подушки.

— Там, — повысил голос Профессор, прислонившись к Следователю вплотную, — там звезды. Тысячи звезд. Они… разные. Голубые, белые, желтые и даже красные! Еще иногда они пролетают мимо нас — очень быстро, глазом не успеешь моргнуть! А посередине неба — целая река света. Это скопление называется галактикой. Она как туман, только каждая капелька в нем — звезда, понимаешь? И сам эфир — он тоже не черный, не плоский; он бесконечно глубокий и едва заметно светится. Наверное, это тоже звезды — просто где-то очень далеко…

Профессор прочистил горло и продолжил, не решаясь взглянуть на Следователя.

— И другие галактики там тоже есть. Такие же большие, как наша, но на небе они — лишь маленькие пятнышки…

Профессор закашлялся и умолк. Снова захотелось убежать, выйти наружу — но сил больше не осталось. Совсем.

Да и что он там увидит? Внизу — оранжевый океан тумана, плотно окутавший маленькую, несчастную планету. Сбоку — багровый круг тлеющего солнца и сверкающий хвост стремительно рассеивающейся атмосферы светлой стороны. А вверху… А вверху он ничего не увидит. Одну лишь глухую беспросветную тьму. Скоро, совсем скоро последнее во Вселенной солнце растворит в этой тьме свою последнюю планету, и тогда наконец восторжествует свобода. Навсегда.

«Энергия мира постоянна. Энтропия мира стремится к максимуму.»

Рудольф Юлиус Эммануэль Клаузиус