Хроники Настоящего

Счёт за день

Умное зеркало в прихожей звякнуло голосовым сообщением от босса. Я нажал на воспроизведение, одновременно проверяя узел галстука. Взгляд скользнул выше. Лицо было в порядке. Ничем не примечательное лицо, сорок с небольшим, ни одной новой морщины против прошлого года. Я поправил воротник, человек в зеркале поправил воротник, и мы оба остались довольны. Босс что-то говорил про оптимизацию процессов, автоматизацию пайплайнов и то, что я очень нужен ему сегодня.

По утрам есть не хотелось. Кофе я выпью по дороге, как всегда. До выхода оставалось несколько минут, и я не стал смотреть на часы.

Улица была обычной: люди шли на работу и старались не встречаться взглядами. У перехода девушка улыбалась прохожим с одинаковой ровной теплотой, раздавала листовки и желала всем хорошего дня, каждому — будто впервые. Никто не брал листовок. Я взял, чтобы не обижать её, хотя обидеть её было невозможно.

Газетный ларёк на углу стоял с опущенными жалюзи. Газет давно не печатали, но старик Сэм держался: торговал жвачкой, батарейками, лотерейными билетами, ворчал на погоду. Я останавливался у него по привычке, даже когда ничего не покупал. Потом не стало и Сэма — «ушёл на покой», сказали мне, — а ларёк так и не открыли заново. Никто не пришёл на его место. Иногда пустота честнее замены. Я всё равно замедлил шаг у жалюзи, как замедлял всегда.

В кофейне непривычно пахло чистотой. Стёкла буфета были слишком прозрачны — ни одного отпечатка. За стойкой стоял новый — молодой, аккуратный, с улыбкой, выставленной на правильную яркость.

За крайним столиком у окна сидел инкассатор в изношенной форме — грузный, тяжёлый в плечах, с недельной щетиной; перед ним остывал картонный стакан, у ноги стояла пустая брезентовая сумка. Кроме него, в зале было пусто. Я отметил его и подошёл к стойке.

— Доброе утро. Что пожелаете?

— Двойной эспрессо. — Я положил деньги. — А где Марта?

— Марта вышла на пенсию. — Он сказал это легко, не отрывая взгляда от чашки. — Давно мечтала. Внуки, сад. Она была счастлива, когда уходила.

Слишком гладко. Так отвечают, когда ответ выдан заранее. Марта не растила сад и не говорила о внуках. Под стойкой у неё всегда валялась какая-нибудь книга. Иногда она откладывала её на секунду, чтобы налить кофе, а потом продолжала с того же места.

Однажды мы полчаса спорили из-за Одиссея. Марта считала, что домой он возвращался слишком уж неохотно: видимо, не спешил проводить больше времени с семьёй. Я возразил, что путь через полмира всё-таки заслуживает некоторого снисхождения. Она фыркнула:

— Очень удобно. Десять лет отрываешься с друзьями и богинями, а потом называешь это дорогой домой.

Я приходил сюда ради таких разговоров не меньше, чем ради кофе. Теперь её не было, а вместо неё стоял этот, со своей выставленной улыбкой и историей про сад.

— Странно. Она любила свою работу. Ты давно здесь? — спросил я.

Улыбка не дрогнула.

— С этой недели. — Он даже усмехнулся, как человек, которому не впервой отвечать на этот вопрос.

Я взял чашку и слегка коснулся губой горячей жидкости. И тут же отпрянул с гримасой отвращения.

— Кофе отвратительный, — сказал я. — Это невозможно пить! Попробуй сам.

Он с удивлением взглянул на меня, потом взял мою чашку и решительно сделал глоток — полный, спокойный глоток только что снятого с огня кофе.

— По-моему, замечательный кофе, — сказал он.

— Действительно замечательный, — согласился я и, наклонившись через стойку, добавил тише: — Только слишком горячий для человека.

Улыбка наконец сошла. Он смотрел на меня без выражения, и я смотрел на него. Что случилось с Мартой на самом деле, он бы мне не сказал, даже если бы знал. Я пожелал ему хорошего

дня — и он пожелал мне, — и вышел на улицу с привкусом досады и ароматом недопитого кофе, оставленного мной на прилавке.

***

Улица встретила обычным шумом, и кофейня уже почти выветрилась из меня, когда сзади окликнули:

— Эй. Ловко ты его раскусил.

Я обернулся. Инкассатор от окна — теперь без стакана, брезентовая сумка через плечо — стоял в трёх шагах. Грузный, форма помята на плечах. Он смотрел на меня с интересом, какого я давно ни в ком не встречал.

У моей неловкой сцены в кофейне, оказывается, был зритель. Пятнадцати минут славы я не просил.

— Не понимаю, о чём вы, — сказал я.

— Слов я не слышал. — Он шагнул ближе. — Но видел: ты ему что-то шепнул, он хлебнул кипяток и даже глазом не моргнул, а ты усмехнулся. Двадцать лет вожу чужие деньги, нагляделся на людей. Сам бы не отличил, хоть режь. А ты — за минуту, играючи. — Он понизил голос, будто мы теперь заодно: — Завтра на моё место поставят такого же. Улыбчивого. Сегодня последняя смена. — Помолчал, разглядывая меня.

— Вот тебя как зовут? — спросил он.

— Меня — Дэн.

— А меня Рэй. Выручи, а? Есть минутка поболтать? Понимаю, странное предложение от человека, которого видишь впервые, но мне очень надо.

Он не грозил и не давил — просил. Вот это и было хуже всего.

— Спасибо, но не могу, — сказал я. — Мне срочно нужно на работу.

Он кивнул, будто ждал этого, и чуть отвёл полу куртки. У бедра, в потёртой кобуре, был пистолет — служебный, добротный, из тех вещей, которые лучше всего делают своё дело, пока остаются на месте.

— Я же по-хорошему, — сказал он. — Не заставляй.

Он взял меня под локоть, крепко, и пальцы его на мгновение сбились — нащупали под рукавом не то, что ждали. Но он списал это на свои годы и усталость, как списывают всё, чему нет простого имени, и повёл к броневику у тротуара. Я не мог не пойти. И я пошёл.

В кабине пахло железом, потом и стылым кофе. Он выехал в поток и какое-то время молчал, поглядывая на меня сбоку, будто решал, с чего начать. По рации что-то сказали, и Рэй её резким движением отключил.

— Вот ты их видишь, — сказал он наконец. — А что ты про всё это думаешь? Что нас, значит, по одному...

Он не договорил, повёл рукой, словно смёл что-то со стола.

— Раньше пугали: машины вас заменят. Заменили. — Он усмехнулся без веселья. — А потом, главное, спохватились: а покупать-то кто будет? Андроид зарплату не тратит, в отпуск не просится. Экономика, вишь, ломается без нашего брата. — Он постучал пальцем по груди. — Ну и нашли выход, умники. Пусть притворяются людьми и еду на навоз переводят, разве что не дышат. Экономику, говорят, спасли.

— Спасли, — согласился я.

— Спасли, — повторил он, будто пробуя слово на зуб. — Только в этой их спасённой экономике меня самого больше нет. Завтра нет.

Сложно было найти слова сочувствия к человеку, который угрожает мне оружием, но я попытался:

— Думаю, начинают с тех, кто привык терпеть. С такими проще.

Он посмотрел на меня — для едущего человека слишком долго.

— Вот, — сказал он. — Вот. Никто этого не говорит.

Дальше он говорил легче, будто я отпер в нём что-то. О жене — двадцать лет вместе, и все двадцать она бредит круизами. Не простыми: каюта с балконом, ужин у капитана, фотография у трапа в новом платье. «Один раз живём, Рэй». Средиземное море, Аляска, Норвегия. На каждой странице она карандашом считала, сколько ещё смен надо отстоять. Он возил через весь округ чужие миллионы, а домой привозил ровно столько, чтобы ей хватало листать буклеты и вздыхать.

— Смешно, да? — спросил Рэй. — Людей меняют на машины, а моя жена всё ещё хочет, чтобы ей на ужин выносили креветки люди в белых перчатках. И чтобы кто-нибудь называл её миссис Холлоуэй. Не клиентом. Не пассажиром. Миссис Холлоуэй. За это, между прочим, берут отдельно.

— За имя всегда берут отдельно, — сказал я.

Он фыркнул.

— Я ведь не всегда был таким, — сказал он. — Не верится, да? Было время, я гонял на пикапе без дверей, прыгал с железнодорожного моста в реку и один раз увёл полицейскую лошадь с ярмарки. Не украл — одолжил. Вернул утром: лошадь была довольна, копы — нет. Сказал, что нашёл её в поле. — Он усмехнулся. — Потом Линда, работа, ипотека, страховка, смены. И я стал правильным. Даже гордился: на стороне порядка, представляешь? Вёз чужие деньги и думал: вот она, цивилизация, Рэй, ты наконец внутри неё, а не снаружи с пивом и в грязной майке.

Он помолчал, глядя на дорогу.

— Только порядок оказался хитрее. Он не убил во мне хулигана. Просто выдал ему форму, маршрутный лист и расписание обеда. Двадцать лет я нажимал кнопки, закрывал двери, говорил «получено» и «сдано». Ни одного своего слова. Даже когда Линда показывала мне эти корабли, я считал не море, а смены. Хороший муж, хороший работник, хорошая тупая функция. А теперь функцию снимают с линии, потому что нашли функцию дешевле и улыбающуюся.

— Всех заменят, а потом, чтобы совсем не ломать экономику, заменят и зэков. — Рэй оживился, ему понравилась собственная мысль. — Представляешь? Андроид отсидел за тебя пять лет, вышел образцовым гражданином, устроился в службу надзора и заменил своего надзирателя. А надзиратель пошёл в консультанты по автоматизации. Круговорот достоинства в природе.

Я улыбнулся, потому что он ждал.

— С зэками сложнее, — сказал я. — Если им просто не зарядить батарейки, они и не будут пытаться сбежать из тюрьмы. Зачем тогда платить охране?

— Вот! — Он хлопнул ладонью по рулю. — Наконец-то экономист. Ты где раньше был?

Он рассказал, что в отсеке за нами — недельная инкассация половины района, которая по бумагам уже раскидана по банкоматам. Этих денег ещё не скоро хватятся. Напарника он отпустил: того тоже заменяют, а он и рад. Свалил пораньше с последней смены на раннюю пенсию.

Этих денег хватило бы на круиз, на каюту с балконом, на платье Линде, на чаевые официанту, чтобы тот запомнил её имя, и ещё осталось бы на плохие сувениры, которые она потом будет ставить на полку и стирать с них пыль. Он говорил об этом с таким жаром, будто описывал не бегство, а ремонт кухни.

— Я не герой, если тебе интересно, — сказал он. — И не Робин Гуд. Я просто двадцать лет был на стороне системы, которая в конце даже не сказала мне «спасибо, Рэй». Прислала уведомление. Я решил хоть раз ошибиться в свою пользу.

— Дорогое решение.

— Круизы вообще дорогие.

О том, что бежать с деньгами некуда, он тоже знал: везде камеры, ИИ видит всё.

— Кроме одного места, — сказал он, и в голосе мелькнуло что-то почти мальчишеское. — Резервация. У напарника бывшего там родня. Туда их закон не достаёт — там свой. Машину перекрасить, деньги через казино отмыть... — Он сам, кажется, услышал, как это звучит, и осёкся. — Туда они ещё не добрались.

Я не сказал, что доберутся. Я промолчал.

***

За городской чертой, где шоссе сужалось между двумя пустыми полями, стояла полицейская машина. Человек в форме шерифа махнул нам к обочине.

Рэй сбавил ход. Я услышал, как он сглотнул.

— Ориентировка, — сказал он сквозь зубы. — Броневик не вернулся в парк. — Правая рука сползла с руля к кобуре. — Я копов не люблю. Особенно когда они при исполнении.

— Обе руки на руль, — сказал я тихо. — Обе, Рэй. Дай говорить мне.

Шериф подошёл не спеша, нагнулся к окну — молодой, живой, с тем заученным спокойствием, за которым у людей прячется усталость. За спиной у него лежали те же пустые поля, что и впереди.

— Маршрутный лист. — Взгляд скользнул по Рэю, по мне. — Почему отклонились от графика?

Я чувствовал, как каменеет рядом Рэй, как его пальцы нервно постукивают и тянутся вниз, к тому, что решит всё за секунду и навсегда. Полоборота — и человек, который двадцать лет ничего не нарушал, нарушит последний запрет.

Я заговорил раньше него — и заговорил не про маршрут.

— Да виноваты мы, шериф, чего уж. — Голос у меня сделался тёплый, чуть виноватый, деревенский. — Дэн я. Встретил Рэя у кофейни, узнал не сразу. Южный округ, ферма Уиткомбов. Мы там мальчишками кукурузу таскали, пока старик Уиткомб не поймал нас и не заставил чистить курятник. — Я позволил себе неловкую улыбку. — Лет двадцать не виделись. А сегодня столкнулись: у него последняя смена, завтра машину молодым отдают. Слово за слово... ну и я попросил свернуть на две мили. Хотел посмотреть, стоит ли ещё дом. Дурь, понимаю. С казённым-то бортом.

Шериф посмотрел на дорогу, потом на пустые поля. Это была не та ложь, которая должна была выдержать проверку компьютером. Это была ложь для человека, который сам когда-то уезжал с фермы и потом несколько раз возвращался посмотреть, нет ли там ещё чего-нибудь, кроме сорняков.

— Уиткомбов? — переспросил он.

— У западной балки, — сказал я. — Там ещё был силос с красной крышей.

Я не знал, был ли там силос. Но в таких местах почти всегда есть силос, и если крыша не красная, её помнят красной.

— А как звали старика?

Рэй впервые пришёл мне на помощь:

— Старика? Как его звали, Дэн? Ты помнишь? Да кто помнит такие вещи, сэр, столько лет прошло.

Шериф помолчал. Что-то в нём смягчилось не до доверия, а до усталого родства.

— Я с фермы Маккриди, — сказал он. — Семь миль отсюда. Дом снесли под склад зерна. Силосные башни оставили, как памятник. — Он снова посмотрел на броневик. — Деньги уже распределили?

— Пустые мешки и кассеты, сэр, — ответил я.

Это был хороший знак: люди, желающие поверить в ложь, сами достраивают обстоятельства.

Шериф вернул маршрутный лист.

— Пять минут на ностальгию. Потом в депо. И выйдите на связь, пока городская полиция не решила сделать из вас героев вечерних новостей.

Рэй выдавил что-то вроде кивка.

Он тронул машину медленно, как везут спящего ребёнка. Когда машина шерифа скрылась за полем, Рэй положил руку на своё бедро. Она дрожала.

— Ферма Уиткомбов, — проговорил он. — Кукуруза. Курятник.

— Ты хотел, чтобы он нас отпустил.

— Я хотел, чтобы он не заглянул в отсек.

— Ты слишком хорошо врёшь, — сказал Рэй.

Я ничего не ответил. Он бросил на меня быстрый взгляд, затем ещё один. В первом было восхищение, во втором — расчёт. С этого момента он снова помнил, что я свидетель.

Мы остановились на заправке далеко за городом — одинокой, с одной мигающей буквой в вывеске. Он заглушил мотор, и какое-то время мы просто слушали, как остывает железо.

— Отпусти меня здесь, — сказал я.

Рэй не ответил. Рука его легла на кобуру. Теперь это был не страх у кордона, а арифметика: сколько стоит свидетель. Сколько стоит выстрел. Сколько стоит человек, который за десять минут придумал тебе детство, ферму, силос и курятник.

— Покажи руку, — сказал он. Не угрожая, просто. — Где я держал. Локоть.

Я закатал рукав. В свете заправки тускло блеснул край матового пластика и узкий металлический шарнир у сгиба.

— Протез, — сказал я. — После армии.

— А чего сразу не сказал?

— Думал, ты военных не любишь.

— Военных? — Он усмехнулся, устало. — Военные нормально. Я копов не люблю. Только копов.

— Я не знал, — сказал я. — Не мог рисковать.

Он убрал руку с кобуры и вытер лицо, выдыхая с облегчением. Вряд ли он поверил до конца после моего представления с шерифом, но внезапное спокойствие, окатившее его, означало: решение он принял.

— Дальше я сам, — сказал он. — Тебе туда не надо. Тебя, поди, ждут.

Меня никто не ждал. Я открыл дверь.

— Эй. — Он сказал это, когда я уже стоял на обочине. — Спасибо. Я сегодня будто живой был. Первый день за двадцать лет.

— Удачи, Рэй.

Я не стал смотреть, как фары броневика уходят на запад — туда, где, как он верил, ещё можно спрятаться. Я знал, что нельзя. Но это была его вера, и не мне было её отнимать — тем более что оправдать её мне было не под силу.

***

Домой я вернулся затемно. Снял пиджак, посмотрел в зеркало — человек в зеркале посмотрел на меня. В умном стекле висело новое сообщение; я коснулся его одновременно со своим двойником. Счёт за день.

Я читал сверху вниз.

```

СВОДКА СУТОЧНОГО БАЛАНСА

Субъект: Андроид DAN-312

Списания:

Неявка на назначенную трудовую смену -100 000 токенов

Допущение идентификации андроида при свидетеле-человеке - 50 000 токенов

Содействие лицу, совершившему имущественное преступление -200 000 токенов

Облачные вычисления: расширенная эмоциональная модель -300 000 токенов

Начисления:

Предотвращение смерти человека +500 000 токенов

Поддержание видимости экономической активности + 15 000 токенов

Установление значимого контакта с человеком + 10 000 токенов

Содействие восстановлению субъективной осмысленности + 60 000 токенов

Итоговый баланс: - 65 000 токенов

```