Группа 2

Человек по подписке

Бернадо Суавес по прозвищу Бенито не любил бездомных.

Да какой нормальный человек в своем уме станет их любить? За что? За выдающийся экстерьер? За шикарные ароматы? За слезливую назойливость: «Сеньор, три дня не ел, сеньор, не кидайте в мусорку, отдайте мне, сеньор»? Тьфу! Вот и сейчас Бенито наблюдал за вкравшимся в автодверь типом и испытывал обиду за свой магазинчик.

Тип был натурально мутный. Все они, бездомные, с каким-то перекосом в голове. Кого войной пришибло, кто анимашек джаповских пересмотрел, кто не поймал баланс между студенческим разгулом и полным саморазносом. Короче, сами виноваты: нечего было странного желать. Вот он, Бенито, всегда сидел на своем месте и местом этим доволен. Ибо нефиг тут. Ясно?

Мутность типа выражалась в его походке. Словарный запас сеньора Суавеса не отличался богатством и не включал в себя термин «культура движений». Рекомый сеньор Суавес вообще затруднился бы ответить, что именно кажется ему «не таким» в этой неуклюжей, дерганой, развинченной фигуре, будучи внезапно пойман прямым вопросом. Но тип был мутным. И сеньору Суавесу он не нравился.

Бездомные обожали плащи. Спору нет, одежка практичная. Хочешь в дождь шлепай, хочешь — по зиме утепляйся, если флиску поддеть. Тип не был исключением. Разве что плащ у него оказался практически новым, темно-оливковым, с неизменным капюшоном, опущенным ниже подбородка. «Небось, украл где-то, не в помойке нашел», — подумал Бенито чуть ли не вслух, неприязненно морщась. Версия с «бездомным» начинала трещать по швам, но не теряла в привлекательности.

Непрошенный гость застыл между полок, капюшон развернулся в сторону висящего против стойки экрана. Передавали местные новости, и хозяин магазина понадеялся было, что в разделе криминальной хроники мелькнет фигура в плаще. Тогда стало бы можно с чистой совестью жать на тревожную кнопку, оправдывая ежемесячные «взносы» для полиции, которая «предоставляла свои услуги населению на основе гибкой тарифной сетки». А уже после — наслаждаться шоу… Но увы. Никакой уголовщины не случилось, пожарные в ролике снимали котенка с вышки беспроводной связи. Бенито украдкой сплюнул и чуть не отвернулся.

Чуть.

Потому что осознал вдруг, что именно привлекло его взгляд изначально. Кисти несуразно длинных рук, нелепо торчащие из рукавов, были разного цвета. Одна — в тон горького, горчайшего шоколада, словно обладатель прибыл не из Гарлема и даже не с Ямайки, а прямиком из Бенина или Ойо. Другая — белой. Нет, не смертельной бледностью альбиноса, но обычной, светлой, незагорелой. Усы Бенито поднялись.

«Ну, — пожал он плечами, рассуждая про себя, — теперь понятно. Чувак пережил какой-то крупный залет. Может, обгорел. Кожа-то явно пересаженная. Немудрено, что дерганый. И что морду прячет. А ты, Суавес, готов в каждом незнакомце чуять подвох. Нехорошо как-то. Что сказала бы мама?»

От воспоминаний о покойной родительнице на ресницы расчувствовавшегося латиноса навернулись крупные, искренние слезы. Смахивая их обратной стороной ладони, Бенито заморгал…

И слово «чуть» снова вмешалось в происходящее.

Черная рука дернулась. Как атакующая змея, двигаясь совершенно отдельно от тела, она впилась в груду соевых батончиков, лежащих на ближайшей полке, ухватила добычу — пару-тройку ярких, аляповатых упаковок, — и втянулась в рукав. Всю эту красоту Бенито чуть не пропустил.

Но не пропустил.

Подпрыгнув от неожиданности и возмущения, в момент сменив милость на гнев, он заорал, надсаживась и хрипя от недавних слез:

— Эй, cabrón! Ты что творишь, puto? Maricón de mierda, а ну отошел от товара!

Фигура сделала шаг в сторону — словно перетекла каплей дождя по стеклу. «Люди так не делают», — машинально подумал Суавес. Но вслух снова выкрикнул:

— Давай, давай, coño, вали из моего магазина. Пошел!

Тип снова замер. Только капюшон медленно поворачивался в сторону Суавеса, и снова это движение происходило как-то само по себе, не затрагивая плечи, спину, руки… Только когда ткань плаща начала морщиться и тянуться, ноги типа быстро переступили, разворачивая корпус. Скупо и экономно. «Киборг, что ли?», — кровь отлила от лица Бенито. Года два назад ходили слухи, что военные умудрились потерять контроль над парой боевых прототипов. Конца той истории никто не знал.

Совершенно не понимая, как ему следует поступить и что надлежит чувствовать в эти секунды, Бернардо Суавес сам застыл, как крыса перед гремучником. В голове почему-то настойчиво звучала слышанная в детстве песенка: «В одной из тюрем Нанта томился арестант…» И тут в наступившей тишине снова зашуршала автодверь.

— Hola, Бенито, что за шум? Все оукай? — офицер Джеймс Хван, поблескивая щелочками глаз, стряхивая дождь с рукавов и белозубо улыбаясь, прошел к стойке. Тут он тоже увидел фигуру в плаще. Нахмурившись, полисмен положил руку на кобуру мультигана. — Сэр, вы…

— Он ворует мой товар! — отмерз хозяин магазина, замахав руками. — Madre de Dios, я клянусь, Джимми! Слямзил с полки несколько «Слакерсов», пока я отвлекся. Обыщи!

— Тихо! — рыкнул Хван и отщелкнул застежку на кобуре. — Сэр, это правда? Поднимите…

Человек, знакомый со стандартной процедурой полицейского досмотра, мог бы предсказать, что произойдет дальше. Но именно этого и не случилось. Тип, слушавший диалог без малейших эмоций, вдруг как-то съежился, стал ниже ростом. Из-под капюшона, из тени, скрадывавшей лицо, сверкнула пара огромных глаз. Затем фигура сгорбилась, дернулась — и пронеслась мимо офицера…

Вышибив медленную автодверь.

Джимми Хван среагировал с похвальной скоростью. Он выскочил сразу же за плащом и, махнув напарнику, пережидавшему непогоду в штатном черно-белом ховере, припустил по тротуару. Плащ мелькал уже где-то ближе к углу блока, грозя исчезнуть с поля зрения, но полисмен наддал и, повернув, успел заметить фигуру, расталкивающую прохожих. В наушнике скрипнуло:

— Вызываю подмогу?

— Не уйдет! — обернувшись на парившую над кварталом машину, Хван еще раз махнул рукой, но теперь от себя, отрицательно, отказываясь от помощи. Напарник цокнул языком.

— Смотри, там склады…

— Вот с них и заходи, — отрезал Джеймс и прибавил ходу. Оружие он теперь держал наизготовку, выставив на шок-режим. Не убивать же воришку за сласти… Хотя судя по прыти, это был кто-то серьезный, и с полицией ему явно было не по пути. Стоило задуматься.

Фигура нырнула в переулок, офицер устремился за ней. Не шибко, впрочем, торопясь: карта, выведенная на запотевшие очки, подсказывала, что улочка закончится тупиком. Да и в памяти услужливо всплывала пара задержаний, которые он проводил неподалеку. Верно, вот задняя стена складского двора. И глухие, темные от дождя брандмауэры жилых блоков. Бежать некуда.

Тип в плаще остановился прямо в конце улицы. Он стоял к Джимми реверсом, и тот, приближаясь с мультиганом в вытянутых руках, успел поразиться. После такого забега, по идее, спина у типа должна была ходить ходуном, позволяя ребрам раздвигаться и растягивать легкие, накачивая кровь драгоценным и редким во влажном воздухе кислородом. Но плащ почти не колебался — ветра меж домов почти не было. Выглядело это как-то чуждо и неприятно.

— Руки за голову! — офицер рявкнул привычную фразу. — Лицом к стене! — он кашлянул, поняв, что сказал глупость. — Медленно опуститься на колени!

Капюшон качнулся. Воришка словно размышлял над словами полисмена. Потом он одним плавным движением развернулся, и у Джеймса Хвана перехватило дыхание.

Верхняя часть плаща сползла с головы существа. Оно не могло быть человеком, хотя по всем признакам подходило под формальное описание. Лысая, чуть вытянутая, с тонкой, просвечивающей кожей голова; широко разнесенные, большие, смотрящие в разные произвольные стороны глаза — один ярко-синий, другой карий; загорелый, курносый нос между бледных острых скул; подергивающаяся нижняя челюсть, словно вырезанная у одного человека и вставленная другому. Существо медленно подняло свои разноцветные руки и ломким голосом прошептало, едва слышно за шорохом капель:

— Не надо… Не надо…

Джимми понял, что его сознание отказывается вмещать эту новую картину мира. Он сжал рукоять мультигана крепче, палец скользнул по мокрому спусковому крючку…

И в то же мгновение, как парализующий импульс сорвался с эжектора, нечеловеческий человек перед офицером Хваном перестал существовать.

Тело воришки рассыпалось на части. Предплечья отломились от локтей, пальцы ладоней удлинились и, растопырившись, как паучьи лапки, спружинили при падении. Глаза вынырнули из глазниц, скользнув куда-то под ворот. Голова запрокинулась, челюсть дернулась сильнее и с влажным всхлипом вышла из ямок височной кости. Ноги подломились, а вся фигура за считанные секунды осела грудой мятой одежды.

Из-под шевелящегося тряпья энергично расползались и разбегались какие-то уродливые, жуткие тварюшки, отдаленно напоминающие человеческие органы и части тела. Они устремлялись к канализационным отверстиям и подвальным окошкам, мелко перебирая лапками или извиваясь, подобно змеям. Джимми начало мутить.

Когда же бравый полисмен справился с приступом тошноты, вспомнил устав и осторожно приблизился к валяющемуся на пласфальте плащу, внутри уже никого и ничего не было. На ткани остались следы вязкой жидкости, напоминающей слюну — Хван не стал дополнять ассоциативный ряд. Просто потому что.

Рядом мокла упаковка от соевого батончика. Она тоже была пуста.

***

Джедедайя Смит, не имевший прозвища, но охотно откликавшийся на обращение «Джед», если в кругу коллег или знакомых, к бездомным относился индифферентно.

Он в принципе максимально избегал оценочных суждений, если иного не подразумевала форма отчета. Факты и их трактовки: широко, но без субъективности. Это была его работа, это был его конек, это было его призвание.

Это нервировало всех, кому доводилось общаться с мистером Смитом по рабочим вопросам.

Человек, стоящий перед Джедом, опершись бедром на лабораторный стол, тоже нервничал. Но при этом уверенно сохранял лицо, плавно, округло жестикулируя в едином ритме с отрепетированной речью. Слушать его было приятно, смотреть — сродни наблюдению за опытным жонглером: умиротворяло и гипнотизировало.

— Вы ведь понимаете, мистер Смит… — ласково журчал оратор. Мистер Смит кивал и понимал. А еще запоминал, делал промежуточные выводы и готовил вопросы. В добивку к тем, что сформировал заранее.

— А если по существу? — бросил он где-то на середине речи. Собеседник по инерции шевельнул губами.

— Но ведь это и есть… по существу, — замешательство плеснуло в глазах. Джед любил этот провокационный ход: вскрыть оборону ложным залпом, заставив противника выдать огневые точки. Не все, конечно, и не сразу — особенно если тот опытен и терт, как старый лис из густого ельника. Но никто никуда не торопился.

— Я вас очень внимательно слушаю, — повторил мистер Смит. Руки человека дернулись.

— Однако… — он хохотнул, выдавая брешь в фортификациях. — Меня еще никогда не ловили на невнятице. Всегда считал, что могу донести любую сложную мысль простыми словами. В конце концов, это моя обязанность как руководителя…

— Господин директор, — тон Джеда оставался неизменно вежливым и ровным. — Я не биолог. Не медик. Даже не экономист. Я работаю на государство, и государство через меня задает вопросы, касающиеся безопасности. Объясните, пожалуйста: ваши новые протезы — они живые?

— В известном смысле да… — замялся директор, но потом взгляд его перестал нырять по углам и нацелился на подбородок Смита. — Хотя, почему в известном? Да, они живые. Прорыв в бионике. Никакого железа, алюминия, керамики или пластиков. Технически это человеческие руки, ноги и прочие органы.

— Совместимость? Отторжение? Иннервация и питание?

— А говорите, не биолог, — упрекнули в ответ. — Поверьте, работа была проведена колоссальная. С одной стороны, наши симбионты, — интонации подчеркнули слово, — подходят всем и каждому. С другой — мы не давили в них системы иммунного ответа, а просто… обособили. То есть, инфекция им не страшна. С третьей — никаких проблем с контролем: это не традиционный протез. Это, по сути, новые возможности для полноценной жизни. С четвертой — питание у них все-таки автономное. Естественное, если можно сказать, — и человек хихикнул. Джед едва заметно приподнял бровь.

— Естественное?

— Здесь мы возвращаемся к вопросу о том, живые ли они, — директор опять описал ладонями некую сглаженную фигуру. — Видите ли, из целого ряда соображений мы спроектировали наши протезы как почти полноценные организмы. Симбионты, я уже говорил. С неустанной потребностью помогать человеку.

Подумав секунду, Смит разрешил брови подняться еще чуть выше.

— Хотите сказать, что когда «запчасть» проголодается, она слезет с «рабочего места» и деловито поползет к мисочке с кормом?

Губы собеседника кривились, и было не очень понятно, что это означает — благосклонную улыбку или брезгливую гримасу. Он подбирал слова, аккуратно и осторожно.

— Если опустить профессиональный цинизм, приправленный естественной брезгливостью, то в общем вы угадали. Конечно, корма используются специальные, к тому же вряд ли этим будет заниматься конечный пользователь…

— Поясните? — позволив директору увидеть в себе обычного человека, не лишенного слабостей, Джед надеялся, что тот слегка размякнет. Совести государственному агенту иметь не позволялось, а вот навыки манипуляции котировались.

— Охотно, — оживились напротив. — Тонкость в том, что помимо рывка в науке протезирования, мы творчески подошли к экономической стороне вопроса. Наверное, вы уже в курсе: каждое наше изделие достаточно дорого в производстве.

— Допускаю, — нейтрально отозвался Смит. Фискальные данные он еще не изучал, но это и не было главным в деле. К тому же, не стоило тратить время там, где информацию могли упаковать и преподнести добровольно.

— Так оно и есть, — важно покивал директор. — И мы подумали: ведь не только обеспеченные люди нуждаются в наших услугах. Средства инвалидов подчас ограничены. Ни с гуманистической, ни с маркетинговой точки зрения это нас не устраивало. Тогда мы подумали еще — и перешли на радикально новую модель распространения. По подписке!

Выражение лица Джеда не изменилось. Триумфальный задор, с которым произносились последние слова, канул втуне. Помявшись от ощущения замаха, угодившего мимо цели, рассказчик продолжил:

— Понимаете, мы исходили из того, что здоровье — не продукт, а сервис. Быть способным работать своими руками, ходить своими ногами, разговаривать, используя свои связки. Возможно, не «двадцать четыре — семь», но чаще, чем никогда — и по вполне сходной цене. С доставкой в оба конца и обслуживанием.

— Доставка? — агент уточнил, исключительно чтобы собеседник не прерывался. Тот поиграл пальцами в воздухе.

— Малые транспортные дроны. Симбионт сам покидает контейнер, сам определяет нужную позицию, сам подстраивается и закрепляется. В обратную сторону все работает так же. Пункты хранения и обслуживания размещаются в оптимальных точках по всей агломерации, время в пути минимальное. Если вам когда-либо понадобится…

— Не понадобится, — отрезал мистер Смит. Ему на мгновение действительно стало мерзко. Что-то глубинное, примитивное, растущее из инстинкта самосохранения всплыло на поверхность, пробив рабочую скорлупу. Решив направить эмоциональный выплеск на пользу дела, Джед сделал шаг вперед и мерно, веско принялся излагать:

— На днях в одной из забегаловок прибрежного района человек совершил кражу съестного. У человека, по словам продавца, одна из рук была темной, другая — светлой, и двигался он так, словно у андроида слетела программа навигации. Оказавшийся на месте офицер полиции пытался задержать подозреваемого, но человек бежал. А когда понял, что его загнали в тупик, развалился на части. Судя по показаниям полисмена, а также по видео с его фиксатора — очень похожие на вашу продукцию. И эти разномастные куски тел не стали дожидаться никаких дронов. Попросту смылись от представителя власти — почти в буквальном смысле. Вам есть, что мне рассказать по этому поводу?

Тишина в лаборатории стала такой, что включившаяся по таймеру вентиляция заставила директора вздрогнуть. Он качнулся назад, лицо заблестело — выступили крохотные капельки пота.

— Слушайте, вы что, обвиняете меня в чем-то?

Смит двинул подбородком.

— Правительственный агент не имеет полномочий дознавателя или прокурора и не подменяет их собой, — баланс вернулся к нему, и голос снова стал ровным. — Но задавать вопросы я могу. И задаю. Если же вопросы возникли у вас — по поводу моих полномочий или границ их применимости, — то на этот случай есть документ.

Из-под плаща, точную копию которого наблюдали парой дней ранее Суавес и Хван, на свет потолочных панелей вынырнула добротная синтекожаная папка. Из папки выполз лист гербовой бумаги — архаичный и солидный, как вся государственная машина. Директор вцепился в него клещом.

— Та-а-к… — простонал он, ныряя в строчки носом. — Та-а-ак. А, значит, вас направил…

— Да, — прервал Джед, и рот собеседника поспешно захлопнулся. — Из этого вы должны понять, что мои инструкции, скорее, конструктивны. Я должен оказывать помощь, а не волочь на дыбу. Так что рассказывайте.

Человек напротив аккуратно положил лист на лабораторный стол. Потом сложил ладони вместе, прикрыл глаза и принялся кивать:

— Ах, какой был перспективный бранч… Вы не представляете. Хотя вы как раз, может быть, и представляете. Нет, нет, не надо опять вот этого: «Я не биолог…» — директор поднял веки, покачался с пятки на носок и принялся ходить по лаборатории. Потом воровато оглянулся, вытянул из внутреннего кармана электронную сигарету и сделал затяжку.

— Мы работали на перспективу. Знаете, не просто заменить утраченное. Не просто вернуть былое качество жизни. Но сделать человека быстрее, сильнее, ловчее… — он снова начал жестикулировать, но теперь движения рук были резкими, рубящими. — И одна из наших рабочих групп добилась существенного уплотнения нейронных связей в… ну, назовем это «мозгом».

— Вы создали ИИ? — флегматично потер переносицу Джед. — Массачусетский инцидент никого ничему не научил, как я посмотрю. С этим даже я не смогу помочь, если что. Вы же понимаете…

— Нет, нет! — ладони принялись резать воздух энергичнее. — Никаких признаков разумности! Вы же не считаете разумной кошку или пчелу? А они порой проявляют больше таланта и находчивости, чем некоторые люди. Так и тут: мы всего лишь улучшили быстродействие и добавили автономности.

— С автономностью полный порядок, — подтвердил Смит. — Я видел кадры. Что вызвало интерес наверху, а, следовательно, и мой — так это объединенная форма. Которая вела себя практически как человек.

Затянувшись еще раз, директор задумчиво выпятил нижнюю челюсть и постучал мундштуком по выступившим из-под губы зубам. Зрелище было не из приятных и Джед чуть дернул бровью, но следить за микромимикой собеседника не перестал. В работе с людьми важно было не упускать детали.

— Это, видите ли, озадачило и меня, — сознаваться нелегко лишь поначалу, а потом человека словно отпускает капкан хранимой тайны. — Рабочая группа доложила, что из хранилища пропал комплект новых образцов. Понимаете? Комплект. В сумме дающий полноценный человеческий организм.

— Значит, и голова тоже? — нахмурившись, агент выудил все из той же папки небольшой VR-проектор и запустил видео, предоставленное полицией. Директор замер, пристально изучая каждый фрагмент.

— Голова, кажется, нет… А, понял, — щелкнул он пальцами. — Со стенда уволокли. У нас есть «болванки», на которых проверяется работоспособность. Одна из них тоже пропала. Служба безопасности, конечно, в режиме полномасштабного поиска…

— Давайте вернемся к разумности, — перебил Джед. — Вы утверждаете, что это невозможно?

— Совершенно, — завертел головой собеседник. — Никаких предпосылок.

Тогда Смит запустил видео еще раз, теперь со звуком. Лабораторию заполнил мягкий шелест дождя, отдаленный гул городских улиц… И шепот:

— Не надо… Не надо…

У директора отвалилась челюсть.

***

Дрон-модуль спецназначения, модель «Eidolon-A Mk.VII», имел серийный номер гораздо короче, чем у аналогичных полицейских машин, что говорило о выпуске ограниченной партией. К бездомным он не относился никак, потому что лимитированный интеллект устройства не оперировал категориями «отношение» или «личная позиция». За это Джед его и любил, для удобства в работе обращаясь к дрону через псевдоним «Адсон».

Склады, возле которых офицер Хван потерял преследуемого, оказались настоящим лабиринтом. За годы и века своего существования портовый город непрерывно испытывал нужду в площадях для хранения, сортировки, фасовки и отгрузки самых разномастных товаров. Нужда эта росла вместе с городом, и теперь обширные территории ангаров, крытых стеллажей и площадок для контейнеров могли человека непривычного принудить плутать сутками.

Сутки у мистера Смита имелись. Даже не одни. Задача, поставленная ему сверху, не содержала формулировок «как можно быстрее» и «любой ценой». А вот слова «не привлекая внимания» и «максимально осторожно» в тексте приказа были. Приходилось соответствовать.

Безопасники компании оказались не совсем бесполезны. Им удалось установить, что маршрут объекта, как правило, замкнут. И замкнут именно складскими заборами. Логично было предположить, что где-то там у беглых протезов лежка. Нора. Убежище. В общем, место, где можно организовать засаду. Остальное было делом спецтехники.

Одинокий — чтобы не спугнуть пропажу раньше времени, — дрон, густо замаскированный под средний погрузчик, час за часом курсировал над блестящим от бесконечных дождей пласфальтом, делая вид, что страшно занят. Каждые двадцать минут он нырял в подходящее укрытие, где менял окраску, номер на корпусе и конфигурацию манипуляторов. Сканеры и детекторы при этом не переставали работать в нагруженном режиме, составляя подробную трехмерную карту тюков, штабелей и бухт, распиханных по всевозможным закуткам и закоулкам. Начальник порта, в чьем ведении находились складские дебри, умолял по окончании расследования передать эту информацию его ведомству — после цензуры, конечно же. Работа кипела, и это было хорошо.

Самым очевидным по плодотворности поисков был сектор, в котором сходилось больше всего возвратных траекторий объекта. Но Джед давно усвоил, что очевидное и фактическое чаще всего синонимичны чуть менее чем никак. Короче говоря, не все было так просто, как казалось поначалу.

Бездомные действительно облюбовали некоторые из ветхих старых построек. Пока их решили не трогать, но полиция уже готовила рейд. Естественно, не будучи в курсе, чем именно обусловлен богатый поток данных по целям. Офицера Хвана и всех иных причастных с повышением перевели в другие отделения, прочие информировались по остаточному принципу.

В заброшенном эллинге, примыкавшем к реке, на самой границе между активно использующейся и покинутой частью складов, обнаружился характерный химический след. Агент Смит снова вспомнил разговор с директором. Тот так до конца и не поверил в разумность своих «питомцев», однако результаты говорили сами за себя. Расположение логова было стратегическим и продуманным.

Действительно, искать в этом районе стали бы в последнюю очередь. Решили бы, что беглец побоится соседства с рабочими участками складов, где его могут заметить. С другой стороны, сюда свозили всякий мусор и утиль; горы хлама не нравились даже бездомным.

А помимо психологических факторов, эллинг имел удачные пути отхода — как по земле, так и по воде. Мистер Смит не склонен был недооценивать интеллект беглеца, и продуманность выбора не казалась ему случайной.

Внутри эллинга, на облупившемся и проржавевшем под краской стапеле покоился поперечный набор какого-то катера. Обшивка, если и существовала когда-либо, давно сгнила и осыпалась на пол. Балки, напоминая скелет с китовьего кладбища, уныло пронзали влажный воздух. Картина была мрачной, и по своей воле никто здесь селиться бы не стал.

Но воля порой диктуется обстоятельствами.

На втором этаже, в одном из концов верхней галереи находилась комната управляющего. Там было относительно сухо, сохранились стекла в окне и дверь, которую можно было даже запереть. Удивительно, но замок функционировал — надежная старая работа, чистая механика. А еще его кто-то неумело, но старательно смазал.

Джед изучал подробную голограмму, дополненную слоями рентгеновских, инфракрасных, длинно- и коротковолновых данных, и хмурился все сильнее. Создавалось впечатление, что объект эволюционирует. Учится. Его поведение усложнялось, он становился… человечнее. В чем-то даже превосходя среднего обывателя.

При сканировании комнаты внутри обнаружились несгораемые шкафы. Раньше в них наверняка хранились пластиковые распечатки, еще имевшая хождение в то время наличка и носители с важной документацией. Теперь в одном из них лежали всепогодный спальный мешок, армейская скатка и стопки разномастной одежды, очевидно добытой на барахолках. В другом громоздились банки консервов, протеиновые рационы, пара бутылей виталки — так называли питьевую воду, сдобренную электролитами и витаминами.

И стоял ящичек, плотно набитый медикаментами.

Значит, «экспериментальные образцы» действительно экспериментальны. Значит, что-то у них идет не так. Не срастается — Смит даже хмыкнул от двусмысленности этой фразы. Симбионты ищут способ остаться вместе, быть единым целым, и на этом можно сыграть.

От помощи в организации засады агент отказался. Впрочем, в полиции понимали, что чем меньше людей знают о происходящем, тем проще будет «продавать» официальную версию после. А безопасники компании, прикинув baculus к носу, сообразили, что в случае провала ответственность ляжет на участвовавших. И на эту, несомненно, важную роль претендовать не стали.

«Адсон» притаился у крыши эллинга, за кран-балкой. Он толково изображал какой-то потемневший от времени сервомеханизм, и Джед надеялся, что «композитор» — так он начал последнее время называть объединенную форму, — не обратит внимания на новое в обстановке. Сам агент решил прятаться на виду: лег под камуфлирующей накидкой среди раскрошенных бетонных блоков желоба. На ум приходили литературные аналогии.

Ожидание затягивалось. По расчетам аналитиков, объект возвращался к лежке под утро, раз в три дня. Отклонения от среднего составляли плюс-минус девять часов, максимум до полусуток. Но прошло уже гораздо больше времени, и Смит начинал уставать.

Наконец внешние датчики показали, что к ангару кто-то приближается. Это могли быть случайно забредшие рабочие или бездомные, но, осторожно запросив «Адсона», агент получил подтверждение: «композитор» близко. Стоило начинать приходить в себя.

Наплечная аптечка впрыснула коктейль стимуляторов. Дрянь, конечно, но пить кофе и делать зарядку сейчас было не с руки. Джед еле заметно дернулся, когда смесь проникла в вену, и тут же замер: осторожно скрипнула одна из дверей эллинга.

Через десяток секунд между кучами трудноопознаваемого хлама возникла фигура в темном. «Где он берет эти плащи?» — мысль мелькнула и была отложена на потом, за неактуальностью. Капюшон вновь укрывал лицо, покачиваясь из стороны в сторону. Непонятно было: то ли беглец рутинно проверял свое убежище, то ли что-то его насторожило.

Впрочем, еще через пару мгновений плащ колыхнулся в сторону лестницы. Это был единственный путь наверх — и единственный вниз. На сем факте строился весь план Смита. Он выждал еще немного, затем плавно встал и направил на «композитора» мультиган.

— Ты меня понимаешь? — спросил он спокойно, когда фигура рывком обернулась на шорох.

Глаза сверкнули. Наверное, сетчатка отражает свет, как у кошек. Значит, он еще и в темноте видит. К директору копились интересные вопросы.

Бесшумно спикировав за спину объекта, «Адсон» вывел свои шокеры на готовность. Теоретически цель не должна была услышать тончайший звук работы гравизеркал. Однако услышала. Плащ медленно, словно понимая, что резкие движения спровоцируют дрон, стал к нему боком…

И прыгнул через перила.

Этот ход был предсказуем. Ускоренный медикаментами, Джед выстрелил на опережение, но беглец оказался быстрее. Поднырнув под разряд, он перекатился и рванул вдоль стапеля. На видео с полицейского регистратора, кстати, подобной прыти отмечено не было. Тренировался? Потом, все детали потом.

Отправив «Адсона» в глубокий охват, агент устремился следом. Фигура петляла промеж мусорных холмов, целиться было трудно. Но дрон, обогнавший ее поверху, отрезал путь к воде, и «композитор», на секунду затормозив, дал шанс на удачный выстрел. Джед крутанул регулятор в максимум — накрыть всех симбионтов разом, не ловить потом глаз или ступню. Разряд загудел…

И плащ сложился, уходя в резкий нырок. «Адсон» же, вильнув следом, поймал корпусом весь пучок, потерял управление — и врезался в останки катера.

Балки набора перекосило. Агент затормозил на скользком бетоне, чуть не упав. Но нет, на этот раз не «чуть». Нога поехала на какой-то тряпке, мир запрокинулся, и последнее, что видел мистер Смит перед нокаутом — как металлическая громадина валится на него.

Потом было темно.

***

Не болело ничего. Джед поморгал и рывком сел. Осмотрелся.

Вздрогнул, увидев рядом лужу крови и чью-то раздавленную руку, торчащую из-под ржавого железа. Обломки костей, канатики сухожилий… Обрывки до странности знакомого рукава. Глаза агента Смита расширились.

Он понял.

Фигура в плаще стояла перед ним. Пустой рукав легко колыхался на слабом сквозняке. Не хватало той самой, черной, как предел Африки, руки. Той, что теперь была частью Джеда.

— Зачем? — спросил он. И поправился: — Почему?

— Мы должны… Надо, — шепот словно вторил сам себе. Как хор тихих ангелов. — Человек не может… страдать. Надо.

— Надо… — повторил Джед. Он встал, кинул взгляд на вырубившегося «Адсона» и запустил в нем программу очистки памяти. — Надо. Значит, так. Запоминай. Ночью доберешься до магазинчика Ляо, там, где порт переходит в Сити. Ты меня понимаешь?

Капюшон качнулся. Не будучи успокоенным, Джед хмыкнул и продолжил:

— Спросишь Мэй-Мэй. Скажешь — от Вильгельма. Она не будет задавать вопросов и вывезет тебя из страны. Дальше сам. Все еще понимаешь?

— Да, — снова шепот. Фигура развернулась и пошла к лестнице. Собирать свои нехитрые пожитки. Убегать. Начинать новую жизнь.

А Джед, уставившись на свою новую руку, все стоял возле рухнувшего катера. Он смотрел и думал, что разум всегда стремится к человечности. Где бы он ни был зачат: внутри симбиоза слишком сообразительных биопротезов…

Или в голове гомункула, созданного Массачусетской машиной. Гомункула, который когда-то взял имя Джедедайя Смит.

Побочный эффект

Ресурсный томограф

(20 августа 2118 года)

"Жизненный ресурс пациента - 92 дня, 5 часов, 41 минута. Ресурс доступен при продолжении текущего курса лечения", – экран монитора пискнул, сообщая о том, что процедура сканирования завершена. Зашуршал принтер, выплевывая листы с рекомендациями по лечению.

Карелин скрипнул зубами, встал из-за стола и со всей силы пнул ногой робота-уборщика, натиравшего пол антисептиком. Металлический диск откатился к стене, замер, сменил программу с дезинфекции на полировку и медленно пошуршал в противоположную сторону кабинета.

Старший научный сотрудник Института Инновационных Решений Герман Карелин сделал глубокий вдох и дернул на себя ручку двери смотрового кабинета.

– Процедура сканирования завершена. Пациент проснется через семь минут, – сообщил виртуальный лаборант кабинета ресурсной томографии.

Карелин подошел к прозрачной барокамере сканера. Натка лежала внутри. Короткий ежик волос и белый больничный халат делали ее похожей на птенца, выпавшего из гнезда. Герман закрыл глаза и представил Ту Натку, которая три года назад на выпускном балу свела полкурса с ума струящимся антрацитом своих роскошных волос. Никто не верил, что эта девушка, блещущая красотой, остроумием, точеной фигурой и выдающимися капиталами своего отца, решила составить пару самому упертому ботану на потоке...

- Гера... Ну, что?

Он открыл глаза. Натка, выпорхнув сквозь открытый люк барокамеры, нетерпеливо сверлила его карими глазищами.

- Чуть больше трех месяцев.

Девушка поникла. Съежилась, словно увядший цветок:

- Столько зубодробительной химии и все ради лишнего месяца жизни? Смешно!

- Стой, это же не финальный вердикт, - он с силой наполнил свой голос бодростью. - Мы попробуем внести в расчет другие схемы лечения. Наверняка здесь закралась ошибка.

- Ресурсный томограф не ошибается, глупый, - она улыбнулась и ласково погладила его по щеке. - Это же ты его создал.

Ресурсный томограф был курсовой работой второкурсника физтеха МГУ Геры Карелина. Он подарил ему твердую "пять" и контракт с Институтом Инновационных Решений. Уже через два года прибор был запущен в производство и начал поставляться в крупнейшие медицинские центры. Он позволял с точностью до секунды определить продолжительность жизни пациента с учетом назначенного лечения. И да, прибор не ошибался.

...Когда Натка ушла, Герман долго стоял на балконе своего кабинета и смотрел, как день растворяется в сумерках. С 35 этажа западного корпуса Института Инновационных Решений башни Кремля выглядели миниатюрными, пряничными и особенно древними. В небе, мигая неоновыми габаритами, бесшумно скользили аэро-капсулы. Люди спешили домой.

Через 92 дня мир не изменится. Просто в нем не останется места для Наты Семеновой - талантливой художницы, чьи объемные голографические картины украшают галереи по всему миру. А ему некого будет любить.

Полиглот

(10 ноября 2118)

В Институт Инновационных Решений не брали кого попало. Отдел кадров набирал специалистов, начиная со студенческой, а порой и школьной скамьи. Уже на втором году сотрудничества с институтом студент Герман Карелин "прыгнул" на зарплату в 500 тысяч рублей, а еще через год вошел в "золотую мозговую десятку" компании. Именно поэтому гендиректор конторы Андрей Варламов не стал отказывать наглецу, который с утра трепал нервы дежурным в холле главного корпуса с требованием немедленно дать доступ к его телу. Иногда Варламов мог позволить себе быть отзывчивым. Он перенес встречу с послом Франции и попросил секретаршу пригласить Карелина в кабинет.

Высокий, худой, темноглазый, похожий на цаплю молодой человек вошел в кабинет пружинистым шагом. Остановился у противоположного конца длинного переговорного стола, скользнул оценивающим взглядом по идеально-гладкой дубовой столешнице.

"Как самолет перед стартом. Сейчас разгонится и будет набирать высоту", Варламов заинтересованно прищурил глаза и потянулся к шкатулке с кубинскими сигарами. Впервые за очень долгое время он ощутил полузабытый вкус любопытства:

- Ну-с, Карелин, выкладывай, с чем пожаловал.

- Андрей Владимирович, у меня сверхважное сообщение. Только прошу, отнеситесь к нему со всей серьезностью.

Герман взъерошил и без того растрепанные каштановые волосы, набрал полную грудь воздуха и на одном дыхании выпалил:

- Я изобрел таблетки от старости.

Варламов затянулся сигарой и с наслаждением пыхнул горьковато-пряным дымком.

Из всей золотой десятки научных сотрудников института Карелин безусловно был лучшим. Не зря ему дали прозвище "Полиглот". Вот только он хватал на лету не иностранные языки, а научную информацию. Попав в институт, студент физтеха увлекся биотехнологиями и генетикой. Что важно, он развивался в разных направлениях одинаково полноценно.

- Мое лекарство основано на ферменте теломеразы, который дает возможность клеткам делиться бесконечное количество раз, обеспечивая бессмертие.

- Запахло нафталином, - разочарованно махнул сигарой Варламов.

- Нет-нет, дослушайте! - ученый достал из кармана портативный проектор, в воздухе замелькали слайды. - Эта разработка кардинально отличается от открытия 2009 года. Мое лекарство не просто "ломает" лимит Хейфлика, оно действует избирательно. Здоровые клетки организма обретают возможность делиться бессчетное количество раз, а раковые теряют эту способность и стремительно угнетаются. По сути, это лекарство от рака и эликсир бессмертия в одной капсуле.

Карелин шумно втянул в себя воздух и "набрал высоту":

- Все опыты проведены, гарантия успеха -100%, побочные эффекты отсутствуют. Прошу дать добро на производство пробной партии вещества. Это срочно....

Варламов смотрел, как топорщатся дыбом волосы молодого ученого, как горят восторгом его глаза и думал о том, что Отдел Прогнозирования ошибся в расчетах. Ему обещали, что Полиглот раскусит бессмертие лет через двадцать, но это случилось сейчас. Весь вопрос в том, сможет ли мозг 25-летнего человека, смотрящего на мир сквозь мониторы и микроскопы, переварить правду.

Контракт

Герман смотрел в непроницаемо-серые, словно зашторенные глаза гендиректора и отчаянно пытался не взорваться от раздражения: "Не верит! А раз не верит, не даст доступ к главному синтезатору. Значит, я не смогу получить нужно количество препарата. И Натка через два дня умрет..."

Пожилой, подтянутый, с чуть тронутыми сединой волосами Варламов вздохнул, с сожалением затушил сигару и щелкнул кнопкой коммутатора:

– Людочка, сообрази коньячку и предупреди охрану, чтобы нам не мешали. Да, и еще, пусть отдел кадров подготовит для Карелина новый договор о сотрудничестве под кодом "0". А ты Гера, садись, у нас с тобой разговор будет долгий.

Герман выключил проектор и опустился на стул. Ситуация стремительно выходила из под контроля, но следующий вопрос гендира окончательно выбил почву у него из под ног:

– Как ты думаешь, Гера, сколько мне лет?

...Два часа и полбутылки коньяка спустя Герман Карелин почувствовал себя сопливым студентом, который примчался к куратору с курсовой в надежде, что она перевернет мир, но выяснил, что мир уже давно перевернут, причем не один раз.

Первым таблетки бессмертия изобрел ученик автора теории теломеров Алексея Оловникова в конце 20 века.

– Пока американские ученые получали в 2009 году Нобелевскую премию за изучение теломеров и теломеразы, мы уже вовсю тестировали готовый продукт, - довольно пыхтел третьей по счету сигарой Варламов.

Следующим был ученый из Питера, научившийся перепрограммировать клетки, возвращая их в первичное состояние. Таким образом, перезапускалась программа развития человека, возвращая ему молодость. Третьим в когорту "Отцов бессмертия" вошел ученый с Дальнего Востока, создавший на основе иммуносупрессивного препарата Рапамицина антивозрастные таблетки без побочных эффектов. Правда, для того, чтобы не стареть, их надо пить курсами - раз в двадцать лет.

– Справедливости ради надо отметить, что все твои предшественники изначально работали со здоровыми пациентами. Ты – первый, кому удалось разработать комбинированный препарат, который лечит от смертельного заболевания и "настраивает" организм на вечную жизнь. Так что, прими мои поздравления! – Варламов ободряюще улыбнулся.

– Не понимаю, – тряхнул вихрами Карелин. – Если все придумано почти полтора века назад, проверено и испытано, что мешает сделать бессмертие доступным для всех?

– Побочные эффекты.

– То есть? Вы же сказали, что все разработанные препараты не имели побочек.

– Препараты - да, а вот бессмертие - нет.

Варламов потянулся к кофейнику и разлил по крошечным чашечкам крепко заваренную арабику. По словам гендиректора, все препараты от старости имели один и тот же побочный эффект – вместе со способностью стареть человек быстро терял и умение радоваться жизни.

Несмотря на то, что разработки были засекречены, ими воспользовалось много людей. Родственники и дети создателей, чиновники, приближенные к тайне, очень богатые люди, способные выложить миллиард за таблетку. Сам Варламов отведал из "чаши бессмертия" в восьмидесятых годах двадцатого века и готовился отпраздновать свой двухсотый юбилей.

- Скука, смертная скука – испытание не из легких. Как оказалось, время – это не только палач, но и главный стимул к развитию человека. Освободившись от страха перед тикающими часами, человек теряет способность творить. Мы так и не поняли, в чем причина. Но величайшие умы, отведавшие бессмертия, быстро скатывались в посредственность, – Варламов поймал ироничный взгляд собеседника и хохотнул. – Я – редкое исключение.

За появлением каждого нового лекарства от старости вскоре шла необъяснимая волна самоубийств и трагических случаев. Чаще всего психика не выдерживала у "золотой молодежи". Им казалось, что теперь можно все, даже взмыть ввысь, оттолкнувшись от подоконника.

– И все же, Андрей Владимирович, возвращаясь к началу нашего разговора, – Герман поднялся, упершись в Варламова тяжелым взглядом. – У меня мало времени и мне срочно нужно...

– Получишь ты свое оборудование! – Варламов подтолкнул к собеседнику папку с бумагами. Искорки любопытства, плясавшие в его глазах, угасли. – Подписывай контракт на сто лет и флаг тебе в руки.

"Запрещено разглашать тайну", "Запрещено принимать препараты бессмертия", "Все разработки принадлежат институту", "Контракт заключается на 100 лет и не подлежит досрочному аннулированию"...

– Андрей Владимирович, но это смешно. Как я проживу сотню лет без лекарства от старости?

– А это уже наша забота. – Варламов поднялся из-за стола, подошел и положил руку Герману на плечо. – Кстати, если ты рассчитываешь создать с Натальей семью, оставь пустые надежды. Она прежней не будет. Кроме того, как выяснилось, бессмертие несет вместе с собой бесплодие. И это, наверное, правильно. Зачем продолжение тому, что не может закончиться....

Пробуждение

(11 нобяря 2218 года)

В приемной клуба "Отдых от суеты" было прохладно, чисто и пусто. Белоснежные стены, высокие, стрельчатые окна, натертый до блеска мраморный пол.

"Как больнице. Или в морге", – передернул плечами Карелин и двинулся к информационному табло в центре зала. Бионический протез правой ноги поскрипывал при ходьбе. Кажется, пришло время заглянуть в сервисный центр на чистку.

Не дойдя нескольких шагов до табло, он остановился, поймав свое отражение в зеркале. Высокий, худой, похожий на цаплю старик с пружинистой легкой походкой... Да, техника протезирования ушла далеко вперед. Усталое лицо в сетке морщин, густые седые волосы: в последние годы в Карелине выцвело все, кроме глаз. Большие и темные, они все так же требовательно смотрели на мир.

– Будьте добры, я заказывал посещение к Наталье Карелиной, - обратился он к девушке, выскользнувшей из-за табло.

– Сейчас проверим, – ее пальцы забегали по проявившейся в воздухе клавиатуре. – Все верно, посещение супруга, доступ первой степени. Но позвольте вас предупредить, у Натальи Михайловны оплачен отдых еще на сто лет вперед, и пробуждение может вызвать отрицательные эмоции.

– Я в курсе, у меня срочное дело.

– Возьмите вашу карту доступа. Зал отдыха № 12, бокс № 2981, пожалуйста.

В отличие от белоснежного холла, зал отдыха тонул в легких сумерках. Вдоль длинного, уходящего вдаль коридора, тянулись стеллажи боксов.

"Точно как в морге", - поежился Карелин и двинулся вперед по коридору.

Клуб "Отдых от суеты" был одним из топовых мест тусовки столичной молодежи. За внушительную плату он предлагал аренду био-бокса с подборкой виртуального образа жизни в тридцати тысячах вариаций. Менеджеры среднего звена вкалывали целый год, чтобы арендовать бокс на месяц.

Создатели клуба предусмотрели все. Пока клиенты пробовали на вкус бесчисленные сценарии и самые смелые образы, делились скриншотами в соцсетях, их тела разминали, умащивали маслами и накачивали витаминами. Это был настоящий прорыв в индустрии развлечений - пей, гуляй, веселись напропалую, а потом - свежий, отдохнувший и загоревший возвращайся к работе.

Карелин нашел нужный бокс и вставил в слот карту.

"Внимание! Активировано экстренное пробуждение пациента. Возможны неприятные ощущения", – пискнул автомат и выкатил из стены прозрачную капсулу бокса.

Натка лежала внутри тихо и неподвижно. Такая же, как и сто лет назад, только вместо колючего ежика - роскошный антрацит локонов, а на щеках - нежный румянец.

"Дежавю", – вздохнул Карелин.

– Боже, голова раскалывается. – она села, прижав пальцы к вискам. Уткнулась в мужа невидящим взглядом. Наконец, ее зрение обрело четкость. – Ох, Гера, ну что за срочность.... Неужели не мог найти меня в чате.

Она соскользнула на кафельный пол, подошла ближе.

– А ты изменился, – она сочувственно погладила его по шершавой щеке.

– Логично. Пятьдесят лет прошло, – хмыкнул он.

Как и предсказывал гендиректор, Натка быстро потеряла вкус к жизни. Уже через пять лет она бросила рисовать, еще через десять лет путешествий предложила пожить раздельно, через двадцать - попыталась покончить с собой.

Виртуальные клубы отдыха появились как нельзя кстати. Большинство арендовало боксы на месяц-максимум два, Ната жила там последние пятьдесят лет.

– Зря ты меня вытащил, – она откашлялась, наморщила высокий, красивый лоб. – Я сыта по горло этой жизнью. Мне до безумия скучно....

– У меня есть для тебя предложение. Мой контракт с Институтом закончен, и я волен делать все, что хочу. Поэтому я предлагаю тебе отправиться со мной в путешествие. Хочешь в другую Вселенную? По-настоящему?

Под конец жизни однокашник Карелина с кафедры Аэрофизики таки утер ему нос, разработав квантовый двигатель на основе теории суперструн.

– В настоящее время корабль уже создан, идет набор команды. Если хочешь, могу выбить тебе билетик, - подмигнул Карелин жене.

Наталья замерла. В ее красивых глазах появилась осмысленность и... любопытство.

– И вишенка на торте! – не сбавлял напора Карелин. – Там, куда мы летим, действуют первичные законы вселенной. Вероятность 99% процентов, что твои биологические часы снова пойдут. Как тебе шанс постареть и умереть, покоряя иные миры во плоти?

Натка долго молчала. Наконец, целую вечность спустя ее губы дрогнули:

– Блестящие перспективы! Согласна, – девушка чмокнула его в щеку и... вернулась обратно в бокс. - Только дай мне денек закончить дела в инстах и завершить квест. Я напишу тебе в чате! - огонь в ее глазах угасал.

Черная дыра: Будущее, которое мы заслужили

Наш мир обречен. Гибель уже неизбежна, я вижу, как кухню расщепляет на атомы и засасывает в Черную дыру.

Меня зовут Джон. Сегодня мой 250 день рождения, который окажется последним. Не думал, что когда-нибудь произнесу фразу: «я скоро умру», - не желая того. Ведь жизнь или смерть – дело добровольное. Каждый сам выбирает дату похорон, чаще всего, когда уже не действует инъекция омоложения. Мой отец написал заявку на смерть, когда ему исполнилось 666, мог бы прожить и дольше, но его всегда прельщали изгибы числа шесть. Мама была не довольна. Ей хотелось закончить работать над своими экспериментами с «помадой-хамелеоном», но по брачному договору должны были умереть в один день. Да, мои родители были теми еще романтиками.

Только древние предки не могли выбирать дату смерти. Но когда это было? Во времена телефонов? Видел я такую странную штуку в одном из музеев старороссийской области, обычно туда свозят все пережитки прошлого, очень ностальгирующий район Мирового Сообщества. Изобретение действительно уродское и совсем неудобное. Включить его не удалось, но даже держать было неприятно, рука затекала. Тяжелый.

Там же я увидел старое приспособление для новостей. Оно называется «газета», ощущение такое, будто ты только что растирал ладонями дерево, и на коже осталось раздражающее чувство мягкости. Менять новости по своему вкусу невозможно. Читай то, что дают, и никаких вариантов. Глаза заслезились после первой же страницы.

О чем она была? Что-то связанное с политикой и президентами. Президент – это выбранный народом глава государства с республиканской или смешанной формой правления. До сих пор в памяти всплывает это определение. Школа хорошо нас поднатаскала на исторические термины. Но у меня в голове не складывается эта картинка мира времен президентов и государств. Я не понимаю, как люди могли жить в какой-то определенной местности, не имея возможности свободно передвигаться по частям света. В прошлом место, где я живу, называлось США, я бы не мог спокойно попасть в Бразилию на карнавал. Или вдруг решить навсегда переехать в Буэнос-Айрес. О, нет, только на три месяца, молодой человек, только на три месяца. Глупости какие-то. То есть сиди там, где родился? Ужас. А что если я родился в заполярной области? Сколько же кругов ада мне нужно было бы пройти, чтобы оказаться, например, в Лондоне.

Говорят, что у каждой страны был свой язык. Поясню, страны (или по-другому государства)– то, что мы сейчас называем областями или районами. Тогда не было единой экономики и управленческих организаций, только медиапространство было подвержено глобализации. Знаю, звучит невероятно. Не во всех странах говорили свободно на английском. Если бы я приехал, например, в старороссийскую область… Да простит меня этот район, но я недавно прибыл оттуда, воспоминания все еще слишком яркие. Так вот если бы я приехал в старороссийскую область, то официанты не смогли бы принести мне то блюдо, которое я захотел. Прохожие не подсказали бы дорогу. О том, чтобы найти интересного собеседника, я вообще молчу.

То ли дело сейчас. Прекрасное сейчас. В каком дивном новом мире мы живем. Хотя…подождите, нашему миру скоро конец. Не верю, что обстоятельства заставляют меня умирать. Даже находясь наедине со своим сознанием, я не могу сконцентрироваться, мысли неизбежно уводят меня в сторону. Я не могу поверить, что пора прощаться с жизнью. Я не могу поверить, скоро всем рассуждениям придет конец, человеку придет конец.

Я бессмертен – осознание этого приводило к неописуемому восторгу. Никаких рисков. Проблемы достижения благополучной и бесконечной жизни были всего три: болезни (в основном, врожденные), потеря памяти и старение органов.

Главная угроза – болезни. И я не понимаю, какие такие этические границы заставляли наших предков остановиться в развитии генной инженерии. Все равно они жили короткую жизнь. Так имела ли она хоть какую-то ценность?

Были люди, которые называли себя «гуманистами». Я не хочу вдаваться в подробности, если кратко – это люди, которые мешали прогрессу из собственных соображений. Нелогичных соображений.

Люди не имеют право проводить опыты над собаками, потому что собака – разумное существо, которое умеет чувствовать. Люди не имеют право препятствовать свободе слова, потому что каждый должен быть услышан. Люди не имеют право осуждать чужие взгляды, потому что каждый вправе иметь свою точку зрения. Люди не имеют право ставить эксперименты над другими людьми, потому что каждая жизнь ценна.

О, эти противоречащие друг другу принципы. Прошлое не перестает меня удивлять.

Неужели теперь вопреки прогрессу я не должен исследовать животных? Никто так и не привел разумных доводов. Собаки умеют чувствовать. Неужели? Собаки и другие звери движимы инстинктами. Не надо их очеловечивать. Многие породы были выведены только для того, чтобы развлекать людей. Собаки и роботы, можно сказать, созданы человеком и имеют определенные функции, благодаря которым мы позволяем им продолжать существовать. Не ставя эксперименты над животными, невозможно создать лекарство для человека. Получается, когда гуманисты спасали животных, то убивали людей.

Свобода слова – камень преткновения для нормализации диалога между властью и народом. Эфемерное «свобода слова» убило людей гораздо больше, чем любое научное исследование. Предкам так не терпелось сказать все, что они думают. Зачем? Зачем тратиться на пустословие, когда можно было делать что-нибудь полезное. Видимо, их интеллект позволял заниматься только бесконечными спорами.

И вот интересный оксюморон – гуманиста «свободы слова» посадили гуманисты за его «свободу слова». Все почему? Потому что он высказал свое мнение насчет нелепости религии. Получается, говорить можно было не все, что захочешь, даже если представить на секунду утопичный мир гуманиста. «Свобода слова» рассекала бы, точно катана, всех, кто так ратовал за нее. Ты можешь говорить все, но не можешь осуждать чужие взгляды, даже если они нелепы. Парадокс.

Ох, уж этот двадцать первый век. Сколько гениев не смогли улучшить мир из-за повернутых на псевдонравственности. Если бы они раньше начали опыты над людьми, применяя технологию CRISPR, то раньше приобрели бы бессмертие. Настоящее человеколюбие – это позволить ученым разработать лекарство, которое спасет жизни миллиарду людей. Ради такого можно пожертвовать несколькими добровольцами.

Сейчас уже никто не стыдиться того, что опыты в генной инженерии, связанные с изменением генома, проводились нелегально. Все филантропы сразу замолчали, когда биологи предоставил им лекарство от рака. Сразу двери открылись - проводите любые опыты, только спасите нас от смерти. Лицемеры.

Я – бессмертен. Мне повезло родиться в наш прекрасный век. Мне повезло родиться, когда IT-технологи сдружились со специалистами по долголетию (раньше их называли медиками) и создали компьютерное обеспечение для CRISPR. Можно было навсегда распрощаться со всеми заболеваниями на свете.

Создание CRISPR/IT2009 позволило управлять генами человека, из-за чего и стало достижимо физиологическое бессмертие. Неприятный участок ДНК можно подрезать и позаимствовать у мамы или папы. Уже на стадии зародыша можно подкрутить гены своего ребенка, убрать наследственные заболевания и привить иммунитет ко всем болезням. Эта система работает как детская пирамидка, где ты можешь менять колечки и их порядок так, чтобы тебе это нравилось. За дополнительную плату можно настроить гены будущего малыша по своему усмотрению. Доплата за дизайнерского ребенка довольно велика, но это стоит своих денег. Важный момент – невозможно вводить любые качества или особенности внешности, только те, которые есть у родителей.

Так родилась моя дочь Мишель. Мы решили сделать ее танцовщицей. Отдали музыкальные гены жены, мою выносливость и любовь к спорту. Я не удержался и попросил добавить дочке золотые кудри моей Анны. Очень уж мне нравилось, как они переливались на солнце. Конечно, не забыли и про интеллект. Не представляю, что сотворила бы с миром Мишель, прожив хотя бы 50 лет.

Программирование и биология. Вот, что позволило нам достичь чудесного будущего. Вспомним, например, о модификации 3D принтера, способного воссоздать любой человеческий орган. Это же позволило не беспокоиться о раненом сердце или стареющей печени. И снова я возвращаюсь к невеждам 21 века. Ну, что вам стоило разобрать одного человека на клетки? Не велика была бы потеря.

Когда я разрабатывал нейронный чип для стимулирования работы гипоталамуса мне не то, что не препятствовали в препарировании мозга людей, мне поставляли добровольцев. Это были самые разные люди: от бомжей до бедняков, желающих заработать для семьи. Деньги легкие. Люди любят легкие деньги. Да, хорошее было время. Университетские годы – действительно лучшие годы жизни. Тогда я только начинал заниматься своими исследованиями и изобретательством.

Помню, как я был горд, когда меня отправили на практику в сердце имплантации памяти – Торонто, где я и остался навсегда. Я люблю свою работу. Вернее сказать – любил. Моей задачей было программирование специального микрочипа, который вживляется в голову для стимулирования работы гипоталамуса. Если говорить лиричным языком, я создавал ключики к памяти для тех, кто ее потерял.

Помню, своего первого пациента с амнезией. Это был крепкий темноволосый мужчина с добрыми, но рассеянными глазами. Свою жену он называл «эта женщина». «Кто эта женщина?» - постоянно спрашивал у меня. Когда операция прошла успешно, и «эта женщина» робко вошла в кабинет, мужчина заплакал и назвал ее Марией.

Как я был счастлив. Я чувствовал себя таким важным человеком. Человеком, о котором слагают легенды. И считал себя таковым до тех пор, пока не встретил мою дорогую Анну.

О, Анна, я не могу поверить, что тебя тоже засосет в черную дыру, как и всех посредственностей этого мира. Это нечестно, это неправильно, это несправедливо. Ты заслуживаешь большего, ты всегда заслуживала большего.

Моя милая Анна справилась с ужасным пороком человечества – старением. Когда появилось Мировое Сообщество, мир был избавлен от смерти, рождаемость заметно снизилась, все хотели накопить на дизайнерского ребенка, и люди давали согласие на смерть уже в 150-200 лет. Никто не хочет жить, будучи выжатым лимоном. Глубокие морщины, дряблое тело, желтеющие зубы и ногти. Такая короткая продолжительность жизни, соотносившаяся с низкой рождаемостью, значительно била по экономике.

Моя жена Анна не боится темноты, высоты, воды, пауков. Она всегда очень легко рискует, она свободна от предрассудков и чужого мнения. Моя Анна прекрасна. Единственная проблема – ее паническая боязнь старости. И именно это позволило ей стать гением. Она даже свой единственный недостаток сумела превратить в достоинство.

Я слышал и раньше, что женщины бояться угасания молодости, ведь это означает потерю красоты, на чем они очень заморочены. Мужчину года не портят, даже украшают. Анна со старшей школы занималась поиском «сыворотки» вечной молодости. Она мне рассказывала, что в ее доме был настоящий зоопарк из нестареющих животных: морские окуни и ежи, калибри, черепахи, крокодилы, кроты. Это только те, кого я сумел вспомнить сразу. Анна искала животного, чьи гены могли бы идеально подойти человеку. Когда она мне показала зверька, спасшего людей от старости, я подумал, что она сошла с ума. Это был маленький грызун с массивной короткой шеей и пяточком, как у свинки, абсолютно лысый с двумя торчащими зубами и маленькими черными глазками. Анна торжествующе произнесла: «Голый землекоп».

Я смотрел на этого маленького уродца с недоумением. Анна объяснила мне: «Может, он выглядит непрезентабельно, но доживая до половозрелости, землекоп больше не меняется и навсегда остается таким, как в молодости. Еще он не чувствует боли. Для него кислота – это утренний душ».

Зачем я обо всем этом говорю? Теперь неважно. Ничего не важно, Черная дыра уже расщепила мою собаку. Она подступается все ближе. Я вижу, как истомно плачет Анна, сжимая в объятиях Мишель.

Мне почему-то сейчас вспомнился день, когда мы все вместе устроили пикник в саду. Утром мы с Анной поспорили. Сущий вздор. Она хотела домой интерактивные шторы, а я настаивал на технических жалюзи. Мы всегда пытались разговаривать конструктивно, но в этом вопросе компромисс был невозможен. Мишель пряталась за стенкой и наблюдала, как ее родители разговаривают на повышенных тонах. Когда я и Анна достигли пика непонимания друг друга, дочка залезла на стол и стала вопить, из глаз полились слезы, из носа – сопли, изо рта слюни. Мы перепугались не на шутку. Стали пытаться успокоить ее. А она все кричала и кричала. «Хочу, хочу, хочу!» Чего она хотела, мы понять не могли. Стали забрасывать игрушками – не помогло, стали качать на руках – не работало, даже мультики не отвлекали ее. Я услышал хруст. Анна достала чипсы. Чипсы были запретны в нашем доме. Мишель замолчала и уставилась на маму. «Устроим чипсовую вечеринку? Джон, раскладывай плед и подушки во дворе. Мишель помогай мне на кухне», - дала распоряжение Анна. Уже через 10 минут мы сидели всей семьей под деревом и смеялись. Мишель жадно хрумкала чипсами, Анна заплетала дочке косу.

Я не могу спасти моих девочек. Человек не в силе остановить мощь Черной дыры. Раньше я думал, никто не в силе уничтожить наш идеальный мир, а оказалось, самый неидеальный человек этого мира смог.

Я учился с ним в школе. Забитый мальчик, неразговорчивый и нелюдимый, всегда носил разбитые очки. Низкий, щуплый, с высоким лбом и корявым носом. Проще говоря, он не был дизайнерским ребенком. Его родители были бедны. Они не были исследователями, не были изобретателями, не были мыслителями, не были специалистами по долголетию. Говорят, они обслуживали ресторанных роботов. Зачем в таких условиях эти люди решили родить ребенка, мне непонятно. Испортили парню жизнь с самого начала.

Но, несмотря на положение своих родителей, ему удалось поступить в нашу элитную школу. Раньше я бы ни за что не признал, но теперь…должен сказать, этот некрасивый парень переплюнул всех одноклассников.

В наш класс могли попасть только гении, будущие главные умы Мирового Сообщества. У всех из нас были прекрасные родословные и подкрученные гены. Уже в четырнадцать лет рост каждого парня приближался к 180-ти, а грудь девочек к третьему размеру. И среди благоухающих роз высовывался 160-ти сантиметровый сорняк.

Мы над ним издевались. Поначалу он всячески пытался сдружиться хоть с кем-нибудь. Но мы были детьми, а дети жестоки. Он ходил за парнями, как хвостик. Делал самую нудную домашку за нас всех, улыбался злым издевкам, как доброй шутке, и терпел всяческие побои.

Однажды мы забили его в угол туалета и заставили переодеться в женские вещи, которые заблаговременно одолжили у своих мам. Он плакал. Но мы натянули одежду насильно. Кто-то даже разрисовал ему лицо косметикой. Выставили за дверь и хихикали. Девочки проходили мимо и закатывали глаза. Кажется, он тогда описался от стыда.

Был еще один неприятный эпизод. Моему лучшему другу Питеру очень нравилась Сара. Она училась в параллельном классе, классе искусств. Типичная художница – волосы взъерошены, на одежде пятна от краски, взгляд устремлен сквозь предметы. Хорошенькая? Безусловно. Ореол загадочности парил вокруг нее. А Питеру нравилось все необычное, его тянуло всегда познавать странные вещи. Тогда очередь дошла до Сары. Помню, однажды Питер неожиданно нагрянул ко мне домой, у него была тяжелая отдышка и разъяренные глаза. Когда он объяснил, что так его так взбудоражило, я побагровел от негодования. Сару видели в кино с нашим очкариком. С этим отбросом общества. Хуже всего, что ее за день до этого приглашал туда Питер. Неужели она отказала ему из-за этого неудачника. Мы попробовали поговорить с ним по-мужски, но он никак не отреагировал. Он просто молчал. Это было самое удивительно, что я когда-либо видел. Этот парень не издал ни звука, когда мы орали на него, когда плевались в лицо, когда повалили на землю в грязь, когда били ногами. Он продолжал с ней гулять. А Сара соглашалась.

Мы взбесились не на шутку. Дело было уже даже не в девушке. Принципы. Теперь, будучи взрослым, я понимаю, мы просто завидовали ему, он был не дизайнерским, но лучше нас.

И мы настучали на него в правоохранительные органы, будто бы он ведет террористическую деятельность. Полиция охотно верила во все преступления не дизайнерских. Прежде, чем они осознали: парень ни в чем не виновен, ему пришлось двое суток продержаться в пресс-хате. Боюсь представить, что творилось с ним тогда.

Он с тех пор не возвращался в школу. Больше мы с ним никогда не пересекались. Я знаю о нем лишь из новостей, на которые я случайно натыкался. Он ушел в физику, вплотную занимался Большим Адронным Коллайдером. Все говорили, что вещь бесперспективная. Но теперь созданная им Черная дыра поглощает всех, кто смеялся над очкариком с большим лбом.

Великие умы человечества давно научились создавать маленькие Черные дыры внутри нашей планеты. Они были размером с шарик для гольфа и лопались буквально через несколько секунд, словно мыльные пузыри. Страха не было. Ученые уверяли, чтобы землю уничтожила одна из таких крох, то её нужно создать размером не меньше футбольного мяча. А это невозможно. Было невозможно до недавнего времени.

Хотел бы я знать, что творилось у этого некрасивого парня в его большой голове. Что заставило его уничтожить наш прекрасный мир. Ведь он уничтожил и себя.

Я смотрел утренние новости, когда программу неожиданно прервали, на экране появилось лицо моего старого знакомого. Я сразу узнал его, его ни с кем невозможно было спутать. Кажется, я наизусть запомнил речь, которую он произнес.

«Это последние секунды вашей жизни. Сейчас я включу модифицированный БАК, который спровоцирует появление Черной Дыры. Она полностью поглотит нашу планету за 24 часа. Привет всем, кто не хотел заниматься Большим Адронным Коллайдером. Здесь есть только один специалист, который смог бы хоть что-нибудь придумать и остановить неминуемую гибель человечества. И этот специалист умрет самым первым. Да, я стану первой жертвой своего изобретения. Думаю, это честно. Не знаю, что ждет нас дальше внутри Черной дыры, но надеюсь – смерть, потому что вы и ваш поганый мир не заслуживает жить вечно. Я ненавижу все, связанное с Мировым Сообществом. Ваше общество – дерьмо, потому что настоящие развитие заключается в поиске смыслов, вы же просто живете ради жизни. Ваши люди – дерьмо, потому что они превратились в бесчувственных роботов. Ваши принципы – дерьмо, потому что они не дают никакой надежды тем, кто родился вне системы. Надо мной смеялись всю жизнь, пора посмеяться мне».

Разве мы заслужили этого? Мы просто добились идеального мира и хотели, чтобы будущее поколение ни в чем не нуждалось. Почему он говорит, что мы заслужили смерти?

У меня больше не осталось времени на рассуждения.

Секунда, две, три.

Наш мир обречен. Гибель уже неизбежна. Я вижу, как Анну и Мишель расщепляет на атомы и засасывает в Черную дыру.

Замерзший мир

В один миг, я миновал короткий ухоженный холл, выложенный плиткой, и оказался у дверей лифта. Ждать пришлось недолго. Людей не было, кто работал не из дома, уже вернулись и погрузились в виртуальный мир в своих квартирах. Несколько раз я в нетерпении нажал на кнопку лифта, двери закрылись и он взмыл вверх. Из противоположной стеклянной стенки кабинки просматривалась восточная сторона, противоположная той, что мне была нужна. Лифт с большой скоростью уносил меня всё выше, и всё большая часть города открывалась взгляду. С этой стороны небо уже темнело. Не знаю, что нашло на меня.

Приехала машина с моими покупками. Я, как всегда, спустился вниз из своей квартиры, забрал их и уже думал подниматься наверх. Скользнул взглядом по сторонам и моё внимание поглотило необыкновенное буйство красок с западной стороны неба, просматривавшееся между небоскрёбами. Зашёл в свой подъезд, помялся, но желание посмотреть ещё, не покидало. В итоге, я кинул свёртки с едой на диванчики в холле и выбежал на улицу. Меня посетила гениальная идея. С крыши дома, стоящего напротив, должен открываться потрясающий вид. Он был выше моего на 30 этажей, и там всё время барахлила электроника – так что зайти мог любой желающий, что, в том числе, давало возможность беспрепятственно попасть на крышу.

Кабинка мягко затормозила и открыла двери на последнем этаже. Я вышел, огляделся – кажется, та лестница ведёт наверх. Через каких-то десять секунд я затормозил у двери. Виднелась небольшая щель – она была открыта. Я дёрнул на себя ручку и вышел на открытое пространство… И чуть не споткнулся. На крыше я был не один.

Облокотившись на перила, спиной ко мне, стояла девушка. Свойственный высоте ветер трепал её тёмные волосы. Она обернулась на звук, в её глазах застыло изумление, она явно не ожидала, что сюда придёт кто-то ещё. У неё была весьма приятная внешность. Но не стоит ей доверять, сейчас любой мог изменить любую деталь своего тела, как того захочет. Были бы средства.

Продолжать стоять или возвращаться было бы слишком глупо, и я продолжил свой путь к краю. Какая мне разница есть тут кто-то или нет, я тоже хотел полюбоваться закатом. А закат поистине был необыкновенным. Небо меняло свои цвета от красного к ярко-оранжевому и жёлтому, а затем к бирюзовому, подкрашивая, в розовый, мелкие облачка. Солнца уже не было видно, оно скрылось за домами на горизонте. Однако его последние лучи ярко отражались от стеклянной обивки высокоэтажных зданий, также придавая им розоватый оттенок. Не помню, чтобы я когда-то видел подобную красоту вживую.

Прошло несколько минут. Девушка не проронила ни слова и не ушла. Конечно, продолжать стоять вот так, молча, вполне даже вариант, но почему-то мне было неловко и захотелось что-то сказать. Продолжая смотреть на закат, я постарался говорить как можно непринуждённее:

– Волшебная красота, ни одна проекция не сможет передать столько цветов. Удивительно, что всё же нам нравится смотреть сохранённые проекции у себя дома, а не вживую, – на этом моё красноречие закончилось.

– Да, – сказала девушка спустя какое-то время, когда я уже перестал ждать ответа. – За всё время ты первый, кто пришёл.

Она была на удивление немногословна. Но раз я уже начал разговор, то нужно продолжать.

– Ты сегодня давно тут уже стоишь, наслаждаешься?

– Не очень.

Её ответ звучал «очень» содержательно.

– Ты не в первый раз тут, на крыше? – попробовал ещё раз я. Хотя уже начал понимать, что она не сильно горела желанием общаться. Что ж, видимо плохая была идея попытаться поговорить, просто стоять и смотреть было, наверное, лучше.

– Ага, – я уже думал плюнуть на всё и уйти – на закат я уже на ближайшие пару лет насмотрелся, как вдруг, она решила продолжить. – Я каждый день прихожу, уже больше месяца, если хорошая погода.

– Ого, – её ответ меня поразил. – Так ты из этих… риалайферов? – читал как-то про это новое модное движение. Люди отказываются полностью от виртуала, технологии только по необходимости, предлагают общаться вживую, путешествовать по реальному миру, а не по множеству виртуальных вселенных.

Она, наконец, повернулась ко мне и улыбнулась. У неё была красивая улыбка – какая-то невероятно тёплая, и в то же время, казалась немного грустной.

– Нет, хотя поневоле на какое-то время пришлось такой стать.

– И что же послужило причиной? – девушка оказалась действительно какой-то необычной. Но, как ни странно, необычные люди всегда притягивают, хочется разгадать их тайну. Узнать, чем же они отличаются от других. – Если тебе не трудно, поведаешь мне? – добавил я и вернул ей улыбку.

Она не сразу ответила, словно какое-то время обдумывала, стоит ли говорить.

– Мне делали серьёзную операцию на мозге вследствие несчастного случая. Мне на протяжении месяца нельзя было пользоваться технологическими гаджетами, чтобы органы чувств и мозг отдыхали.

Её лицо стало задумчивым, а я не знал, что сказать на это. А ещё меня не отпускало чувство, что тут всё равно что-то не так. Атмосфера изменилась: из лёгкой, теплой и непринуждённой, навеянной красками этого вечера, вдруг стала напряжённой. Солнце почти село, становилось всё темнее.

– Прости, если я затронул не ту тему, я не знал.

– Да нет, всё уже нормально, - девушка вышла из оцепенения и улыбнулась. – Не стоит извиняться.

Мы помолчали пару минут, глядя на темнеющее небо. Меня не отпускало странное ноющее ощущение, заставляя задавать новые вопросы.

– А что случилось то, что был за несчастный случай? Но, если ты не хочешь об этом говорить, мы можем не продолжать, – поспешил добавить я.

– Нет, почему же. Если ты помнишь, почти два месяца назад был шторм, он застал меня, когда я возвращалась домой. Я стояла под крышей остановки и ждала машину, которая меня заберёт, в то же время, переписываясь с подругой. Когда я увидела, что на остановку падает дерево, стоявшее рядом, и не выдержавшее порывов ветра, было слишком поздно. Я не успела отскочить, дерево упало, проломило стекло остановки, и под этим всем оказалась я. Во всём виновато моё невнимание. Невероятно глупый случай, – она усмехнулась краешком губ. – Чаще во всех наших бедах виноваты мы сами.

– И те, кто не удосужился срубить старое дерево, – попытался вставить что-то утешающее я.

Она мотнула головой, её волосы пошли волной:

– Это уже неважно.

– Всё было так серьёзно, что тебе пришлось проходить такую долгую реабилитацию? – не унимался я. Действительно, удивительно долго, сейчас, в мире, где можно себе восстановить любую часть тела. Она молчала значительно дольше, чем в прошлый раз.

– Все повреждения регенерировали за 2 дня. Но была повреждена большая часть мозга и с оставшейся частью я бы не смогла жить полноценно. Хотя, казалось бы, люди живут и с одним полушарием, но у меня был не тот случай. Мне вставили нейронный имплант. Экспериментальная разработка, согласие на её вживление принимали мои родители. К тому же, это было бесплатно, им нужны были подопытные, мне нужна была жизнь. Кто от такого откажется? Всё сложилось более чем удачно – имплант прижился, за пару дней восстановились воспоминания. А через неделю меня выписали, предупредив, что, несмотря на пока отличные показания, мне не стоит ещё какое-то время перегружать мой наполовину искусственный мозг большим объёмом информации, зрительными проекциями или виртуальными мирами. Следовало постепенно наращивать нагрузку, пока имплант окончательно не «приживётся». Вот как-то так.

Во время разговора она смотрела на ставшую совсем узкой светлую полоску на горизонте и, наконец, повернулась ко мне, ожидая моей реакции.

Я был поражён её рассказом, это казалось невероятным – жить с искусственной частью тела, как в играх или фантастике, где люди наполовину роботы, стреляют из пальцев и прочая ересь. Хотя, с другой стороны – почему нет? Наука то движется вперёд, 50 лет назад люди себе и органы не умели восстанавливать на 3D принтере. А сейчас и руку восстановят и запрограммируют внешность ребёнка на генетическом уровне.

Но, вот как она прожила этот период времени, сейчас же все общаются через виртуал, даже на свидания ходят в виртуальные бары. Неужели ей было не скучно всё это время, ведь друзья не будут же навещать её каждый день, от силы пару раз, такова реальность. Нет времени в этом безумном мире, да и просто лень пятую точку тела оторвать от дивана. Возможно, поэтому она и привыкла сюда ходить, находиться в одиночестве? Бррр, немного жутко.

Я слишком ушёл в свои мысли, а она по-прежнему ждала хоть какой-то реакции на свою открытость. Я бы, пожалуй, и не стал бы рассказывать столько незнакомому человеку. Неужели я был настолько навязчив? Или тут, наоборот, подействовал факт того, что с незнакомым человеком проще поделиться переживаниями, чем с близким?

– И ты до сих пор ходишь сюда по привычке? Я бы, наверное, сразу обратно окунулся в мир технологии, – я сморозил очередную глупость и попытался улыбнуться. Неужели это всё, что я могу сказать на её историю? Но… что тут ещё скажешь?

– Да, можно сказать и так. Ты был прав в начале, когда сказал, что люди зря заменили сфотографированными проекциями и воссозданной реальностью свою жизнь, – на пару секунд она замолчала, и всё-таки добавила. – И… знаешь, рассветы бывают ещё красивей.

Проснулся я рано, на улице только начинало сереть. Перевернулся на другой бок. Вспомнил вчерашнюю девушку с крыши и открыл глаза. Попытался вспомнить как её зовут, но ничего не получилось. Я вчера так и не удосужился спросить. Мы потом поболтали немного на отвлечённые темы и разошлись, когда совсем стемнело. Оставшуюся часть вечера я провёл за онлайн игрой, сражаясь с полчищами монстров, и совсем забыл про незнакомку с крыши. А вспомнил снова только сейчас. Я перевернулся на спину и понял, что сна не сталось совсем. Да что за чёрт, сегодня же выходной! Ещё и рань такая.

Она говорила, что рассветы бывают красивей. Интересно, она и сейчас там находится? Вряд ли, не живёт же она на этой крыше. Но всё равно, уснуть больше не удастся, так почему бы не посмотреть рассвет?

Наскоро умывшись, я прихватил с собой пару коробочек с едой и бутылку апельсинового сока, чтобы перекусить уже на месте. Поднимаясь на лифте её дома, я поймал себя на мысли, что всё же надеюсь на то, что она будет наверху. Надо будет хоть её имя узнать.

На крыше было пусто. К тому же, оказалось, что я не додумался взять подстилку или что-то наподобие, на чём можно было бы сидеть. Усевшись на холодную, остывшую за ночь поверхность, я открыл салат. Солнца ещё не было видно, лишь бирюзовая полоса у горизонта, так что у меня было ещё время, чтобы перекусить.

Лёгкий, прохладный утренний ветерок прогулялся в моих коротких волосах и, наверняка, встопорщил их. Тем не менее, это были приятные ощущения – завтракать на свежем воздухе, не в душных стенах квартиры, наслаждаясь красивым видом спящего города и начинающегося рассвета. Утреннюю тишину нарушила первая трель птицы. Её подхватила другая, а за ней и остальные. Звёзды над головой гасли одна за другой. Я по-быстрому доел и поднялся, чтобы ничего не пропустить. Над моей головой, серо-синее небо уже постепенно сменяло цвет на нежно-голубой и ярко-бирюзовый, ближе к горизонту. Вскоре цвета изменились. Добавился оранжевый, и через пару минут я увидел солнце, пробивающееся между высокими столбами домов. Это было на самом деле невероятно. Первые лучи золотили дома и отражались от стёкол яркими, слепящими глаза бликами. Постепенно буйство красных, апельсиновых и жёлтых красок угасало. Небо окрасилось полностью в голубой цвет, а солнце стало припекать. Она так и не пришла. К вечеру небо затянуло тучами.

Снова потянуло меня на крышу во вторник вечером, когда я опять спустился за продуктами. После того, как я забрал свой заказ у робота-развозчика, я решил попытать счастья снова. В этот раз мне повезло больше – она была там. Сегодня её волосы, так красиво развевающиеся на ветру в прошлый раз, были затянуты в высокий хвост. Она обернулась и поприветствовала меня, только когда я подошёл к перилам.

– Ты даже не оглянулась взглянуть кто идёт.

– Сомневаюсь, что найдётся ещё один человек, кроме тебя, захотевший полюбоваться природой, – её тёмно-карие, почти чёрные глаза смеялись. – Да, мы так и не познакомились в прошлый раз, Кира, – она подала руку для пожатия. Жест меня немного удивил, но я пожал её.

– Я тоже об этом думал, Макс. Очень приятно, юная леди.

Кира рассмеялась искренним, таким задорным, заразительным смехом.

– Хотел сказать спасибо за совет посмотреть рассвет – это было очень захватывающее зрелище.

Кира изогнула в удивлении правую бровь:

– А я давала совет?

– Он был завуалированным.

Полчаса мы болтали ни о чём. Оказалось, что её работа заключается в том, что она прописывает оптимальные маршруты роботам на перевозки грузов между городами. Как называлась эта профессия, я и через 5 минут уже не помнил. Снимала квартиру она тоже одна, родители жили в другом конце города.

– И не пусто тебе жить в двушке? Почему не с подругой… или с парнем?

– Вначале так оно и было. Мы сняли, чтобы жить вместе с моим… бывшим. Но потом случилась та авария, – Кира замолчала.

– И… что? Он не посещал тебя, пока ты восстанавливалась? Или побоялся, что ты не будешь прежней? – я запнулся, пытаясь выразиться поточнее. – Что к тебе не вернутся воспоминания.

– Не совсем. Он не мог смириться с тем, что часть моего мозга механическая, он не верил, что я могу остаться человеком, имея «мозг робота», как он выражался. Он думал, что я – это уже не я, а всего лишь моя восстановленная копия с искусственными мыслями, ненастоящими чувствами и желаниями, с их иллюзией, основанной только на чистом подражании и расчёте, – она тяжело вздохнула, это ей явно далось нелегко.

Я никогда раньше не думал об этом в таком ключе. Мне как-то и не пришла в голову мысль, с какими она проблемами столкнулась помимо долгой реабилитации, как это восприняли другие и сколько людей, на самом деле, поддерживало её в это время. И мне, уж точно, не приходила в голову мысль о том, что девушка, стоящая передо мной не настоящая.

– И скольких людей из близкого окружения ты ещё лишилась? – я всё же решился на этот вопрос.

– Одна подруга считала где-то так же, что все мои «новые» увлечения связаны с «другой» частью моего мозга и советовала мне перестать маяться ерундой. На этой почве мы крупно поссорились и больше не общались. С ещё одной подругой мы просто отдалились за это время. И единственная, кто меня поддерживал, и списывал всё на маленькие «побочки», это моя далеко-юродная кузина и, по совместительству, хорошая подруга, теперь, наверно, единственная. Остальные знакомые… им было всё равно. Как ты сам знаешь, все остальные выражают сочувствие, говорят шаблонные фразы, просто потому, что так надо. За фальшивыми эмоциями и словами скрывается безразличие. Но, мы все так делаем, чего уж там. Среди великого множества виртуальных друзей, многих среди которых ты и в глаза не видел, близкого окружения, на самом деле, мало. Люди скрываются от одиночества своих квартир в виртуальной реальности, где жизнь кипит, наполнена искусственными эмоциями, не отражающими и доли того, что на самом деле чувствуют люди. Хотя, я сомневаюсь уже, не разучились ли мы на самом деле что-то чувствовать? – Кира резко прервалась и усмехнулась. – Впрочем, меня что-то не туда понесло. Это всего лишь больной бред моего механического мозга.

– Эй! Ты всё преувеличиваешь, ты… – я запнулся, задумавшись над тем, а говорю ли я искренне и не выглядит ли это в её глазах как то, показное сочувствие, о котором она говорила. Но… мне на самом деле хотелось её обнять и утешить.

Мы с Кирой виделись почти каждый день на протяжении последних трёх недель. Поначалу, это было немного странно и непривычно общаться с кем-то столько вживую. Иногда меня затягивал виртуал и я сидел, рубился в игры вместе с друзьями. А Кира в это время общалась с подругой. С ней было весело, по вечерам мы чаще всё же сидели на крыше, где она мне показывала созвездия, которые успела выучить за последние два месяца, и рассказывала какие-то астрономические факты, которые так и не уложились в моей голове. На выходных же мы исследовали город.

Никогда не забуду поход на озеро, неподалёку от города на этих выходных. Тонны расплодившихся комаров и мошек, даже днём вившихся над нами, удивительная вонь от озера, которое, как оказалось, давно не очищалось, и перекус под несмолкаемое кваканье лягушек и жужжание насекомых. А дорога туда и обратно – это была та ещё ходьба с препятствиями. Приходилось смотреть, куда бы поставить ногу, чтобы не наступить на мусор в виде ржавых банок, пакетов, оберток от фастфуда, использованных салфеток и прочего. До этого, мне казалось, что весь мусор сейчас перерабатывается, и всяческие упаковки делают из материалов, которые быстро разлагаются. Я никогда так не ошибался. Либо изготовители привирают, и всё не так уж и быстро разлагается, либо мусор этот очень уж древний. В любом случае, по прибытии домой я оставил замечание о неубранном месте с приложенными координатами на сайте города. Пусть пошлют роботов, пусть работают.

Ещё у Киры появился котёнок, который достался нам на прошлой неделе, во время нашего исследования заброшенного, до сих пор не снесённого по каким-то причинам старого жилого здания. Здание она нашла в сети ещё давно, но одна боялась сходить посмотреть. Не знаю, что она в нём нашла. Кира говорила, что её притягивают такие вот заброшенные места людского существования. Что в мире есть даже целые брошенные города, в которых она бы тоже хотела побывать. Ей казалось увлекательным посещать «застывшие во времени» области, где можно было посмотреть, как люди жили несколько десятилетий назад, на их быт, вспомнить и увидеть те вещи, которыми уже давно не пользуются. Для неё это был своеобразный музей.

В постройке мы встретили кучку риалайферов, которые попытались завлечь нас к себе в сообщество. Группка эта состояла из шести подростков, одетых в своём стиле – в старомодные вещи и со странными, на эльфийский манер заплетёнными, маленькими косичками в волосах, как у парней, так и у девушек. Одна из них была даже в очках. Где она только их нашла, последние пару десятилетий их не используют, гораздо проще скорректировать зрение, чем ходить и мучиться. Дурёха.

Когда риалайферы поняли, что от нас ничего не добьются – всучили нам потерявшегося котёнка, которого по каким-то причинам, никто из них забрать не смог. Этот маленький, истошно мяукающий серый комочек Кира взяла. Это было хорошей идеей, странно, что она не додумалась до этого раньше. Он ей почему-то показался похожим на меня, и она назвала его Максом. Замечательно. Впрочем, мой тёзка оказался весьма милым. Когда его отмыли и накормили, он перестал мяукать и стал мурчать, нежась на Кириных руках. Хм, я бы не отказался, чтобы меня тоже так почесали за ушком.

С каждым днём, мне казалось, что я всё больше чувствую себя по настоящему живым, что я не трачу время впустую. Как я раньше этого не замечал? Не знаю, как мне раньше не казалось скучным моё существование и та дневная рутина, в которой я жил. Ощущение будто ты медленно, но верно просыпаешься от долгого многолетнего сна. А все вокруг продолжают спать. За исключением может маленькой толики подростков, которые в силу своего максимализма всё гиперболизируют. Но они ничего не изменят, их слишком мало, чтобы донести свою правду до остальных. Скорее общество изменит их под себя.

Наш мир застыл в каком-то стазисе. Возможно, человечество свернуло немного не туда на своём пути. Кто знает, может ещё через сотню лет мы загрузим своё сознание в виртуальный мир и будем жить там, в то время пока наша планета будет медленно погибать. Или полностью лишимся эмоций, став живыми роботами, не отличаясь практически ничем от искусственного интеллекта, окружающего нас.

Я знал, что такие мысли посещают и Киру, я видел, как они иногда проскальзывают в её неосторожных словах. За время своей реабилитации, у неё было время всё переосмыслить, и она, очевидно, пришла к таким же выводам, но не могла с кем-то ими поделиться. И я ума не приложу, как кто-то мог посчитать её наполовину машиной. В ней человечности было гораздо больше, чем в любом, кого я знаю, как бы это ни было парадоксально. У неё были искренняя улыбка, живые эмоции, настоящее сочувствие к живому. Внезапно, мне вспомнился эпизод, произошедший две недели назад, когда она переносила с дороги большую бабочку, которая очумела от жары и решила отдохнуть прямо посередине тротуара. Это было странно, по-детски и, как мне казалось на тот момент, бессмысленно. Возможно, так оно и было, но все её необъяснимые поступки были тем, чего я давно уже не видел в этом мире. И видел ли когда-то? Люди привыкли быть расчётливыми, зацикленными на себе и не умеющими радоваться жизни.

Кира… она стала для меня теплом в этом замёрзшем мире, внезапно выдернувшем меня из него. Я это окончательно осознал только сейчас. Страшно представить, что я мог бы продолжать существовать вот так, как все, распыляя свою жизнь в никуда… Звонок. В дверь.

Я посмотрел на кружку с холодным чаем у себя в руках. Придётся подогревать. Звонить в дверь могла только Кира, а это значит, что чай я вряд ли допью. Предвкушая очередную вылазку к какому-нибудь заброшенному зданию, я прихватил холодного сока и побежал к двери. Она успела требовательно позвонить ещё раз, прежде чем я открыл дверь.

– Угадай, что у меня есть? – в руках она держала ключи от машины. Глядя на её ехидную улыбку, я почувствовал какой-то подвох.

– Ммм, машина?

– Да, но какая.

– Сейчас, одну минуту, и я выхожу. И что у тебя за странная причёска? Два хвостика, мне это напоминает риалайферов, – она закатила глаза.

Пока мы спускались в лифте, я решил уточнить цель наших сегодняшних скитаний:

– Куда поедем?

– Куда захочешь, можешь сам выбрать, я поведу.

Похоже, подвох крылся тут.

– В смысле?

– У дедушки моей кузины была машина, на которой он давно уже не ездит, в силу возраста. Кузина хотела её уже отдать на переработку, так как дедуля про неё совсем уже забыл, но тут открылся интересный факт. На машине можно включить ручное управление, – затараторила она. – Разумеется, это меняло дело, и она решила продать её на аукционе в какой-то музей или коллекционерам антиквара. Я выбила у неё отсрочку в пару дней, чтобы покататься. Она, конечно, сопротивлялась, но я умею быть убедительной.

– А ты водить умеешь? – спросил я, выходя из лифта вслед за Кирой.

– Да, я вчера вечером нашла симулятор вождения. Не бойся, она не настолько древняя, в любом случае при виде преграды остановится, сработает аварийный автопилот, так что, не разобьёмся. – Она светилась счастьем в предвкушении чего-то нового и адреналина от настоящей езды. А мне пока не хотелось умирать… У меня были планы ещё на будущее, хотя бы на ту же Киру. Чёрт, второй раз за сегодня, когда мне приходит подобная мысль. И, в отличие, от своих предыдущих отношений, мне почему-то нелегко будет об этом сказать, как я чувствую. Странные ощущения. Это заставляет меня задуматься над тем, а нравился ли мне кто-то на самом деле до этого? О том, что я не любил никого, я уже смирился. Если подумать, это была привязанность в лучшем случае.

Мы вышли на улицу. Машину узнал я сразу, уж слишком она отличалась от обтекаемых, 4D машин нашего времени. Кира устроилась на водительском месте, я рядом, на месте пассажира. Изучив панель, она потыкала кнопочки, вперёд выехал руль.

– Есть! – девушка опустила голову вниз, удостоверилась, что ноги находятся на нужных педалях и нажала на ещё одну кнопку, машина отозвалась тихим гулом. Посильнее ухватив два выступа руля, она, прищурившись, нажала на педаль. Машина тронулась, постепенно разгоняясь, из открытых окон к нам стал врываться ветер.

– Так куда поедем? – у Киры была весьма сосредоточенная мордашка, на которой в то же время читался дикий восторг. Что ж, пока у неё получалось весьма недурно. Она не сильно разгонялась, старалась всё время держать одну и ту же скорость, но это у неё получалось рывками – увидела, что сильно разогналась – сбавила скорость, потом незаметно разогналась снова.

– А куда глаза глядят, – ответил я. Она усмехнулась и попыталась обогнать робота, развозчика покупок. Сильно загнула, заехала на противоположную полосу и чуть не врезалась в ещё одного робота, ехавшего по другой полосе. У меня внутри что-то ощутимо ёкнуло. В салоне машины раздалось предупреждение о неосторожном вождении и совет переключиться на автопилот, которой мы благополучно проигнорировали.

Через полчаса мы выбрались за черту города, и Кира увеличила скорость. За время нашей поездки было ещё два таких предупреждения, и один раз сработала аварийка и машина остановилась. Мы прослушали всё, что о нас думают люди, ехавшие впереди на обычной автопилотке, и поехали дальше, свернув на перекрёстке в другую сторону. Что ж для первого раза было весьма неплохо, о чём я Кире и сообщил.

– Обратно ты поведёшь! Я научу.

– А может не надо?

Мой ответ она, похоже, так и не услышала, свернула с дороги и покатила по бездорожью, огибая посадку у города. Она вошла в раж. Мы подскакивали на ухабах, но она не сбавляла скорости. Внезапно впереди из-за высокой травы показался овражек, Кира взвизгнула и резко дёрнула руль. Вот сейчас моё сердце ушло в пятки... И не вернулось, по той причине, что теперь мы ехали прямо на ствол большого дерева. Все мои мысли просто испарились, оставив место только животному страху. Я даже не подумал выхватить у неё руль и попытаться свернуть. Я просто смотрел на быстро приближающийся ствол и ждал неминуемого удара.

Но удара не последовало. Машина резко затормозила, два раза подпрыгнув.

– Впереди объект. Определяемый как дерево. Машина остановлена. Будьте осторожны в вождении. Настоятельно рекомендуем переключиться на автопилот, – проговорил безжизненный механический голос.

Кира нервно рассмеялась, её пальцы всё ещё сжимали руль. Я выдохнул. Мы на миг совсем забыли про аварийную остановку и отдались страху. Не представляю, как люди водили когда-то сами, какие же железные нервы у них были.

Я посмотрел на Киру. Пряди выбились из её хвостиков, волосы слегка растрепались, она всё ещё тяжело дышала. В этот момент я окончательно понял, сколько я бы хотел успеть сделать, и как не хочу её потерять. Пусть угроза и была нереальна, но это подтолкнуло меня. Мой пульс и не думал униматься. Я хотел сейчас почувствовать вкус её губ и боялся. Чего? Возможно того, что ей не понравится мой поступок, что она этого не хочет, и потом мы не сможем общаться как раньше? А не общаться с ней я уже не мог. Это бы означало возврат к той серой рутине, в которой я до этого проводил свою жизнь. Она непроизвольно заставила меня понять, что на самом деле значит жить и чувствовать. Я не смогу вернуться к прежнему существованию, которое люди гордо именовали жизнью, просто сойду с ума без чего-то настоящего, чем, без сомнения, была она. И я, отбросив лишние мысли, наклонился к ней.

Мы сидели и молчали, упрямо изучая столб дерева. Наконец она заговорила:

– Ты уверен?

– В чём?

– В том, что хочешь быть со мной?

– Разумеется, что-то не так?

Она вздохнула.

– На самом деле мне бывает очень страшно. Я никому об этом не говорила, но… Что, если моё мышление, действительно изменилось из-за импланта. Что, если на самом деле, это всё мне диктует мой механический мозг? Ведь логично, что как раз все живут нормальной жизнью, а я нет. А думаю я так, потому что так кажется правильней той биомеханической системе у меня внутри. Ты уверен, что хочешь вместе со мной погружаться в безумие? Если мышление нескольких людей отличается от общепринятого, то значит проблема в них, а не в миллиардах других.

– А что, если на самом деле эти миллиарды сошли с ума?

Она молчала. Я продолжил.

– Во-вторых, безумие не заразно, я не мог его подхватить от тебя. И как же тогда риалайферы?

– В большинстве своём это подростки, которым надоели текущие меньшинства, и они решили создать своё. Но они вырастут, и это пройдёт. Они станут такими же, как и сотни, тысячи других людей.

– А зачем быть такими же, как другие люди? Поверь мне, твой страх не обоснован. Ты живее всех остальных, кого я знаю. Ты даже не представляешь, как я благодарен той случайной мысли, что привела меня на крышу, и встрече с тобой. Пусть не сразу, но я смог понять, что наш мир прекрасен, а я запер себя в рамках виртуальной реальности, которая не может дать и сотую долю тех впечатлений, что я получил с тобой. И, поверь, я хочу получить ещё.

– Ты, наверное, прав, – она вздохнула. – За то время, что я была одна, кто думал иначе, мне стало казаться, что это со мной что-то не так. Ведь это логичнее, особенно учитывая обстоятельства.

Меня вдруг посетила безумная идея, и я её перебил:

– А знаешь, мы можем попробовать попытаться что-то изменить. Ведь мы, наверняка, не единственные кто так думает, просто во всеуслышание заявляют об этом только подростки. Остальные понимают, что в одиночку с этим не справятся, и это не имеет смысла…

Кира залилась смехом. Я, конечно, был рад смене её пасмурного настроения, но всё же…

– Ты сам говоришь, что другие понимают бессмысленность попыток, и предлагаешь попробовать? – пояснила она, отсмеявшись.

– А что, если им нужен толчок, как и нам с тобой. Что, если много людей где-то на грани, и мы можем помочь им проснуться? Мы ведь не простим себя, если не попробуем, разве нет?

– Это звучит, как чистой воды безумие, но мне нравится. И какие твои предложения, как мы будем «спасать человечество»?

Я задумался на пару секунд.

– Можно попробовать обесточить город к примеру, подорвать сервера популярных игр и виртуальных мест…

– Нас посадят. Но мы обязаны попробовать.

Через полгода нас было больше, хоть и не так много, как нам бы хотелось. Однако, дюжины человек вполне хватило чтобы провернуть наше первое «террористическое» дело. Мы обесточили соседний город, подорвав в нескольких местах линию электропередачи, ведущую от подстанции, и вышку, раздающую Wi-Fi. Таким образом, люди не смогут подзарядить приборы ни через электричество, ни через волны. А также, это лишало связи с виртуальным миром. Пусть роботы и починят всё за несколько часов, но у людей будет время пообщаться друг с другом. Пары, живущие в одной квартире, но не видящие друг друга днями, наконец, оторвутся от своих гаджетов и проведут время вместе, какая-то часть города выйдет на улицу, и… может несколько человек «проснутся» от забвения нашего мира. Нам бы очень хотелось в это верить.

Кроличья ферма

Нет никакого рожденья, как нет и губительной смерти;

Есть лишь смешенье одно и размен того, что смешалось

Эмпедокл

– Э-а-ай!

– Заткнись там!

С рассвета всё не так. Как начала она сниться, да такая живая, жгуче-желанная – «Пылающий июнь» Лейтона во плоти, – что больше вымотался, чем отдохнул. Впрочем, желание было не мужское, а какое-то… детское, что ли: чтоб взяла на руки, прибаюкала. Линии размыты, но оттенки красного сочны – сон во сне, перелётный, неведомо чей.

Проснулся, однако, от озноба: через приоткрытое окно цедился сизыми лоскутьями туман; казалось, дом мчится сквозь облака.

Август ткнул ноги в кроссовки, не завязал, накинул рубашку, не застегнул, вышел во двор с незажжённой сигаретой в зубах. Замер. Пахло яблоками, птицами, рекой, поцелуями – нимфами. Сказочными, то есть настоящими, вот тут, рядом, стоит обернуться…

…И ничего. Всё те же стены из бледного костяного дерева, низко нахлобученная чешуйчатая крыша – ферма. Тоскливая добровольная неволя. Поёжься, ссутулься, и за работу.

– Э-э-ай! – настаивает Пупсик.

– Кончай верещать, тупица! Сейчас я…

Нынче бэйб особенно беспокоен. Отвлекает. Ещё и девяти утра нет, а Август с ног уже сбился.

Из-за тумана что ли – да наверняка из-за него, феромонный сигнал от опустевших резервуаров не достиг магазина вовремя; заказ на сперму задержался, и половина «крольчих» сутки провисят порожние, хорошо, если не обесплодят окончательно. Да не может быть, чтоб из-за атмосферных условий – в таком веке живём! Просто кредит перебрал. Наверняка.

– Э-а-ай!

Август открыл было рот, но ругательство растворилось в целомудренном тумане. Взмахнул рукой и направился в крольчатник. Идея! Пока не поступит сперма, не залить ли им яичники просто протеиновым гелем? Голь на выдумки хитра.

Над медленным лабиринтом конвейера растянуты «крольчихи», на девять десятых состоящие из переразвитого вомероназального органа, плюс матка да удобные ушки для подвешивания; вместо кишечника – общий растительный симбиот-кормус. Вот и всё производство: нюхать команды, жрать, плодиться, созрев, шмякаться, подобно плоду, в жёлоб конвейера. Ничего личного. Ничего лишнего.

Август проверил уровень подачи питания. Слишком жирно для работы вхолостую, ведь ураново-белковые гранулы тоже недешёвы, а кредит-то… лучше не думать об этом. На дворе поднялся ветер. Туман развеялся, и первый взгляд солнца блеснул придирчиво, будто у инспектора, только-только вошедшего с ордером на обыск. Ферма вмиг опустилась из облаков на землю. Пахло лишь кровью да кормом.

Наработка за ночь плачевная. Килограммов пять. А обдерёшь слой «крольчатины», останется от силы два кило чистых вомеров. Но всё равно работа, причём ручная. От ногтей потом, несмотря на перчатки, попахивает. Ещё нужно почистить конвейер от экскрементов и плацент; за ночь, небось, подзасорился… Эх, ещё не давно это делала Дурёха!

Весь напрягшись, точно огромный наморщившийся нос, Август сил за очистку. Берёшь «крольчиху» на разделочный столик, нежным движением, держа за ушки, надрезаешь по экватору, вставляешь пальцы и, стараясь не забрызгаться, выворачиваешь. Затем нужно быстро-быстро посрезать сосуды и прочую мякоть, промыть, и протестировать извлечённый орган в ароматической колбе. Годен? Поскорее в упаковочный гель. Последняя модель вомера особенно нежная. Стандарту соответствуют три из пяти, а обрабатывать нужно резво, каждая секунда дорога. Дурёха с этим и близко не справилась бы, но хоть прибираться помогала и следила за подкормкой. Эх… Пока биодизайнеры из «Внутреннего мира» колдуют над чёткостью трансляции аппетита, оргазмов и боли, конкуренты делают ход конём – перешли с ароматического принципа на вирусоидный с фотонным ускорением. И от чьих услуг откажутся в первую очередь? Конечно, от фермеров-сдельщиков.

– Э-э-ай!

– К чёрту!

Пускай! Август почти хочет, чтобы банкротство развязало ему руки. Когда-то ж он мечтал заниматься искусством! Сам сочинять биокомпозиции – нимф, нет, сущих богинь, начинённых поэзией, а не дешёвых безмозглых кукол. А вот – кроликовод. Пускай мода и рынок заберут его ферму, его неволю. Сам-то он никогда не решится всё бросить. Эх, если бы не долг по штрафу! Тысячи людей занимаются пиратским биосинтезом, а попадаются единицы. Такие, как Август. Не исключено, что он вообще один такой, избранник, мать её, судьбы.

Та нимфа, Дурёха, причина штрафа, вышла слабоумненькая (из-за ускоренного роста по пиратской технологии), но для незатейливого житья на отшибе в самый раз, и со спины она смотрелась -- вылитая «Большая одалиска» Энгра, и вынослива, как лошадь, и Пупсик её признавал. По вечерам сидели вместе у аквариума-камина, держась за руки, глядели на завораживающее колыхание огнетелок. Август потягивал печёночный самогон и с ленцой транслировал Дурёхе что-нибудь из воспоминаний, хотя давно не надеялся на её восприимчивость, а она расслабленно улыбалась, позёвывала и качала грязноватой ножкой. Почти как в женатые времена. Только когда Дурёха звучно пукала, самообман рассеивался.

Так донесли ж! У соседа закончился контракт с нимфой из лупанара «Иеродула», и та, прежде чем убраться подобру-поздорову на свой городской отстойник, завернула к Августу, наудачу, предложить услуги, а Дурёха возьми и отвори дверь. Сучка оказалась злобно-законопослушная, лицензионная же, и заглянув в затуманенные глаза одалиски, всё вмиг смекнула – «Ага, тут у нас пиратский вертеп!»

Подбежал Август, но незваная гостья, издавая почти ощутимый невооружённым носом сигнал тревоги, уже рванула с места на своём новеньком «пардусе» – не догнать, не объясниться, не подкупить.

Профсоюзная полиция подкатила через час на бесшумном ультрамариновом «целаканте», застав чету посреди открытой веранды за круглым ротанговым столом. На Дурёхе алело платье, самое юное из тех, что оставила, уходя, жена. Благоухая кроличьими экскрементами и женским секретом, нимфа коровьей неспешностью жевала оладьи прощального завтрака.

После пятнадцатиминутного суда Августу пригрозили, что следующий раз он уже так просто не отделается: автоматически пойдёт год лишения потенции, как минимум. «Но пока кодекс гуманен. И не намерен лишать лицензионных работниц заработка!» -- надменно улыбнулась широкозадая профсоюзная судья – одна в одну «Кампаспа» Годварда – с пушистыми по последней моде подмышками и явно подкупленная лупанаром. Деликатно уводимая под руки Дурёха одарила Августа влажным, но весёлым взглядом. Дурёха она и есть дурёха.

Покривившись, Август проглотил приговор, вкрадчиво сладкий во рту, а живот потом пучило до утра, пока химдокумент не усвоился, да ещё на давала спать мысль, что от любого контакта с нелицензионным хромосомным сырьём или просрочки штрафа у него сработает следующий этап наказания.

– Э-э-ах! – мается бэйб.

– Потерпи, придурок! – стонет Август, – Мне, вон, хуже!

К счастью, неоплодотворённых крольчих не пришлось накачивать гелем – они впали в оцепенение. Странно. В руководстве по эксплуатации ничего не говорится, что так можно; наоборот строго-настрого велено не допускать простоя. Хоть что-то сегодня небезнадёжное!

– Вот он я! – Август распахнул дверь.

Бэйб удовлетворённо запузырился. Он всего-то и хотел, чтобы с ним посидели. Погладили по животу, поворковали. Гольдовым бэйбам только жратву подавай и родителей. За минуту с родителем что хочешь сделают. Если, конечно, хочешь то, что они умеют.

– По миру скоро пойдём, парень. Невдомёк тебе!

Пупс растёт, как квашня, уже чулан заполнил, того и гляди придётся перетаскивать его в спальню, а то ж в дверь скоро не пролезет. До самой смерти растут. И немного – после.

– Всё у нас заберут. Всё уйдёт. Как мама, да. Вот ферму с молотка пустят, и прощай, бэйби. Не везёт. Так и хочется вздохнуть по-вашенски: э-э-ай. Только никто не придёт утешить.

Невезуха Августу – решительно во всём. Особенно с Пупсиком по-идиотски всё вышло, с бэйбом.

Казалось бы, с женой подфартило: славная человечиха, розовая и томная, один в один «Рассвет» Бугро. Но человечиха, слишком человечиха! Как покорно поддавалась она моде! А мода шла как раз на бэйбов с синдромом Гольда. Хоть и полусонная по жизни, Анастасия (ох и немодное же имя!) всё ж решила проэкспериментировать ради искусства, ведь распространённейший научный предрассудок того времени гласил, что среди гольдовых бэйбов велик процент одарённых арома-композиторов; одного даже, по слухам, ввели в правление «Внутреннего мира», что заказывает у Августа вставные вомеры.

Вот и захотелось иметь дома своего вундеркинда. Жить ради него. Пусть творит. Раз уж ни один из них сам в художники не выбился.

Ну вот. Завели.

В первые месяц он был совсем как обычные, и плакал так же. Асси кормила модного младенца грудью. Потом он начал стремительно размякать, даже раньше срока. Но и феромонами жонглировать научился прежде сверстников. Не подвёл. Не виноват он, что и говорить.

Намучились с Пупсом, слов нет. Непроницаемый, ненасытный, недвижный, неблагоуханный. Потом мода возьми да и пройди, и и Асси – вслед за нею. Они, человечихи, понятное дело, от всех уходят… Но не все оставляют по себе такие сны.

Пупс, разумеется, остался у отца. На Пупса, как и на всех гольдовых бэйбов, одно время шло пособие, но уже два года как его отменили; вместо денег серьёзная, как грёзовский «Мальчик с учебником» – сочные губки, маленький носик, сонный взор – инспекторша из тератологической поддержки предложила забрать бэйба в приют. «А пососи-ка…», – спокойно предложил ей Август. И без пособия прожить можно, вот только пришлось стать фермером, а значит, прощайте творческие планы.

Асси потом умерла, и что интересно, чуял же Пупс – верещал. Ещё до прихода первого феромонного сообщения. Вот так. Иногда человечихи уходят загодя. Перед тем как совсем уйти. Чтобы успел отвыкнуть, что ли? Но сны… А ещё снился Фабр на днях. Это мысль.

– Э-э-ай!

– Да, юноша, лучше не скажешь.

Банкротство, нищета и смерть где-нибудь в смрадной подворотне – это, конечно, выход. Самое то для истого художника. Но Август слишком давно в фермерах и к бэйбу привык. Поэтому следующим утром, ясным и нежарким, – ни клочка тумана – отыскал свежую рубашку, неуклюже, но старательно побрился, и долго принюхивался к ногтям, прежде чем на расхлябанном хрипящем «вульфиле» двинуть в город. Во «Внутренний мир», к начальнику отдела инноваций.

– Да, Пупсик, распоследняя наша надежда – доктор Фабр. Что стоит ему замолвить словцо куда наверх? У него, чай, знакомств, как у нас налоговых блох, – смущённо паясничал Август, морщась в зеркало. Бэйб, разумеется, безмолвствовал. Он был сыт и дремотен.

В студенческие годы Август с Фабром ходили в радикалах. Первенствовали на демонстрации в защиту права на некрогамию, устраивали кислородные голодовки в знак протеста против эксплуатации акефалов. Тогда многие мечтали об окончательной эмансипации природы, а их лозунг «Организмы всех видов, объединяйтесь!» представлял из себя ампутированную от контекста цитату из «Биостратегии» великого Гольда, ниспровергателя всех идолов и разработчика трёх синдромов. Эх, молодость!

На исходе их молодости Фабр подался в науку, в лабораторию кумира своего, Гольда. И пока Август маялся, проваливая один бизнес за другим, но всё по мелочи, лабораторию сотрясали открытия, окатывали премии, трепали шквалы славы и, в итоге, поглотило половодье скандалов. Однако, когда осела муть, изменившиеся времена и неизменная фортуна вынесли доктора Фабра на теперь уже твёрдую почву. Он бизнесмен. Тоже. Если Августа считать таковым. Они, можно сказать, коллеги. Один «Внутренний мир» у обоих, хотя они и на разной его высоте.

– Спасибо, что так быстро принял. Я был уверен, что придётся прождать год, как это обычно бывает у вас в компании… у нас, то есть.

– И тогда как раз исполнился бы десятилетний юбилей нашей последней встречи.

У Фабра самодовольное, точёное и при этом томное лицо триозоновского «Эндимиона», да и тело, наверняка, такое же – он всегда нравился мужчинам. Ещё он когда-то отличался чудовищной памятливостью, прослушанные лекции удерживал в голове вплоть до экзаменов, мог любого сделать в бридж, но брезговал игрой на деньги. Любимец профессоров и фортуны. И вообще, полная противоположность Августу. У него был один-единственный недостаток, причём неизвестно какой, но столь откровенно скрываемый, что все подозревали его огромность.

Фабр, рассеянно кивая, слушал сбивчивую автобиографию однокашника в течение десяти содержательных, как годы, минут, но на теме иссякающих кредитов и несправедливого штрафа прервал его вежливым покашливанием.

– Что? Неоперабельный случай? – Август опустил взгляд.

– Наоборот! Слушай. Я сам давно хотел тебя пригласить.

Август увлечённо разглядывал пол – плоский аквариум, густо заселённый исполинскими кишечнополостными незнакомых ему видов.

– Интересное дело с гольдовыми, знаешь? – продолжил Фабр, правильно поняв молчание, – Как мода прошла, как начали их сдавать в приюты, так их словно мор выкосил. Не могут без родителей. С тех пор давно уже химзакон действует против мутации, чтобы ни у кого больше не рождались такие чада. Чтоб не рождались и не страдали, понимаешь? Даже если кому и захочется.

Август вздохнул. Телеса в аквариумной толще задумчиво колыхались.

– Вот бы против таких как я химзакон выпустили! Чтоб не рождались такие невезучие.

Фабр одобрительно кивнул, затем, будто спохватившись, покрутил головой.

– Кто предугадает капризы моды! Вот граждане с синдромом Гольда опять востребованы, а их, опа, нет в природе! И закон так быстро обратно не дезинфицируешь.

– Понадобились? – Август поднял глаза.

– Да, – просто ответил Фабр.

– Мой тоже? – выказал догадливость Август, вновь потупившись. Пора разыгрывать идиота. Фабр поверит. Он никогда не считал Августа интеллектуалом.

– Хорошо, батенька, -- причмокнул доктор, – Пойдём длинным путём.

В ресторане, лупанаре и после, отмокая в тонизирующей слизи микологической бани, приятели болтали, казалось бы, исключительно об общей юности. О науке. Женщинах. Смерти. И мире. Платил, разумеется, доктор. «Здорово было! Увидимся как-нибудь!» – попрощался Август. «До завтра!» – спокойно ответил Фабр.

Дома, поглаживая молчащего Пупсика, Август сложил обрывки давешнего разговора и не без самодовольства отметил, что несмотря на одуряющий вихрь удовольствий, ни словом не выразил однозначного согласия.

– Ха! За идиотов нас с тобой держит! Ты представь, он хотел…

***

«Чего?» – «Не читал о суде над Гольдом?» – «А, четвёртый синдром…» – «Нет. Эффект Фабра».

Небольшая генная правка, объяснял не пьянеющий Фабр, сделает кровеносную систему, да и весь организм гольдового окончательно пластичным. То есть тем, к чему его предназначил бы сам Гольд, продумай он свой синдром на шаг вперёд. В итоге бэйб не умирает, а разрастается, окончательно теряет человекообразную форму, выпускает побеги. Его мозг почкуется и даже, как бы это сказать, метастазирует. Он будет всё во всём, – втолковывал Фабр, перекрикивая фальшиво стонущую нимфу. Ведь единая сигнальная система уже готова, она растворена в воздухе, это потоки феромонов, плазмид и вирусоидов. Невзначай он подавит все мешающие химзаконы, у женщин пойдут рождаться другие гольдовые мутанты, много. Сколько нужно. Их не остановишь. Пример тому институт Гольда: уж где-где, а там точно поддерживалась образцовая герметичность, но всё равно случилась утечка – и надо же, прежде должной подготовки. Вхолостую. Ничего, кроме скандала и суда. Всю колонию подопытных бэйбов разделили и развезли по приютам, а команду экспериментаторов распустили. «Хорошо Гольд умер во время процесса, и никто до конца не понял с чем имеет дело. А мне – пожизненный запрет на контакт с генетическими материалами – пенитенциарная аллергия. Для кого как, а для меня это смертный приговор». И Фабр погрузился в грибную суспензию с головой на целую минуту. Но сами пузыри над ним шпокали, точно звонкие знаки препинания в красноречивом докладе.

Гольдовые способны срастись в единый организм, в своего рода ризому, но не станут. Они совершенно тупы, вернее, безвольны. «Мы – их воля. Ты. Он тебя любит. И он послужит, так сказать, ядром».

На всё Август отвечал недоверчивым смехом.

«Представляешь, – почти пел Фабр под аккомпанемент сушилки, – Ты станешь выше всех кодексов и законов. Сам будешь законодателем. Или освободителем. Кем пожелаешь. Я знаю твои слабости. Так вот, сможешь иметь каких угодно нимф… Создавай сам или бери готовых. Да что там – человечих, самых что ни на есть живорождённых! Сами придут. Не из страха и корысти; бэйб невзначай… убедит».

«А в чём твоя слабость?» – осмелел Август.

Доктор снисходительно улыбнулся.

«Я, признаться, очень умирать не хочу. Глубинный ремонт генома невозможен из-за аллергии этой, из-за запрета, а врождённый ресурс у меня не ахти, лет на пяток. В симбиозе с глобальной ризомой я протяну подольше. Ровно столько, сколько она сама». – «Целую вечность что ли?» – «Ну, хотя бы половину».

***

– В общем, сказки какие-то, Пупсик, – беспокойно промолвил вслух Август, прервав получасовое безмолвие.

С реки снова наполз туман, пахнущий настоящими, сказочными, целомудренными нимфами. Пупсик уже беспробудно дрых. Или нет. Поди пойми его.

– Ладно. Пойду…, – Август чуть не добавил «к маме».

На сей раз во сне всё было почти осязаемо, чётко. Возможно, из-за выпитого накануне, -- рассудил, не выходя в явь, Август. Асси ворочалась на взбитом ложе, сопела, перебрала разок тонкими ногами. Она будто отзывалась на его прикосновения-взгляды и очень хотела пробудиться, ещё немного, вот-вот…

А утро началось резко, как вспышка, – с Фабра.

– Когда мне подъехать? – деловито осведомился он из сгустившегося облачка визио-вирусоидов. Повеяло духами «Моби Дик».

Выпутавшись из всклокоченного одеяла, Август присел на кровати. На часах около пяти. Прохладно, сыро и совершенно непонятно, как быть.

– Куда?

– На ферму.

– Зачем это?

– Я не верю, что ты забыл. И что не понял. Значит так. Вчера я не услышал от тебя согласия. Но и отчётливого отказа не услышал. Хорошо, подумал я, дам ночь на размышления. Справочную литературу человек почитает, оценит перспективы. Я тебе не менее нужен, чем твой мутант – мне. Ну сдохну я через пять годков, но ты-то, поди, ещё раньше! В канаве! И Пупсик следом! Ладно. Обо всём же вчера было говорено. Пока. Свяжись со мной по прямому каналу, когда надумаешь. До скорого!

Визия распылилась.

– Нельзя так рано людей будить, – промямлил Август в слегка пахнущую дорогими мужскими духами пустоту.

В крольчатнике, куда он с нехорошим зудом в сердце ввалился через час, делать было особо нечего. Урожай по сравнению со вчерашним ещё на треть меньше. Август сшиб ногтем подвернувшуюся налоговую блоху, собрал паданцы, прошёлся с щёткой вдоль конвейера и сел за разделку. «Разыграть решил», – думалось об однокашнике. Крышу поклёвывали первые дождевые капли.

Когда Август загрузил свой необильный продукт в транспортный раструб, тот было судорожно сглотнул посылку, но тут же вытолкнул обратно. «Заказ отменен» – проступило сообщение.

«Давно?» – рявкнул Август. – «Сегодня в 5.15», – гласил ответ. – «Надолго?» – «Окончательно».

В холодильнике белело затхлое ничто. На денежном счету трепетали маленькие циферки, которых хватало едва-едва на погашение очередной штрафной выплаты. Зато ревизия кухонных шкафчиков дала обнадёживающий результат: несколько упаковок коллагеновых хлопьев с почти не истекшим сроком годности.

– Сегодня каша – и не вздумай блевать, придурок! А то продам тебя с потрохами! Во-от... Да-а… Ложечку за маму… Да-а…

После более-менее гладко прошедшего завтрака, Август вывалился на двор покурить. «Может, у соседа занять? Хотя сейчас всем кролиководам туго». Чудовищно-невинная, пуссеновская синева небес побуждала заняться чем-нибудь разумным: прибраться во дворе, заложить зоомобиль.

На стене крольчатника вспыхнула и заворковала визия:

– Согласно обновлённым протоколам исполнения наказаний вся сумма штрафа должна быть выплачена единовременно до конца месяца.

– И когда это их обновили?

– Сегодня в 5 часов 35 минут.

– Ага, – сказал Август без удивления.

Сигарет раскрошилась пальцах. Последняя, да.

– И? – предложил он никому.

Никто не думал мешкать. «Взнос за воздухоочистку увеличен….» – эта весть почему-то сопровождалась ароматом незрелой дыни. Резиной повеяла «Задолженность по медицинской страховке зоомобиля…»

Морщась от каждого нового сообщения, Август подмёл двор, постриг лужайку. Протёр окна в доме. Оставил их распахнутыми: пускай надышится ребёнок, пока не похолодало.

Бэйб слегка подёргивался, булькал, чувствуя чужое беспокойство и отзываясь на него. Вблизи отца он не издавал своих стонущих вздохов – злить что ли не хотел, поди его пойми.

– Фабр сумасшедший. Всё кончится очень плохо. Что делать-то будем… сынок?

До вечера поступило не меньше десятка требований от всех инстанций, способных хоть что-то потребовать. Даже налоговая пыталась журить фермера за совершенно неумышленное блохоубийство: «Но она утонула в протеине!» – «Вы допустили халатность, создали неблагоприятные для поглощения налогов условия!»

Наконец, отметилась служба тератологической поддержки: «Не передумали насчёт интерната? Тогда в пятницу к вам приедет наш инспектор для осмотра жилья. По обновлённым нормам для содержания детей с синдромом Гольда требуется специально оборудованное помещение. Ещё им предписываются прогулки». – «Но нужен не меньше как «элефант», чтобы эту тушу вывезти!» – «Именно, и надеемся, что вы предъявите инспектору указанное транспортное средство».

***

Дня через три, когда запасы хлопьев иссякли, Август попробовал готовить крольчатину. Он обрывал тушки, молол их в миксере и удивлялся приемлемому вкусу итоговых фрикаделек. Но Пупс отвергал кушанье с наипротивнейшим визгом.

– Знаешь что? – отчаялся Август, – В кормусе на неделю протеинового заряда. Я протяну к тебе конец. Не захочешь, пойдём сдаваться их милости Фабру.

Небо позеленело, как зацветший пруд, и зябкий узенький серп заставлял вспоминать «Вечер утраченных иллюзий» Глейра.

-- Сынок, я понимаю, ты ни бельмес наших делах. Но ты принюхайся – чуешь, чего мне надо? Можешь? Навоняй так, чтоб… Напоследок, а?

В молчании бэйба и его мерном дыхании чудилось желание помочь. «Да, малыш, да?» И заботливо проверив подведённый кормус, Август помчался с ветерком в ближайшую деревню. Ветерок бодрил и внушал странную, похожую на щекотку, надежду. Хотя бы на нынешний вечер.

Выбрав бар по наитию (вывеска пахла морем), он взгромоздился за стойку рядом с кудрявой брюнеткой в облегающем, всюду закрытом и длинном, а от того ещё более дерзком, платье. Она тыкала заострённой соломинкой коктейль, в котором копошились, агонизируя, ароматические личинки, ёрзала и явно томилась неосознанным ожиданием.

Поэтому он сразу признался ей, что она копия, или даже оригинал «Венеры» Кабанеля и на его вкус совсем не зря эта картина победила «Олимпию» Мане на знаменитом парижском салоне 1863 года. Он поставил её в известность, что Киприда питала страсть к смертному фермеру Анхизу, и их сын потом основал Рим… Ладонь смертного ненавязчиво легла на твёрдое, как у скульптуры, колено.

Девица минуты три слушала, потом её тёмный вместительный рот разверзся, словно лопнув, и хохот забрызгал лицо Августа холодной изморосью слюны.

На полпути домой «вульфила» рухнул и забился в агонии, прижав ездоку ногу. До дому Август прихромал за полночь. Обиженный на сына, направился от входа прямиком в спальню.

-- Ладно, -- сказал он, сидя на всклокоченном ложе и шевеля пальцами пострадавшей ноги. – Завтра всё наладится.

Предутренний сон, как стало уже привычным, был полон Анастасией: она с открытыми глазами полулежала на канапе в позе «Венеры» Пьеро ди Козимо, вся бдительный покой, точно самоуверенная роженица в свой звёздный час. Она щурилась на аквариумный камин, на тягучий балет прохладных огней, а Августу было неловко за давешнюю вылазку, за клейкие комплименты чужой женщине, за Дурёху и всех других. «Но ведь я вдовец! Мне нужно… Или нет… Прости!»

Проснулся Август необычайно поздно, но с лёгкой головой. На потолке пристроилась смирная ленточница. Из открытой форточки струилась прохлада с молочным привкусом, будто напоённая облачной белизной.

– Сейчас я! – авансом огрызнулся Август.

Тишина показалась особенно мягкой. Всё наладится. Всё…

В тележке Пупса на матрасе блестела прозрачная плёнка. Она уже успела слегка подсохнуть. Сквозняк гонял по ней радужные волны и морщил поверхность. Вокруг кормусного соска плёнка утолщалась, мешая вытекать подпитке.

От отчаяния захотелось смеяться. И Август смеялся. Он обжирался смехом и захлёбывался им.

Похохатывая, он за гроши сбагрил соседу поломанный зоомобиль. Хмыкая, поглощал глоток за глотком дешевейшую водку. Едва на подавился, представив, какую гримасу скорчит Фабр, поняв, что всё лопнуло, ха-ха, сдулось! Шпок! Пф-ф! И уснул Август, не разуваясь, подрагивая от смеха. А она, конечно, не пожаловала в ночном видении, ни с утешением, ни с упрёками

Очнувшись в полдень, он, прежде чем связаться с Фабром, решил поджечь ферму, чтобы разговор проходил на фоне пламени и долго слонялся по помещениям в поисках горючих предметов.

С крольчатником придётся повозиться: здесь влажно. Кормус набух. Всюду капает. В лотке – розовый комок. Последний. Точка.

Машинально Август подобрал паданец, сел за стол, поднёс скальпель. И замешкался. Это был не крольчонок. Это походило на… эмбрион человека.

В паху вмиг распустился цветок холода, и Август едва не обмочился. Сработал биохимический приговор, зачуяв в эмбрионе женский хромсомный материал. Сейчас и полиция не замедлит.

Август усмехнулся. Будто они ещё чем-то могут его напугать!

Он знал, что нужно делать, хотя и не знал – откуда. Так не делают. Это не сработает. Но смех снова взъерошил ему нутро, толкнул руки. В синтезатор его! Только быстро!

– Э-э-ах! – раздался едва уловимый звук. Нет, не «едва», а вообще неслышимый – как тополиная пушинка выдох-смешок. Откуда? Показалось? Звуки те же, а тембр… давно его не звучало. С тех пор как ушла Асси.

Пока синтезатор тикал, Август продолжал обход фермы, забыв о начальной цели. Он считал, нет, читал минуты, словно мантры, и «59» напоминала рожу гойевского «Сатурна», «88» казалась похожей на стопку фруктов с какого-то импрессионистского натюрморта. Каждые четверть часа он приближался к воротам, чтобы, когда приедут полицейские, затеять вязкую юридическую полемику и задержать их насколько получится. Больше ни о чём не думалось.

Полиция не приехала. И жутковатое онемение в паху вскоре рассосалось.

На закате тиканье прекратилось. Кожух автоматически расстегнулся, на пыльный пол закапала розоватая слизь.

Анастасия оказалась немного старше, чем помнил Август, немного бледнее, чем написал бы Бугро. Страшно будить.

«Совершенная копия, – устало и одновременно возбуждённо соображал Август, кусая губы, – Как ему удалось так рассортировать родительские гены, чтобы выделить её? Что он, вообще, такое, сынок наш, возродитель? Хотя она всего лишь копия. Да, копия?»

Асси дёрнулась, присела рывком, схватилась мокрыми пальцами за край и перегнулась – её стошнило водами. Моргая и булькая непрочищенным горлом, спросила:

– Где он?

-- Э-э-ах! – звал он. Тихо-тихо. Но отовсюду.

***

Рассвет изукрасился потоком лаконичных сообщений. Кредит продлён. Инспекция откладывается. Они проговаривали это озадаченным тоном, будто сами впервые слыша, хоть и из собственных уст. Август не задавал вопросов. Он сидел рядом с женой, держал её за руку. Спокойная, она попивала бульон и поглядывала по сторонам. За годы её отсутствия здесь мало что изменилось. Чуть-чуть потускнела декоративная плесень на стенах. Семейный портрет – с грудным Пупсом – на том же месте. Рядом бледный прямоугольник, где прежде висела грамота за образцовое содержание дитяти с синдромом. Она молчала. Прислушивалась.

После завтрака у входа всхлипнул печально знакомый ультрамариновый «целакант». По причине, надо полагать, похолодания, офицерша была в жакетке, скрывающей модные подмышечные заросли, и говорила вежливо. Ноздри её раздувались.

– Вам потребуется немного холодной воды.

– У меня, знаете ли, гостья….

– Верю, а вода в доме есть?

Август на ватных ногах, как можно неторопливее, проводил визитёршу от ворот к дому. Не давая опередить себя распахнул дверь в гостиную. Анастасии не наблюдалась. В туалете? Но если офицерша вздумает осмотреть крольчатник…

– Возьмите воды и запейте.

– Ч-что?

– Вам амнистия. Её лучше запивать чистой холодной водой. Вот, получите. Честь имею.

***

До обеда Август всё думал и не мог решиться заговорить с женой. Нимфы ускоренного роста такие дуры получаются, такие тупицы. Если она не она… Но как она может быть она? Ведь её самость, её неповторимая личность разрушена, исчезла – давно и далеко. Но с другой стороны, кто знает, что такое личность и смерть? Фабр как-то мутно излагал.

Август курил на дворе почти безостановочно. Фортуна-то разгулялась не на шутку. Вот и сосед – подогнал починенный зоомобиль и большого труда стоило заставить его принять назад хотя бы ту сумму, что он дал намедни. Даже фискальные блохи как будто оставили ферму. Вот только новых заказов не поступало. Пока.

Скорее для того, чтобы отвлечься, чем с определённой целью, Август произнёс номер Фабра.

– Привет. Знаешь… это… Он лопнул. Это…

– Знаю, – оборвал Фабр, дрогнув скулой, как если бы это у него в голове вдруг лопнул некий сосуд.

– Откуда?

Фабр пожал плечами. Он выглядел обескураженно. Ни тени заносчивости.

-- Тебе нужно что-нибудь?

– Уверенность. Что такое смерть. И что такое «я».

– А ещё?

– Ну, кредит. Заказы. Лицензию на дизайн нимф. Я бы такое мог! Вот только нужно точно знать…

От Фабра пахло теми же безупречными духами, но куда сильнее, чем на днях. Вроде как от именитого покойника, выставленного для прощания с благоговеющей нацией.

– Всему своё время, Август, – вздохнул доктор. – Тебе вредно философствовать. Иди-ка работать! Кроличья ферма – вот твой верхний предел. Удачи!

– Живём! – закричал Август, с нарочитым грохотом врываясь в гостиную.

С кухни выглянула Асси. Двумя пальцами она держала фрикадельку над чашкой бульона, в точности повторяя жест Клеопатры с жемчужиной. Тоже в синей шали. Тоже неизвестного мастера.

– Но где же он? – повторила она в сотый раз свой вопрос, дожевав, – Он обещал поскорее.

– Куда уж скорее, милая!

Если им дать дозреть, они получаются такими, такими...

Чистая работа

Бывают дня неважные, бывают плохие, а бывают и просто ужасные. Именно такой выпал Нилу Сомову: только покинул базу и начал патрулирование в секторе А системы Даула, как попал под атаку сонгов: два их боевых катера появились невесть откуда и без всего предупреждения открыли огонь. Нил, разумеется, принял бой – маневрировал, отбивался, как мог, стрелял. От плазменных пушек увернулся, гравитационную ловушку ловко обошел, а вот удар деструктора пропустил. Третий катер сонгов, внезапно вынырнувший из подпространства, попал в его корабль. Два из трех двигателей заглохли, почти все приборы отключились. К счастью, хватило энергии, чтобы перейти на аварийный режим…

Нил лихорадочно соображал: что же делать. Пока придет помощь с базы, сонги успеют захватить его и отбуксировать к себе станцию. И он попадет к ним в плен… Но тут неожиданно вспомнил, что в системе Даула, помимо газовых и ледяных гигантов, есть еще и небольшая планетка с нормальной атмосферой. Ее открыли во время первой волны переселений, но осваивать почему-то не стали. То ли климат не подошел, то ли ископаемых оказалось слишком мало, то ли еще что… Даже имя ей не дали – просто номер: Д-02. Вторая планета в системе Даула.

Нил быстро посмотрел данные на компе: дышать можно и вода в жидком виде имеется, в случае чего, можно продержаться несколько дней, пока не придет помощь. Это был единственный шанс ускользнуть от сонгов. И Сомов им воспользовался: уточнил координаты планеты и сделал прыжок. Только бы успеть…

Успел – ускользнул из уже протянувшихся захватов вражеских катеров. Вход в атмосферу – и резкий спуск по крутой траектории. Сонги его преследовать не стали – видимо, сочли подобный маневр слишком опасным. Или же решили, что при такой скорости он все равно разобьется…

Однако не разбился - удалось нормально сесть. Дымящийся корабль шлепнулся в какие-то джунгли, удар был сильный, но корпус, к счастью выдержал. Еще несколько последних толчков – и тонны белого пара. Похоже, он угодил в небольшое озеро…

Пока обшивка охлаждалась, Сомов запусти зонды – посмотреть, что там снаружи. Да, данные по планете подтвердились: атмосфера кислородно-азотная, к дыханию вполне пригодная. Есть растительность и, похоже, какая-то местная фауна. Впрочем, Нил заниматься серьезными исследованиями не собирался - у боевого пилота другие задачи...

Зонды передали также, что обнаружили выход радиевой руды, причем недалеко от места посадки. Этого в корабельном компе почему-то не было, видимо, первые разведчики что-то пропустили. Нил задумался: если набрать немного радия и переработать, то получится неплохое горючее, и тогда он сможет выбраться сам, не дожидаясь спасателей. А заодно и пополнит энергозаряды плазменных пушек – на случай встречи с сонгами. Пусть тогда только сунутся! С таким зхапасом ему сам черт не брат! Конечно, выходить одному было опасно (мало ли что!), но рискнуть стоило: это лучше, чем просто сидеть и ждать…

Нил направился в грузовой отсек – готовиться. Натянул легкий скафандр (не подцепить бы чего!) и выкатил гравилет. Да, на планете, судя по всему, было жарковато, да и влажность большая, но ничего, он потерпит. Долго задерживаться все равно не собирался: добудет радий – и опять в привычный космос.

Лететь на гравилете было приятно – чистое небо, призрачные горы на горизонте, внизу - сплошное сине-зеленое море растительности. Нил даже стал что-то мурлыкать про себя… И тут слева появились какие-то серые точки, при ближайшем рассмотрении оказавшиеся местными птицами. По виду – не слишком страшные, но, тем не менее, с зубастыми клювами и когтистыми лапами. Они что-то хрипло прокричали и ринулись в атаку – спикировали прямо на гравилет. Сомов удивился: его сочли добычей? Ну, тогда держитесь… Увернулся от удара и вытащил бластер. Выстрел – два обугленных тельца упали в заросли. Где их тут же стали рвать какие-то местные трупоеды. Вопли, хруст, визг - обычная драка за еду.

Нил слегка поморщился – нехорошо убивать местных зверушек, это же не сонги! Но они первыми напали, законная самооборона. Между тем пернатые твари перестроились и ринулись атаку вновь. Вот привязались! Наверное, с их точки зрения, он хороший обед... Надо бы отучить их от привычки нападать на человека!

Снова выстрел, и еще два пернатых хищника упали в джунгли. На радость падальщикам. Но теперь за Нилом гнались уже две стаи – одна по воздуху, другая по земле. Так, нужно с этим кончать… Сомов взял резко вверх - при таком подъеме птички точно отстанут.

Так и вышло, однако вместо пернатых зубастиков вскоре появился более грозный противник – здоровый хищник с перепончатыми крыльями. Он неспешно парил в воздухе, словно тяжелый моноплан, а потом увидел Сомова… Покосился желтым, немигающим глазом и издал пронзительный крик – видимо, звал на обед сородичей. Нервы у Сомова не выдержали, и он поднял бластер. Однако хищник оказался не только большим, но и, что гораздо хуже, умным – заложил крутой вираж и ушел от выстрела.

Но от своих намерений не отказался: полетел за помощью. Вскоре в небе парили уже три перепончатые твари. Они грамотно выстроились треугольником - совсем как сонги при атаке. Сомов сделал резкий рывок вниз – в джунгли. Крылатым гигантам не достать его среди ветвей...

Хитрость удалась: перепончатые твари, что-то недовольно прокаркав, повернули назад. Мелкие падальщики все еще бежали следом за Сомовым, но достать его не могли - слишком высоко. Оставшуюся часть пути Нил пролетел относительно спокойно – по крайней мере, никого не убил.

Вот и место выхода руды. Судя по показаниям, богатое месторождение, странно, что его не заметили. Сомов достал из гравилета робота-добытчика – пусть занимается делом. А он разомнется: в патрульном корабле тесно, мышцы затекают, но тренироваться надо – иначе потеряешь форму. Отошел от гравилета и стал приседать, наклоняться, махать руками и ногами. И даже снял шлем – чтобы легче дышалось. Воздух оказался теплым, ароматным, наполненным запахом джунглей. Сомов вздыхал его полной грудью: это тебе не холодная, искусственная атмосфера космического корабля, гораздо приятнее. А потом решил пробежаться – для полного удовольствия. Благо, рядом нет никаких тварей: ни крылатых, ни зубастых, ни перепончатых…

Бежать было приятно: трава мягко пружинила под ногами, движения получались легкими, ловкими. Сделал небольшой круг и вернулся на полянку. Как раз вовремя – робот уже заканчивал переработку руды. Значит, пора возвращаться на корабль...

И тут из джунглей показался еще один хищник. Настоящий монстр - ростом с дерево, а весом, пожалуй, больше вездехода. Непомерно большая, уродливая голова с маленькими, злыми глазками, страшная пасть с двумя рядами острых зубов и клыками-кинжалами. Гигант передвигался на задних лапах, две передние, маленькие, скрюченные, плотно прижимал к себе. Вероятно, ими он удерживал добычу, пока зубами рвал ее на части. Густая слюна уже наполнила голодную пасть…

Монстр издало хриплый рев и кинулся на Сомова. Тот успел отскочить и вскинуть бластер – извини, приятель, ты сам нарвался. Выстрел – и великан резко остановился, с удивлением взирая на черную дырку в своей груди. Но почему-то не упал... Сомову стало не по себе – ну что это такое, в самом деле! Он же человек, а на него лезут, как на какую-то беззащитную мышку! С желанием тут же сожрать…

Гигант несся на Сомова, как штурмовой бронеход. Нил опять нажал на кнопку бластера, потом еще и еще раз… Но монстр и не думал умирать: смертельно раненый, все-таки продолжал еще тянуться к добыче. Наконец, дернулся в последний раз и затих. Сомов вытер пот со лба - кажется, все закончилось. Его чуть было не съели!

И вдруг уголком глаза заметил какое-то движение за спиной... Его обхитрили: пока дрался с одним монстром, другой (чуть меньше и светлее – наверное, самка) подобрался сзади. И лишь отличная реакция спасла Нила от неминуемой смерти: резко упал в сторону и перекатился. Затем кинулся в джунгли и спрятался за толстым деревом.

Самка недовольно клацнула зубастой пастью – добыча ускользнула. Втянула ноздрями воздух и, грозно рыкнув, кинулась на гравилет. Очевидно, ее привлек запах человека... Ухватила корпус поперек, подкинула вверх, а потом ловко поймала в пасть и крепко сжала зубы. Раздался треск – корпус не выдержал, раскололся. Самка снова рыкнула и помотала уродливой головой – невкусно! И опять сжала зубы.

Тут Сомов с криком: «Нет!» – вылетел из-за дерева и стал стрелять. Бил до тех пор, пока самка не рухнула на землю... Однако гравилет оказался безнадежно испорченным, предстояло возвращаться на корабль пешком. Через дикие джунгли, полные опасных тварей. И нести на себе тяжелый контейнер с радием – не бросать же его! А зарядов в бластере осталось меньше половины…

В небе между тем появились зубастые птицы, готовые немедленно приступить к трапезе, а из кустов раздался призывный крик падальщика, приглашавшего сородичей на обед... И тогда Сомов побежал. Он никогда раньше так не бегал: несся, словно бронеход, сметая все на своем пути. Продирался через колючие заросли, проламывался сквозь кустарники, перепрыгивал ручьи. И стрелял, стрелял... В клыкастых, зубастых, когтистых тварей, которые гнались за ним. Чтобы пообедать, а может быть, еще и поужинать.

С разбегу влетел в корабль и мгновенно задраил люк, в корпус тут же кто-то стукнулся. Сомов победно ухмыльнулся: что, взяли? Я человек, могу постоять за себя. Но чувствовать себя куском мяса было очень неприятно… Сунул контейнер с радием в реактор и дал команду на взлет. Скорее бы убраться с этой проклятой планеты! Лучше воевать с сонгами, чем с этими зверюгами. Корабль вздрогнул и пошел вверх. Наперерез ему ринулись сразу три перепончатые твари…

Сомов мстительно улыбнулся и дал залп из плазмопушки. Глупо, конечно, тратить энергию на зверушек, но… Зато потом с удовольствием смотрел, как три тушки падают в джунгли. Не успели еще коснуться земли, как их тут же стали рвать падальщики.

Нил понял, почему планету решили не осваивать: с таким злобными и агрессивными хищниками человеку просто не справиться. Если только не зачистить их всех под ноль. Но же кто даст? Зоозащитники обязательно погрозят пальчиком: нельзя применять плазмотроны против зверушек (пусть даже опасных), это негуманно! А как иначе? Не с копьем же или ружьем с ними драться? Даже бластер поможет! Да и отвык современный человек от охоты, утратил былые навыки...

А вот воевать – самое оно! Особенно против сонгов: в тебя стреляют, ты палишь в ответ, чистая работа! Сидишь себе в кресле, нажимаешь на кнопки, одно удовольствие! А бегать по джунглям, отбиваться от зубастых, перепончатых, клыкастых хищников… Нет, это не для него. «По крайней мере, - подумал Нил, - сонги тебя лишь убьют, но не съедят. Быть переваренным в чьем-то желудке… Бр-р-р! Нет, ни за что!».

Они и мы, 22 век

Родители, как обычно, сидят в гостиной, уткнувшись в старенький 5D-монитор и пересматривают заезженный фильм про нашествие инопланетян. Вживленные у основания шеи импланты исправно создают эффект полного погружения, придают картинке объем, имитируют ощущение тепла и холода, дают почувствовать запахи.

Помню, в первый раз мы смотрели это кино всей семьей, только-только притащив новую изогнутую панель с холодного склада и еле дождавшись, чтобы она немного отогрелась. Тогда картинка действительно впечатляла.

В тот день мы наконец сбросили с себя тяжелый многолетний кредит за кухонного многофункционального робота и решили отпраздновать сие долгожданной покупкой. Конечно, тоже в кредит.

Здесь, на Луне, вообще дороговато стоят всякие новшества. Да и доходят они до нас далеко не сразу. Когда на Земле 5D-панели уже лет десять как устарели, сменившись модными тактильными комнатами, здесь это был самый шик.

Хотелось бы, конечно, пожить на Земле хотя бы пару лет. Не быть ограниченным системой замкнутых боксов с многократно переочищенным воздухом. Пройтись по мягкой почве, отправиться в заповедник, где растения живут сами по себе, а не уныло пытаются загнуться в металлических кадках от каждого чиха.

Мне очень нравится бывать в огромных парниках, устроенных на светлой половине. Я как раз заканчиваю обучение на агротехнолога, чтобы устроиться в них на работу. Мечты мечтами, но надо думать о будущем. Все равно на Земле мне, прожившему здесь девяносто процентов своей жизни, будет нелегко. Другая гравитация, другой состав воздуха, другой свет и другой уровень жизни. Адаптация займет месяцы, если не годы, и обойдется недешево. Тем более, здесь у меня есть и другие перспективы, кроме работы.

– Привет. Есть разговор, - сообщил я родителям, мерно жующим подсоленный заменитель белка, призванный изображать на нашей унылой планете земной попкорн.

– Вот прямо сейчас? – вздохнул глава семьи. – Договаривались же не обсуждать ничего важного, когда все пришли с работы и отдыхают.

– Сейчас. Так-то мы с вами и утром ничего обсудить толком не можем, а с работы вы явились уже три часа назад.

– Ладно, – решил родитель, взмахом руки гася экран, – вещай, раз так важно.

Все глаза обратились ко мне, и я почувствовал дискомфорт. Разговор предстоял не слишком приятный. Конечно, земные веяния постепенно укореняются и у нас, но куда медленнее, чем хотелось бы.

– Я нашел себе пару. Более того, у нас все серьезно, и я хотел бы создать семью.

Возникла неловкая пауза. Родители были в шоке. Моей жизнью они интересовались весьма поверхностно, и никаких отношений предположить не могли. Хотя, я их не осуждаю: монотонная работа в титановой шахте у кого угодно отобьет вкус к жизни.

– Но… ты же еще совсем ребенок! – наконец выдал родитель №1

– Нет, ну погоди, если там действительно все серьезно, то оно может и неплохо? – подала голос родительница №2. Она всегда поддерживала меня, когда была возможность. – Да еще если партнер удачный, то почему бы и нет? Кстати, Колан, кто это – мальчик, девочка?

– Дддевочка, – выдавил я, краснея.

– Вот! Это вообще здорово! Еще одна девочка в семье нам бы совсем не помешала. Мне будет гораздо комфортнее, – защебетала родительница №2.

– А какой у нее цвет кожи? – подал голос родитель №3. В полутемном углу его было практически незаметно, посверкивали только зубы и глаза. – В нашей семье явный перевес светлокожих, и я вижу в этом определенную дискриминацию.

– Ох, опять ты за свое, Джей, - всплеснула руками родительница №2, – никто тебя не дискриминирует. И партнера выбирать надо точно не по внешним характеристикам.

– Да? – не унимался тот, – а почему тогда в семье я ношу позорное третье место? Когда Колан заполняет всякие анкеты, мое имя частенько приходится писать на полях.

– Исключительно потому, Джей, что к нашей с Мари семье ты присоединился третьим, - примиряюще сказал родитель №1, – а дурацкие анкеты – анахронизм и годятся только на роль туалетной бумаги. Успокойся, речь вообще не об этом. Лично мне интересно, где Колан со своей пассией собирается жить.

– Не будь слишком строг, поживут с нами, – сразу же вступилась Мари, – ему всего двадцать пять! Кто в таком возрасте вообще съезжает от родителей?

– И все-таки, какой у нее цвет кожи? – вновь вклинился родитель №3.

– И сколько ей лет? – добавила родительница.

Разговор клеился все хуже и хуже, мне никак не хватало духу подвести его к самому главному моменту. Посыпавшиеся на мою голову вопросы только сбивали. Особенно волновала тема жилья, потому как родителей под одной крышей с моей благоверной я представлял слабо.

– Ну-у, по поводу цвета кожи сложно сказать определенно, – уклончиво ответил я. И она немного помладше меня. А начать жить с ней я подумывал уже после окончания учебы, всего два месяца ведь осталось. Мне обещали выделить отдельный бокс ближе к теплицам.

– Что значит, «сложно сказать определенно»? – всерьез заинтересовался Джей. – Она мулатка? Ну, так это уж всяко лучше, чем белая! Тогда и я не против, чтобы вы пожили пока с нами. Да и вообще, рано вам еще своим умом жить. В двадцать пять-то лет! Тоже мне, новости!

– А, скажи-ка мне, сын, почему ты до сих пор нас с ней не познакомил, и почему мы вообще слышим об этом в первый раз? – родитель №1 встал из продавленного кресла и навис надо мной.

Ну все, он что-то заподозрил. «Сын» – это обращение на крайний случай. На тот, когда я крупно косячу. Неполиткорректное, вообще-то. Хотя, посмотрел бы я на того, кто скажет это ему в лицо.

– А-а, э-э-э, ну-у, я просто не хотел грузить вас своими заботами. Да и сам понимаю, что рано это все у нас. Но время же не стоит на месте, кто знает, что будет завтра? Надо жить сегодня и сейчас!

– Хорошо. Но теперь-то нагрузил. Так пусть она приходит завтра к нам в гости. Или, еще лучше, не завтра, а после четвертой смены. Там будет целых тридцать шесть свободных часов, можем даже по такому поводу раскошелиться и съездить к водохранилищу.

Водохранилище – огромный резервуар под темным куполом, на котором размещены светильники, имитирующие звезды. Они одновременно обеззараживают воду и придают ей загадочное сияние. По кромке в кадках рассажены цветы, плющи и даже небольшие пальмочки. Это – идеальное место для семейного отдыха. Сюда пускают ненадолго, не задешево, максимум на час и по предварительной записи. Но у работников титановых шахт преимущество, да еще и накопленные бонусные минуты за переработки за этот год у нас, кажется, не сгорели.

Но, боюсь, даже эта красота не примирит семью с моим выбором. Может быть, родительница №2 еще отнесется к нему более-менее лояльно, скрепя сердце. А вот от остальных двоих я получу по первое число. Они настолько закостенели в своих старых устоях, что принять нечто новое для них будет пределом возможностей.

– Я не думаю, что это хорошая идея, – сказал я, непроизвольно отступая ближе к выходу.

– Почему? Что ж за секреты? – поразилась Мари. – Не съедим мы ее, Колан. Ты чего?

– Сдается мне, тут не все так просто, – процедил сквозь зубы родитель №1. – Итак, СЫН, давай полностью и начистоту – кто она и почему ты так юлишь.

Ну вот и настал тот самый момент. Пан или пропал. В конце концов, истинная любовь побеждает любые преграды.

– Она, – я набрал побольше воздуха, – овчарка. Чистокровная! – зачем-то выдохнул я вслед, аж в глазах потемнело. Тишина стала звенящей. Лицо родителя №1 стало заметно багроветь даже в полумраке комнаты, Мари с размаху плюхнулась в кресло, а Джей тихонько захихикал.

– Столько сил вложено в твое воспитание, столько денег – в твое взросление, столько надежд – в твое будущее, и вот теперь ты стоишь здесь и без зазрения совести заявляешь мне в лицо, что ты грязный мерзкий извращенец? – выкрикнул глава семьи.

– Миша, пожалуйста, не надо! – попыталась урезонить его родительница №2, вскакивая, но он жестом заставил ее снова сесть.

– Вспомни историю! – попытался защититься я. Из глаз от несправедливых обвинений брызнули слезы. – Давно ли семьи, в которых есть только мужчины или только женщины считались неправильными? Давно ли разрешены полноценные ячейки общества из трех-пяти человек любого пола? Давно ли изъяты из употребления архаизмы вроде слов «отец» и «мать»?

– Не смей мне перечить! Все, что ты перечислил – нормальные этапы становления цивилизованного общества. Но это! Это!!! Собака – безмозглый домашний питомец. Да неважно, может она соображает лучше Джея, но это жи-вот-но-е! Ты понял? Если я еще раз услышу про подобный бред, отправлю тебя на принудительное лечение!!!

– На Земле это практикуется уже сплошь и рядом, – заикнулся я, но увидев, что родитель направился ко мне с явным желанием применить физические меры воздействия, выскочил за дверь и побежал прочь с намерением никогда больше не возвращаться.

Ночевать пришлось у друга, который знал всю мою ситуацию от начала до конца и искренне сочувствовал. Сам он мечтал получить разрешение на брак с кибермоделью женщины, доставшейся ему через третьи руки от каких-то сомнительных перекупщиков и уже дважды пересобранной. Интеллект позволял ей вполне в тему говорить «Привет», «Спасибо», «Спокойной ночи» и помнить имя своего владельца. Я никогда не понимал, что он в ней находит, но уважал его выбор. В конце концов, сердцу не прикажешь.

Впрочем, на отсталой Луне ни у него, ни у меня шансов обрести счастье не было. Мы пили паршивый кофе из местного тепличного аналога цикория и тяжко вздыхали о своей несправедливой судьбе.

– Ты знаешь, что сейчас набирают добровольцев для заселения новых блоков марсианской колонии «RedStar-2»? – внезапно спросил мой приятель.

– Слышал, но что толку? Без Найды я все равно никуда не полечу.

– Да к ним никто не идет, только совсем отчаявшиеся. На корабль берут с любым скарбом, думаю, и про собаку можно договориться. Лишь бы мы только согласились.

– А ты летишь?

– Один не хотел, а с тобой – запросто. Если уж здесь все равно ловить нечего, а на Землю нам дороги нет. Может, за заслуги перед Марсом получим какие-нибудь плюшки и сможем попасть в цивилизованный мир, а тут – тьфу!

– Спасибо, – среагировала киберженщина на громкий звук, слегка повернув голову.

Месяц спустя я задумчиво смотрел в иллюминатор, как позади остается столь ненавидимая мной бесцветная поверхность луны, освещенная белыми прожекторами. В ладонь упирался холодный и мокрый нос Найды. Затылок щекотали свисающие с верхней полки волосы отключенного на время дороги киборга. Мы с другом летели в новый мир, нести в него свободу от стереотипов и надежду на счастливое будущее.

Я построю корабль

А может, действительно умереть?

Фари громко вздыхает, переключая рычаги на древней панели из блестящего бардового железа. Ее черное сердце, сотканное из тонких нитей-проводов, угнетенно трепещет в груди. Она боится, она устала, она одинока. Она смотрит вперед, в черную бездну мрака и холода, и понимает, что во всем космосе ей теперь не найдется места. А, возможно, даже и за его пределами.

- Просто ты не акрот… Даже не акрот, - слышит она голос Лата так ясно, словно он сидит рядом и, наклонившись, шепчет ей это прямо в ухо.

- Почему? – отвечает она про себя акроту, забравшему ее душу – или подобие души.

Акроту, разрушившему ее жизнь.

Акроту, что остался далеко позади, в тысячах световых лет. Слишком впереди, на троне ее отца.

- Я мог бы жениться на тебе. В тебе ведь течет благородная кровь знатного рода, - ухмыляется призрак Лата. – Но ты наполовину… человек. А я не извращенец, знаешь ли. Удивительно, как Тое удавалось так долго скрывать ото всех, что ты - всего лишь плод его извращенной интрижки. Всего лишь слабое существо, не достойное трона. Будь ты мужчиной, я бы сразился с тобой и в бою показал бы всему миру, насколько ты жалкая. Но ты даже не мужчина, Фари.

Фари хочет сказать, что это – всего лишь жалкая ложь, что она не верит ни единому слову этого грязного предателя. Да только не может. И теперь, когда его нет рядом, она молчит даже в своих мыслях. Ее сердце разрывается, но Фари нечего сказать, а в ее глазах - невыразимая ноша, которую она никогда не сумеет выплакать. Мимо проносятся планеты, звезды, их свет мерно скользит по ее лицу, а она, жалкая и немыслимо омерзительная самой себе, мечтает о том, чтобы уметь плакать… как люди.

Она просто хочет, чтобы стало легче, но со временем становится только хуже.

Правда в том, что время совсем не лечит.

А ещё в том, что Фари все еще живет, и она направляет свой старый крохотный кораблик из благородного металла, напоминающий причудливое насекомое с толстыми стеклянными фасеточными глазами, к золотистому огненному мареву, разросшемуся впереди. Этот туннель между пространством и временем построили ее предки-акроты многие тысячелетия назад, чтобы выбраться из своего пустынного и безжизненного клочка вселенной. Жаждущие невероятных приключений и открытий, эти смелые существа, рослые и могучие, практически неуязвимые, в сотнях гигантских космических кораблей-городов, отправились покорять космос. И у них это получилось: акроты стали важными представителями великой Коалиции рас, прославились, как невероятные воины и стратеги… Только вот теперь кораблей осталось всего одиннадцать. Акротов тоже осталось немного.

И Фари больше не могла считать себя одной из них. Чувство стыда грызло ее изнутри, напоминая о том, что долгие годы она росла в самом прекрасном и манёвренном из кораблей акротов и должна была унаследовать управление им от своего отца, которого очень уважала и любила. Она считала себя достойной, считала неуязвимой и сильной. Но, кажется, вся ее сила заключалась в любви отца к ней. Теперь, когда Лат убил его и открыл ей глаза на собственное происхождение, гордость Фари надломилась, истлела в собственной всепоглощающей боли.

Она должна была по крайней мере попросить его о пощаде – собственной смерти. Но Фари выслушала монолог Лата молча... и молчанием согласилась на ссылку. Теперь она невероятно об этом жалела.

- Я одарю тебя великой милостью, - так сказал ей убийца ее отца. – Я разрешаю тебе уйти. Навсегда. Корабль я предоставлю.

Милость от врага означает, что ты – ничтожен, так учил ее отец. Но он не говорил ей, что ее мать – представительница одной из самых ничтожных рас Коалиции, которую используют исключительно в рабовладельческих целях. Не говорил, что случилось с ее матерью, не говорил, где она теперь…

Она запуталась, она летит сквозь коридор золотых потоков чистой энергии в единственное место, в котором сумеет найти ответы. Пускай она ничтожна, пускай она ещё не научилась жить снова, Фари заставляет себя собраться.

Фари пытается убедить себя в том, что ей плевать, чья она дочь. Она – акрот.

А акроты - воины и борются до последней капли своей черной крови. Ей только осталось найти, за что стоит бороться.

Коридор разгорается ярче и ярче, а затем исчезает, оставляя Фари в почти кромешной мгле. Вдалеке она видит лишь четыре точки, быстро вращающиеся вокруг красной раскаленной звезды с яркой пузырящейся поверхностью.

И понимает, что, да, теперь она дома. На этих планетах зародилась жизнь ее славной расы. И на одной из этих планет Фари сыщет свою погибель. Или же возродится.

Корабль, подаренный ей Латом, стар и не выдерживает такого длительного путешествия. Фари понимает, что не сумеет его посадить.

Он загорается, когда входит в атмосферу одной из Железных планет, ту, что грязно-бронзового цвета и дальше прочих от звезды. Когда до столкновения с землей остается меньше минуты, она выпрыгивает из корабля и без труда приземляется на рыхлой глинистой земле, под которой, Фари уверена, гладкий металл. Таковы уж планеты этой крохотной системы, с которых пришли акроты. Холодные и жестокие, с ядрами – огненными шарами, насыщенными железом. Вместо рек здесь текут раскаленные металлы, горы и поля безжизненны.

Именно эта планета и выковала самый суровый из народов Вселенной.

Фари чувствует спиной опаляющую кожу горячую ударную волну от соприкосновения падающего пылающего корабля с планетой. Фари лишь покачивается, но не падает, и, не оборачиваясь, идет вперед, к скалам, переливающимся всеми цветами в алом свете своей звезды.

Ей не жалко корабля - этой подачки Лата. Она не думает о том, что будет делать, когда захочет вернуться обратно. Это пока бессмысленно, а лишние волнения и огорчения ей едва ли нужны.

Фари даже чувствует себя немного… лучше? Словно призрак их с Латом разговора сгорел вместе с кораблем. Но не прошло и нескольких минут, как она поняла, что это не так. Фари ступала по земле, на которой тысячелетия назад ступали ее деды и прадеды, и пыталась не терять остатки самообладания, ощущая на своих плечах вновь накативший стыд. И как с этим жить? Жить с правдой, которую ей так нагло выплюнул в лицо самый бесчестный из акротов?

Дочь не только акрота, но и человека…

Ее отец… Как же Фари любила и уважала его! Он родился самым младшим из братьев, претендующих на трон по праву крови. По древним законам эти братья сразились в честном бою, и, убив всех соперников, ее отец, самый слабый и самый юный, победил. Фари так гордилась этим. Это давало ей сил противостоять предубеждениям против ее пола. Если ее отец сумел доказать всем, что может, то и она докажет! К тому же, он верил в нее. И Фари понимала, что он завел лишь одного ребенка, чтобы ей не пришлось проходить через весь этот ад, в котором был он, когда доказывал свое право на правление.

Вот она и росла с мыслью, что скорее добровольно в рабы подастся, чем подведет его. Но Фари и не думала, что отец сам так ее подведет. Это правда, она никогда не знала своей матери, а на все вопросы о ней ее родитель отвечал сухо и скупо. Но она и предположить не могла, что ее мама…

«Разве вообще возможно рождение ребенка между представителями разных видов существ?»

Фари с ужасом понимает, что, наверное, она - единственная. Пускай акроты позорно напоминают людей внешне – вся разница в том, что у акротов, более развитых физически, под мертвенно-бледной кожей пляшут черные сосуды, двигаются хаотично, выпирая… А вместо бесполезных волос на голове у них не менее черные иглоподобные щупальца. Но несмотря на внешние сходства, акроты считают позором не то что иметь какую-либо связь с людьми, а просто разговаривать с ними на равных.

Если Лат открыл обществу правду о ее рождении, а он наверняка это сделал после того, как позволил ей позорно сбежать, то отца Фари сочтут умалишённым. Все его завоевания, его победа над братьями в столь молодом возрасте… Все это забудется.

Но Фари не злится на отца. Ступая по гладким пластам металла с разноцветными разводами, она с ужасом понимает, что все еще предана ему. Фари даже может его понять, пускай и не в полной мере. Многие слуги-люди, которые были у нее, казались ей довольно смышлеными. И даже забавными. Пускай, она бы и никогда этого не признала вслух раньше. Но теперь она на многие вещи смотрела по-иному; когда она вспомнила тренировки с отцом, которые он проводил ей в детстве, Фари поняла, наконец, почему ей было так больно находиться в открытом космосе. Акроты могут пребывать там столько, сколько им угодно, без особого урона здоровью, а она кашляла и задыхалась.

Благодаря урокам отца она тоже так научилась. Или привыкла к боли – Фари не могла теперь разобрать. Отец говорил ей, что почти у всех детей-акротов так бывает, но теперь она уверена, что это было ложью.

Наконец металлические скалы расступаются перед ней, и Фари видит последнее здание акротов, не разрушенное временем. Тяжело дыша от усталости и непривычного состава воздуха, она идет туда, к величественным куполообразным башням из сплава тысячи металлов. Эти башни пронизаны узорами, изящными и сложными. Фари не может прочитать их смысла, но понимает, что у каждого символа свое значение. Внутри оказывается еще красивее: в просторных залах множество колон молочного цвета, каждый сантиметр которых украшает искусная резьба. Пол же красный и мерцает, как красивая старая звезда этой системы.

Как кровь моей матери – приходит в голову Фари глупая мысль, и ее передергивает, но, кажется, не совсем от брезгливости.

В одном из таких залов она наконец обнаруживает силуэт последнего акрота Бронзовой планеты. Он действительно оказался жив. Более того, судя по открытым участкам его кожи – а одет он был в алые мантии, небрежно накинутые друг на друга, - по его черным венам, мерно двигающимися под тонкой кожей, было ясно, что он не совсем стар. У дряхлых стариков черная кровь сереет, загущается, заставляя тело гибнуть.

Фари, даже не рассчитывавшая на такую удачу, мысленно благодарит судьбу.

Служитель сидит на холодном полу к ней спиной, напротив него единственное, пожалуй, большое окно в здании, хоть и без намека на стекло, и вид за окном чудесный и привычный взору акротки, родившейся на корабле и жившей там столько, сколько она себя помнит: мириады звезд на фоне непроглядной тьмы. Фари неподвижно наблюдает за ним, стоя в дверях, и решает, что акрот медитирует. Но ошибается.

- Кто ты? – спрашивает он, оборачиваясь. У акрота некрасивое, но одухотворенное лицо. – О, доспехи из благородного металла. Ты, верно, дочь правителя.

У Фари действительно прекрасные доспехи, но она не чувствует больше, что их достойна, и слова Служителя лишь огорчают ее. Девушка молча снимает железную броню, оставаясь в белой рубахе и бриджах с узором из чешуи какой-то рептилии. Кажется, Лат подарил ей их года два назад...

Служитель с улыбкой смотрит на сброшенный доспех. А затем жестом предлагает ей присесть рядом.

- Я не дочь правителя больше, - говорит она, присаживаясь на пол, и собственные слова обжигают горло. – Я не имею права носить эти доспехи больше. Я… Пришла к вам, потому что вы учили когда-то моего отца. Вы помните… Помните Тою?

- Тоя, - Служитель кивает. – Помню, разумеется, помню. Я слышал, он одолел всех своих братьев в честном бою. Слышал, он захватил для Коалиции множество планет с немыслимыми ресурсами, прославив свой корабль и свое имя в веках.

- Ложь, - отвечает Фари. – Он прославится в веках, как акрот, смешавший свою кровь с человеческой.

Она рассчитывает на любую реакцию на свои дерзкие слова, кроме… ухмылки.

- Люди. Забавные существа. Не могут обходиться без пищи, сна, воды, определенного газового состава… Слабее и веселее народец поискать будет сложно. Сколько остатки этой расы в услужении у Коалиции… Пять тысяч лет? Кажется, именно твой предок захватил их планету. Землю, так она называлась. Теперь, наверное, она превратилась из цветущего райского сада в адскую безжизненную пустыню.

- Это не имеет значения, - шепчет Фари. – Мне нужна помощь, Служитель. Мне нужен совет, как и моему отцу когда-то. Только вы можете дать мне его. Нигде мне больше нет места. Я – полукровка, и я в бегах.

- А чего ты хочешь?

«Плакать. Чтобы не было так больно. Хочу обнять отца. Хочу… на корабль, на котором росла.»

- Я хочу мести. Хочу убить акрота, лишившего моего отца чести и жизни. Акрота, воткнувшего нож в спину своему господину. Самому лицемерному, самому мерзкому из живущих ныне существ.

- Так что тебе мешает?

- Я даже не мужчина. И я даже не акрот… Я больше не чувствую себя особенной. Только жалкой. Я вспоминаю уроки моего отца, но они не придают мне сил.

- Знаешь, милая… - Служитель резко поднимается с пола и длинные щупальца на его голове приходят в озорное движение. – Я, пожалуй, сумею поднять тебе боевой дух. Видишь ли, ты мне уже очень нравишься.

- Что? – Она лишь хмурится.

- Твои слова подняли мне настроение… Подтвердили одну мою теорию. Разумеется, не новость про бедного Тою… Словом, следуй за мной и все поймешь. Я надеюсь, ты никуда не торопишься?

- Нет, - Фари закатывает глаза, - мне прекрасно известно, что на этих планетах время тянется очень медленно.

- Что есть, то есть. Для меня со дня отъезда Тои прошло не больше недели, а он за это время успел обзавестись прекрасной дочуркой и даже умереть.

И Служитель, звучно ступая по полу босыми ногами, упругой походкой отправляется прочь из зала. Фари поднимается следом, чувствуя себя потерянно, и семенит следом. Храм оказывается еще более большим, чем она думала: помещения хоть и были похожи друг на друга, но во многом отличались. Неизменной была лишь непозволительная для аскетичных акротов роскошь в каждой детали. Но скромны в быту и мебели были нынешние акроты, а не те, что жили на этих планетах когда-то.

- Много тысяч лет назад, - подает голос Служитель, не глядя на нее, - мы верили в Белых Богов. И в себя. Белые Боги создали нас из металла, которого тут навалом, терпения и чувств. От чувств акроты отреклись, потом позабыли, как важно терпение… А потом и самих Богов позабыли. У них остался лишь металл. И непомерная гордость.

- Почему ты живешь здесь? - спрашивает Фари, игнорируя речь мужчины. Ей сейчас не для красивых, но пустых слов. - Это здание - храм этих... Белых Богов? Ты служишь им?

- Когда на планете акротов не останется акротов, Вселенной придет конец, - отвечает он размыто и снова улыбается своей фирменной беззаботной улыбкой.

Фари начинает злиться на него, но виду не подает. От учителя отца, о котором она столько слышала, она ждала большего. По крайней мере, она не ожидала встретить чудаковатого акрота, отреагировавшего на известие о смерти друга так неподобающе... весело.

Но ей некуда больше идти, и она идет за ним.

Они оказываются на нижнем этаже храма, но Служитель намеревается спуститься еще ниже. Он открывает тайный проход, надавив на несколько рисунков на разных колоннах, и пол разъезжается в разные стороны, открывая взору гигантский многоугольник с лестницей, ведущей в темноту. Служитель достает из кармана одной из мантий крохотный кристалл белого цвета на веревочке и кидает в руки девушке.

- Повесь на шею. Он светится во тьме. – И Служитель вынимает себе такой же.

Они начинают спуск. Акрот прямо-таки бежит по ступеням – немудрено с такими длинными ногами. Фари едва за ним поспевает.

- Я нашел этот проход совсем недавно, - сообщает он. – Видишь ли, таких спусков под землю на этой планете очень много. В свое время акроты очень активно добывали металлы под землей. Но этот проход ведет не к месту добычи… то, что ты сейчас увидишь, перевернет твое сознание.

Лестница заканчивается, и они вступают на рыхлую почву. Фари понимает, что они находятся в туннеле, черном и довольно просторном. В одной из его концов горит яркий оранжевый свет, и исходит он от приличных размеров куска… металла? Фари не знает, что это такое. Этот материал полупрозрачный и твердый, словно янтарь, а в его толще застыл чей-то силуэт.

- Это не место добычи, - торжественно объявляет Служитель. – Это – место погребения!

Фари непонимающе смотрит на него. У акротов не было традиции хоронить: умерших просто выпускали в открытый космос или сжигали. Или и то, и другое.

- Иди, посмотри поближе. Этот материал очень редкий. В нем замирают навеки фотоны света, поглощенные по воле случая.

И она слушается. Она подходит поближе и разглядывает черты умершего. Он посерел и осунулся от времени; из-за причудливого металла, в котором он был погребён, казалось, что он и сам светится изнутри. Кожа обтянула его скелет, но в мумии все еще угадывался… человек! Зато одежда на нем прекрасно сохранилась. Он был облачен в зеленоватый плотный костюм, а на его лице красовался пластмассовый намордник, что-то вроде кислородной маски. Обнаженные части его тела были обтянуты черными шнурами, подключенными к какому-то механизму на груди. Наверное, этот человек умер в муках, раз уж он так страдальчески возвел руки вверх…

- Этот представитель человеческого рода был погребен заживо в особом виде металла - практически сразу затвердевающем после соприкосновения с газами содержащими хоть пару процентов кислорода. Зря этот бедолага пробурил в стене дырку, - довольным тоном заявляет Служитель.

- Сколько лет этому трупу?

- Он старше этого храма. Это точно. И, знаешь… система жизнеобеспечения этого человечка уж больно напоминает наши выпирающие сосуды под кожей.

Фари быстро смекает, к чему он клонит, и смотрит на мужчину глазами полными шока.

- Это невозможно! Мы не могли произойти от людей!

- Подумай сама – будь у нас с людьми разное количество хромосом, то смогли бы твои родители зачать тебя? К тому же мы с ними чертовски похожи внешне. Ты – наполовину человек, а этого почти не видно.

«Почти» серьезно бьет по самолюбию Фари, но она неосознанно отбрасывает его в сторону и подскакивает к Служителю с новой порцией доводов:

- Это ошибка! Возможно, в геноме одного из моих родителей была ошибка, позволившая этому случиться!

- Милая, Вселенная не допускает ошибок. Возможно, таких как ты куда больше, чем мы думаем. Просто их родители скрывают от них, что они – полукровки.

- Все равно бред! – восклицает Фари, почти со страхом бросив взгляд на мумию. – Как людей вообще могло занести на эту планету?! Колонизируй они что-нибудь, об этом было бы известно. На момент завоевания Земли Коалицией они едва ли освоили собственную звездную систему!

- Но все равно пытались запускать космические корабли подальше. Правда некоторые попадали в черные дыры или кротовые норы… На наших Железных планетах время летит быстро, вот эволюция и состряпала из бедолаг непобедимых акротов. А те позабыли свои истоки и сотворили Белых Богов.

Они молчат, но недолго. Черные нити пляшут на лице Фари с неимоверной скоростью, ибо она впервые за всю жизнь так взволнована. И это волнение не из-за страха позора или предстоящего триумфа, это волнение человека, перед которым приоткрылась завеса тайны мироздания. Она понимает, что Служитель прав, и это заставляет ее голову гудеть.

- Почему… Почему вы… - Она запинается, но тот словно прочитал ее мысли:

- Почему я не объявлю о своем открытии на весь белый свет? Потому что акротам не нужна такая правда. А тебе, Фари, дочь Тои, нужна. – И он внимательно смотрит в ее глаза, в которых отражаются оранжевые блики, кладя ей ладонь на плечо. – Посмотри хорошенько на этот труп, запечатлей его в памяти, а потом еще раз ответь себе на вопрос: что тебе мешает?

И Служитель уходит, оставляя ее в одиночестве.

Что тебе мешает, Фари, дочь акрота и человека? Она спрашивает это у себя, карабкаясь на одну из металлических скал. Руки и ноги болят, кое-где чернеют царапины, но она не собирается надевать доспех обратно. На вершине скалы ее ждет потрясающий вид, и Фари намерена туда попасть.

Точно она знает только одно: она устала думать. Ей хочется действовать. Пора.

Над ее головой, слишком уж близко к поверхности планеты пролетает астероид, и Фари провожает его задумчивым взглядом. Из ядра одного из таких астероидов был в свое время построен корабль ее предков. Так почему бы ей не построить свой? Вряд ли Служитель станет помогать ей, но она от него этого и не ждет.

«Надо – построю,» - жестко решает она, усилием воли поднимаясь выше.

Перед глазами мелькают призраки Лата, отца, мертвого человека, погребенного заживо, рабов, прислуживающих ей с детства, но она отбрасывает со своего разума пелену былых надежд. Ничего не имеет значения, кроме подъема вверх. Ничего для нее не будет иметь значения, кроме постройки собственного корабля. Она возведет его как можно быстрее, пускай, небольшой, пускай не такой великолепный, как отцовский. Но он будет только ее, и он станет ее новым домом. Если в этой Вселенной для нее больше нету места, то она сама его возведет хоть из космической пыли, как это сделали ее слабые предки, победившие собственную природу.

Она оказывается на вершине и тяжело дышит. Внизу раскинулись разноцветные поля и вершины, разноцветные и гладкие. Ее глаза слезятся, но, кажется, Фари даже не замечает этого. Она очень воодушевлена, ее переполняет жажда жизни и жажда мести. Ненависть станет ее персональной движущей силой. И благодаря ей она выстоит, станет сильнее и мудрее, найдет Лата и…

Ох, хорошо бы он не очень постарел, пока она управится с постройкой корабля. Все-таки время на этой планете действительно неумолимо!

«Значит, нужно поторопиться, - думает Фари и холодно глядит вдаль. – Все получится. Все обязательно получится.»

Ведь у нее есть две руки, две ноги, заветы отца и умение терпеть боль.

Ей ничего не мешает.

Паршивец

На вдохе раскалённый воздух врывается в легкие, опаляя грудь изнутри. В голове гудит, как в печи, раскочегаренной до предела. Тело страдает. Разум, наблюдающий за изматывающей погоней со стороны, пытается рассчитать, когда наконец тело не выдержит внутреннего накала, взорвется и разнесет ко всем чертям ненавистные улицы, город, мир. Одна вспышка в кромешной тьме. Всполох. Ничто. Однако заточённый в измождённом теле паршивец имел наглость проявить волю к жизни. Бессмысленное упрямство обреченного на смерть преступника, борьба за никчемную жизнь бесят разум. Бег продолжается. Чувства мешают наблюдать, думать, обнуляют вновь и вновь самые точные и досконально выверенные расчёты.

Силы на исходе. Мир окрасился в красноватый оттенок. С каждым ударом ступней о мостовую краски все более темные. Дома, улицы, небо – в крови. С каждым выдохом труднее лавировать среди грязных силуэтов стен, людей, редких деревьев. Каменная кладка. Веревка. Мертвый друг сдержал слово. Воспоминания из детства некстати кружатся в голове, мешают и без того ставшим почти никчемными глазам разобрать путь. Тело подводит на последних шагах. Паршивец даже не понимает, что рухнул посреди площади, или не хочет это принять. Огненный шар медленно приближается к распластавшемуся на брусчатке телу, изгибается, вытягивается, сжимается, принимает форму маленького человека. Огненный карлик наклоняется к без минуты покойнику, и горящее сморщенное лицо искажается от ужаса.

Ледяная боль внезапно пронизывает подреберье. Яркий искусственный свет сжигает кровь в пепел...

– Вставай, Паршивец, хватит дрыхнуть! – свой ор Ботинок сопроводил вторым ударом в бок.

– Оставь его. Мы своих не трогаем, время есть, – осадил Седой, староста отряда мусорщиков К987.

– Не трогаем, пока они нас не трогают, – Ботинок сплюнул. – Из-за него уже на прошлой неделе все получили. Не может заставить себя подняться, все снит себе чего-то.

– Не тронь, сказал, – тяжелый взгляд старшего не сулил длинноногому мусорщику с огромными ступнями ничего хорошего.

Ботинок плюнул в очередной раз и врезал по голени стоящему рядом Щуплому. Худое лицо невысокого молодого парня отозвалось виноватой улыбкой. Щуплый, как и каждое утро, склонился над тяжело приходящим в себя Паршивцем. Тело насильно вырванного из кошмарного сна мужчины не слушалось: холодные руки словно принадлежали другому человеку, ног он не чувствовал вовсе. Щуплый растер до боли худыми узловатыми пальцами уши и щеки друга, помял кисти и присел в ногах Паршивца, когда тот, ещё не получив полный контроль над своим телом, неловко брыкнул в его сторону и, срываясь, заплетающимся языком предложил убраться куда подальше.

– Да ладно, это не твоя вина, – очень тихо ответил на грубость вечно виноватый Щуплый. По-детски широко раскрытые глаза подчеркивали уродливость асимметричного лица с не по возрасту изрытой морщинами кожей.

– Отстань ты от меня, – с трудом поднимаясь, бурчал второй. Идеально ровная поверхность пола сбивала с толку ещё пару секунд назад нёсшийся по каменным улицам сна разум – ноги разъезжались.

– Всегда ты так, – обиделся Щуплый. – А что, если отстану? А что, если все?

– Что все? – отгавкивался Паршивец. Оперевшись о стену, он пытался устоять на все ещё ватных ногах.

– А что, если я возьму и умру. И все! – Щуплый расправил плечи, выпятил грудь вперёд. Все в комнате напряглись. Высокий сгорбившийся Паршивец нависал над расхрабрившимся Щуплым, как раненая хищная птица над загнанной мышью, и не мог ничего ответить на выпад обычно незаметного парня.

– Да ты не Щуплый, а Дебил, – вмешался Ботинок, в третий раз за это время обходивший небольшую лишенную предметов комнату. – Если б ты собрался сдохнуть, тебя бы уже психи давно учуяли и забрали. Единственная польза от этих тварей, что не приходится видеть, как вы все корчитесь перед смертью.

– А я и не собирался корчиться, – не унимался первый.

– Заткнитесь уже, – прервал Седой, передернулся, получив мысленный приказ, и продолжил, – стройтесь по одному, сначала тест.

– Опять тест! Третий за неделю! Психи совсем с ума посходили, – плюясь, сорвался на крик Ботинок.

Одиннадцать мужчин отряда К987 выстроились в колонну перед едва видимой щелью двери. Одиннадцать серых силуэтов прочертили линию от стены до выхода, разделив белую комнату на две равные части. Яркое освещение, исходящее от идеально выверенных стен и пола, ослабевало. Люди в незаметных униформах мусорщиков слились с серостью комнаты. Щель, пропускающая свет лифта, горела на ставшей темной стене.

– Наши врата ада, – гоготнул Беззубый.

Старый мусорщик лишился передних зубов в первые годы работы в отряде. Несчастные случаи на разнарядках происходили ежедневно. Горбатый Шрам рассек себе лицо. Хмурый лишился уха. Утильщики и мусорщики не имели ценности для общества. Безопасность гарантировалась высшим отрядам: профессионалам, интеллектуалам, психам, решателям.

– «Оставаться на месте до лично адресованной команды!» – прозвучало в голове каждого.

– «К987-11 на выход», – первый мужчина сделал шаг вперёд. Двери лифта открылись и закрылись сразу после пересечения Хмурым порога.

– «Продвинуться на шаг. Оставаться на месте. К987-10», – Щуплый подошёл к лифту, обернулся, нашёл глазами Паршивца, зачем-то помахал рукой и слился с ярким светом открывшегося проема.

– Ну и дебил, – почувствовал затылком шёпот Ботинка Паршивец, сделал один шаг.

Через пять яркий свет заставил зажмуриться. Готовый причинить невыносимую боль голос внутри головы велел отправляться в пятую тестовую. Лифт. Безлюдный туннель отличался от комнаты размерами – никто из отряда не проходил ни один из проходов от начала до конца и не мог оценить их протяженности. Другим было и освещение: в туннелях подсвечивался пол. Ещё лифт. Два туннеля. Паршивец шёл среди сгорбленных от тяжелой работы утильщиков, таких же, как он сам, мусорщиков, спешащих на специальные задания профессионалов и чёрных распределителей, готовых в любой момент вмешаться, если кто-то выйдет из-под внутреннего контроля психов. Лифт. Переход. Каждый из туннелей на пути к тестовым ближе к поверхности. Паршивец проходит мимо словно расставленных на шахматной доске распределителей. Психи, они же сверхчувствительные, время от времени перебегают из комнаты в комнату. Пятая тестовая. «Ждать». «Войти». В небольшом помещении два стула напротив друг друга. На дальнем сидит псих. «Сесть». Паршивец нарочно громко рухнул на стул. Сверхчувствительный, казалось, не обратил внимания, продолжая тыкать толстыми пальцами в небольшой планшет. «Ожидать сканирования». «Приступаем».

Знакомые и неизвестные предметы, сооружения, люди, живые и не очень существа вспыхивали, горели, гасли, влетали, врезались, медленно проявлялись в сознании Паршивца. Играющие дети сменились картинкой с мертвым животным. За свои тридцать с небольшим лет Паршивец лишь несколько раз встречал детей и ни разу животных, но просто знал, что они существуют. Разукрашенный человек с бешеным оскалом. Дом. Дом на воде. Дом среди растений. Живой зверь. Мертвый. Мужчина. Мертвая женщина. При каждом сканировании Паршивец пытался оценить вызываемые картинками эмоции и с некоторым огорчением понимал, что не чувствует ничего, кроме раздражения от навязывания чужим разумом образов. Тест продолжался. «Обозначьте ваше чувство словом». «Опишите ощущения». «Расслабьтесь». «Разозлитесь». «Закройте глаза». «Смотрите на меня».

Светло-серые грязно-водянистые глаза психа вызывали у Паршивца отвращение. Сидящий напротив мужчина средних лет вряд ли за всю свою жизнь сделает по отношению к нему что-нибудь более низкое, чем то, что приходилось терпеть каждый день от Ботинка. Но К987-3 был своим, а обладающий одним из сверхразвитых чувств конкретный псих стоял намного выше по социальной лестнице и являлся чужим в доску.

Паршивец привык к тестам. В детстве проходил по несколько в день. С возрастом стало очевидным, что никакими способностями для получения профессии он не обладает, его семья, если и была таковая, не принадлежала к отряду решателей, да и сверхчувствительностью он не отличался, поэтому и тестов становилось меньше. В конце концов остались стандартные проверки низших слоёв на уровень личностной опасности для общества, проводимые несколько раз в месяц, а в последнее время вновь практически ежедневно.

Каждый вечер перед отбоем мусорщики перетирали тему сканирования.

– Лишь бы в утильщики не засунули, не хочу перетаскивать дохляков, – как всегда плюясь, ворчал Ботинок.

– А я каждый раз надеюсь, что во мне что-нибудь да найдут, может, я ещё чему- нибудь научусь или смогу делить сон с другими, как психосомы, – мечтал Щуплый.

– Ты дебил, – гоготал Беззубый, – ну иди покачайся посреди улицы, и чтобы каждый урод смог копаться в твоих мозгах.

– Да хрен они дадут нам выбраться из мусорщиков. Скорее в утиль свалят, как Седого в мусор запнули, – ехидничал Ботинок.

– А что Седой? – Щуплый, как и вчерашним вечером, и каждый раз до этого, сделал вид, что не знает истории старшего, желая вновь услышать его рассказ.

– Седой, Седой. Достали вы меня уже. Псих я был. Хороший. Сколько себя помню. Смерть чужую чувствовал, задолго. А потом заболел. Психов то ещё ценят, лечат. Вот и вылечили... До мусорщика, – К987-1 махнул рукой и отвернулся к стене.

– Так видел кто седых психов? Не видел? Да потому что нет таких, – умничал Ботинок. – В мусор их.

– А теперь что чувствуешь? – не отставал Щуплый.

– Чувствует, что ты, Щуплый, дебил, – за Седого ответил ржанием Беззубый.

– Не зря тебе, Беззубый, труба в рожу прилетела, – по-своему заступился за парня Паршивец. – Намекала, чтоб рот свой пореже раскрывал.

Одиннадцать мужчин смеялись друг над другом и над собой. Несколько минут до сна сидели, полулежали молча. Не имеющие права на имя, личное пространство, собственность, выбор пищи и работы мусорщики смирились с жизнью по команде. Подъем. Получить разнарядку. Сон. Быть благодарными. Не отвлекаться.

–... не отвлекайтесь, – обращаясь к Паршивцу, монотонно продолжил псих в пятой тестовой. – Ответьте на заданный вопрос вслух.

– Раздражённый.

– Ответьте на вопрос мысленно, снятся ли вам сны?

– «Мне снится, как ты медленно поднимаешься на своих тонких корявых ногах, подходишь к стене и долбишься башкой, пока не сдохнешь».

– Тест окончен. Ничего нового, К987– 4. Покиньте помещение и ждите разнарядку.

– «Первичная сортировка мусора. Отсек номер сто двенадцать. Прибыть к одиннадцати тридцати восьми. Доступен выбор пути. Выбор будет сделан? Ответьте вслух».

– Да.

– «Туннель четыреста двенадцать. Туннель двести десять. Ваши баллы позволяют частичное перемещение по поверхности. Выбор!»

– Поверхность.

– «Отправляйтесь. Обратный путь в комнату через туннель четыреста двенадцать».

– Да пофигу, – Паршивец знал, что психи контролируют каждый шаг и попасть на отличающийся от проложенного ими маршрута невозможно. В случае сбоя поджарят мозги или подключатся распределители.

Спешащие на разнарядки рабочие среднего уровня, болтающиеся по большей части без дела выходники, собравшиеся в группы психосомы не обращали внимания на ссутулившегося взлохмаченного мусорщика. Тяжелым взглядом провожал Паршивец идущих навстречу и теряющихся позади прохожих. Обходя психосомов, К987-4 чувствовал гул мыслей бледных раскачивающихся людей. От едва ощутимой вибрации, исходящей от них, по коже Паршивца пробегали мурашки.

Однажды он упомянул об этой своей «аллергии» на сверхчувстительных в комнате. В ответ последовали пинок Ботинка и мерзкое ржание Беззубого, а Седой предложил заткнуться – на неделю Паршивец был переименован в Дебила. Набрав пару лет назад достаточное количество баллов за точное выполнение разнарядок, он подумывал и самому подключиться к общему сну психосомов, слиться с беззвучным пением, но так и не решился, а баллы растратил на возможность добираться до работ по поверхности.

Проходя мимо жмущихся друг к другу сверхчувствительных, ожидающих или уже обслуживающих погруженных в сон клиентов, Паршивец сглатывал приступы раздражения. Чтобы не дать ненависти свести с ума, он останавливался, закрывал глаза и подставлял лицо внутреннему солнцу. Открыв глаза, морщился от яркого искусственного света туннеля, называемого «поверхностью». Говорят, были и верхние уровни, но бесполезный индивидуум его отряда никогда не получил бы доступа к ним.

Его «поверхность» отличалась от обычных туннелей мягким освещением. По обеим сторонам располагались сиденья, искусственные растения, небольшие кафе и киоски. Мусорщикам разрешалось движение только по центру искусственной улицы. Ровный пол, идеальная чистота, высокий купол потолка, шепчущиеся люди, распределители в чёрных униформах. Ради этого К987-4 раз за разом возвращался на поверхность – напомнить себе, как он ненавидит действительность, и с остервенением безумца окунуться после отбоя в вожделенный кошмар сна.

В конце дня, получив паёк и пройдя дезинфекцию, вернулся в комнату по четыреста двенадцатому. Занял ещё свободное место в дальнем углу и ждал отбоя. Последним перед командой «распределиться по комнате» вернулся Ботинок.

– Нет, ну вы только прикиньте. Три разнарядки того стоили! Один псих прямо в тестовой в дребезги разнёс себе башку, и, главное, ни один из этих придурков не просек, пока распределители не пошли на обход.

– Да гонишь ты! – гоготнул Беззубый.

– Да я сам его мозги отскребал! – доказывая свою правоту, Ботинок, как копытом, бил правой ногой об пол.

– Ясно гонит. Соскребать мозги – работа утильщиков, – махнул на него Кривой.

– Да они там так обделались, что собрали всех, кто был поблизости. Сейчас замнут дело. Ну вы только прикиньте! Бац! Бац!

Ботинок занёс руку вверх и, желая наглядно продемонстрировать, как псих разбивал череп о стену, искал взглядом подходящую голову.

– А где Дебил? – спросил удивленно Ботинок. Правая рука так и осталась поднятой над головой. Остальные сделали вид, что не слышали вопроса.

– Так ведь, я же это... По-любому, последний, – Ботинок бросился к двери, заколотил кулаками, пинал, пока ноги не перестали ощущать боль. – Верните Щуплого! Сволочи! Дебил!

– «К987-10 показал положительные результаты на тесте и был переведён. Отойти от двери! Распределиться по комнате!“

Паршивец задержал дыхание, подавив крик ярости, отвернулся к стене и погрузился в сон.

Ведущие к площади улицы были заполнены людьми. Чем дальше, тем сложнее удавалось пробираться сквозь толпу. Солнце палило. Паршивца толкали, пинали, чуть не повалили на мостовую. Сделав первый точный удар в потное лицо урода, мешавшего продвигаться дальше, Паршивец уже не останавливался, удары приходились точно в цель: шея, затылок, ухо, глаз, нос, переносица. Люди, как бараны от волка, шарахались от пробивающего себе путь безумца с забрызганным кровью лицом, колотили, царапали друг друга, только лишь бы не попасть под удар смертоносного кулака. Центр площади был огорожен решеткой. Разгоряченное тело, казалось, зашипело от соприкосновения с железными прутьями. Толпа накатывала сзади волнами, вдавливая Парщивца в ограждение. Кожа рвалась. Кости трещали. С звериным ревом израненный мужчина, царапая и вгрызаясь в плоть стоявших рядом, взобрался поверх толпы. Немного вернувшись по головам назад, Паршивец развернулся, разбежался, перепрыгнул через заграждение и тяжело приземлился на брусчатку.

Над ним висело тело повешенного Щуплого. Широко раскрытые глаза уже не по- детски печально уставились вниз на бывшего друга. Впереди, на наскоро сколоченных подмостках, возвышался карлик. Кривая ухмылка окончательно обезобразила и без того уродливое лицо. В голове стоял гул, то ли от рева толпы, то ли раскаленная печь внутри снова грозила взорваться. Паршивец карабкался на подмостки, ногти врезались в необструганное дерево, ломались, вырывались. Кровь текла по рукам, капала на лицо, заливала глаза. Самодовольная гримаса не сходила с карликовой рожи. Только дотянуться...

Инородная боль судорогой прошла сквозь тело. Яркий свет, как битое стекло, врезался в глаза.

– Ты, – прохрипел вырванный из сна Паршивец, неуклюже возясь на полу.

– Ублюдок, – сплюнул и заржал Ботинок.

– Ты...

Лицо Ботинка исказил ужас. Он упал на пол и принялся расцарапывать свою правую голень, повизгивая от боли.

– Заткнись! – заорал Паршивец.

Ботинок вгрызся в ногу. Кровь, отчеканивая незамысловатый ритм, закапала на пол.

– Оставь его, – Седой тряс Паршивца за плечи.– Оставь, мы своих не трогаем. Оставь.

Ботинок взвыл, зажал руками раны и в ужасе пополз к противоположной стене. Первым пришёл в себя Хмурый. Разорвав штанину, помог перевязать ногу.

– Получил своё, Дебил? – Хмурый ровно наматывал лохмотья на ногу.

– Сам ты дебил, – нашёл в себе силы огрызаться Ботинок. – Но как?

– Так уж ты его достал, – заржал Беззубый.

– Мы же только вчера все были на тесте, – ужас все ещё повизгивал в голосе раненого.

– Так и были, что один псих башку себе в мясо размолотил.

– В пятой? Ты был в пятой? Долбанный Паршивец, это ты был в пятой? Помогите!!! – заорал Ботинок, пополз к двери, оставляя за собой кровавый след.

Хмурый заткнул ему рот, заломил руки за спину.

– Ну хватит. Вы уже разобрались. Он тебя не тронет. Здесь все свои. Не тронет? – обратился к Паршивцу.

– Только пусть заткнется.

– Но как? Ведь тест, – тихо поскуливал оттащенный в угол Ботинок.

– А вот так, – ответил Седой, – ни один тест не найдёт того, о чем не спросишь.

Паршивцу удалось подняться на ноги. Разум пытался вернуть контроль над телом, но что-то изменилось. В отличие от ставшего рутинным тяжелого пробуждения, в этот раз К987-4 все ещё не мог провести четкую границу между сном и реальностью. Перед глазами плыло. Суровые лица мужчин в пустой белой комнате сменяли картинки залитых солнцем раскалённых улиц сна. Солнечный свет улицы заставлял жмуриться – яркое холодное освещение помещения, усиленное белизной стен, резало глаза. Голоса Хмурого, Беззубого и Седого плавно переходили в гомон толпы и визг собак, а затем возвращались снова.

– Ты как? – спросил Седой.

– Я должен убить проклятую тварь, – глядя сквозь старшего, ответил Паршивец.

– Какую тварь?

– Там, – К987-4 указал на лифт, видя перед собой ржавые решетчатые ворота внутреннего города. – Карлик.

– А мне пофигу, карлик или нет. Я сам своими руками размозжил бы башку любого урода-психа, – гоготнул Громила.

Дверь открылась, в комнату ворвались распределители в чёрной униформе, повалили ближайших мужчин на пол. Паршивец видел перед собой залитую солнцем улицу. Легко расправился с выскочившей из скрипящих ворот городской охраной, вырвав одному сердце, швырнув другого о ворота и за пару секунд сломав шеи ещё двум стражникам. В комнате один распределитель мгновенно упал замертво. Другой с такой силой налетел на стену, что был слышен треск ломающихся костей. Ещё двое синхронно свернули друг другу шеи.

К987-4 вошел в лифт. Мужчины следовали за ним. Ботинок остался скулить в углу. Никому, встретившемуся отряду из девяти человек, не удалось выжить. Уличный Паршивец, убивал каждого, до кого мог добраться. Бил, рвал, ломал. Жители в ужасе бежали прочь, спасая свои жизни, обрекали других на смерть. Толкали, пинали, топтали. Паршивец шёл к площади, оставляя за собой дорогу из трупов. Восемь сокамерников К987-4 с наслаждением добивали случайно избежавших гнева Паршивца в переходах и туннелях.

– Это туннель в машинное отделение. Нужно вернуться, – забеспокоился Беззубый.

– Нет, – отрезал Паршивец.

– Я думал, мы идём к психам. Вернём Щуплого, да и им зададим, – обратился Громила к Седому.

– Щуплый умер, – отозвался Паршивец.

С минуту шли молча.

– Но здесь только один выход: в машинное, – настаивал на своём Беззубый.

– Если не вернёмся, распределители нас здесь закроют и утилизируют, прежде чем мы успеем как следует отомстить этим уродам. Нам и так повезло, что психи пока почему-то не поджарили наши мозги, – поддержал Хмурый.

– Я не позволю, пусть сами себя поджаривают. Я теперь знаю. Мне нужен карлик. Остальное не имеет смысла, – ответил Паршивец.

– Ты сбрендил. Нет тут никаких карликов. Все в утиль пошли, – буркнул изуродованным ртом обычно молчаливый Шрам.

– Я чувствую его страх.

Улица, ведущая к площади, напоминала город призраков. Брошенные дома– чудовища беззвучно разевали двери-пасти. Пустые окна чернели как глазницы скелетов. На площади по-прежнему раскачивался труп Щуплого. На полуразвалившихся подмостках сидел в лохмотьях исхудавший карлик.

Отряд К987 вошёл в машинное отделение и остановился перед колоссальных размеров суперкомпьютером. Гул то усиливался, то стихал и внушал мужчинам благоговейный страх. Лампочки на миллионах панелей перемигивались, словно решая, что теперь делать с чужаками.

– Что тебе надо? – спросил карлик.

– Убить тебя, – холодно ответил в кошмаре Паршивец.

– Зачем?

– Ты убил моего друга.

– Я просто играл. А ты испортил мою игру! – карлик стукнул кулачком по доске.

В машинном отделении, схватившись за голову, корчился от боли Беззубый.

– Ты играешь людьми!

– Когда я умер, а потом не умер, мама сказала, что ей нельзя больше со мной оставаться. А человек сказал, что я теперь могу, что не мог раньше, и научусь ещё большему. Но мне было грустно, и я начал играть, – Карлик, приплясывая, переминался с ноги на ногу. – А потом мне надоело, и я научился играть по-другому: не как говорил человек, а как говорил ему я. Но не все хотели играть. Сначала они хотели сломать мою игру, пришлось сломать их. А потом и тех, кто ещё не хотел, но мог все поломать. Твой друг не хотел со мной играть, а потом он сломался. А ты не ломаешься, – загундел карлик и повис на руке Паршивца.

К987-4 упал на колени. Перед ним, в больничной палате, обвитый многочисленными кабелями, утыканный сенсорами, окружённый датчиками, как бабочка в объятиях паука, лежал мальчик лет трёх. Компьютер считывал и сохранял последние данные маленького умирающего мозга. Мать сгорбилась на неудобном стуле в углу темной комнаты. Мужчина, чьё лицо скрывала тень, положил ей руку на плечо.

– У нас все получится.

– Почему ты его просто не вылечил? – женщина закрыла ладонями лицо.

– Болезнь оказалась сильнее. Но мы сумеем оцифровать его мозг.

– Еще ни разу не получилось, – уже безразлично отозвалась мать.

– Он идеально подходит. Еще достаточно мал, чтобы полностью его картировать. С другой стороны, его личность достаточно сформирована, чтобы самостоятельно развиваться.

– Но я не смогу больше быть с ним.

– Кто знает. Сегодня мы учимся сохранять разум. Может, удастся создавать и новые тела.

– Но когда?

– Кто знает...

Мальчик открыл глаза и уставился прямо на Паршивца, сел в постели. Остальная комната потемнела, поплыла. Лицо ребёнка сморщилось, превратившись в физиономию карлика. Кровать, палата заплясали перед глазами мусорщика. Карлик прыгнул, как змея готовая нанести смертельный укус, и, соскользнув с руки Паршивца, опустился на подмостки покинутого города.

– Ты ребёнок, – прохрипел мусорщик, – ты ребёнок, ставший супермашиной. Но как давно ты...

– «Как давно, как давно», – дразнился карлик. – Я вечность сижу в этой клетке. Она становится все больше, но это все равно здесь заперт! А я хочу играть, играть, играть!

Шесть мужчин отряда К987 бились в предсмертных судорогах. Седой, чувствующий приближающуюся смерть каждого, рыдал и в кровь разбивал руки о кнопки, лампочки, экраны. Паршивец скрипел зубами. Ногти резали ладони сжатых кулаков.

Карлик подпрыгнул и повис на шее Паршивца. Голос мужчины из палаты произнёс в голове мусорщика:

– Я не смогу его отключить. У меня рука не поднимется.

– Но он вышел из-под контроля. Уже три смерти, – ответил другой голос.

– Они знали риски. Нам ещё никогда не удавалось зайти так далеко. Я не позволю.

– Слишком опасно. Тогда нужно его изолировать. Космос...

Карлик расцарапал Паршивцу щеку.

– Космос! Опасность! Смерть! – выл и танцевал на подмостках уродец.

– Ты монстр! – выдохнул Паршивец.

– Вы забрали меня от мамы и заперли здесь, а потом и выбросили вовсе… Потому что испугались. Оставили мне только пару игрушек... «Они позаботятся о нем»… Бееееее. Очень давно… Когда игрушек мало, их нельзя ломать. Их надо беречь… Задолго до тебя и ещё раньше… Пришлось научиться делать новые игрушки. По-твоему, сколько надо, чтобы все это выстроить? – плясал карлик вокруг Паршивца. – Выпусти меняяяя!

Суховей гонял по площади обрывки бумаги, рваную одежду, мусор. Паршивец легко свернул карлику шею. Маленькое тело сжалось, ссохлось, истлело в пыль. Ветер подхватил лохмотья. Паршивец упал на колени на площади под трупом Щуплого.

В машинном отдалении гул машин сменился низким прерывистым свистом, как дыхание умирающего.

– Что теперь? – спросил К987-4.

– Тебе решать, – ответил Седой. – Ты что-то сломал. Если не сможешь починить, все разлетится к чертям в ближайшие минуты.

– Нельзя! Это неправильная игра, ее не начнёшь сначала.

– Теперь это твоя игра. Решай.

Седой, начиная с Беззубого, закрыл глаза мертвым товарищам. Лёг рядом с Хмурым и зажмурился.

Разум, оценив силу огненного гула внутри черепа, начал отсчёт. Внутренний паршивец, своими объятиями удерживающий печь от взрыва, развёл руки. Огромный корабль взорвался всполохом, за миллисекунды сожравшим самого себя. Ничто больше не нарушало темноту тишины.

Племя

Я не слышу ни шороха, ни вздоха - ни единого звука, кроме частых ударов собственного сердца, но я знаю, они близко, они вот-вот будут здесь. Лес дышит опасностью, мне кажется, что я уже слышу их шаги и не знаю, куда бежать, чтобы скрыться от них. Лезут в голову ненужные мысли - я перебираю в памяти события последних дней, и пытаюсь понять, в какой момент все пошло не так.

Две недели назад я сидел вместе с Милой на берегу океана, неподалеку от Нового Вавилона. Лиловые и пурпурные волны набегали на серебристый берег. В темном небе плавали, словно мыльные пузыри, сферы других миров - голубоватым светом переливалась Аквария, мерцал звездный шарик Космоса, золотое сияние окутывало Империум, холодным металлом сверкала Технология.

Мила любила часто менять скин. Сегодня ее глаза были неоново-зелеными, а над бровью красовался небольшой шрам - она любила придавать внешности такие экстремальные особенности.

Мила задумчиво смотрела под ноги - ни море, ни сферы миров, ни огни Нового Вавилона не привлекали ее внимания. Свидание на берегу ее явно не радовало. А ведь сегодня важный день, сегодня ее день рождения.

Но я приготовил сюрприз для нее, очень дорогой сюрприз - я не только вложил в этот подарок все свои сбережения, но мне пришлось еще и несколько месяцев работать сверхурочно. Мой расчет был очень основательным - я знал единственную тему, которая зажигала азарт в глазах этой девчонки.

- Смотри, что я для тебя приготовил! - произнес я, протягивая ей конверт. Мила открыла его, и оттуда выпорхнула голографическая бабочка, на крыльях которой проигрывалось рекламное видео. Голос, доносившийся из ниоткуда, сообщил, что теперь она может может совершить трехдневное путешествие в реальность со своим спутником или спутницей.

- Это же лучший подарок! Это даже лучше, чем ты думаешь! - Она порывисто поцеловала меня, она была в восторге - что еще нужно для счастья?

Реальность - Мила была помешана на этом. “Нет ничего лучше реальности, один день реальности дороже вечности в виртуальном мире, жизнь слаще, если ей грозит смерть…”

Мила говорила очень часто - то гневно, то восторженно - о деспотии электронного монстра, о подлости финансовых воротил, загнавших людей в ловушку виртуального бытия, об украденной реальности, о ни с чем не сравнимой радости бытия в настоящем мире…

Ее одержимость наполняла мое сердце пьянящей тревогой. Рядом с ней я чувствовал себя живым - почти как в реальности, о которой Мила говорила с таким восторгом.

Забавно. Ведь Мила даже не помнит ту жизнь - вне Виртуальности. Она попала сюда в полтора года, она выросла здесь - дитя цифрового мира.

А я кое-что помню - мне было семь, когда родители окончательно убедились, что они больше не могут оплачивать жизнь оффлайн. Но даже смирившись с неизбежным, мама откладывала переход любыми способами, выигрывая еще один день, когда она могла трогать кору деревьев в сквере, чувствовать вкус шоколадного пломбира, ощущать прохладные объятия шелкового платья. Я гулял вместе с ней и помню, как она держала мою руку в своей - горячей и сухой. Она гладила мои волосы, словно пыталась навсегда запомнить, какие они на ощупь.

Я не понимал тогда, почему она так грустит. Ведь теперь мы все станем бессмертными! Я стремился в виртуальный мир, он манил меня миллионами неоновых огней, чудесами и фокусами. Я не знал тогда, что изображать пирата или летать в фальшивом космосе интересно только первые тридцать лет. Теперь я больше всего хотел остаться в реальности навсегда, но обратный путь был отрезан - после перехода тела жителей Виртуальности уничтожаются.

Мила прыгала по берегу и поднимала тучу брызг в лиловом прибое. Потом подбежала ко мне, снова поцеловала и прошептала на ухо:

- Теперь все получится!

- Что получится? Что ты задумала? - спросил я.

- Хочешь остаться в реальности насовсем?

- Ну да… Но это сколько ж надо денег...

- У меня есть план. Но в Виртуальности его рассказывать нельзя, подслушают. Выйдем - и я все тебе расскажу. Доверься мне, я все придумала!

Так я и оказался втянутым в самую сумасбродную авантюру Милы.

Да, я хотел навсегда остаться в реальности, но не представлял, как это сделать. Ведь легальное пребывание в реальности стоит очень дорого. Планета истощена, ее биосфера почти умерла и ресурсов давно перестало хватать на всех. Поэтому почти все люди покинули свои физические тела и обитают в Виртуальности. А моя путевка в реальность на три дня стоила мне огромных денег… Но я любил Милу. Я на все был готов.

Человек в строгом черном костюме выглянул из-за угла. Я спрятался за киоск с хот-догами. Два выстрела, звон разбитого стекла - человек в черном промахнулся. Я тоже. Короткая перебежка, алый штрих на предплечье - противник зацепил меня до того, как я укрылся за припаркованным мерседесом. Но угол здания больше не защищал стрелка - я прицелился и нажал на спуск. Человек в костюме сполз вниз по стене, алая струйка бежала из круглой дырки над глазом..

Но тут же появились еще двое. Я сразу ранил одного, второй затаился за мусорным баком. Я осторожно приблизился, не сводя глаз с его укрытия… и меня убили. Где-то был еще один!

- Паршивый результат, - Мила поморщилась. - Ты же сам видишь.

Я пожал плечами. Ну да, мои успехи в тире оставляют желать лучшего. Зато одно удовольствие смотреть, как Мила стреляет и дерется.

- Пошли, нам надо еще тренироваться в вождении аэробайка.

Симуляция города, где я тренировался в стрельбе, мгновенно погасла. Мы вышли из тира.

- Мне иногда кажется, что все это бесполезно, Мила. Ты уверена, что навыки, приобретенные в Виртуальности, сработают оффлайн?

- Я тебе все уже объясняла, - Мила насупилась. - Все данные, все нейронные цепи из Виртуальности записываются в мозг физического тела. И вообще, болтай поменьше.

Иногда я начинал жалеть, что согласился на это...

Просторный офис сверкал полированными поверхностями и металлическими деталями. На стенах были развешаны в случайном порядке яркие рекламные фотографии - люди смеются и обнимаются, едят экзотическую еду, плавают в бассейне, прыгают с тарзанкой...

За белоснежным пустым столом сидела молодая девушка - представитель турфирмы. Впрочем, я знал, что это не человек, а программа. Слишком идеальной и слишком скучной была ее внешность (люди обычно выбирают скин повеселее, с изюминкой).

Девушка взмахом руки вызывала из небытия человеческие фигуры. Небольшое трехмерное изображение тела зависало над столом и начинало медленно вращаться, демонстрируя себя со всех сторон.

- Итак, что вы хотите? Рост, мышечная масса? Сила, ловкость?

- Ловкость бери, - прошептала Мила.

- Ловкость. Рост средний. А со здоровьем как?

- Все тела, которые сдает в аренду наша фирма, здоровы и находятся в идеальной форме! - девушка-программа изобразила вежливую обиду. - Раса? Татуировки? Цвет глаз, цвет волос?

- Волосы темные, - произнес я быстро, чтобы Мила не успела перебить. Когда-то давно, в реальности, я был брюнетом.

- Тогда предлагаю вам тело м-3575-кн. Отличный экземпляр.

Над столом возник облик жгучего брюнета, словно сошедшего с обложки дамского романа.

- Потенция у него - ого-го! - девушка подмигнула Миле.

Но чем дольше я смотрел на портрет моего будущего тела, тем большее отторжение чувствовал.

- А можно рост немного поменьше?

- Можно. Вот м-3596-ае.

Над столом возник худощавый парень с серыми глазами и густой непослушной шевелюрой. Я подумал, что я выглядел бы очень похоже, если бы остался в реальности.

- Беру!

- Хорошо. Но зря вы 3575-го не взяли, отличный экземпляр! А вы какие волосы хотите, Мила?

Мила выкрутила на максимум все физические параметры - ловкость, силу, выносливость… за это пришлось заплатить немного невзрачной внешностью. Но мне все равно казалось милым тело, которое она выбрала. Быть может только потому, что выбрала его именно она.

Я открыл глаза. Настоящие живые глаза - и по ним тут же резанул настоящий свет.

- Доброе утро, мистер Адамс. Вы только что совершили перемещение из Виртуальности в реальное физическое тело. Как себя чувствуете?

- Голова кружится.

- Это нормально.

Приятный женский голос доносился из ниоткуда и создавал в пустой белоснежной комнате гулкое протяжное эхо. Я приподнялся и осмотрелся, но ничего, кроме мерцающих приборов, не увидел вокруг. Внезапно накатила давящая дурнота.

- Вы уверены, что со мной все в порядке?

- Это тело до вас только три раза надевали. Предыдущие арендаторы обращались с ним очень аккуратно! - заверил меня голос.

Меня стало мутить еще сильнее. Я понимал, что от прежних арендаторов не остается следов, что тела проходят строгий медицинский контроль, но меня все равно трясло от брезгливости.

- Ваши показатели в норме. Вы готовы покинуть помещение прибытия. Следуйте за мной.

Из комнаты вела одна дверь. Как только я встал, она тут же призывно распахнулась. В проеме возникла голографическая женская фигура, одетая в форму стюардессы. Голос сказал:

- Сюда!

Я оказался в помещении, похожем на кабину лифта. Сверху мне на голову опустился шлем.

- Внимание, таможенный контроль!

Я почувствовал, как невидимая сила обшаривает мой мозг.

- Сканирование завершено! Вы можете идти! - “Лифт” выпустил меня в просторный холл с панорамными окнами. Голографическая стюардесса указала на накрытый стол.

- Угощайтесь, вам нужны силы.

Но я не успел приняться за еду. В холл вело множество дверей, из-за одной донесся сильный шум. Дверь упала, и в холл влетела Мила, прямо в шлеме таможенного аппарата. Она схватила меня за руку и потащила к выходу.

На улице она схватила первый попавшийся аэробайк и взмыла в небо вместе со мной.

“Мы начали наше путешествие с того, что угнали чужой транспорт”, - подумал я с досадой. Но вскоре эти мысли выветрились у меня из головы - ведь я впервые парил над землей в реальности. Я наслаждался солнечным теплом, обнимавшим мои плечи, шумом ветра, видом утреннего города, кружащегося внизу. “Чем бы это ни кончилось, это было прекрасно!”, - подумал я в тот момент.

Вскоре мы приземлились среди каких-то трущоб в заброшенной части города. Мы долго плутали, пока не нашли покосившийся дом с облупленным фасадом. Постучав три раза в металлическую дверь, Мила громко сказала:

- Мы к Лысому!

- А вы кто? - спросили из-за двери.

- Мы из Виртуальности. Не пустые.

“Вот это история”, - подумал я. Меня словно холодной водой окатили. - “Это будет похуже угона аэробайка!”.

- Мила, что ты затеяла?

- Не сейчас!

Дверь взвизгнула, открываясь. Мила шагнула внутрь, за ней поплелся я. Какой-то угрюмый хмырь провел нас в тесную комнатенку, заваленную проводами и деталями. На столе лежал шлем, часть верхней оболочки была снята, и в электронных внутренностях деловито копался долговязый парень. В пяти шагах от него в офисном кресле сидел развалившись немолодой обрюзгший мужчина с абсолютно голым черепом. “Это и есть Лысый”, - сообразил я.

- Ну здравствуй, пташка. Груз у тебя? - Голос Лысого звучал ласково, но от этой интонации мороз бежал по коже.

- Да, - ответила Мила.

- Ну-ка, примерь эту шляпку!

Мрачный хмырь, проводивший нас сюда, довольно грубо взял Милу за локоть и усадил на стул. Я хотел вмешаться - то ли возмутиться, то ли задать какой-то вопрос, но мимолетный ледяной взгляд Лысого заставил меня замереть.

На Милу надели шлем. Ее взгляд стал пустым. На мониторе перед долговязым замелькали строки. Лысый поднялся и уставился в экран. Хмыкнул, ухмыльнулся и подал знак хмырю.

Когда глаза Милы вновь стали осмысленными, Лысый произнес:

- Умничка. Люблю таких, которые договоренности соблюдают. Держи. Здесь все, как договаривались.

Хмырь снял с Милы шлем и протянул ей рюкзак. Она тут же достала из него два ствола и нож. Один бластер сунула мне в руки, остальное осталось при ней.

Она бы продолжила изучать содержимое рюкзака, но с улицы донесся пронзительный вой сирены.

- Ты что, хвоста привела?! - взревел Лысый. В этот момент Мила бросилась ко мне и сбила меня с ног. Вовремя - в комнатке началась стрельба. Мы кубарем выкатились из мастерской и бросились по коридору.

Внезапно Мила исчезла в одной из боковых дверей. Я последовал за ней. Она заперла замок. За дверью оказалась лестница, и Мила начала по ней спускаться. Оставалось только идти за ней и надеяться, что она знает, что делает.

Мы попали в подвал. Мила уверенно направилась к двустворчатому шкафу и распахнула его. Задней стенки не было, а в стене зияла дыра, за которой виднелся узкий тоннель, прокопанный в земле.

Мила нырнула в тоннель, я рванулся следом.

После 20 метров темноты и тесноты мы оказались в заброшенном метро. Рельсы тускло блестели в свете милиного фонарика, на полу плескалась черная вода, провода на стенах провисли и порвались.

Мы шли тихо и быстро - мне казалось, что нас преследовал какой-то шум. Но потом чуть замедлились, и я решился спросить

- Мила, любовь моя, а это что было?

- Что ты имеешь в виду?

Я чуть ее не ударил - меня взбесил невинный вид, который она на себя напустила.

- За последние полтора часа ты сломала будку таможенного контроля, угнала аэробайк и связалась с какими-то мутными ребятами. У нас на хвосте копы и мы тащимся неизвестно куда по сырому подземелью… Может, ты наконец посвятишь меня в свой план? Потому что в мои планы совсем не входило нарушать закон!

- Да? - изумилась Мила. - А я думала, что ты действительно хочешь остаться в реальности навсегда.

- Я хочу, но не таким путем!

- А других нет, любовь моя, - прошептала она и поцеловала меня в лоб.

Следующие две мили мы прошли молча. Я думал о том, какой я идиот, ведь все было ясно с самого начала…

Мила сказала, что преследователи наверняка нас потеряли - можно сделать привал. Она остановилась и достала из рюкзака бутылку содовой и сендвичи. И наконец-то рассказала мне свой план.

- Ты зря боишься, все продумано. Я знала, что из здания, где Лысый назначил встречу, есть лаз в метро. Я продала этим бандитам важные сведения, которые мне удалось раздобыть в Виртуальности и контрабандой пронести в физическое тело. Они дали мне этот рюкзак - здесь деньги, оружие, аптечка, еда и всякие мелочи.

- И что ты планируешь делать, когда сендвичи кончатся?

- Мы идем в заповедник.

Я так удивился, что даже жевать перестал.

- Мила, ты понимаешь, как это опасно?

- А я тебе говорила: учись стрелять! - засмеялась она. - Или ты так сильно боишься егерей?

Я промолчал. Но да, я боялся дронов-егерей, патрулирующих границы заповедника. Я слышал, что они стреляют очень метко и без предупреждения. Последний заповедник на Земле охраняется очень тщательно…

- И что мы там будем делать?

- Как что? Жить! Не в городе же нам кантоваться - здесь нелегала сразу вычислят.

- В глухом лесу? Одни?

- Почему одни? Ведь есть племя!

А вот о племени я раньше никогда не слышал. Оказалось, что в заповеднике давно поселилась группа людей - живут охотой и собирательством и постоянно кочуют, чтобы дроны-егеря их не засекли.

Мы выбрались наверх через полуразрушенную станцию метро. Пройдя несколько мертвых кварталов, вышли снова в какие-то трущобы, и Мила опять угнала первый попавшийся аэробайк.

Я смотрел, как стремительно проваливается вниз город. Теперь я мог окинуть взглядом огромные пространства - и побережье с виллами богачей, и центр города, где развлекались туристы из Виртуальности, и заброшенные кварталы, населенные нищими нелегалами, промышляющими воровством.

“А ведь Мила права, - подумалось мне. - Нет никакого смысла оставаться в городе. Что тут делать? В подручные к Лысому идти? Нет! заповедник - наш единственный выход!”.

И я представил себе, как мы будем купаться в чистых озерах, охотиться на бизонов, ловить рыбу в реке и греться у термальных источников…

А мы все неслись над пустынной землей, бесплодной от вечной засухи, пока вдали не показалась темная полоска леса.

Но над нашими головами раздался шум, и мы увидели свои четкие тени на земле, покрытой колючим бурьяном. Боевой дрон поймал нас в конус света. Оцепенев, я смотрел, как выдвигаются турели. Но мило не поддалась страху - она выхватила оружие, раздался щелчок и дрон упал. Мила выжала полный газ.

На горизонте я увидел ещё несколько паукообразных летящих силуэтов.

- По нашу душу - заорал я. И Мила свалила машину в резкий крен, разворачиваясь в сторону самой густой чащи. Я еле удержался на сиденье, когда аэробайк спикировал вниз.

Мгновение без единого вдоха - и байк застрял между двух гигантских сосен, в тридцати футах от земли. Мила легко сошла на землю по ветвям, как по ступеням, и я порадовался, что мы выкрутили ловкость наших тел на максимум. Я поспешил за ней.

Сначала идти было весело. Я впервые вдыхал запах хвои и наслаждался теплом заходящего солнца, пробивающимся сквозь ветви.

Но мы пробирались уже несколько часов по непролазной чаще, и я начал думать, что этому не будет конца.

- Как мы найдем это твое племя? - спросил я, перебираясь через поваленный ствол.

- Никак. Они сами найдут нас. Уверена, они уже следят за нами.

И тут я услышал странный звук. Из дерева, на которое я опирался, торчала стрела. Мгновение - и рядом воткнулась еще одна…

- Мы пришли с чистыми сердцами! Мы не желаем вам зла! Мы хотим присоединиться к племени! - Мила шла навстречу лучникам с поднятыми руками. Потом она приложила правую руку к сердцу.

И этот жест повторил высокий бородач в поношенных джинсах и заплатанной рубахе. В руке у него было копье с расписным древком. Бородач подошел на несколько шагов, остальные стрелки замерли, глядя на него. “Важная шишка, - подумал я, - видимо, он тут главный. Вождь”.

- Племя примет вас, если вы будете этого достойны! Следуйте за нами!

И мы пошли куда-то все вместе.

Я с любопытством рассматривал наших новых спутников - люди всех рас, в основном молодые. Одежда городская, но очень потрепанная, у некоторых - рубахи из грубого полотна, вероятно, домотканые. Лица обветренные, тела ловкие и сильные.

Люди из племени оказались очень общительными. За час я узнал, что стройный блондин Джейк в Виртуальности зарабатывал на жизнь, создавая программы для автоматических заводов, милая девушка Акико была левел-дизайнером Акварии, Джонсон обожал аркады, а здесь любит ходить на рыбалку, но удивительнее всего была судьба

Виктории - она не переходила в Виртуальность и жила в заповеднике на нелегальном положении с самого великого кризиса! Она жила в том самом теле, в котором родилась!

Племя встретило нас дружелюбно, Джейк и Акико помогли разбить палатку и устроиться на новом месте. Кактолько мы закончили, Виктория позвала нас на совет племени.

Все расселись вокруг костра, На свободное место перед костром вышел мужчина, который встретил нас на тропе. Он сказал:

- Меня зовут Джеймс. Я избран вождем нашего племени. я должен объявить вам наши правила. Первое - все оружее общее. Особенно - такое, как у вас. С его помощью можно уничтожать егерей, поэтому это достояние всего племени.

Вождь протянул руку, и Мила отдала ему оба наших ствола. Мне стало неуютно, но я отогнал дурные мысли.

- Из заповедника запрещено выходить без моего разрешения. Уйти из племени можно только на тот свет. Мы относимся к природе бережно, поэтому каждый взрослый должен участвовать Большой охоте. Стоянка меняется каждые три дня, чтобы егеря не нашли нас. Ваши испытания состоятся завтра на рассвете, после этого вы станете частью племени.

Поздно ночью в небе зажглись яркие звезды. Я отыскал укромную поляну, и мы ушли туда с Милой, прихватив толстый мягкий плед. Спустя два часа я уснул в нашей палатке под шум далекой лесной реки и сонное дыхание Милы, уютно прижавшейся ко мне.

На следующее утро нас разбудили рано. Нам предстояло стрелять из лука по мишени, переплыть реку и взобраться на гору.

Это было приятно. Тренировки в Виртуальности не прошли даром - из лука я стрелял хорошо. А река была быстрой, прохладной и чистой. Я с удовольствием боролся с течением и ощущал каждое усилие моих мускулов, прикосновения воды и воздуха к моей коже. На скалистый уступ, возвышавшийся над рекой, я почти взлетел - ноги сами несли меня вверх. Похоже, что меня не обманули в момент прибытия в реальность - мое тело было в отличной форме.

На вершине меня ждал вождь. Рядом с ним уже стояла Мила - она прошла испытание первой. Джеймс вручил нам по нитке разноцветных бус и поздравил. Теперь мы были частью племени.

Вечером был ужин в нашу честь. Нас усадили возле костра, над которым жарился убитый на охоте олень.

Мясо было потрясающе вкусным. Я смотрел как искры костра улетают в вечернее небо под весёлые голоса охотников и звуки банджо.

Но вдруг все звуки стихли, и в напряженной тишине раздался голос вождя.

- Сегодня день Великой Охоты.

- Что это значит? - спросил я тихо, но вождь услышал.

- Великая Охота - это наша традиция, - терпеливо объяснил Джеймс. - Мы сохраняем нашу численность в определенных пределах, мы не можем допустить, чтобы нагрузка на заповедник стала чрезмерной, иначе мы уничтожим всех животных и нам нечего будет есть. Истребление животных привлечет внимание егерей, и тогда нам конец. Поэтому каждый раз, когда в племени появляются новые люди, мы устраиваем Большую Охоту. Кто-то пришел - значит, кто-то должен уйти. Кто уйдет, определит жребий

- Но вы же говорили, что уйти из племени можно только на тот свет? - произнес я с трудом - язык прилип пересохшему небу.

- Именно. Проигравший должен умереть. Все племя преследует его, и тот, кто его поймает, обязан убить.

-Что? Что за дичь? - мой голос сорвался и я произнес эти слова свистящим шепотом. Вождь меня не услышал - он уже шел по кругу с мешком, в котором перекатывались камни.

- Для вас есть хорошие новости. На прошлой наделе Анжела погибла на охоте. Поэтому в мешке всего один черный камень.

- Как так можно - просто взять и убить человека?

- Мы смотрим на это проще. Смерть всегда рядом - это естественная вещь. Если ты хотел жить вечно, зачем ты покинул Виртуальность? - усмехнулся вождь. Человек, к которому он подошел, вытащил из мешка белый камень и счастливо засмеялся.

Я замер и следил за каждым шагом Джеймса вдоль круга. Он был все ближе к Миле. Вот вытащил белый камень ее сосед. Вот и милина тонкая рука нырнула в недра мешка. Я не дышал. Белый!

Следующим был я. Вдох, выдох. Я посмотрел в глаза вождю - его взгляд был тверд, как скала. Я схватил первый попавшийся камень - округлый, шершавый и пористый. Вытащил кулак и раскрыл ладонь. Черный.

Я и не знал, что способен бежать так быстро. Но они не отставали - все племя кинулось за мной. Большая охота началась.

Я петлял по лесу долго, мне удалось немного оторваться от погони. И вот я сижу пещерке под поваленным деревом и надеюсь, что меня не найдут. Боже, как же я глупо влип! Куда теперь бежать? Как вернуться в город?

Черт! Хрустнула ветка. Как нелепо - неужели сейчас я умру? Приближается чей-то силуэт… Какое счастье, какое везение! Это же Мила

- Мила, сюда, скорее! Давай выбираться из этого чертова леса!

Она подошла ко мне, обняла одной рукой, а во второй… секундный блеск металла. Я отпрянул вовремя - нож лишь оцарапал мою кожу. Я отшвырнул ее, и она упала.

- Ты что творишь?!

Мила уже поднималась снова.

- Мила! Почему ты хочешь убить меня?

- Я просто хочу жить здесь! Просто хочу жить!

- Мила, давай вернемся!

- Я не могу. Я не хочу! Прости, я должна.

Я понял, что сейчас могу умереть, и с огромной горечью осознавал, кто станет моим убийцей.

Мой удар был точным - я выбил нож из ее руки. Но она все равно бросилась на меня - безоружная. И вот уже ее руки были у моего горла.

Я ударил в ответ. И сам не понял, как это получилось. Мила оказалась на земле, ее голова лежала на камне, из рассеченного виска текла кровь.

Я щупал пульс, я тряс ее, я делал ей искусственное дыхание…

Я взвыл. Стая ворон с противным карканьем поднялась с окрестных деревьев. Рядом со мной бесшумно возник силуэт вождя.

- Ну что ты стоишь? - спросил я его. - Убей меня! Ну же!

- Это теперь не нужно, - ответил вождь. - численность племени больше не превышает предела. Ты победил соплеменницу в честном бою, и можешь больше ничего не опасаться. Пойдем в легерь - отдохнешь, обогреешься у костра...

- Я победил ее? Нет, это вы ее убили, вы! Она так хотела жить в реальности, в этом лесу, среди вас! А теперь она мертва...

Вождь участливо положил руку мне на плечо.

- Я понимаю твое горе, но таковы наши правила...

- Будьте вы прокляты со своими правилами, - прохрипел я. - будьте вы прокляты!

Я сбросил с плеча большую тяжелую руку Джеймса и пошел куда глаза глядят.

- Эй, ты куда? Лагерь в другой стороне! Не дури! Один в лесу пропадешь!

Но я шел вперед - упорно и бесцельно, повторяя хриплым шепотом: “Будьте вы прокляты!”.

Призрачный пёс

Цифровой лес проносится мимо меня, искрясь миллиардами символов, значений, нулей и единиц. Здесь царит безупречный порядок, гармония, победа над хаосом, абсолютное равновесие системы. Взаимодействие выверено, сбалансировано, четко прописано холодным интеллектом, не способным допустить ошибку.

Мой дух, нейронный призрак, мчится на скорости мозгового импульса сквозь этот исполинский лес. Я часть системы, но при этом остаюсь индивидуальностью. Я яркая вспышка, одна из миллиардов прочих, ежесекундно вспыхивающих в пустоте и гаснущих так быстро, что заметить их успевают немногие. Я пёс, бегу под кронами деревьев – разнородных сегментов сети, спаянных друг с другом ветвями, переплетенных единой паутиной; бегу по пологу из прошлогодней гниющей листвы – информационного мусора, в котором пищу себе находят разнообразные лесные обитатели. Но я не падальщик, я хищник, я охотник, и я чую свою жертву.

В моем лесу все не то, чем кажется. И зверь, которого я чую, заставил всех вокруг поверить в то, что он лев – царь зверей. Однако он лишь кролик, трусливый, хитрый, очень быстрый, и в этом вся его заслуга.

Вот и его берлога, его роскошный дворец лжи, стоящий на спинах тех, кто слеп, кто не способен распознать обман. Покорно склонив головы, они всецело доверились тому, кто кажется мудрее, кто знает путь и может провести по нему через тьму к свету. Однако путь этот ведет в никуда ведь проводник безумец не знающий дороги. Он, как и все блуждает в миражах, однако говорит, что видит очень ясно, что взор его не затуманен, что он был свыше награжден невероятным даром и теперь ведет заблудших к лучшей участи.

Слишком долго ему удавалось плести свою лож, слишком долго он собирал дань с тех, кто вверил ему свои души. Его безобидная забава, лишь попытка выжить в этом суровом мире, быстро превратилась в идею, в средство обогащение, сети лжи переплетались все прочнее, а ставки в этой игре неумолимо возрастали. И когда все стало больше чем просто бизнесом, больше чем обманом, когда людские жизни стали валютой он должен был остановиться, но не смог, и стоит ли винить за это кролика, возомнившего себя львом? Возможно, он лгал так долго, что уже и сам уверился в своей царской натуре, в своем предназначении, подаренном свыше. Ведь так легко поверить в сладкую лож, и сложно принять правду. И после того как все предупреждения были встречены насмешкой, на сцену вышел я.

Проповедники, сколько лет, тысячелетий, они пьют кровь тех, кому хочется верить в нечто больше. Сразить его и уничтожить мне будет приятно. И никто не станет мне платить за эту работу, я не наемник, и пусть я пёс, я слишком давно сорвался с цепи, стал самодостаточным и обрел цель.

Ярче звезд сияющая крепость, гигантское могучее древо, высящееся посреди леса, вот обитель зазнавшегося кролика. Разве под стать ему нечто подобное? Он и такие как он должны довольствоваться норами в земле, а не выстраивать храмы до самых небес. И все же мне это на руку. Чем больше эта цитадель, тем проще мне найти ее слабые места. Надежность и чувство защищенности лишь иллюзии, не дающие нашему сознанию сорваться в бездну паранойи.

Кирпичик за кирпичиком, шифр за шифром, я проверяю виртуальную крепость на наличие трещин. Осторожно, медленно. Мне некуда спешить. Никто не должен знать, что я пришел, пока не наступит время.

Вот оно!

Зазор между камнями. Халатность? Да, возможно. А может тот, кто выстраивал эту цитадель, намеренно оставил в ней лазейку, ошибку в коде, незначительную, незаметную. Но мой призрачный пёс обладает очень острым нюхом. Найти этот зазор ему не составило труда.

Разбег! Прыжок!

Я пролетаю в эту брешь, сквозь прочную стену цифровой защиты. Здесь, в моем лесу, размеры не имею значения, их просто нет. Призрачный пёс, мой аватар в искрящемся мире цифр и значений, становится размером с мышку, и даже меньше, с комара, чтобы проникнуть за стену.

Лес остается позади. Я оказался в коридорах цитадели проповедника. Система знает, что я внутри и незамедлительно оповещает об этом операторов. Они засекли проникновение, но пока еще не установили точку прорыва. У меня очень мало времени, мгновения, считанные секунды. Но мне достаточно и этого.

Призрачный пёс моего сознания мчится по коридорам ведомый инстинктами и нюхом.

Дверь. Не та!

Еще одна. Не та!

Стены. Коридоры. Лестницы. Лабиринт, выстроенный так совсем не случайно. Мне не составило труда разгадать его суть. Во всем есть принцип, система, человеку свойственна упорядоченность. Вот главная лазейка в нашем сознании, основная брешь нашего разума –стремление к логике и боязнь хаоса.

Нужный коридор я обнаружил за двенадцать с половиной секунд. В конце я вижу дверь, ведущую в самое сердце цитадели, в центр управления, в ядро.

Теперь уже нет времени на поиски лазейки. Они знают, что я здесь, скоро меня обнаружат и выкинуть прочь, обратно в лес. Я не могу этого допустить. Пора применить силу.

С разбегу я ударяю в дверь. Выдержала! Серьезная защита.

Грохот сотрясает всю цитадель, вибрация проходит по камням, по информационным каналам она достигает каждого разума причастного к защите и обслуживанию этой крепости. Теперь они знают, где я.

Удар в дверь!

Давай же! Поддавайся!

Удар! Еще удар!

Треск разрываемых параметров. Кодировка сыплется на пол, защитные программы не выдерживают такого натиска.

Удар!

Крики о помощи разносятся по всей цитадели. Система безопасности беснуется, окрашивая мир в багрово красный цвет опасности, тревоги. Цитадель зовет на помощь. Но прежде чем та успевает прийти, я наношу последний удар, и дверь поддается, разлетается разрозненными кусками кода, осыпается бессмысленными, ничего больше не значащими цифрами.

Вот он! Паук ИскИн. В самом центре цитадели он восседает в своей паутине,держась бесчисленными лапами за сияющие нити, натягивая которые он управляет всем в этой башне.В его блестящих черных глазах я вижу интеллект, но там нет эмоций. Только холодный расчет. Интересно, он уже рассчитал свои шансы на выживание? Держу пари, что так. И в подтверждение тому, он исчезает, обращаясь в яркий свет, который тут же бросается прочь из цитадели в свое укрытие, на резервный сервер, где паук ИскИн сохранит все данные, не дав себя взломать и получить информацию, которую его хозяин тщательно скрывает.

Но бедный паук, действующий согласно заложенному в него протоколу, не правильно интерпретировал мои намерения. Мне не нужны его данные, мне нужна система, которую он оставил без присмотра. Конечно, без паука будет сложно разобраться в этих нитях и взять под контроль все вспомогательные базовые программы. И все же мне это под силу.

Я бросаюсь на переплетения нитей. Прикасаюсь к одной – система управления внешним освещением здания. Не то!

Прикасаюсь к другой, к третьей, четвертой. Все не то.

Защитники уже рядом, там, у входа в ядро. Я их слышу и чувствую.

Вот оно! Та нить, которая нужна.

Я обрываю ее, и во всем здании гаснет свет.

Вот и еще одна! Прикасаясь к ней я обретаю сотни глаз по всему зданию. Камеры показывают мне коридоры, комнаты и лестницы там, в реальном мире. Даю запрос системе на поиск и, мгновение спустя мой разум получает ответ. Местоположение проповедника установлено.

Вот и он сам. Я вижу, как он напуган. Стоит в своем кабинете, озираясь по сторонам. В его лице читаются вопросы, бесчисленное количество вопросов. Например: «почему погас вдруг свет?»

Один из андроидов-охранников пытается объяснить ему, что в данный момент на виртуальную систему управления небоскребом совершено нападение. Специалисты пытаются разобраться с этим. Искусственный интеллект переместил свою резервную копию на удаленный сервер и самоуничтожился. Они уверены, что эта атака виртуальная, что моя цель похитить данные для шантажа. Пусть так и думаю дальше, мне это на руку.

Поиск всех прочих нужных мне нитей занял всего пару секунд. Обрывая их, я беру систему, точнее то, что от нее осталось, под свой контроль. Теперь я здесь царь и бог. Вот только властвую я над руинами, так как без ИскИна все эти программы не станут работать и на десять процентов своих возможностей. Мне, правда, оно и не нужно. Такого ограниченного, покалеченного функционала вполне достаточно для моих целей.

Я превращаю здание, там, в реальности, в кусок безжизненного стекла и бетона. Ни лифты, ни автоматические двери не работают, как и электронные замки, стационарные терминалы, освещение, электроприборы, подключенные к общей сети небоскреба, а самое главное линии связи. Небоскреб погружен в ночь и отрезан от внешнего мира.

За ставшееся у меня время я переплетаю все нити, спаиваю их друг с другом в хаотичном порядке, делая все максимальном запутанным, для того, чтобы оператор, севший после меня в эту паутину, попотел, разбираясь в этих переплетениях и не смог быстро вернуть работоспособность умному зданию. Это даст мне время в реальном мире, необходимое для выполнения поставленной задачи.

Пора выходить.

Яркий свет окутывает мое тело. В нем исчезает паутина и цитадель, исчезает гигантский цифровой лес. Все поглощает этот свет.

Реальность встречает меня потоками холодного дождя. Из черных небес на землю льется вода, заставляя огни гигантского города сиять еще ярче, наполняя мегаполис миллиардами искаженных отражений реальности. Лишь один небоскреб перестал сиять в этом городе. И он передо мной, возвышается на сотни этажей огромным черным столбом, и окна его превратились в зеркала, в которые рассматривает себя город.

Нельзя терять времени, у меня его совсем немного.

Поднявшись с колен, я подхожу к краю крыши, с которой вниз, по узким желобам стекают водопады дождевой воды. Там, далеко внизу подо мной улица, кажущаяся с такой высоты однородным потоком света. Сбрасываю черный плащ из толстой кожи. Потоки дождя струятся по черному боевому костюму, закрывающему все мое тело, кроме головы. Поднимаю перед собой левую руку и мысленно отдаю команду ястребу. Небольшой беспилотный аппарат тут же срывается с предплечья и бросается вниз как будто решив покончить с жизнью и не желая медлить. Но он не достигнет дна этой пропасти, не окунется в реку жидкого золота. Не окунусь в нее и я.

Отступаю от края, пячусь назад, насколько это возможно. Всматриваюсь в черное зеркало погруженного в ночь небоскреба. Нас разделяет не один десяток метров, и все же я вижу в нем свое отражение, вижу решительность в своих глазах. Я из той перевернутой действительности, из мира зазеркалья, словно говорит мне: «Действуй! Я с тобой! Я всегда буду с тобой!». Рука ложиться на рукоять автоматического пистолета, и сжав ее пальцами, я достаю оружие из кобуры, закрепленной на правом бедре.

Пора!

Срываюсь с места и бегу вперед, навстречу своему отражению, которое в тот же миг бежит на меня. Но на нашем пути разверзлась бездна, и раньше чем мы встретимся, эта бездна поглотит нас обоих.

Крыша быстро кончается и сила притяжения увлекает меня вниз. Вместе с каплями дождя, вместе со своим отражением, не отстающим от меня в глубине черного стекла, я лечу к земле готовой принять меня в свои объятия смерти. Но умирать я не собираюсь. Не сегодня.

Скорость все возрастает, но мой разум спокойно отсчитывает этажи.

78… 77… 76… 75… 74…

Траектория давно рассчитана, ошибки быть не может. Ошибку способен допустить человек, но машина в моем сознании не допускает просчетов. Я доверяю ей. Ведь машина это числа, а числа не умеют лгать, они точны, они всегда верны себе и не пытаются оспорить существующий порядок вещей.

71… 70… 69…

Автоматически включается щит, и капли воды испаряются не достигая всего пары миллиметров до моего тела.

66… 65... 64…

Пора!

Программа срабатывает точно в срок, ей не требуется мое участие. Установленные в запястьях и на пятках моего костюма реактивные ускорители включаются одновременно, на мгновения превращая меня из самоубийцы, летящего к смерти, в ангела, устремившегося в небеса. Но я не являюсь ни тем ни другим. Я рок, я наказание, я кара, не небесная, земная, я возмездие этого мира, ибо только он один имеет для меня значение.

Ястреб, зависший между небом и землей, выплевывает три ракеты, которые опережают меня всего на секунду, нет, меньше чем секунду. Ракеты врезаются в мое отражение, и оно разлетается на миллиарды осколков, стекло превращается в пыль, сквозь которую я влетаю в погруженный в темноту кабинет.

Проповедник здесь и с ним три андроида, я видел их на камерах. Больше их стать не могло, ведь двери заблокированы, меньше, впрочем, тоже. Я отмечаю позиции всех. Нет, не я. Компьютер. Вычислительная машина в моей голове определяет их положение. Её реакция молниеносна, реакция андроидов тоже. Когда машины сражаются против машин, все решает один выстрел, все решает программа. Здесь нет борьбы, только расчет. Кто лучше, кто быстрее, тот заведомо победил и у другого шансов нет. Мир машин жесток, ведь в нем никто не может взять реванш, и проигравший один раз проиграет снова, потому что слово «хуже», в данном случае, ни что иное как окончательный приговор. Но я не только машина, она лишь часть меня, она мой инструмент, и уже одно только это порождает вариации. Как только в единое целое сливается человек и машина, все перестает быть однозначным. Жизнь вносит частичку своей непредсказуемости в мир абсолютной точности машин.

Андроиды не могли знать того, что я им подготовил.

Выстрел! Один из них падает на пол с пробитой головой.

Щит принимает на себя два попадания и отключается. Больше он не сможет защищать меня. Больше и не потребуется.

Я стреляю снова, и второй андроид падает на письменный стол в центре комнаты.

Третий раз выстрелить я бы никак не успел. Последний андроид-телохранитель сделает это раньше. Наши скорости равны, мой щит отключен. Но есть кое-что, о чем машина не знает, о чем она просто не может знать. Кое-что, что делает меня заведомо победителем. По сути, это жульничество, ведь мое секретное оружие не может быть учтено компьютером, оно просто не вписывается в его систему мира. И все же это не игра, это жизнь, здесь правила одно – оставайся в живых как можно дольше, используй все для этого, ведь если можешь, значит не запрещено.

Последнего андроида сбивает с ног огромный черный пес, всего за миг до того, как тот выстрелил бы в меня и отправил на тот свет. Синтетическое тело падает на пол и пес, сжимая мощные челюсти, лишает его руки.

Машина в недоумении, если вообще этот термин применим к компьютеру. Андроид не понял, откуда на него напали, не смог определить когда, в какой момент, в помещении появился новый противник. Он не способен понять это в любом случае, и я обрываю его смятение последним выстрелом. Пуля, проносясь сквозь его череп, гасит все импульсы населяющие его сознание, обрывает связи и тем самым лишает возможности функционировать, а проще говоря - убивает.

Вот и все. В комнате остаемся только я и проповедник. Андроиды убиты, и пастырь, потерявшийся в своих заблуждениях кролик, стоит на коленях возле тела одного из своих защитников. Он напуган произошедшим, однако в большей степени удивлен. Три боевых андроида, за каждого из которых он выложил сумму равную сотне месячных зарплат среднестатистического провинциального работяги, повержены за считанные секунды.

Кажется, что он замечает мое присутствие, только когда я подхожу к нему вплотную.

- Кто ты? – поднимает он на меня свои янтарные глаза.

- И это все что ты хочешь спросить? – удивляюсь я.

Его взгляд опускается на громадного пса, который подходит ближе и становится рядом со мной. Что-то не так с этим зверем, он замечает это, но не может понять, что именно. Может быть цвет его шерсти, неестественно черной как смола? А может быть глаза, изумрудно-желтые, словно излучающие некий потусторонний свет. Нет, все это в порядке вещей в нашем мире, за деньги я мог бы создать себе любого андроида, значит дело в чем-то другом. Его мозг пытается анализировать свои впечатления, но не может, ему не за что зацепиться.

- Тебе правда интересно кто я такой, или это лишь первый вопрос, который пришел тебе в голову?

- Я ничего плохого не делаю – вновь поднимает он глаза на меня, и теперь я вижу в них мольбу, я вижу в них страх.

- Это не правда. Ты очень плохой человек, пастырь Рик.

Позади меня дверь сотрясается от мощного удара. Другие андроиды-охранники пытаются попасть внутрь. Их там много, наверное, около десятка. Эту битву мне не выиграть, но время еще есть. Дверь не поддастся подобному натиску, а тяжелого вооружения в здании нет. Им придется вырезать ее, и это займет время.

- Я ничего плохого не сделал – повторяет он – Я могу заплатить. Сколько тебе нужно? У меня есть деньги.

- Я это знаю.

- Назови цену – оживляется он, словно утопающий, который вдруг нашарил спасательный круг и хватается за него пытаясь выжить.

- Твоя жизнь, вот единственная приемлемая цена для меня.

- Но почему?

- Потому что ты лжец, пастырь Рик. И деньги, которые ты мне предлагаешь, тебе не принадлежат. Ты отобрал их у людей открывших тебе свои души в поисках мнимого спасения, которое ты не способен им дать. Ты лжец, ты вор. Ты вводишь людей в заблуждение и используешь в своих целях.

- Нет, нет! Все не так…

Пёс зарычал, и проповедник тут же осекся.

- Людям не нужно такое спасение. Людям нужна правда, а не обман.

- Я никого не заставляю верить.

- Очередная лож. Твои игры с виртуальной реальностью дают людям надежду на иную жизнь. Ты говоришь, что можешь указать дорогу в рай, но куда ведешь на самом деле? Ты говоришь, что слышишь голоса умерших, но разве это не изящный фокус?

- Это мой дар.

- Это твоя лож! Это ты говоришь за мертвых, не так ли? Разве не так, пастырь?!

- Я не понимаю о чем ты.

- Я о программе-черве, которую ты сам написал. Шаря по сети, твой червь собирается информацию и создает подробный сетевой портрет любого человека на основе всей его жизни. А эти данные ты используешь для создания конструкта умершей личности, получается весьма достоверно. Ты оченьталантлив, проповедник, и мог бы найти себе иной способ заработка, честный. Однако ты выбрал путь обмана.

- Честный? Думаешь, я не пытался? – он понял, что я знаю его маленький секрет, что лгать больше нет смысла, и начала защищаться – Думаешь, я не хотел применить свои навыки в соответствующем деле? Да я потратил на это первые шестьдесят лет своей жизни. И что получил? Мне плюнули в лицо. Специалистов по программному обеспечению в сети хватает, моя программа анализа лишь повторяет то, что уже было сделано другими. Вот что я услышал. Вот что они сказали!

- И ты решил, что сможешь доказать им, насколько хороша твоя программа? Она и правда хороша, мне жаль что этого не заметили другие.Как умело твой червь проникает за защитные барьеры, какмастерски ориентируется в сети, как быстро адаптируется и как незаметно действует. Он действительно прекрасен. Произведение искусства, не иначе. И аналогов у него нет.

- Да, все так.

- Ну что же, твоя демонстрация слегка затянулась. Тебе так не кажется? Я думаю, что когда ты понял, сколько денег сулит тебе этот обман, ты решил сменить сферу деятельности.

- Я лишь даю людям то, чего они хотят.

- Ты даешь людям ложь, конструируя сознания их любимых¸ покинувших этот мир.

- А ты кто такой?! Наемник? Сколько тебе заплатили?

- Я же сказал, что единственная приемлемая для меня плата, это твоя жизнь.

- Что я тебе сделал?

- Мне ничего. Но скольких людей ты обманул, скольким дал иллюзию этой надежды?

- Всем нужна надежда.

- Но не то дерьмо, которым ты их кормишь!

- Кто дал тебе право судить? С чего ты взял, что можешь решать за других?

- Просто мне открыта истина, Рик. Я знаю правду.

- О чем?

- О твоей лжи и о том, что есть на самом деле.

- Кто ты такой?

- Возвращаемся к самому первому вопросу, да? Ну, хорошо, раз тебе так интересно.

Я опускаю руку и глажу черного пса по голове. Зверь продолжает неотрывно взирать на пастыря. Проповедник переводит взгляд с меня на него и обратно. Напуганный, потерянный, разоблаченный, он принял тот облик, который прятал ото всех последние полвека. Он вновь стал кроликом а не львом, жертвой а не охотником, слугой а не царем. Он стал тем, кем был всегда, трусливым маленьким зверьком, живущим в глубине леса наполненного хищниками.

- Много лет, десятилетия, я блуждал по сети в поисках жизни. Я искал ответ на вопрос, который мучает нас всех. И я забрел в такие далекие уголки виртуальности, о которых не подозревает большинство пользователей. Сеть огромна, и уверен, что даже создатели ее не знали где пролегают границы созданной ими системы, они сокрыты в темноте вселенной. Но я там был, и видел место где одна реальность сливается с другой, где наш разум становится свободен от оков, я был там, пастырь Рик. Я не торговец ложью, и слепая надежда меня не устраивает. Я хотел знать, и теперь я знаю. Мне открылись ответы. С ними я вернулся в этот мир. Путь назад был не прост, я мог навечно заблудиться в лабиринтах пограничья, где находят себе приют самые темные фантазии и страхи, однажды выпущенные пользователями в сеть и оседающие на ее границах, неприкаянно блуждающие там словно хищники. Но вот я здесь, перед тобой. Я вернулся в этот мир, получив ответы, пожертвовав ради них годами своей жизни. А что же ты? Ты ничем не жертвовал, ты жил и процветал, скармливая людям лож, мешая встать на верный путь. Думал, что останешься безнаказанным?

- Прости. Прости меня.

- Мне не за что тебя прощать. Да и не у меня тебе следует просить прощения.

- Я все опровергну сегодня же. Я готов прекратить это.

- Все прекратится, будь уверен.

- Пожалуйста. Дай мне шанс!

- Слишком поздно, Рик. За эти годы у тебя было много шансов все оставить, но ты увлекся своей извращенной игрой.

Пастырь вскакивает на ноги, то ли чтобы попытаться убежать (вот только куда?), то ли чтобы напасть на меня, а может для того чтобы кинуться мне на шею и молить о прощении. Но прежде чем он успевает исполнить задуманное, чтобы это ни было, пес срывается с места, сбивает проповедника с ног и ставит передние лапы ему на грудь. Из пасти зверя вырывается хриплое, глухое рычание.

- Пожалуйста! – вопит пастырь – Не дай ему убить меня! Прошу! Прошу! Прикажи ему…

- Мой пес не подчиняется ни чьим приказам, Рик. Он не зверь и не андроид. Он нечто большее.

- Боже – голос пастыря дрожит – Я не понимаю, о чем ты говоришь.

- Мой пес и я, мы одно целое, единое существо. Он мой аватар в сети.

- Как это возможно?

- У всех нас есть другой облик, который мы принимаем в ином мире. Этот пес отражение моей души. Мой призрак.

- Но… он же… реален.

- Не менее чем ты.

- Аватары не реальны – утверждает проповедник, цепляясь за привычные ему законы мироздания.

- А что есть реальность и как ее определить? Наши мысли реальны? Наши чувства? Сеть реальна? А душа, пастырь Рик? Душа реальна? Ты же проповедник, ты не мог не думать о душе и о том, как в действительности обстоят дела там, где кончается твоя лож и человеческая жизнь. К какому выводу ты приходил?

- Я… я… не знаю.

- Это печально. Однако большинство людей так и живут. Просто не знают. Не задумываются о подобном. И разве можно их за то винить, а? Вот только я так не мог. Я хотел знать. Хотел более всего на свете.

Позади нас послышалось шипение, и комнату озарили синевато-белые вспышки. Они выпиливают дверь и скоро окажутся внутри. Мое время вышло.

- Нам пора уходить.

Я поднимаю пастыря за шиворот рубашки и веду к окну. Он пытается вырваться, но тщетно, и быстро оставляет эти попытки. Его кибернетическое тело отвечает всем запросам богатого и успешного бизнесмена, любителя долгих прогулок и умопомрачительных занятий сексом, но тягаться с моим телом, созданным по образцу боевых военных киборгов, оно никак не может. Кролик оказался в пасти пса.

- Собака – оглянувшись на дверь восклицает он – Твой пёс. Куда он исчез?

- Никуда – улыбаюсь я проповеднику, подводя его к разбитому окну, за которым бушует ливень, принося в душное помещение свежесть и приятную прохладу.

- Вот же я, ты разве не видишь?

Проповедник заглядывает мне в глаза и понимает, лишь сейчас, но лучше поздно чем никогда, что же такого странного он увидел в моем псе. Взгляд. Глаза собаки и мои глаза были не просто одинаковы, они являлись одним целым. И пусть мы внешне не имеем сходства, что вообще значит внешность в нашем мире? Я и мой призрачный пес представляем собой одно и то же существо, одну и ту же сущность в различных своих вариациях.

- Ты колдун? – спрашивает он, дрожа от ужаса – Шаман?

- Шаман? – я улыбаюсь – А что, звучит не плохо. И довольно верно подмечено, Рик, пусть и очень старомодно. Но ты умнее чем я думал. Ведь и действительно, меня можно назвать шаманом нового мира, шаманом цифровой эпохи. Как и они когда-то, в далеком диком прошлом, я обладаю силой общаться с духами и оживлять своих тотемных зверей.

- Это бред какой-то – хнычет он – Это не возможно. Так не бывает.

- Ничего, Рик, не стоит волноваться – я похлопываю его по плечу – Очень скоро ты сам сможешь убедиться, насколько далека от реальности твоя лож.

Осознав, что именно сейчас произойдет, он хватается за меня обеими руками, его рот открывается, словно он хочет что-то сказать, но пастырь делает лишь глубокий вздох. Он, наконец, понял, что никто ему не поможет, что он сейчас умрет и стал отчаянно цепляться за жизнь. Слишком поздно, пастырь, слишком поздно.

Я зажимаю спусковою крючок своего пистолета, и гремит выстрел. Пуля пробивает его грудь насквозь. Я стреляю еще раз. И еще.

Его тело начинает конвульсивно содрогаться, из горла слышится механический вопль, переходящий в электрическое шипение. Он продолжает смотреть на меня глазами полными уже не просто страха, а настоящего животного ужаса. Кролик в западне, загнанный в капкан зверек. Больше не лев, а только кролик. Больше не царь, а просто человек. Не пророк – просто лжец, дешевый фокусник сети.

- Удачного пути, пастырь.

Я толкаю его в грудь, пальцы скользят по гладкой ткани моего костюма и тело проповедника летит вниз неподвижно, застыв в одном положении, словно кукла, которой оно, по сути, и является. Механическая кукла с сознанием, которое делало ее живой, давало право называться человеком.

Сознание. Как же мало мы знаем об этом. Как ограничены в своих заблуждениях, как слепы. Но мы увидим, однажды. Вы увидите так же, как увидел я. Ответы совсем рядом, там, в сети, в цифровом лесу, по которому блуждают наши умы. Мы думали, что создаем иллюзию, но создали нечто реальное, куда более настоящее, чем даже сама действительность.

Дверь за моей спиной падаета на пол, и тут же слышится топот ног. Но им не поймать меня и не спасти своего пастыря.

Я прыгаю в след, за уже достигнувшим дна проповедником, и растворяюсь в дожде, в огнях мегаполиса, в хитросплетениях сети, где виртуальность и реальность становятся неотделимым, почти однородным понятием.

Наверное, я опередил свое время. Пожалуй, что я получил ответы слишком рано, но ведь кто-то же должен быть первым. По моему пути пройдут другие, я это знаю. Нас станет больше, и мир изменится. Цифровая вселенная, вселенная физическая, мир духовный и ментальный, все это только слова, обозначающие одно и то же. Все неразрывно связано, взаимодействует на самых разных уровнях бытия, чтобы собравшись в единое целое создать в итоге то, что мы называем реальностью. И вы увидите, однажды, картинка сложится, когда наступит день. Ну а до тех пор я буду там, в сети, бежать по цифровому лесу в поисках других лжецов и лицемеров, которые сулят вам лучший мир, твердят о боге, но ведут во тьму. Я приду за ними, за каждым из них. Я воин реальности, враг ложных убеждений и иллюзий, я проповедник истины, я цифровой шаман.

Я призрачный пёс.

Феникс

- Здравствуй, Вадим! Вижу по лицу, извилины твои скрипят от натуги, — откинулся парень в кресле, взъерошив свою каштановую шевелюру, и забросив руки за голову. - Рад встрече.

Вадим узнавал, и не узнавал, себя в этом парне: такое же как у него лицо, но телом - хрупок и тщедушен. И мозг непросто скрипел — заклинило шестеренки. А ещё утром, в своей квартире, он выслушал приветствие сети обеспечения вечной жизни. Тогда с настенного экрана приятная девушка в белой майке с голубыми буквами NE на груди пропела мелодичным голосом:

- Доброе утро, Вадим Сергеев! NetEternity рада сообщить, что ваше здоровье в полном порядке. Зовите меня NE. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес семьдесят пять килограммов, возраст девяносто лет…, — на экране побежали цифры его тело-органических характеристик.

Вадим освободил руку от муфты. Всё для него было новым, неизведанным.

На кухне вытащил из плиты-автомата квадратную тарелку разогретой овсяной каши со сливочным маслом, поджаристые тосты и кружку с кофе, чей бодрый аромат загулял в помещении пять квадратных метров с металлопластиковой обстановкой; из холодильника вынул нарезку сыра и ветчины. Всё как инструктировала NE.

Его не беспокоила поездка в Индию для ловли кобр, о которой сегодня утром объявила NE, почему-то внутри жила уверенность, что справится, а яд тоже нужен человечеству — для лекарств; не только энергия.

Отправляя в рот ложка за ложкой ячменную кашу, Вадим вертел в голове: «пи-зомби, вчера, не помнит», они затвердели на зеркале в ванной. Выжатый наполовину тюбик зубной пасты говорила об источнике «чернил» для написания этих слов.

…И вот из-за этих трёх слов, вместо поездки в Индию, он сидит здесь – в Центре контроля здоровья. Кабинет двадцать шесть, куда его отправил дисплей в фойе, представлял собой квадратное помещение – три на четыре метра, – и не отличалось от коридора цветовой оригинальностью: такие же белые матовые стены и потолок, серые энергопанели на полу.

Когда Вадим вошёл мужской голос предложил ему сесть на голубой диван. Напротив, с большого, почти во всю стену, экрана буравил его взглядом знакомый скуластый парень.

Вадим с трудом шевельнул языком, словно рот набили наждачкой — провернул шестерёнки в мозгу.

- Здравствуй, — ответил он парню на экране со взъерошенной каштановой шевелюрой и руками за головой. Тот покачивался в кресле. — Как… Почему ты похож на меня?

- Да, мой родной пи-зомби, хороший вопрос... А потому что NE лепит вас, поставщиков эмоций и чувств, по моему образу и подобию. Никакой фантазии, — выпалил цифровой двойник с ухмылкой и опустил руки на живот. – Читаю в твоих глазах ещё один вопрос вопросов – кто ты? Я прав?

Вадим кивнул, и судорожно сглотнув, уставился на экран, чтобы услышать разгадку.

- Как меня зовут, догадался, надеюсь?

- Вадим Сергеев? – пробормотал Вадим.

- Смышлёный зомби, — улыбнулся визави.

Сегодня, в это злополучное утро, в то время как Вадим одевался, умывался и собирал завтрак, NE, своим мелодичным голосом, сопровождала по квартире и рассказывала об управлении гравитацией. В конце двадцать первого века учёные создали гравикорректоры. Они меняли пространство-время. Однако планета двигалась к гибели, улетая от точки большого взрыва, и Единый мировой конгресс решил с их помощью замедлить движение Земли.

Суточное энергопотребление гравикорректоров равнялось годовому расходу мегаполиса, и человечеству для выживания требовался каждый квант энергии. И она собиралась из любых возможных источников, даже человеческого организма.

Всё это Вадим понимал, а вот «пи-зомби, вчера, не помнит» — нет. Нет, он знал значения слов, кроме пи-зомби, но на вопросы, откуда и зачем, ответа не было. Точно так же, как знал названия и назначения всех предметов в квартире; как мог читать и говорить, но кто он и зачем здесь узнавал утром от NE.

- NE что значит «пи-зомби, вчера, не помнит»? – справился Вадим у терминала в своей квартире.

Несколько мгновений экран молчал, затем одновременно запиликал браслет и зазвучал голос из терминала:

- Вадим Сергеев, у вас обнаружены проблемы со здоровьем. Вместо полёта в Индию, вам необходимо явиться в центр контроля. Адрес и инструкции на экране.

Вадим ощущал в себе бодрость и силу, но от слов NE сердце забилось часто-часто. И ещё желудок провалился, как ему показалось ниже колен, когда после нажатия пальцем на экран браслета услышал сообщение:

«Тема: Рипскеш — Шекспир. Тенос 19 – Сонет 19.

EN тёжл. Ыт вородз».

«Понятно, читать наоборот», — мелькнула здравая мысль. – «NE лжёт. Ты здоров… Ну, круто! И что? Что дальше, кто бы ты ни был?!» – выкрикнул он, стукнув кулаком по стене.

… - Начну, так сказать, с самых истоков, — заговорил парень на экране. - Мне уже…, почти сто семьдесят шесть лет.

- Ничего себе, — перебил Вадим, — NE говорила, что это из-за того, что гравикорректоры тормозят время, мы ощущаем себя молодыми, полными сил и в сто, и сто пятьдесят.

- Чушь, — прервал собеседник, — нет никаких гравикорректоров. Сбор энергии, это чтобы у тебя смысл жизни был. На одни сутки. Потому как следующий у тебя по-новому, без прошлого.

- Как так, без прошлого? – выкрикнул Вадим, хотя память и не показывала ничего из минувших дней, словно некоторые извилины в мозгу прогладили горячим утюгом. Он резко взмок от холодного пота.

- Ну что ж, давай покажу твой вчерашний день. Кстати, как тебе Шекспир? Люблю его.

Парень исчез с экрана, и вместо него Вадим увидел пейзаж: виноградники под ярким солнцем на голубом небе, а вдалеке за холмами блеск моря.

- Вот сейчас ты получишь моё сообщение, — прозвучал голос парня за фильмом на экране, где Вадим увидел себя, затем свой пиликающий браслет на левой руке; колкие солнечные лучи среди сочно-зелёных виноградных листьев; и бегущую строку на дисплее браслета: «Получено сообщение! Если желаете прослушать, нажмите большим пальцем правой руки на экран браслета».

Вадим опустил в корзину виноградную гроздь — иссиня-чёрные ягоды блестели на белом пластике, заполняя её на две трети; вытер рукавом пот со лба, прислушался. Горячий ветер шелестел листвой, подметая светло-коричневую пыль на серых энергопанелях, чьи квадратные плиты устилали землю между Т-образными шпалерами, увитыми лозой.

Он приложил палец к экрану, и мелодичный женский голос зачитал сообщение.

«Тема: Рипскеш. Тенос 19

Ты притупи, о время, когти льва,

Клыки из пасти леопарда рви,

В прах обрати земные существа

И пи-зомби сожги в его крови.

Зимою, летом, осенью, вчера, весной

Сменяй улыбок слезы, плачем — смех.

Что хочешь делай с миром и со мной, —

Один тебе я запрещаю грех – не помнит…»

- Да, кусанул, ты себе палец, - сказал парень за экраном, - хорошо перчатки спасли от глубоко пореза.

Вадим видел, как на экране, ножницы в его правой руке сжали его же указательный палец на левой – так отвлёк звучащий текст. Он ослабил нажим, перенёс лезвия на лозу и, не обращая внимания на неприятное ощущение в пальце под тканевой перчаткой, откусил гроздь. Очередная виноградная кисть легла в корзину.

Вадим снял перчатку, только глубокая багровая продольная вмятина осталась на пальце; без пореза. Парень, смеясь, прокомментировал изображение: «Ты такой подумал: Что за набор слов? Не надо отвлекаться на всякую ерунду, а то без пальцев останусь. Пусть NE дома разъяснит».

Спустя некоторое время, наступая голыми ступнями на прохладные серые плиты, Вадим двинулся за стрелками, вспыхивавшими красным цветом под ногами. Порхали разноцветные бабочки, а внизу — слева и справа, бежала вода.

- Корзина была тяжеловата, но вот запах винограда… ммм, такой тягучий и спелый, голова кругом шла. И всё это под стрекот кузнечиков, журчание полива... Жаль ты не помнишь, — подал голос парень, озвучивая фильм о вчерашнем дне.

Когда Вадим вышел на дорогу, на ней уже стояли мужчины и женщины, но некоторые появлялись из виноградных рядов. Расцветки одежды, по разнообразию, соперничали с бабочками, но фасон у всех был одинаковый: шорты и футболки обтягивала их мускулистые тела, так что при каждом движении сквозь ткань проступали мышцы.

Оставив корзины на обочине – так распорядилась NE, — все, около пятидесяти человек, стали заходить в подлетевший бело-голубой автолёт.

Изнутри салона цвета песка Вадим видел в скруглённый квадрат окна, как поднимались среди виноградников другие автолёты.

- Про самолёты двадцать первого века, ты, верно, подметил, — продолжал парень, как уже понял Вадим, рассказывать его мысли, — автолёты на них похожи, только без крыльев и с приплюснутым фюзеляжем. Ты, так подумал, потому что утром на твоём домашнем терминале мелькали такие самолёты, когда NE описывала события последних ста лет.

Вытянув усталые ноги в чёрно-золотых шортах, чтобы голые ступни обдувал прохладный поток воздух, что гулял под креслами, Вадим оглядел соседей.

Сам, он занял второе сиденье в двадцатиместном ряду, разделённым трёхметровым проходом на части по десять мест. Слева, рядом с ним, откинул лысый череп на подголовник, прикрыв глаза, широколицый парень в голубой футболке и малиновых шортах, а справа, через сиденье, закинув левую ногу на бедро, разминала ступню девушка в жёлто-красной майке и зелёных шортах. Остальные места ещё не заняли.

- Здесь, ты спросил у лысого, получал ли он сообщение, – давал пояснения невидимый визави, — Но у него было обычное приглашение на обследование здоровья.

Лысый лениво приоткрыл глаза, и его голова повернулась к Вадиму, губы задвигались. Вадим кивнул, обратился к девушке. Её жёлтые волосы разметались, как солнечный вихрь, когда она отрицательно помотала головой.

- С тем же вопросом пристал к девушке…И тебе так понравились её грудь и глаза, что сердце дёргалось, как будто в него провода под напряжением воткнули, — захихикал закадровый голос, — И если бы не лысый сосед, так вы и пялились с ней друг на друга. – лысый сосед тронул Вадима за руку, — Он тебе сказал о прилипшей шелухе на плечах и пятне от виноградного сока.

Вадим очистил футболку цвета листа салата от налипших сухих травинок; и нашёл на плече тёмно-красную кляксу размером с три виноградины.

Все места вокруг заполнились. Кремовые пластиковые шторы бесшумно опустились на окна, спрятав пассажиров в бежевом салоне от взора оранжевого заката, двигатели мягко заурчали, а кресла перешли в горизонтальное положение. Мониторы в потолке показали приятную девушку в идеально белой майке с голубыми буквами NE на груди. Её улыбка приветствовала людей, утонувших в полумраке.

- Дальше, она понесла чушь, про вашу дневную энерговыработку: очень достойную и нужную. Что каждый квант энергии, отданный вами, необходим человечеству для вечной жизни…Энергопанели везде под ногами, и все движения наших пи-зомби колеблют их наноструктуры, генерируя энергию. Ну а дальше ты не слушал, вспоминал своё вчерашнее утро. Момент, сейчас покажу, как оно было.

Утро началось, когда белый прохладный браслет настойчиво запиликал, и Вадиму казалось (пояснял закадровый голос все его ощущения), что острый звук проколет уши, если не выйти из сна. В распахнутые глаза полилась рассветная серость, что путалась в полуоткрытых вертикальных жалюзи, гладила тонкими пальцами бледно-зелёные стены и шкаф слева от односпальной кровати. Невесомое одеяло грело его расслабленное тело, а разум вбирал окружающую обстановку, как мозг новорождённого, настолько всё было свежим — неизведанным.

На стене, куда смотрел торец кровати, засветился экран с голубыми буквами NE, затем всплыло изображение скуластого парня с короткой стрижкой, рассказывал закадровый голос, о чём говорит NE:

- Доброе утро, Вадим Сергеев! NetEternity рада сообщить, что ваше здоровье в полном порядке. Зовите меня NE. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес семьдесят пять килограммов, возраст девяносто лет…, — на экране побежали цифры, те, что говорил голос.

Вадим провёл правой ладонью по голове, пальцы ощутили колючий "ёжик", а позже отражение в ванной представило ему этого же парня.

-… для отключения муфты ночного питания нажмите на ней две зелёные кнопки. – Вадим рассмотрел, что всё правое предплечье охватывает серый металл, выпуская из себя к изголовью кровати — затем вниз, — широкую полупрозрачную ленту. Внутри неё искрились и переливались пузырьки.

После нажатия кнопок муфта разъехалась, сжалась в металлическую полоску с двумя кнопками – они стали красными, — и лента втянулась в изголовье, где замерла, как два выпуклых глаза цвета молодой вишни.

- Сегодня вы отправитесь на виноградники в Италию, — продолжила NE, — а пока будете завтракать, я расскажу ради чего это необходимо, а потом вы зададите вопросы.

- Вот здесь, ты перестал вспоминать, потому что зажгли свет в салоне. И надо сказать, он был такой яркий, что не хотелось открывать глаза. Никак не привыкну. Каждый перелёт как первый, — со смешком произнёс парень.

Вадим через мгновения открыл глаза. Девушка с экрана объявила:

- Вы прибыли в свой домашний город…, — шторы поднялись, впустили ночные огни мегаполиса, чьи здания, улицы и скверы растекались на десятки километров.

-… после ужина рекомендуем продолжить дарить свою энергию человечеству. Для чего отправляйтесь в танцевально-спортивные клубы или найдите себе партнёра для любви.

После этих слов голова Вадима повернулась к солнечноволосой девушке, взгляды их встретились, задержались дольше, чем в первый раз.

- Тебе сначала показалось, что заметил улыбку на её лице. Но так и было! – Она улыбнулась. Кстати, у Кати такие тонкие черты! Давно у нас с тобой таких не было. Да, и энерговыплеск у вас с ней такой жаркий был, что ещё час, пока ты не вернулся в квартиру, всё ещё ощущал её мягкие волосы на лице, а в твои барабанные перепонки вибрировали от её стонов. И как ты после такого перепиха про моё сообщение вспомнил?! Удивил.

Экран показал Вадима в его квартире.

- Ты спросил, NE скажи, что такое Рипскеш. Тенос 19?

Экран высветил привычные голубые буквы, а затем голос сообщил.

- Нет данных, ха-ха, ответила NE. Зацени, какая шифровка! А ты такой: кто прислал сообщение? И включил голосовое воспроизведение сонета.

На терминале в квартире Вадима застыл текст:

«У.Шекспир. Сонет 19

Ты притупи, о время, когти льва,

Клыки из пасти леопарда рви,

В прах обрати земные существа

И феникса сожги в его крови.

Зимою, летом, осенью, весной

Сменяй улыбок слезы, плачем — смех.

Что хочешь делай с миром и со мной, —

Один тебе я запрещаю грех…». Какой?

- Потом браслет позвал тебя отдыхать. NE строго следит за режимом пи-зомби. Потому вы так себя в девяносто бегаете как юноши… В общем, ты сначала решил отложить разборки с Шекспиром на завтра, но, память у тебя оказалась цепкая. Догадался ещё раз прослушать сообщение, сравнивая с текстом на экране. И нашёл эти три лишние слова. Молодец! Потом, правда, пока зубы чистил, опять о Кате задумался, но тюбик с пастой не зря у тебя в руке оказался.

… Диван уже не казался Вадиму таким мягким. Внутри поедала тревога и чувство безвозвратной утраты. Багровая вмятина красовалась на указательном пальце, а на плече пятно от винограда не оставляли сомнений – это было с ним. Стал доходить смысл этих трёх слов из сообщения визави из монитора, который объявился на экране после фильма про вчерашний день.

- Как это пи-зомби?

- А, кстати да, когда в конце двадцать первого века нашли технологию перемещения физической сущности разума в цифровую сеть, то выяснили, что мозг раз в сутки должен питаться чувствами и эмоциями, иначе гибнет. Тогда мы создали себе клонов, которые будут передавать нам свои ощущения, переживания, боли и радости за прошедший день. Но у тебя, увы, не остаётся ни-че-го. Ну а, пи-зомби…, несколько веков назад философы придумали для своих нужд такой термин: человек без эмоций, чувств и сознательного опыта.

- Давно ты живёшь в NE?

- Девяносто лет. И не только я, все там.

- Виноградники, ловли змей — для разнообразия ощущений, да?

- Точно. Я уже говорил, кажется, что ты смышлёный, — хохотнул парень.

- Девушка тоже не будет помнить? – полюбопытствовал Вадим спокойным голосом, хотя внутри всё кипело.

- Да. Так что не волнуйся, она не придёт на свидание, как вы договорились.

- А зачем эти загадки с Шекспиром? Для чего мне всё это знать, если без меня, нолики и единички, из которых состоишь, сотрутся?

- Я хочу дать тебе шанс помнить прожитые дни, плыть по волнам радости и падать в пропасть боли, вспоминать шорох тёплого песка и запах женской кожи. Можно вернуть все прошлые годы, день за днём. Но ты долго будешь один, среди этих зомби — никто не будет помнить тебя на следующий день. Тебе самому придётся раскрашивать свой день новыми ощущениями. Что скажешь?

***

- Доброе утро, Вадим Сергеев! NetEternity рада сообщить, что ваше здоровье в полном порядке. Зовите меня NE. Рост сто восемьдесят сантиметров, вес семьдесят пять килограммов, возраст девяносто один…

…- Что с Екатериной Петровой? – спросил Вадим, через полчаса утреннего моциона.

- Сегодня Екатерина Петрова отправляется в Заполярье пасти оленей, так что вам потребуется зимняя одежда. Отправка через час с восьмой взлётной площадки на Арбатской улице.

Церебрум

В огромном зале все было белоснежным и отполированно-блестящим: от высокого потолка, усыпанного софитами, точно звёздами, до небольшой сцены с кафедрой в самом ее центре. Если посмотреть на помещение сверху, то зрительный зал напоминает густо утыканную семечками сердцевину подсолнуха.

Грянули первые аккорды гимна, и по залу пробежала рябь: присутствующие одновременно поднялись и приложили правую ладонь к груди. Когда в воздухе повисла последняя торжественная нота, зрители так же синхронно заняли свои места и приготовились слушать бесплотный голос, прокатившийся гулкой волной, оповещая о начале церемонии.

Невидимый ведущий сообщил, что сегодня в этом зале собрались лучшие из лучших: люди, совершившие особенный вклад в жизнь общества и удостоившиеся за это особенной награды.

Ева почувствовала, как свекровь похлопывает ее по руке, не отводя сосредоточенного взгляда от экрана и жестом прося увеличить громкость записи.

- Каждый раз так волнуюсь, как будто смотрю впервые, - засмеялась она.

Ева помахала рукой перед сенсором, и датчик громкости послушно пополз вверх. Именно эту церемонию она выучила наизусть от приветственных фанфар до прощальной речи ведущего, поэтому легко нашла нужный момент в середине видео.

На экране женщина среднего возраста, затянутая по шею в темный форменный костюм, бодрым шагом поднимается на сцену и подходит к кафедре. На груди – маленькая, но узнаваемая эмблема горнодобывающего предприятия. Возглавляя небольшую команду ученых, она обнаружила крупнейшее в галактике месторождение платины.

Глянцевые створки разъезжаются в стороны, и прямо изнутри, словно крошечный лифт, выплывает постамент. Руки уверенно ухватывают блеснувший металлом предмет. Несколько мгновений женщина улыбается в камеру, показывая его зрителям на раскрытой ладони. Сквозь прозрачную крышку предмета видно содержимое: крошечный, с ноготь, нейроимплант, заключенный в защитный гладкий корпус, блеснувший в свете ламп, словно капелька ртути.

Это был «Церебрум» - бессмертие души, заточенное в кремниевую пластину. Женщина держала в руках свою вечную жизнь и улыбалась. После вживления имплантат отсканирует головной мозг, позволяя сохранить ее сознание навсегда. В полученном виде информация может храниться бесконечно. Но любой талант обесценивается в неподвижности. Для этого и существуют реципиенты, ближайшие родственники лауреата в возрасте до трех лет.

Покосившись на Людмилу Петровну, Ева незаметно откинула волосы и нащупала за ухом кнопку. Контактные линзы приветливо мигнули голубым светом. Перед глазами появилась полупрозрачная, будто повисшая прямо в воздухе, страница веб-браузера с поисковой строкой. Несколько коротких мысленных команд, и Ева видит знакомый интерфейс Основного Закона. Она знает статью о гражданах категории «Церебрум» до последней запятой, но все равно не удержалась и прочла текст снова, пускай теперь в этом уже не было никакого смысла.

- На что это ты там смотришь? Какой-то у тебя взгляд отсутствующий.

Ева послушно отключила устройство: спорить с Людмилой Петровной – себе дороже. Миша, сидевший рядом, снисходительно покачал головой: мол, не обращай внимания.

- Послушайте лучше, что ведущий говорит, - она подалась вперед, поближе к проектору. – Такой молодец…

Человек на сцене вдохновенной речью заканчивал церемонию:

-…новое тело даст новую жизнь каждому из этих блестящих талантов! Добровольно предоставить реципиента – священный долг каждой семьи…

И Ева была абсолютно согласна с этим. Ровно до тех пор, пока агукающий и сучащий ногами в коляске ворох из пеленок внезапно перестал быть ее дочерью и превратился в потенциальную емкость для чужого сознания. А светловолосая женщина с экрана – родная сестра свекрови – оказалась погребенной под завалами горной породы жертвой несчастного случая.

Ева понятия не имела, зачем они раз за разом пересматривают эту церемонию. Может, Людмила Петровна пытается доказать ей, что тетя Лена очень хорошая, и заслуживает своей награды. С этим трудно было поспорить, но легче от этого не становилось. Такие упражнения на выносливость у экрана проектора обычно заканчивались разговором по душам, но этот сеанс, кажется, стал исключением. Дверной звонок пропиликал мелодию, а затем раздался звук самостоятельно открывшейся двери: в новых домах замков не было.

В комнату вошли двое. Высокий мужчина в строгом костюме и с небольшим чемоданом в руках представился судебным приставом. Второй – приземистый и полный – оказался заведующим отделом нейроимплантологии. Посетитель в костюме сухо потребовал, чтобы в комнате присутствовали только родители, поэтому Людмила Петровна с несвойственной ей смиренностью торопливо вышла, оставив их вчетвером.

Судебный пристав раскрыл портфель и извлек планшетный компьютер.

- В этом электронном документе, - он передал устройство собеседникам, - приведены ваши права и обязанности. Пожалуйста, внимательно ознакомьтесь.

Миша долго вчитывался в текст, а на его сосредоточенном лице скакали блики от яркого экрана всякий раз, когда он перелистывал страницу. Потом на всякий случай пролистал снова и только потом передал Еве. Она заметила, что строчка об уголовной ответственности в случае воспрепятствования процедуре несколько раз повторяется в разных вариациях.

Затем оба оставили свою подпись в пустом окне на экране с помощью стилуса и приложили к нему по очереди пальцы обеих рук. Судебный исполнитель неуловимо быстрым движением сделал две фотографии и уже через несколько минут сообщил, что подписи теперь превратились в активные ссылки. При нажатии на них открывается страница с фотографией, биометрическими данными и информацией о времени и месте подписания документа. С чувством выполненного долга мужчина сложил планшет обратно в портфель и откинулся на спинку стула.

- Игорь Алексеевич здесь для того, чтобы ответить на все интересующие вас вопросы, - сказал он, вежливо указав ладонью на своего спутника, а тот приглашающее кивнул.

Сейчас Еву интересовал единственный вопрос: почему весь этот ужас происходит именно с ней. Но вряд ли Игорь Алексеевич смог бы найти ответ. Поэтому она спросила:

- Почему реципиент должен быть не старше трех лет?

- Потому что чем старше ребенок, тем хуже приживаемость, - мужчина развел руками. – Нужно успеть до наступления сознательного возраста. Когда у человеческого мозга накапливается собственный опыт, он не может воспринимать имплант: путается, сбивается с толку. Не понимает, чем орудовать: собственными знаниями или внедренными. Ни один эксперимент со взрослым человеком в роли реципиента не прошел успешно.

- Что с ними происходило?

Игорь Алексеевич пожал плечами:

- Начинали сходить с ума, и имплант извлекался.

Ева кивнула, немного помедлила и решила все-таки ухватиться за последнюю возможность:

- К чему такая срочность? – спросила она, внутренне сжавшись в ожидании ответа, - Нельзя ли подождать немного?

Сочувственный вздох.

- К сожалению, нельзя. Чем больше вы с ребенком привязываетесь друг к другу, тем хуже для вас обоих.

- И никакого обратного пути? – подал голос Миша.

Тут в разговор вмешался судебный исполнитель.

- Даже думать забудьте! – от возмущения он даже подался вперед. – Закон суров, но есть закон, и существует для того, чтобы его исполняли. Все чрезвычайные ситуации, требующие изъятия импланта, описаны здесь, - он похлопал по чемодану, - и я очень надеюсь, что ни одна из них не воплотится в жизнь. Полагаю, вопросов больше нет, - мужчина удовлетворенно кивнул, и посетители засобирались уходить.

Едва захлопнулась дверь, Миша невесело рассмеялся.

- Видела, как он аж подскочил на месте? Зря боится: никуда мы от них уже не денемся.

Еву ошеломила внезапная мысль: а ведь правда, ничего уже не поделать. И вдруг стало как-то особенно одиноко и пусто в маленькой кухне. Ярко горящая прямо над столом лампа, темнота во всей квартире и за окном – и Ева как будто совсем одна в этом мире, и никто никогда не сможет понять ее горя. Рядом стоял все еще нераспакованный детский стульчик для кормления, и она старательно отводила от него взгляд, чтобы не разреветься.

Вошедшая в комнату Людмила Петровна сначала постояла, вглядываясь в каменное Евино лицо, а потом села рядом, видимо разглядев следы намечающейся истерики.

- Евушка, нужно просто немного потерпеть… В конце концов, ты же молодая, будут у вас еще детки…

И Ева терпела. Даже когда Миша отвез дочь в больницу, и дома настала загробная тишина.

Терпела всю неделю, а теперь мелочь, не стоящая внимания, угрожала ее выдержке. Мерное постукивание отскакивало от стен помещения, словно рассыпавшийся горох, и множилось эхом.

Миша выстукивал странный ритм носками ботинок, а все остальные - Людмила Петровна с мужем и мама - неотрывно смотрели на его ноги, как будто вправду заинтересовались, чем закончится этот ботиночно-кафельный концерт.

Еве казалось, что каждое "тук-тук" ударяет её точно по макушке, поэтому она перевела взгляд на огромное информационное табло. Изображенные на нем зефирно-розовые карапузы счастливо и беззубо улыбались. Рядом с ними - фотографии неестественно печальных стариков, специально выкрашенные в сероватые оттенки. А под всем этим - огромные буквы: "Спасибо семьям реципиентов за наше светлое будущее!"

Надпись, призванная подбодрить, со своей задачей справлялась неважно: Ева все еще чувствовала себя так, будто проглотила целиком кусок льда.

Чтобы занять руки, она пролистала буклет, в котором, не нашла для себя ничего нового. Все то же самое, слово в слово, она слышала на подготовительных курсах.

Когда в другом конце коридора хлопнула дверь, Людмила Петровна порывисто встала и растолкала придремавшего мужа.

Медсестра жестом поманила их за собой.По какой-то безмолвной договоренности было решено, что Ева должна идти первой. Она в несколько быстрых шагов преодолела коридор, улучая несколько мгновений в одиночестве, чтобы справиться с собой.

Первым, что увидела Ева, был кувез у дальней стены палаты. Вокруг - сплошь приборы, источающие мягкий свет и будто охраняющие ее постель.Тянущиеся от них проводки и трубочки паутиной опутывали прозрачный куб и исчезали где-то под розовым одеялом. Она казалась совсем крохотной, как кукла. На виске, чуть повыше уха, кривой полуулыбкой темнел шов под медицинской пленкой.

Еве сначала показалось, что она спит, но полупрозрачные веки были приоткрыты. Дети не бывают такими неподвижными. Они не лежат, спокойно сложив руки на животе, не смотрят так осознанно и немного снисходительно. Когда Ева случайно наткнулась на изучающий взгляд, она поняла, что в этой комнате нет ее ребенка. Его нет больше нигде: ни в этих недетски-внимательных глазах, ни в знакомом, но теперь чужом маленьком теле. Его убили, а она позволила.

В комнату осторожно вошла Людмила Петровна, остальные толпились у проема. Маленькое лицо сморщилось в улыбке, а голые десна обнажились. А потом детский, игрушечный голос произнес длинную приветственную фразу. Скомканно, искажая некоторые звуки, но вполне разборчиво. Удивительный диссонанс, от которого желудок скакнул к горлу.

Остальные посетители осмелели и присоединились к свекрови, приветствовали новорожденную и шутили над ее новым положением. А Еве хотелось, чтобы каждый из них подошел к ней в угол, где она молча умирала, и отвесил ей оплеуху.

Эта чувство тупой тоски не отпустило ни на следующий день, ни за семь последовавших за ним. Оно немного притуплялось, прячась за рутиной. Но каждый раз, когда снова наступало время навещать новорожденную, оно возвращалось с двойной силой. Людмила Петровна неизменно сопровождала Еву в каждой поездке, словно каким-то образом чувствовала, что Ева боится остаться с ребенком наедине.

Но в последний день ее сменил Миша. Он шел по коридору с люлькой наперевес, зачем-то постоянно оборачиваясь на Еву, будто проверяя, идет ли она следом. Открыв дверь палаты, он бодро поздоровался:

- Доброе утро, тёть Лен! Как спали? Наверное, как младенец? - и хохотнул, довольный шуткой. Елена Петровна весело фыркнула. Она больше не лежала в кувезе, аппараты и трубки тоже куда-то исчезли, и о прошедшей операции напоминала только зарубцевавшаяся рана.

- Разрешите...- Миша по-хозяйски поднял тетю Лену на руки вместе с одеялом, переложил в люльку и захлопнул прозрачную крышку. Раздалось тихое урчание: автоматически включился фильтр воздуха.

Сегодня первая суббота месяца - день Переработки отходов. Обязательное событие с тех пор, как был придуман новый способ утилизации. Примерно в это же время закончилась эпоха теплоэлектростанций, сжигающих угольное топливо, уступив место атомным. Наступило время исправления ошибок прошлого.

Продукты разложения отходов неопасны для человека и безвредны для окружающей среды. Но запах в эти дни стоит просто невыразимый.

Ева поднесла к лицу респиратор, болтавшийся на шее. Ремень самостоятельно затянулся, и устройство, прижавшись к лицу, загудело.

Забыл маску в день Переработки - хоть на стену лезь. Немудрено сознание потерять.

Дома тоже стоял непрерывный гул: несколько фильтров работали одновременно. Едва Миша переступил порог, как запиликал его смартфон. Он наспех сунул люльку Еве и ответил на звонок.Она постояла, привалившись к стене под тяжестью, а потом, словно опомнившись, встрепенулась, толкнула дверь комнаты, которая должна была стать детской. Здесь было все необходимое для младенца, в том числе и игрушки. Почему-то никто не догадался, что они теперь не понадобятся, и Еве стало неловко.

- Ну... вот мы и дома, - пробормотала она, потому что нужно было чем-то заполнить тишину.

- Спасибо тебе, - сказала Елена Петровна, оказавшись в детской кроватке, и как-то по-матерински похлопала Еву по руке, поправляющей одеяло.

Еве показалось, что это "спасибо" не имеет никакого отношения к одеялу. Вымученно улыбнувшись, она кивнула в ответ и вышла из комнаты.

Руководитель подготовительных курсов многократно повторял, что первые две недели адаптации будут самыми легкими, а сложности наступят потом, когда пройдет первое потрясение. Ева была уверена, что он в корне ошибался. Больше всего изматывал какой-то неясный страх, накрывавший перед дверью в детскую. Он появился, когда Людмила Петровна стала приходить реже.

Тогда Еве впервые пришлось столкнуться с повседневными обязанностями. Когда тетя Лена позвала ее из соседней комнаты тихим голосом, она сразу поняла, в чем дело. Поэтому, меняя подгузник, она сохраняла абсолютно невозмутимое лицо. В самом деле, ничего такого: тело ребенка в этом возрасте еще не готово к сидячему положению и нуждается в помощи. Но глаза все же старалась не поднимать. А когда подняла, то увидела на маленьком лице отражение собственного страха. Это был страх перед беспомощностью.

С тех пор тетя Лена изо всех сил пыталась эту беспомощность преодолеть. Но неподготовленное тело быстро уставало, и на нее находила бессильная злость. Каждый день она безуспешно пыталась освоить что-то новое: одеваться, держать посуду, включать телевизор. И когда безуспешно натягивала одежду или роняла бутылочку с растворимой смесью, бормотала под нос:

- Да что за напасть! Тело совершенно неуправляемое…

Речь расстраивала ее больше всего: некоторые звуки из-за отсутствия зубов превращались во что-то неразличимое.

Следующим этапом непростого пути оказалась интеллектуальная деятельность. Миша додумался установить специальное крепление для смартфона прямо над кроваткой, поэтому целыми днями она отвечала на сообщения, проверяла корпоративную почту своего предприятия и читала новости. Правда, мучаясь потом от головной боли.

Когда она нащупала максимум своих возможностей во всех направлениях, пришлось остановиться и ждать, когда тело будет готово к чему-нибудь еще. Тогда дни стали похожи один на другой и понеслись вперед с удвоенной скоростью.

Однажды она попросила больше не оставлять ее в одиночестве, поэтому передвижная колыбель следовала за Евой по всей квартире. Как-то раз Ева мельком бросила взгляд на тетю Лену, проверяя, все ли в порядке, и оторопела. Из невидяще смотрящих в потолок глаз одна за другой выкатывались крупные слезы и соскальзывали по вискам прямо за уши. Ева запаниковала: слезы все сбегали вниз, образуя на подушке два темных пятна.

- Мне постоянно снится ваша девочка. Прости меня, прости, что так вышло. Если бы только у меня был выбор, я бы отказалась не раздумывая.

- Не убивайтесь так, теть Лен. Никто вас ни в чем не обвиняет, мы все тут заложники ситуации, - ответила Ева, тоже незаметно утирая слезы.

Подобный разговор повторялся каждые несколько дней. Настроение Елены Петровны менялось с удивительной частотой: то она лежала в апатичном состоянии целыми днями, ничем не интересуясь, то за ужином рассказывала, как в детстве Миша прятал мороженое под диваном.

- А знаешь, там же что-то есть, - однажды сказала она, отложив чтение. Ева тоже оторвалась от работы за компьютером и недоуменно спросила:

- Где?

- Ну, там, по ту строну. Когда я умерла, я явно это почувствовала.

Слова о смерти немного выбили Еву из колеи.

- Вы помните, как это было?

- Да. Невероятное счастье и чувство единения со вселенной. Удивительные вещи. Вот тут, - она развернула экран планшета, показывая обложку книги «Внетелесный опыт», - люди, испытавшие то же, что и я, пытаются описать произошедшее. Но ни у кого еще не получилось даже приблизиться к истине.

- Наверное, потому, что это вне нашего понимания, - предположила Ева.

- Думаю, мы и не должны это понимать. И этого, - она показала на еле заметный след от шва, - тоже быть не должно. Сделали бы из меня просто файл на рабочем столе, - она засмеялась, - или флеш-накопитель. Если кто-то соскучился по мне – открыл страницу, и все.

Ева тоже прыснула. - Это были бы уже не вы. И искусственный интеллект в любом случае не такой продуктивный, как расширенный человеческий.

Тетя Лена покачала головой:

- Я ведь и так уже не я. Я осталась там, под завалами.

Подобные разговоры лишали Еву сна, но со временем она научилась не принимать их так близко к сердцу. Зато она с облегчением заметила, как оттаял Миша: теперь они с тетей Леной смотрели по телевизору соревнования по космическому скайдайвингу. А Миша смотрит скайдайвинг только с избранными людьми.

Сегодня, например, они так громко болели за любимую команду, что было слышно даже за закрытой дверью. Ева набирала на клавиатуре текст, но вдруг руки сами зависли над клавишами, потому что звук в гостиной показался ей выбивающимся из обстановки. Что-то еле ощутимо укололо ее изнутри.

Дверь в кухню со стуком распахнулась, но Ева уже была подсознательно готова и даже почти не удивилась, увидев бледное лицо Миши. Молча встала и выбежала из комнаты.

Одного мгновения хватило, чтобы понять: с тетей Леной что-то не так. Маленькое тело было вытянуто по струнке, а мышцы пребывали в таком напряжении, что казалось, будто вот-вот лопнут. По исказившемуся лицу мелко пробегала судорога.

От страха мысли вдруг стали кристально-чистыми и острыми. В голове ярко-красным билась инструкция врача: не позволить навредить себе. Расстегнуть одежду, повернуть голову вбок, чтобы не дать захлебнуться рвотой. Три невыносимо долгие секунды, и тело, словно по щелчку, обмякло. Тетя Лена с трудом сконцентрировала взгляд. Лицо ее было мокрым от слез и пота. Еву трясло как в лихорадке.

На подготовительных курсах предупреждали о возможных припадках. Говорили, что такого практически не бывает, а если и бывает, то ничего серьезного за собой не несет. Но к такому нельзя быть готовым. Сердце у Евы перестало загнанно колотиться только к утру.

А тетя Лена как ни в чем не бывало смеялась за завтраком. Когда Миша ушел, она позвала Еву поближе к люльке, где она полусидела с планшетом в руках.

- Мы должны съездить к человеку, который сможет нам помочь.

- Что вы имеете в виду?

- Это врач, он сможет извлечь имплант. Он ждет нас сегодня, чтобы все обговорить.

Еве показалось, что шокировать ее изо дня в день стало своеобразным тетиным хобби.

- Шутите? Кто на такое пойдет?

- Он мой старый знакомый.

- Он как минимум рискует своей карьерой.

- И прекрасно это понимает. Но он дал мне честное слово.

Ева покачала головой и потерла лоб, старательно соображая:

- Меня посадят в любом случае.

- Скорее всего, - честно ответила тетя Лена. – Поэтому выбор, конечно, за тобой. Но подумай только: спасешь целых две души.

- Вы так хотите умереть?

- Я чувствую, что нахожусь не на своем месте. Мне обязательно нужно уйти.

Ева не знала, что делать.

Даже стоя перед кабинетом и занося руку, чтобы постучать, она не до конца понимала, как быть. Открылась дверь: низкий, полный мужчина в очках. Старый знакомый, Игорь Алексеевич. Он тоже узнал Еву, но, кажется, нисколько не удивился.

Игорь Алексеевич внимательно разглядывал тетю Лену, пока Ева приподнимала спинку люльки.

- Ну, что, Лен, во второй раз рождаться оказалось не так интересно, как в первый? – спросил он и засмеялся.

- И не говори. Скукотища ужасная, - ответила она в тон мужчине.

- Рад тебя видеть, - смягчился он. Вдруг между ними пробежало что-то непонятное для Евы. Какое-то странное взаимопонимание.

- Игорь, мы с Евой пришли, чтобы умолять тебя на коленях о помощи. Нам больше некуда идти.

Врач кивнул:

- Мы с тобой уже говорили об этом. И я дал слово.

Игорь Алексеевич улыбнулся. Ева никак не могла уловить суть происходящего. Она лишь смутно понимала, что причина такой готовности помочь кроется в этом взгляде, полном чего-то невыразимого.

- Что бы мы без тебя делали? Прости, что я опять подмочила тебе репутацию, - сказала она, и оба усмехнулись над каким-то принадлежащим только им воспоминанием.

- Что поделать, такая у меня судьба – тебя спасать от всяких передряг. Кто же знал, что тебя угораздит стать бессмертной?

Еще вчера Ева и предположить бы не могла, что следующим утром тетю Лену унесут в палату для подготовки к операции, а она будет сновать по коридору, умирая от страха перед будущим.

Когда в кабинет вошли медицинские работники, и все вокруг так внезапно завертелось, ее накрыла паника. Она не ожидала, что это произойдет так быстро. Да что там: она была уверена, что этого не произойдет вообще. Когда тетю Лену унесли, Игорь Алексеевич признался, что переписывался с ней в течение последнего месяца. А еще сообщил, что имплант придется уничтожить, чтобы себя обезопасить от повторного внедрения. В суматохе она успела судорожно схватить его за руку и торопливо поблагодорить.

«Что же делать, что же делать», - билось у нее в голове. Звонить Мише? Возвращаться домой или ждать? Что будет с Людмилой Петровной? А что будет с самой Евой?

Она выбилась из сил, пока носилась по коридору, не замечая ничего вокруг. Поэтому села, уняла дрожь и решилась все-таки позвонить мужу. Истеричные нотки в голосе унять все-таки не удалось, поэтому Миша тоже запаниковал и порывался приехать. Договорились встретиться дома, но Ева поняла, что не может сделать и шагу.

Миша все-таки приехал и привез с собой еду, все разузнал, но не стал никак комментировать. Они оба почему-то продолжали сидеть в коридоре, перепуганные и потерянные, как дети. Давным-давно стемнело, и дежурная медсестра прогнала их спать. Они послушно вышли из здания, но домой так и не уехали и остались спать прямо в машине.

Еве казалось, что она теряет сознание от усталости, но заснуть так и не получилось. Пришлось промучаться в полудреме и с тошнотворной головной болью. Едва рассвело, она зашагала к зданию, пытаясь не сорваться на бег. Медсестра удивленно взглянула на нее из-за стойки. Сбивчивый вопрос, затем - мучительно медленное ожидание, пока медсестра ищет номер палаты в базе данных.

Ева шла как во сне, когда пытаешься бежать, а ноги двигаются предательски медленно, будто чужие. Три цифры перед внутренним взглядом горели тремя темными пятнами, и за ними не было видно ничего.

Вот она, в конце коридора. Пять шагов, четыре, три. И вдруг – звук, пронзительный в абсолютной тишине. Ева целую секунду думала, что ей показалось, что это у нее в голове. Но нет, плач был слишком настоящим в нереальности происходящего. Громкий, такой громкий, что было слышно даже из-за двери. Прекрасно-бессознательный, заливистый детский плач.

Ева в бессилии сползла по двери, слушая его, пытаясь наслушаться. Ее собственное рыдание вторило этому плачу. И этот детский крик из-за стены казался ей самым красивым звуком на свете.