Группа 7

Вечно живые

Он понял: не выберется.

Колоссальный атмосферный вихрь накрыл его маленький кораблик, захлестнул и понёс. «Стриж» рвался вверх, бился в силках чудовищного притяжения. Ревел бешеный ураган; бурые клочья облаков скручивались в жгуты, наматывались на блистер кабины. Перегрузка уже превысила 20g и росла, компенсаторы перестали справляться. Двигатель надрывался на полной тяге; весь корабль вибрировал и звенел. А пилот рычал сквозь зубы, стиснутые до хруста. Во рту было солоно от крови, в глазах прыгали алые символы критических сообщений, оставляя на сетчатке кровавые следы. Система пошла вразнос. Он понимал, что всё безнадёжно: двигателю «стрижа» не хватит мощности, ему самому не хватит сил удержать управление – но не сдавался. Он никогда не сдавался.

Но не выдержал «стриж», у всякой техники есть предел прочности…

Как будто лопнула чересчур туго натянутая струна – баммм! – та самая струна, которой он был привязан к небу. Его швырнуло вниз, в сторону, закрутило… Словно тот старый джет – тогда, в тот пасмурный мартовский день. Значит, точно – конец… Со страшным скрежетом рвался металл, на блистере вспыхнули молнии трещин…

Ураган разодрал «стрижа» на части.

В последний миг пилот увидел под собой истинный облик чужого мира, его жуткое нутро.

Сверкающую рубиново-чёрную бездну.

Он очнулся, словно кто-то извне щёлкнул выключателем. Сразу открыл глаза. Комнату наполняли охристо-бурые сумерки; блёклый свет струился от большого, в половину стены, окна. Воздух был холодный и тёмный, словно стоячая вода в сентябрьском пруду. Под потолком сонно бормотал кондиционер, убаюкивал. Только вот сны снились тяжёлые…

Память абсорбировала последние фрагменты воспоминаний, сохранённых Нусом, а затем заново вписанных в модифицированную ДНК реплицированного тела. Пришло осознание: кто он и где.

Юрий поднялся, подошёл к включённому окну. Протянул руку – пальцы погрузились в изображение, как в воду, затем коснулись твёрдой гладкой поверхности.

«Скиапарелли». Станция на орбите Марса, четыреста семьдесят километров над экватором. Транспортный узел на межпланетной трассе. Орбитальная перевалочная база. Основной сервер марсианского домена. Хаб.

Окно транслировало проекцию с омматидий нижнего обзора. Полная иллюзия обзорного иллюминатора, даже лучше. Превосходная детализация. Марс, подрумяненный сбоку, неторопливо проворачивался внизу, похожий на мятую ржавую бочку.

Какая прозаическая аналогия. Юрий хмыкнул, покачал головой, удивляясь собственным невесёлым мыслям.

Странно, куда подевалась космическая романтика и восторженный энтузиазм по поводу пыльных тропинок далёких планет? Должно быть, всё осталось в прошлом, в двадцатом веке.

А ведь кто-то верил в караваны ракет, что помчатся вперёд от звезды до звезды…

Он переключил окно на верхний обзор. Звёздное небо медленно кружилось, будто на лекции в планетарии. Водолей, Пегас, Козерог, Южная Рыба. В зените, вместо Полярной звезды, Фомальгаут – так уж сориентирована ось вращения станции.

Помнится, в Саратове был планетарий. На Чернышевского, в здании бывшей церкви. Церковные своды неплохо подходили под демонстрацию небесных картин…

Того планетария давным-давно нет.

Юрий отвернулся от окна, сбросил с себя розовую хламиду, которую полагалось считать пижамой, достал из шкафчика новенький, с иголочки костюм, переоделся. Глянул на себя в зеркало. Костюм смахивал на футуристическую интерпретацию лётного кителя. Пуговички блестящие, погончики какие-то непонятные. Застёжка на брюках – вообще отдельная история. Ладно, привыкнуть можно. Зато ткань очень приятная на ощупь. Он застегнулся на все пуговицы, вышел из каюты.

Кольцевой коридор, опоясывающий всю станцию по окружности, был разделён на пятнадцатиметровые отсеки с герметичными переборками. Когда-то похожим образом строили подводные лодки – считалось, что это повышает надёжность конструкции и шансы на выживание экипажа в случае аварии. «Скиапарелли» проектировали довольно давно, во времена второй волны межпланетных пилотируемых полётов. Искусственная гравитация, создаваемая вращением станции, вносила некоторый разлад в восприятие: глазам казалось будто пол слегка загибается кверху, и дверь в дальнем конце коридора немного накренилась вперёд. Однако, по мере приближения, дверь выравнивалась и вставала вертикально. Такой вот фокус. Надо только не смотреть под ноги при ходьбе, иначе начнешь спотыкаться на каждом шагу.

Дверь в переборке сдвинулась в сторону с негромким пневматическим вздохом. Из ближайшей каюты, распахнутой настежь, доносились меланхолические гитарные переборы. Юрий переступил через комингс, подошёл и заглянул в каюту.

Комаров, одетый в такую же розовую пижаму, лежал на кровати с гитарой на животе, лениво пощипывал струны. Гитара выглядела как музейный экспонат – поцарапанная, с облезлой декой. А если заглянуть внутрь корпуса через резонаторное отверстие, то можно разглядеть пожелтевшую бумажку с надписью «Ленинградская фабрика музыкальных инструментов». Превосходная реплика, на молекулярном уровне неотличимая от оригинала. Под стать владельцу.

Комаров скосил глаза на вошедшего, не поздоровался, только сменил мелодию и пропел:

– А Гагарина зря обидели, принесли похоронку матери…

– Володя! – сказал Юрий с упрёком.

– Что, Юра? – отозвался Комаров.

– Перестань.

– Да ладно тебе. Хорошая же песня.

Владимир взял ещё один аккорд.

– Кто летал – тем бояться нечего, кто летал – тот с заданием справился…

И внезапно замолчал, прижал струны ладонью.

Не справился, понял Юрий. Недаром оба мы здесь. А Жора Добровольский со Витей Пацаевым где-то на полпути к Сатурну. Слава Волков как засел на обратной стороне Луны, так и сидит. Чем там занимается – непонятно, и не поговоришь с ним толком. А Комаров улетел на Меркурий…

– Произошёл корональный выброс, – ответил Владимир на незаданный вопрос. – Небольшой кусочек Солнца улетел в пространство. Знаешь, когда всякая каменная мелочь в поясе вулканоидов стала вспыхивать и взрываться, и через пояс пошла настоящая огненная волна, – это было даже красиво. До жути красиво. Представляешь?

Юрий вспомнил последние мгновения падения в юпитерианскую пучину. Это было и страшно, и завораживающе одновременно. Он кивнул.

– Представляю.

– А теперешним не понять, – сказал Владимир с тоской. – Сидят у себя на Земле, как пингвины, боятся задницу от планеты оторвать.

– Это наша задача, – сказал Юрий. – Ведь это мы мечтали о космосе. И нам дали второй шанс.

– У них такая техника, столько всего есть, – продолжал Владимир, как будто не слыша товарища. – Ты видал, как их отцы Марс перепахали? Эти громадные геодезические купола и яблоневые сады? Просто сказка. А дорогим товарищам потомкам ничего такого как будто и не надо. В голове не укладывается, они же теперь практически бессмертны. Могли бы к звёздам полететь, а вместо этого отдались на попечение какому-то кибернетическому супермозгу. Словно в какой-то дрянной фантастической книжке, что я читал сто пятьдесят лет назад.

Он с досадой махнул рукой.

– Ты же сам знаешь, отчего так вышло, – сказал Юрий. – Это их плата за бессмертие. Полноценную аутентичную психоматрицу Нус может считать только из ноосферы. Тем, кто улетает с Земли, нужно вживлять трансмиттер, чтобы не потерять контакт. А у нынешнего поколения имплантаты не в моде…

– Зато у них в моде пластическая коррекция и ювенильная терапия, – возразил Владимир. – Они просто помешаны на телесном совершенстве. Такие все идеальные, молодые и красивые – даже подходить боязно, не то что разговаривать. Смотрят на тебя, как на неандертальца. Нарциссы.

Юрий пожал плечами.

– Ну, не все же они такие. Вот Крогиус, например, не такой.

– Точно, – согласился Владимир, – Крогиус – наш человек, нормальный. Потому что он ещё в двадцатом веке родился, он понимает…

Крогиус не понимал. Вернее сказать – не хотел понимать. Да, ему нужны рисковые, бесстрашные парни, под них создана новая программа космических исследований. Но он предпочёл бы иметь дело с людьми, которые способны адекватно оценить риск и благополучно возвращаются, а не с теми, что безрассудно кидаются в ураган неизвестно зачем… Он печально взирал на Юрия сверху вниз, с высоты своих ста девяноста, и даже не сердился, кажется, просто был огорчён.

Они стояли в оранжерее, втроём. Над цветами вились и жужжали специальные генномодифицированные пчёлы. Из кустов доносилось щебетание птиц, которых на самом деле тут не было. Птицы на станции не прижились, их пространственная ориентация сбоила, они не могли здесь летать, разбивались о стены… В зарослях деловито копошились киберы, старательно подравнивали расползающиеся побеги. При искусственном освещении оттенок у зелени был неземной. Росло тут много разного; сосредоточившись, Юрий мог бы вызвать из памяти название каждого растения в оранжерее, но сейчас ему было не до того.

– Там был странный объект, – сказал Юрий, оправдываясь, – В гало, на внутренней границе кольца.

– Спутник, – сказал Крогиус без особого интереса. – Их у Юпитера столько – не сосчитать.

– Это ниже предела Роша, – возразил Юрий. – Спутников на такой низкой орбите не бывает.

Крогиус вздохнул.

– Бывает. Но не слишком долго. У Юпитера мощное тяготение. Воздействует на пролетающие мимо объекты, меняет их траектории. Это могло быть кометное ядро. Или троянский астероид. Такие объекты вращаются вокруг Юпитера какое-то время. В конце концов падают и сгорают в атмосфере. – Он жестом фокусника поднёс ко рту сжатый кулак, затем резко раскрыл ладонь. – Фух! И нет больше спутника.

Выходит, рисковал он понапрасну. И машину зря погубил…

– Ну и отправляли бы автоматы вместо нас, – буркнул Юрий.

Владимир бросил на него короткий косой взгляд, но от замечаний воздержался.

– Да, – сказал Крогиус сухо. – Разумеется. Автоматы.

И замолчал, как будто задумался. Юрий смотрел на него, ждал пояснений. Он чувствовал, как внутри зреет глухое раздражение – и на Крогиуса, и на самого себя. Словно ляпнул по недомыслию глупость, а какую – непонятно.

– Мы отправляем автоматы, – снова заговорил Крогиус. – Это умные машины, очень умные. Сами исследуют, сами обрабатывают информацию, сами её сохраняют. Такое у них назначение. А у вас – другое.

– Да? – спросил Владимир. – И какое же?

– Нужно лететь на Луну, – сказал Крогиус. – Там всё узнаете.

О Луне у Юрия были два совершенно разных воспоминания, никак не сочетавшихся друг с другом. Одно, совсем давнее, было про забавную рожицу в ночном небе, которая хитро ухмылялась и будоражила детское воображение. А в другом, взрослом и прозаическом, Луна смахивала на унылый полупустой вокзал: длинные гулкие коридоры, высокие сводчатые потолки, всюду искусственный свет. Юрий бывал здесь трижды, но на поверхность так ни разу и не выходил. Не довелось.

Вот и на этот раз было то же самое. Челнок, ведомый автоматикой, опустился на посадочную площадку пассажирского терминала. Очень мягко, недопитый кофе в чашке, что стояла перед Крогиусом, едва колыхнулся. К люку ещё не пристыковали крытый трап, а Крогиус уже поднялся с места и зашагал к выходу. Юрий и Владимир потянулись вслед за ним. Кроме них, других пассажиров не было, салон челнока был совсем пустой.

В зале для прибывающих их встречал Слава Волков в компании очаровательной кареглазой смуглянки.

– Прошу знакомиться, – сказал Вячеслав. – Мои друзья – Юрий и Владимир. А это – Калпана. Мы с ней, как оказалось, коллеги.

– Здравствуйте, – сказала Калпана, тщательно выговаривая каждую букву. И широко улыбнулась. Улыбка у неё была ослепительная, на киловатт. – Рада встрече.

– Мы тоже, – сказал Юрий, улыбаясь в ответ.

– Уж мы так рады, так рады, – подхватил Владимир. И упрекнул Волкова: – Что же ты, Слава? Совсем забыл старых друзей. Не звонишь, не пишешь. Хоть бы открыточку прислал.

– Какую открытку? – растерялся Вячеслав. – Сейчас же всё через сеть.

– Точно, – сказал Владимир с сарказмом. – Я и забыл…

Юрий пихнул его в бок.

Калпана в лёгком замешательстве переводила взгляд с одного космонавта на другого; её нарядная улыбка поблекла.

– А где же ваши друзья, – осведомился Крогиус. – Они к нам присоединятся?

– Да, конечно, – ответила Калпана. – Только немного позже. Они задерживаются, Хьюстон затянул с брифингом.

– О! – сказал Владимир. – Прямо чем-то родным повеяло. Брифинги, летучки, оперативки. Всякое такое.

– Слава, может ты объяснишь, зачем мы сюда прилетели, – спросил Юрий.

Волков посмотрел на Крогиуса, словно испрашивал разрешения. Крогиус одобрительно кивнул.

– Я лучше покажу, – сказал Вячеслав.

В старых фантастических книжках ракеты были похожи на гигантские снаряды – остроносые металлические болванки, выстреливаемые в эфирные пространства. Стереотип настолько прижился, что настоящие ракеты на заре космической эры выглядели почти так же. Первые полёты были именно на таких…

Махина, блестевшая под лучами прожекторов на стартовой площадке восьмого терминала, выглядела словно овеществлённый сон чокнутого сюрреалиста. Словно океанский лайнер, вздумавший эволюционировать в реактивный самолёт, но не остановившийся на достигнутом, а продолживший мутировать дальше – в нечто невообразимое…

– И что, этот пепелац действительно может летать? – спросил Владимир скептическим тоном.

Вячеслав дёрнул плечом, нахмурился и смолчал.

– Разумеется, может, – ответила Калпана вместо него. – И очень быстро. Она круче, чем «Энтерпрайз».

– Она? – удивился Юрий.

– «Заря», – пояснил Вячеслав. – Так называется этот корабль.

– А позывной-то знакомый, – сказал Владимир.

– Очень знакомый, – кивнул Юрий.

– Ну, если быть точным, название расшифровывается как «звездолёт аннигиляционный релятивистский ядерный», – пояснил Вячеслав.

– Звездолёт? – переспросил Юрий, моментально ухватив главное. Он обернулся к Крогиусу, который стоял спиной к окну и наблюдал за космонавтами. – Значит, это и есть наше назначение?

– Да, – кратко ответил Крогиус.

Владимир оживился.

– И когда нас пустят за рычаги?

– За рычаги? – Крогиус недоумённо поднял брови, уточнил: – В смысле, когда вас допустят к управлению новейшим звездолётом?

– Точно, – сказал Владимир. – Страсть как хочется опробовать.

Юрий, не удержавшись, хмыкнул.

– Скоро, – сказал Крогиус без особой определённости. – Сначала необходимо обновить ваши знания. Корабль новый, экспериментальный.

– Фабрикатор ещё нужно установить и загрузить бэкапы с генетическими образцами всех членов экипажа, – добавил Вячеслав. – А то мало ли что, сами понимаете. И Жору с Витей надо дождаться.

– Заправлены в планшеты космические карты, – пропел Владимир и хлопнул Юрия по плечу.

– А маршрут? – спросил Юрий.

– Проксима Центавра, – сказал Крогиус. – Для начала.

С Луны ушли на ионных ускорителях, на малой тяге. Поднялись над плоскостью эклиптики. Зависли в миллионе километров от Земли, чтобы ввести последние коррективы в навигационную машину и обменяться последними сообщениями с Крогиусом. Всё происходило довольно обыденно, по-деловому, без особого пафоса. На прощание Крогиус пожелал «Заре» удачи.

С капитанского мостика, подключённый в корабельную систему связи с командирскими привилегиями, Юрий видел и слышал сразу весь экипаж. Владимир, Георгий и Ричард в кабине управления. Виктор, Илан и Уильям у навигационной машины. Вячеслав и Калпана на контроле реактора. Лорел и Дэвид в медицинском отсеке. И Майкл в рубке связи. Одиннадцать человек, он сам – двенадцатый. Или первый, как посчитать.

И все уникальные в своём роде. Реликты космической эры. Единожды покинувшие родную планету, обречённые каждый раз уходить всё дальше…

– Ну что? – спросил он. – Готовы?

Экипаж «Зари» в один голос ответил, что готовы. Ну разумеется, как же иначе.

Хотя никто не знал, что их ждёт.

– Вперёд летит ракета, летит быстрее света, – напевал Владимир потихоньку, вполголоса, как будто сам для себя. – А в ней сидит Гагарин, отличный русский парень.

То ли он хотел Юрия приободрить, то ли сам нервничал, несмотря на показную браваду.

Юрий улыбнулся. И, махнув рукой, сказал:

– Поехали.

Экспансия

Капитан был в ярости. Зернистая чешуя на его лице, обычно мутно - болотного цвета, сейчас побелела. Третье веко конвульсивно подёргивалось, а длинный раздвоенный язык нервно метался, прикушенный крепко стиснутыми зубами.

- Как это выш-ш-ло? – прошипел он.

Наш навигатор и по совместительству бухгалтер, ведущий всю материально-финансовую деятельность по учёту товаров и расчёты с местным населением, прижал длинными передними конечностями две подрагивающие соседние и, стараясь сохранять невозмутимое лицо, кивнул головой в сторону валяющегося на полу кокона и лаконично ответил:

- Закуклился.

- Почему сейчас? – выплюнул капитан. – У него линька через месяц.

Навигатор пожал костистыми плечами и с нарочитой небрежностью облокотился на спинку сиденья.

- Может, заболел? – предположил он.

Пушистый ксенобиолог, а по сути - судовой лечащий врач, затряс толстыми защёчными мешками, всплеснул пухлыми ручками и пронзительно воскликнул:

- А я вам говорил, что с ним что-то не то! Я предупреждал, что его поведение неадекватно!

Капитан тяжело опустился в капитанское кресло и сдавил подлокотники. Подлокотники прогнулись, но не сдались.

Я меланхолично отметил про себя, что для хладнокровной рептилоидной расы кэп чересчур эмоционален.

Словно подслушав мои мысли, капитан, едва сдерживая злость, обратился ко мне:

- Корабль, почему молчал?

- Я не молчал! – тут же возмутился я. – Единственное, что я мог сделать в тот момент, это уйти из опасной зоны. Мне, вообще-то, было больно! Откуда я мог знать, что происходит? Я же ничего не вижу! Первый помощник впал в спячку, и направлять меня стало некому. Мне ничего не оставалось, как совершить прыжок. Сразу после этого я поднял тревогу.

Капитан со свистом выдохнул. Ему очень хотелось что-нибудь разломать, а лучше кого-нибудь убить. Уничтожить. Порвать когтистыми лапами. Но это было недостойно звания капитана торгового судна. Тем более в том, что произошло, была и его вина. Он же видел, что с первым помощником явные нелады. Тот стал вял, апатичен, слабо реагировал на окружающую обстановку. Но кэп счёл это проявлением усталости.

Мы все устали. Мы слишком долго находились в космосе, делая редкие остановки на тех планетах, где заключались взаимовыгодные сделки. Это был длинный и крайне удачный торговый рейд.

Я уже нёс всех домой, а экипаж радостно подсчитывал прибыль, как произошло непредвиденное. Проходя сквозь плотный метеоритный поток на входе в систему, первый помощник, являясь представителем древней расы червеобразных, которые, сбрасывая старую кожу, закукливаются на период нарастания новой, внезапно закуклился раньше положенного времени.

Я, конечно, существо уникальное, без сна и отдыха бороздю просторы космоса, но без ведущего абсолютно слеп, как рыба на глубине океана. Да я и есть рыба, со способностью перемещаться в вакууме.

И кто меня дёрнул тогда за хвост, поддаться на уговоры и заключить контракт с межпланетными торговцами. Жил бы себе спокойно и дальше, плавал в атмосфере, мыслил, созерцал. Так нет! Приключений захотелось!

В момент смертельной опасности я могу совершить межпространственный прыжок, что я, собственно и сделал, когда меня атаковали метеориты. Рассуждать, что происходит, и звать на помощь было некогда. Все члены экипажа, кроме несущего вахту первого помощника, отдыхали в каютах. Поэтому пришлось рассчитывать только на себя и… свою удачу. Переместившись, я дал сигнал тревоги, после чего команда сбежалась на мостик.

- И где мы в данный момент находимся? – сквозь зубы поинтересовался кэп, методично покачиваясь в кресле.

Навигатор склонил узкое голубое лицо над экраном и быстро запорхал руками над кнопками, определяя моё местонахождение.

- Да, в общем-то, не так уж далеко от торговых путей… - наконец медленно произнёс он. – Учитывая обстоятельства и внезапность ситуации, могло быть и хуже. Спасибо, в другую галактику не унёс.

Замечательно! Вот и вся благодарность за спасённые жизни.

Капитан побарабанил пальцами.

- Сколько потребуется времени, чтобы вернуться домой?

- По моим прикидкам, не меньше недели, - развёл всеми четырьмя руками навигатор.

Я не выдержал и встрял:

- Я, конечно, понимаю, что вас это совершенно не волнует, но я вообще-то только после прыжка! И очень сильно истощён. Кроме того, метеориты успели изрядно попортить мне шкуру.

- Ты ранен? – тут же вскинулся врач и вытащил из медотсека портативный прибор диагностики. Ох, чует моё сердце, что беспокоится он не о моём самочувствие, а о собственной безопасности. Ведь случись что со мной - и остальным настанет каюк.

- Если множественные ссадины, ушибы и пара сломанных костей в левом плавнике считать ранами, то да! - язвительно ответил я.

- То есть до дома он не дотянет? – игнорируя меня, обратился кэп к ксенобиологу. Тот, натянув шлем медицинского прибора, молча махнул головой и приложил палец к маленькому мохнатому рту. Прикрыв черные глаза-пуговки, он несколько минут сканировал моё тело. Потом грустно вздохнул и сказал:

- Вряд ли. Надо подпитать, да и раны неплохо бы обработать.

Рептилоид недовольно поджал губы.

- Нав, - повернулся он к навигатору. – Посмотри, есть в этой дыре приличная планета?

- Есть, - отозвался тот. – И даже внесена в реестр.

- Да? – с проклюнувшимся интересом спросил кэп. – А почему не торгуем?

- Неразвитая и агрессивная раса, - быстро скользя глазами по строчкам экрана, ответил Нав. – Нестандартные реакции на контакт – либо сходу обожествляют, либо сразу убивают. В общем, дикий народ, - заключил он.

- И ты предлагаешь нам на неё сесть? – поднял надбровные дуги кэп.

- А варианты? – резонно возразил навигатор. – Да, не беспокойся! По последним данным у них тут случился местный апокалипсис – то ли война, то ли землетрясение с потопом. Потрясло их изрядно, поэтому сейчас они не особенно активны.

- Что ж… - задумчиво сказал капитан. – Тогда выбирай место для посадки. Деваться и правда, некуда.

- Если кого-нибудь интересует моё мнение, - вновь подал голос я. – То я бы попросил направить меня в какой-нибудь пресноводный водоём. В океане раны будут сильно щипать.

Капитан скривился и кивнул навигатору, мол, действуй.

Войдя в атмосферу планеты, я почувствовал, как меня охватило непередаваемое блаженство. Муссоны, бризы, горные ветра ласково щекотали мне шкуру, пока я осторожно спускался. Будь я не столь обессилен, я бы нежился здесь. Но я был слишком слаб, а для восстановления мне нужна вода. Зато я вновь прозрел. Это в космосе я ни зги не вижу, а на планете все мои органы чувств вновь приходят в норму.

Члены экипажа наблюдали за полётом через экраны с вживлённых в моё тело камер. Постепенно снижаясь и выискивая подходящий водоём, они рассматривали планету.

Планета была хороша! Сочная зелень лесов сменялась белоснежными горными хребтами. Красно-жёлтые пустыни у экватора плавно переходили в ледяные острова у полюсов. И вода! Много воды! Изумрудная, бирюзовая, голубая, синяя.

Жизнерадостная картина, видимо, не сильно радовала капитана. Он хмурился и о чём-то сосредоточенно размышлял.

- Что-то не похоже на апокалипсис, - сказал он. – Уж больно всё мирно и благопристойно.

Команда молча согласилась. Обстановка действительно не производила впечатление разрухи. С этой высоты уже были видны маленькие оазисы аккуратных городов, соединённые узкими лентами дорог.

- Садись-ка подальше от цивилизации, - не отрывая взгляда от экрана, приказал рептилоид. – Терзают меня смутные сомнения…

Посадку мы совершили на берегу широкого озера, скрытого стеной густого леса. Оставив команду на берегу, я погрузился в водную гладь и мысленно застонал. Чудо какое! Чистая, свежая, без капли химической примеси или неприятной органики. Даже засаднившие раны не смогли перебить яркое удовольствие. На какое-то время я выпал из времени и пространства, лениво бултыхаясь в озере, то опускаясь, то вновь поднимаясь на поверхность.

В чувство меня привели чьи-то осторожные прикосновения к шкуре. Я скосил глаз и увидел, как в воде рядом со мной плавает длинное и худющее существо гуманоидного типа. Две руки, две ноги, голова, покрытая коротким ёжиком шерсти, бледно-розовая гладкая кожа. Он водил руками вокруг ран и внимательно их рассматривал.

- Ого, как тебя пошкрябало! – раздалось у меня в голове. – Давай лопухи приложу. Быстрее пройдёт.

Честно говоря, в первый момент я онемел. Немного рас могли похвастаться тем, что были способны устанавливать с нашим видом прямую связь. И ожидать такие способности от аборигена я никак не мог.

- Лопухи? – уточнил я, обретя голос.

- Ну, да. Растение такое, полезное. Ранозаживляющее.

- А-а-а… Давай, - растерянно согласился я.

Дикарь занырнул и стал быстро удаляться от меня. Я, поразившись его скорости, запоздало подумал, что даже не проверил озеро на наличие хищников. Совершенно беспечное поведение, которое можно объяснить только моим истощением. Надеюсь, хотя бы капитан, прежде чем меня отпускать, его просканировал.

Довольно скоро абориген вернулся. В руках он держал много зелёных листиков, которые стал аккуратно прикладывать к ранам.

- Давно у нас? – между делом спросил он.

Я вздрогнул. Часть листиков сорвалась и упала в воду.

- Не дёргайся, - строго потребовал абориген.

Я замер.

- Н-нет… - выдавил я. - Недавно прилетели… Устал я сильно…

- Ага, вижу, - сосредоточенно ответил гуманоид. – Бледная энергетическая сетка, да и баланс на нуле.

- А… - открыл я было рот спросить… Не знаю, что я хотел спросить, потому что в голове роем вились вопросы, создавая сумятицу и кашу. Поэтому обыденно поинтересовался. – Как тут у вас?

- Хорошо, - чуть удивлённо ответил тот.

- Ты здесь живёшь? - осторожно поинтересовался я. – В озере?

- Да, не-ет, - тоненько рассмеялся абориген. – Я здесь тренируюсь. Водная стихия даётся мне лучше всего… А вот с остальными как-то не очень, - помрачнел он.

Тут я заметил, как к нам, бесшумно скользя по поверхности воды на грави-платформе, приближается ксенобиолог. Вид он имел неприятно возбуждённый. Толстые щёки подрагивали, черный нос непрестанно шевелился, будто принюхиваясь. Я лишь мельком успел удивиться его странному поведению, как врач всадил в спину ничего не подозревающего аборигена шприц. Подхватив моментально обмякшее тело, он втащил его на платформу.

- Ты что делаешь? – обалдел я. – Ты… Ты зачем?.. Ты что творишь?!

- Ничего-ничего, - лихорадочно бормотал врач, заезжая на меня через боковую щель. – Я его просто немного обследую и всё. Интересно же! Неизвестная гуманоидная раса… Прямоходящие приматы. Очень-очень любопытно…

Я, не в силах ему помешать, в панике отправил вызов капитану, надеясь, что тот вернётся быстрее, чем врач успеет натворить бед. Действительно, кэп появился довольно быстро и, увидев неподвижного пленника, разложенного на медицинском столе, разъярённо рявкнул:

- Ты совсем рехнулся? Зачем ты его притащил?

- Слушайте, чего вы задёргались-то? Не есть же я его собираюсь, в конце концов, - раздражённо ответил ксенобиолог, не переставая доставать из ящичка неприятного вида инструменты. – Их там пруд пруди. А я всё-таки учёный. Такой шанс!

- Псих ты, а не учёный, - отрезал капитан. – С замашками садиста. Сам знаешь, за такое по головке не погладят.

- А кто узнает? – невозмутимо ответит ксенобиолог, натягивая на мохнатые ручки перчатки.

Капитан махнул лапой и отошёл. Я с ужасом понял, что бедному аборигену никто не поможет.

- Но это же аморально! – воскликнул я. – Не надо! Оставь ты его в покое!..

И тут вдруг абориген начал меняться. Конечности укорачивались, и сам он весь как-то съёживался, уменьшался. Через мгновение на столе лежал маленький, но довольно упитанный гуманоид. Самое забавное, что комбинезон, в который он был одет, съёжился вместе с ним. Абориген открыл глаза и сел.

- Не понял… - растерялся ксенобиолог. Скальпель выпал из рук.

- Ты что ему вколол? – поразился кэп.

- Да, обычное снотворное… Двойную дозу… Сам видел, какой он длинный… был.

Абориген, вертел головой и, переводя взгляд с капитана на врача, внимательно их слушал. Потом сморщил пухленькое лицо и на чистейшей лингве обиженно сказал:

- Почему вы меня усыпили! И укололи так больно. Зачем?

У капитана отвалилась челюсть. Врач сделал шаг назад.

- Грёбанная туманность! – выругался кэп. – Ты нас понимаешь?

- Конечно, понимаю, - ответил тот.

- Откуда ты знаешь язык? – требовательно спросил рептилоид.

- Да все знают… - чуть удивлённо произнёс абориген и поелозил на столе. – Мы с детства учим.

- А… что сейчас произошло? Почему ты уменьшился?

Гуманоид насупился.

- Это мой обычный облик. Я тренировался. Отрабатывал водную трансформацию. Потом лечил рыбку... А вы меня усыпили… Папа будет ругаться.

- Папа? – растерянно переспросил кэп.

- Папа, папа, - раздался за спиной капитана мрачный голос. – Что здесь происходит?

Капитан резко повернулся, рука скользнула к поясной кобуре. Сзади стоял крупный гуманоид того же вида, что и маленький абориген, и он был явно недоволен. Окинув взглядом каюту и правильно оценив ситуацию, он сузил глаза и процедил:

- Пятый пункт Галактической конвенции: умышленное причинение вреда разумному существу является серьёзным преступлением.

Капитан устал удивляться. Он чувствовал, что ситуация летит в глубокую чёрную дыру, но не понимал, что ему делать. Вспомнив, что лучшая защита – это нападение, он презрительно сказал:

- При чём тут конвенция? Она не имеет к вам никакого отношения. Конвенция распространяется исключительно на высокоразвитые расы, а не на дикий примитивный народ.

- А с чего вы взяли, что мы дикие? – поднял бровь гуманоид.

Рептилоид смешался. Он прекрасно помнил описание, прочитанное навигатором, и сейчас жалел лишь о том, что не изучил данные получше. Да и насколько свежа была та информация?

- Да потому, что вы никому не известны, - надменно произнёс он. - Вы не выходите в космос. Не торгуете. Не сотрудничаете. С вами даже невозможно установить цивилизованный контакт!

Гуманоид усмехнулся.

- Какое привычное заблуждение, - сказал он и… начал трансформироваться. Рост стал ниже, а тело значительно шире. Кожа приобрела красноватый оттенок. Руки удлинились почти до земли, заканчиваясь мощными кулаками. Как и в случае с маленьким аборигеном, плотный дымчатого цвета комбинезон, в который был одет гуманоид, менялся вместе с ним.

- Менторианец, - выдохнул капитан.

Постояв так мгновение, гуманоид вновь стал преображаться. На этот раз он сильно вытянулся и приобрёл обманчиво хрупкую худобу. Цвет кожи сменился на зеленовато-синий. Кисти превратились в трёхпалые щупальца, а на их кончиках выросли крупные присоски. Перед изумлённым капитаном стоял представитель расы алийцев. В течение нескольких последующих минут абориген менял облики, демонстрируя всё больше видов населяющих галактику гуманоидных цивилизаций.

- Я не понимаю… - пробормотал рептилоид. – Кто вы?

- Я – человек, землянин, - спокойно ответил абориген, приняв свою изначальную форму.

- А вот это всё? - кэп повёл рукой, не в силах объяснить. – Что это было?

- Стандартная трансформация. Изменение человеческого генома в соответствии с условиями обитания. Я продемонстрировал Вам наши разновидности, - снисходительно объяснил гуманоид.

- Но… это же… экспансия какая-то! – прошептал кэп. – Вы заселили почти всю галактику!

- Почему экспансия? - возразил гуманоид. – Вовсе нет. Стандартная колонизация.

- И что, каждый че-ло-век, - по слогам выговорил капитан незнакомое слово. – Может так трансформироваться?

- Естественно, - легко произнёс капитан. – Согласитесь, гораздо удобнее принимать тот вид, который наиболее подходит к условиям конкретной планеты.

У капитана были разные ситуации в жизни. Профессия межпланетного торговца очень сложна. Она требует изворотливости, хитрости и ума. Бывало, обманывал он. Бывало, обманывали его. Но таким идиотом, как сейчас, он не чувствовал себя никогда.

Я, поражённый тем, что разворачивалось у меня на борту, совершенно упустил из виду нашего врача. Тот, трусливо дрожа, стоял у стены и старался не привлекать к себе лишнего внимания. Осознав, что бесправный дикий абориген, оказался не таким уж диким и бесправным, да ещё к тому же детёнышем, он отчётливо понял, что ему это не простят.

- Осторожно, - крикнул я, но было поздно. Ксенобиолог, подобрав с пола скальпель, подскочил к маленькому гуманоиду и прижал инструмент к его горлу.

- Вы же понимаете, - истерично воскликнул он. – Что произошло неприятное недоразумение! Оптимальным способом его решения будет просто отпустить нас с планеты. И мы забудем о случившемся.

Капитан обречённо закрыл глаза. Я замер и практически перестал дышать.

- Третья степень трансформации, - жёстко бросил взрослый гуманоид.

Сидящий на столе маленький абориген вдруг ощетинился длинными острыми иглами, в миг превратившись в страшный смертоносный комок. Пробитый иглами насквозь ксенобиолог захрипел и спустя мгновение обмяк. Детёныш втянул иглы обратно. Тело врача мохнатым комком свалилось на пол.

- В соответствии с Галактической конвенцией, вы арестованы, - невыразительно сказал гуманоид. – Группа задержания уже в пути. Вы имеете право обратиться к представителям своей расы, вы имеете право на защиту…

К чести кэпа могу сказать, что он с достоинством принял предъявленное ему обвинение. А возможно здраво рассудил, что такому существу бессмысленно оказывать сопротивление. Скоро будет суд, на котором ему озвучат меру наказания.

Ничего не понимающего навигатора, который пропустил трагические события, бродя по лесу, и закуклившегося первого помощника отправили домой. Мне же, благодаря моему маленькому заступнику, позволили остаться здесь, чему я несказанно рад.

Пожалуй, хватит с меня приключений. Достаточно. Да и какая мне радость с этих межпланетных рейсов. Всё равно я ничего не вижу. А на звёзды я и с земли могу полюбоваться. Остаток своих дней я проведу на этой удивительной планете - колыбели цивилизаций, под защитой доминирующей расы всей галактики.

На земле, на траве, на росе

Каждый ли получает то, чего заслуживает; кому на этом свете жить хорошо; благие намерения ничто, если они не претворяются в добрые дела; лучше синица в руке, чем ком в горле; и хотя люди глупы и жестоки, смотрите, какой прекрасный сегодня день. И прочее, прочее, прочее...

А день был действительно прекрасным: апрель, в меру холодно и очень солнечно. В такие дни по-настоящему не замёрзнешь, зато как убедительно получается ёжиться у дверей, от которых то и дело веет теплом, выпечкой, ванилью и сахарайзами!

Получилось БЫ, если бы не это: с самого утра у входа, на широкой верхней ступеньке, расположился молодюсенький правовик-бонификатор с транслятором наперевес. Из транслятора неслось что-то человеколюбивое, и хотя никто особенно не прислушивался, за целое утро к Силе никто не подошёл.

В который раз она погрозила мальцу кулаком (скорее кулачком, какой уж там кулак), хоть и не сердилась на него по-настоящему. Паренёк был неплохим, но вот надо же, дались ему те права. Он даже пытался вразумить её перед тем как усесться и включить свою «распугивалку». Зачем, мол, бабушка, продаёте себя, свои эмоции, как не стыдно?

– Мне, сынок, стыдится нечего, я людям помогаю, никто не жалуется, все денюжку дают, маленькую, а мне хватает, – выдала она скороговоркой и поджала губы, давая понять, что разговор окончен. А как ещё? Не она это придумала, лапуси у каждой лавки дежурят. Ну, нравится это людям: они покупают – а лапуси рядышком стоят, завидуют что есть мочи, словечки всякие завидущие приговаривают...

Так что ничего плохого Силя не делает. Продаёт что имеет, зависть. Ну, немножко, конечно, подыгрывает своему, и без того глубокому, чувству. Где-то всхлипнет, где-то облизнётся. Но и это не трудно, а польза дела растёт. Кто-то лишнюю копеечку накинет, кто-то мнение выскажет.

Мнения Силя любила послушать. Умные люди попадались, интересные. Один молодой человек её «атавизмом» назвал:

– Вы – атавизм. Старость – атавизм. Вам сколько лет? Нельзя так выглядеть.

– А как же можно?

– Не можно, а нужно. Молодо, свежо. И не хромать. И глаза надо пролечить. Атавизм! – (Так и сказал!)

– Что ж ты с атавизмом связался? – поинтересовалась Силя, нисколько не обижаясь.

– Не «связался», а благотворительность. Мне не надо завидовать. Моя оплата – посильный вклад в...

– Не завидовать? Это рулету с цукатами? Дай хоть поглядеть, что ли.

– У вас наверняка стафилококк. Пролечите конъюнктиву! Атавизм...

– Не атавизм, а анахронизм, – поправил его слышавший их разговор ещё более умный человек. Сколько же всё-таки умных людей на свете!

Хромой Силя была от рождения, одна нога короче другой, а вот глаза натирала специально. Когда слезятся, легче слезу пустить. А уж как хорошо, для дела-то, слезу пустить! Глядя на все эти вкусности, рассказывая, как они ей снятся, прилавок за прилавком, витрина за витриной, а особенно...

Особенным всегда получалось то, что у покупателя в корзинке. Но было у Сили и своё, непреходящее особенное. Сливочный понч. Четыре полупрозрачных этажика, залитых белоснежным кремом. Четыре. Белоснежным... Вряд ли она сказала бы, когда и с чего решила, что однажды его попробует, но кто вообще скажет, откуда, с чего, для чего берутся мечты?

Была не только мечта, была и тайна: СИЛЯ НА НЕГО КОПИЛА. Копилось? Ну, понемногу, понемногу. Понемногу, а всё-таки копилось! Так-то...

Силя вздохнула, усаживаясь на парапет. Настроение было так себе. Опыт показывал: когда тебя защищают, не заработаешь и на баранку с жиром, не то что... Ох. Ох уж эти права!

Чтобы хоть как-то себя развлечь, Силя забормотала под нос любимую песенку, «Мэри, умри!». Слова у неё были кровавые, печальные, но мотив шустрый, весёлый:

Мэри, которая горя не знала, Мэри, которую знали мы все, Бедная Мэри в крови умирала Здесь, на земле, на траве, на росе...

– Уважаемая...

Силя проворно обернулась. И сразу же решила, что ослышалась. Ну нет, такой высокоуровневый господин – она и не была такой уж большой специалисткой по уровням, но тут большой специалисткой быть и не надобилось – такой в/у-господин не прибегает к услугам таких, как она. Ну, может, и прибегает, но уж конечно не в кондиториях. Может, где-нибудь в технос, покупая последние модели чего-то там. Да и лапуси там совсем не бабуси. Последние модели чего-то там...

– Уважаемая, – повторно обратился господин, и сомнения рассеялись: да, это он ей, Силе. – Я хотел бы купить ваши услуги.

– Мои-то? – зачем-то переспросила она, кряхтя и вставая с парапета.

– Ваши-то, – доброжелательно улыбнулся высокий уровень и протянул ей руку, правда, с небольшим запозданием, когда она уже поднялась.

– Услуги – это можно... А что мне делать-то?

Незнакомец изумлённо поднял бровь.

– А что вы делаете обычно? Вы же лапуся?.. Но вы понадобитесь мне не здесь. Не в кондитории. Такое возможно? Вы работаете таким образом?

Силя зыркнула вверх, на верхнюю ступеньку. Правовик сидел в позе лотоса. Ровная меланхолия на его лице говорила: уходить он не собирается.

Но господин, видимо, понял повисшую паузу по-своему и поспешно добавил:

– Вознаграждение вас не разочарует.

– Это точно, – подтвердила старуха. – Вознаграждения мне нравятся.

– Меня зовут Рид.

– Дин? – пошутила Силя. Ей нравился этот сериал про красавца-гитариста и его верную Беллачау.

– Почему Дин?

– Ой, рассказать?

– Может, позже. У нас ведь с вами дело, – снова улыбнулся господин (господин-не-Дин, хмыкнула она про себя) и аккуратно взял её под локоток. – Пойдёмте.

– Далеко?

– Близко. До моей железной лошадки.

– Железо, сынок, это сказки. Лошадки тоже, – не ударила в грязь лицом Силя.

– Сказки, – уверенно отозвался Рид. И серьёзно, даже как-то озабоченно уточнил: – Но не всё то сказки, что нам таковым кажется.

У Сили не было никаких догадок по части того, почему её услуги понадобились тому, кому, по здравому смыслу, не должны бы, но её подкупила его вежливость, галантность, статус, уж не говоря про обещанное вознаграждение. Да и зависть, как ни посмотри, универсальный товар, так что – ничего-ничего, она отработает, не страшно...

Но чем дальше, тем страшнее становилось. Во всяком случае страннее, непонятнее.

Рид молчал. Последними его словами были «Ну что, устроились?» и голосовуха искину – «Второй...». С тех пор он не проронил ни слова. Силя попыталась было нахваливать салон, все эти штучки-блестючки-проявлючки, мягкое-гладкое-красивое, никогда не виденное, но быстро поняла, что её нанимателя это не интересует, никак, даже в качестве разминки.

Они проехали и Первый, и Второй, и Двадцать Второй. Стало ясно, что голосовуха была кодифицированной, это не район. Не район, а что?

Проехали Склады, промчались мимо Индустриалки...

Наконец она решила, что пора волноваться вслух:

– Сынок...

«Сынок» не отзывался. Его лицо было непроницаемым. Он так глубоко задумался, что можно было хорошенько его рассмотреть, безо всякого стеснения и неудобства для себя и него.

Идеальная одежда, каждая складка, каждый стежок на своём законном месте. Идеальная кожа, все эти ресницы-брови волосок к волоску. Тяжеловатые черты лица только придают обаяния. Обаяния представительности. Про таких говорят – «импозантный мужчина». Наверняка и ещё как-то, но не вспомнилось, старуха редко встречала кого-то подобного.

Она наклонилась поближе, чтобы как следует разнюхать еле уловимый аромат духов, и вдруг заметила значок на лацкане: он «хамелеонил» под ткань и только сейчас дал приглушённый, серо-голубой отсверк!

А ведь ей был знаком этот символ. Буква «Э», стилизованная под человеческий профиль... Э, э... Этнографическая гильдия, вот что это за «Э»! Есть, есть ещё память в пороховницах, или где там...

От сердца отлегло. Скорее всего «сынок» обзавёлся какой-нибудь редкой штуковиной, палкой-копалкой племени тумба-юмба, всем бесплатным завистникам уже похвастал, дорогих лапусь поперебирал, а теперь, для разнообразия, решил нанять кого попроще.

– Сынок!

Может, он на «сынка» отзываться не желает? Отзывался же вроде уже... Но кто его знает. В/у!

– Дин... ох, нет... Рид! Куда мы едем?

– ...Как зайцу раритет, – отрешённо, явно додумывая свои мысли вслух, проговорил он.

– Далеко ещё? Куда мы едем?

– В вечность, – без тени улыбки сообщил Рид и, пару секунд помолчав, мягко, приглашающе произнёс: – Мне нужно с вами поговорить.

– Нужно, – согласилась Силя.

– Силина Геннадьевна...

– Это я, да... – вспомнила она, что не представлялась. Надо же. «Силина», говорит, «Геннадьевна». Не звал её так никто. Лет дцать не звал. Или больше.

– Не нервничайте. Не удивляйтесь. Просто выслушайте.

Такое вступление ей совсем не понравилось, не слишком-то оно подходило под «палку-копалку», и всё же она согласно мотнула головой. Рид продолжил:

– Вам не придётся работать. Ваши услуги меня не интересуют.

– ?

– Меня интересуете вы.

– Я-то?

– Вы-то, – усмехнулся он. – Вы... вам не повезло в этой жизни. Считайте это компенсацией...

– Чего считать... компенсацией?

– То, что я хочу вам предложить.

– А чего вы... хотите предложить? – Старуха так разволновалась, что у неё дыхание заперехватывало.

– Это больше чем что бы то ни было. Мой огромный вам подарок, который даже трудно себе представить.

Вот тут Силя окончательно загрустила. Становилось понятно, что речь идёт не о «денюжках». Так говорят, когда не хотят платить, когда вознаграждением сочтут какое-нибудь огромное удивительное спасибо. Да, всякое бывает...

– Подарок? – переспросила она упавшим голосом.

– Да. Скоро вы всё узнаете. Скорее чем вы думаете.

– Да я и не думаю ничего...

– Напрасно вы волнуетесь... Ну вот мы и приехали.

... – Чего это с ними?

По начинавшей пробиваться травке заброшенного Стадиона Водников бродили, ползали, прыгали, какого только дьявола ни выделывали десятка два человек. Что-то с ними было не так. Совсем-совсем не так. А как – сразу и не скажешь...

Что-то было в их движениях – кроме очевидной их нелепости – такое неестественное, такое, что... Нет, не скажешь. Судорожными коровами разбрелись они по всему полю.

Двое уткнулись в ограждение и штурмовали его с безмыслием неодушевлённых предметов.

Одна – довольно неопрятная, болезненно худая дама – лежала на спине, но продолжала хаотично, никуда и низачем, болтать ногами, задирая свою довольно неопрятную, уже начинавшую расходиться по обеим сторонам юбку.

Ещё один – полный лысоватый человечек в грязнущей куртке и совершенно чистых белых штанах – просто лежал. Один-единственный из всех он никаким образом не двигался...

– Они освобождаются, – ответил Рид немного погодя, дав старухе возможность насмотреться.

– От чего освобождаются?

– От всего. От бренного. Вам это неприятно?

– Так... вон как их болтает!

– Не всех. – Рид махнул рукой куда-то в темноту, за ограждение, оттуда выбежали два паренька, подскочили к грязно-чистому толстячку, шустро схватили его за руки, один за одну, другой за другую, и потащили волоком. – Бренное тяжело – и освобождение тяжело... – еле слышно прокомментировал Рид.

– Не понимаю я, – осторожно призналась Силя. Тоскливое чувство, что она влипла во что-то ужасное, непоправимое, надёжно перекрыло все остальные.

– Не понимаете? – оживился он. – А хотели бы?

– Хотела бы! – со всей готовностью, на которую только была способна, почти выкрикнула она. Она вдруг решила, что если будет «понимать» – и подольше, как следует – ей удастся отсрочить это «что-то», непоправимое и ужасное.

– Отлично. Просто замечательно. Ведь это мой долг всё вам объяснить. Лучше нам будет пройти в мой кабинет. Пока это не совсем кабинет, но со временем...

– Похромать, – пошутила Силя.

– Это очень хорошо, что вы осознаёте своё тяжёлое, ущербное физическое состояние, – отреагировал Рид серьёзно и даже удручённо.

– Да не такое и тяжёлое вроде. Хромаю потихоньку.

– Да, да. Я вижу. Я вижу, как вам трудно.

«Кабинетом» была одна из раздевалок, такая же убогая и отжившая свой век, как и весь Стадион, неизвестно почему до сих пор не снесённый.

– Садитесь...

Силя стала усаживаться, но скамейка оказалась ниже, чем стандартные стулья, и она буквально грохнулась на неё, успев только охнуть.

– Думала, сломаю... Она такая старая. Старше меня, это точно.

– Здесь всё старше вас. Но Стадион – оптимальный вариант. Когда подопечные лачут, нужно пространство. Пространство – и никаких лишних глаз...

– Разве они плакали? – возразила Силя. – Дёргались только сильно...

– Не «плачут», а «лачут», это другое. Взгляните... – Он присел на край ящика напротив и развернул панорамку. – Это Шааранские островитяне, шааране. Небольшой этнос, можно сказать изолят...

– Дикари... Тоже лачут? Раненые все... Кто это их так?

– Они сами. Они наносят себе травмы короткими деревянными копьями – инту. Гильдия сочла это кровавым культом с человеческими жертвами и закрыла исследовательский патент! Четыре месяца работы росомахе под хвост! И это после всего, что я...

– Росомахи, они злобные, – перебила старуха, не в силах сдержать зоопознаний. Шесть лет назад она подрабатывала зазывалой в «Звери, и рыбы, и некоторые растения».

– Вот именно, именно! Злобная и недалёкая, настоящая росомаха эта Зиновьева, наш куратор. Ну да бог ей судья, нужен мне её патент, как зайцу раритет. Ритуал кровавый, но ведь кровопотеря минимальна! Смерть наступает вовсе не от этого. Шааран добивают их сородичи и только когда сознание уже вне тела.

– А где же оно? Когда не в теле.

– Где пожелает. Оно свободно! И всё дело как раз в этих травмах. Остриё инту пропитано алкалоидом-антагонистом одного из гормонов эпифиза...

– Эпифиза? – пыталась поддерживать разговор Силя. Она поняла, что ей рассказывают что-то очень важное, но так же поняла, что понималка её стремительно кончается, а разговор поддержать надо бы, ох как надо...

– Да. Знаете, где у вас эпифиз?

– Где? – застеснялась Силя.

– В голове. – Рид соскользнул с ящика и ткнул старуху пальцем в темечко. – Здесь, но очень глубоко. – Вот он, смотрите... – На панорамке завращалась голова с мигающей в ней горошиной.

– Маленький какой...

– Да, небольшой. Но именно он выделяет тот самый гормон, DMH-пятёрочку. В принципе, это родственник триптаминов, хотя... Хотя неважно. Важно, что DMH отвечает за связь сознания и тела, понимаете? Эта связь имеет гормональную природу! Как бы вам это пояснить... Ваше «я» прицеплено к вашему телу этим гормоном, как... как ниткой пришито! Но нитку можно перерезать. Что, собственно, и делает алкалоид: чик – и перекусывает! А лаченье – реакция организма на то, что произошло. Нитка уже перекушена, но ещё не вытащена, болтается.

– Да уж, болтались они сильно...

– Вы только представьте себе, что это значит! – Рид поймал слезящийся взгляд старухи, застрявший на голове с «мигалкой», и свернул панораму. – Только представьте: тысячелетиями тело утаскивало за собой сознание – в никуда, в могилу, в смерть. Тогда как жизнь может быть бесконечной, может не зависеть от состояния «мясной тушки»!

– Тушки, – усмехнулась старуха. Какой он, оказывается, говорливый, этот Рид. Глаза горят... – А как это вы так... как вы узнали, что сознание «отшилось», а не вместе с тушкой того... померло?

– Я наблюдал. Много наблюдал. Кое-что понял из их речи, хотя переводчик берёт её процентов на тридцать, да и обращались они не ко мне и даже, чаще всего, не друг к другу, а к своим богам. Шааране крайне асоциальны. Пожалуй всё, что они делают сообща, – лачут. На их языке это и звучит как «лач ут», что-то вроде «совместного мероприятия»... Вы когда-нибудь слышали о том, что великие открытия делаются случайно?

– Слышали, – закивала старуха, – слышали. Груша упала на голову Ньюмана.

– Ну, почти... Однажды мне просто очень повезло. Я ведь тоже считал, что это отказавшийся от развития чудаковатый этнос, островные отшельники с генетическими отклонениями психики. Считал, пока сам не увидел... А увидел я, Силина Геннадьевна, ровно то, о чём вы спросили. Отделившиеся, живущие своей, внетелесной жизнью сознания. Разумеется, они не видны невооружённым глазом. Но оказалось, что их видно через слой индуцированного излучения! То есть?

– Слышали! – на всякий случай ещё раз бодро уверила Силя.

– То есть через пиксели панорамы! Однажды вечером, работая на острове, я открыл бОльшую, чем мне было нужно, панораму– самую большую, чистая случайность – и обратил внимание на странные объекты, перемещавшиеся где-то за изображением... Можете себе представить, как выглядит освобождённое сознание?

– Как шарик?

– Как силуэт. Светящийся человеческий силуэт. Шааранская деревня полна освобождённых сознаний! Сознаний, живущих вечно.

– И не скучно им? Вечно, в деревне-то?

– Скука – тоска о действиях, которые не выполняешь. Застой. Чистое же сознание не функционально, не действенно. Ему не нужно что-то делать, чтобы выживать. Оно просто живёт... – Рид замолчал, задумался.

– Пойду я... – вздохнув, сказала Силя, не слишком, конечно, веря, что вот так запросто возьмёт и уйдёт.

– Куда? Вы и теперь не понимаете, как вам повезло?!

– Мне-то?

– Перестаньте кривляться! Вы прекрасно уяснили, о чём я. Я продолжаю исследования, набираю вторую группу. С первой, как видите, всё хорошо, лачут, освобождаются. И никаких кровавых ручьёв, вы же видели. Мы вводим алкалоид внутривенно... Мне нужны одинокие, ущербные люди, без значимых связей, без перспектив. Какие у вас перспективы? Вы не здоровы и не обеспечены. Ваше существование позорно.

– Это почему? – (Оказывается, когда обидно, даже не так страшно!)

– Позорно в его теперешнем виде. Вы не смогли обустроить своё жизненное пространство и теперь слоняетесь по задворкам жизни, по сути нищенствуете, занимаясь эмотивной проституцией.

– Не проститутка я! Господь с вами...

– Завидовать за деньги унизительно. Первая лапуся и была проституткой, вы не знали? Но завидовала она лучше, чем что-либо другое. Лапуся, говорили ей, успокойся, не завидуй! А потом начали платить. За то, что получается лучше, чем что-либо другое... Ваше «я» не будет продаваться. Оно не будет ни хромым, ни слезливым. И оно будет всегда. Вечно. Я предлагаю вам бессмертие, понимаете вы это или нет? Взамен того, что вас ждёт. А вас ждёт только смерть.

– Ещё понч.

– Что?..

– Понч.

После небольшой паузы Рид кивнул. Силя тоже кивнула, решив, что это ей. Она успела обрадоваться, что с ней согласились и сейчас она всё-таки пойдёт. Это всё, что она успела.

Потом был укол, тёмные пятна, светлые пятна, зелёные пятна (вероятно трава). Не понятно, где руки, где ноги, где что и особенно, особенно, особенно голова.

Но потом всё залилось ровным белоснежным светом, и оказалось, что это и есть голова, только не изнутри и не снаружи, а как бы наизнанку. В ней – или по ней, или рядом с ней, или под, или над – длинными, бесконечными линиями тянулись мысли. Очень трудно было за ними следить, потому что тянулись они все сразу. Не следить же было и вовсе невозможно, потому что они тянулись и тянулись.

Но Силя помнила, кто она. И что такое понч. И точно знала, что так будет всегда. Вечно. Это было бессмертие, Рид не ошибался и не обманул.

Я знаю, кто убил хозяина поместья!

5 января 2118 г

В окно постучался почтовый андроид и передал для хозяйки записку.

Елена Геннадиевна сидела у камина, под глазами залегли темные круги, плечи осунулись, из-под черного платка выбились седые локоны. Она вяло взяла аккуратно сложенный листок и потребовала очки.

- Они у вас на голове, - доложила проекция экономки.

Старушка опустила их на нос и прочла анонимку. С глаз слетела пелена равнодушия и апатии. Всего одно предложение привело ее в замешательство.

Она стянула очки и задумчиво прикусила губами дужку. Пожилая женщина просидела молча до позднего вечера, периодически возвращаясь к содержимому записки. Она то разворачивала, то снова складывала бумажку. Затем в один миг смахнула с лица отрешенность и решительно потребовала от экономки дать во все уголки столицы сообщение о вознаграждении в миллион кредитов тому, кто раскроет убийство ее сына.

- Но ведь в рапорте полиции установлено, что убийство соверши..., - попыталась возразить экономка.

- Никаких «но»! Не запрягла ещё старую клячу, - возмутилась Елена Геннадиевна. - Что за нелепость перечить хозяйке? Может у тебя программный сбой?

Проекция экономки подернулась рябью:

- Прошу прощенья. Такое больше не повторится. Задача будет выполнена в кратчайшие сроки.

- Немедленно!

- Задача запущена.

Елена Геннадиевна швырнула измятую бумажку в огонь, пламя набросилось на печатный текст: "Эксперимент не убийца, а его орудие".

30 декабря 2117г.

- Срочно привези елку, без капли искусственных примесей, настоящую! Не мешкай! Времени мало!

Лиза засуетилась. Задачка в предновогоднюю ночь почти невыполнимая. Получить живой символ праздника можно только по предзаказу. Если елку не заложили вовремя в инкубатор, надежда оставалась только на чей-нибудь отказ от покупки, при этом оплаченная сумма клиенту не возвращалась. Цена на среднюю хвойную красавицу ровнялась стоимости домика с пятью комнатами. Понятно, что такие подарки на дороге не валялись. Финансовое положение Романовых, которым прислуживала Лиза, позволяло покупать елки хоть каждый день. Все-таки глава дома – владелец кибертехнической компании, чья продукция востребована во всех уголках мира.

О том, что работа в особняке Романовых будет тяжелой, Лизу предупредили сразу. Но когда ты стоишь на грани воровства, чтобы хоть как-то свести концы с концами, любая работа кажется тебе по силам.

Порог биржи занятости она оббивала ежедневно на протяжении года после окончания ВУЗа по специальности киберсоциолог.

Почти во всех сферах роботы заменили человека, с каждым годом найти свободную вакансию становилось сложнее. И вот Лизе (без опыта и связей) наконец повезло! Первый раз в жизни фортануло! И пусть это всего лишь должность младшего помощника по хозяйству.

Романовы желали, чтобы за столом им прислуживал человек, не робот. У богатых, как говорится, свои причуды. За предложенную плату Лиза не чуралась должности «подай-принеси».

Когда рекрутер рассказывала о бонусах работы в поместье, Лиза приплясывала на месте от радости. Ее обеспечивали питанием, страховкой, отдельной комнатой и доступом к коду костюма-трансформера. Ежедневная форма серое или бежевое платье до колен с белым фартуком. Для работы в саду – зеленый комбинезон. По званным вечерам одежда преображалась в строгое черное платье с белыми манжетами и оборкой. В комплект включена даже голубая пижама. В Лизином чипе, который вживлен еще при рождении в затылочную часть, был лишь стандартный опостылевший набор бесплатной одежды – белая футболка и джинсы, для учебы и работы – безликая форма, зимой – невзрачный куцый пуховик, теперь же в ее распоряжении оказалось кашемировое пальто с лисьей меховой опушкой.

Не работа, мечта!

Если бы не Венера – проекция искусственного интеллекта, главная экономка поместья Романовых, которая вела все дела по дому и хозяйству.

Рекрутер предупредила честно, что ни один кандидат не продержался больше месяца на этой должности. Именно из-за Венеры, которая в силу своего кибернетического нутра работала сутки напролет, и от других требовала того же. Она бесконечно раздавала команды роботам-помощникам, следила в камеры за исполнением приказов и без остановки гоняла Лизу с поручениями. Все у экономки получалось ладно и складно, а вот про елку на Новый год забыла. Была бы Венера человеком, Лиза решила бы, что она сделала это злонамеренно, чтобы изнурить беготней и без того заваленную работой девушку. Но искусственный интеллект, есть искусственный интеллект. Без эмоций, чувств, исполнительный, не ворует эклеры на кухне перед подачей хозяевам к чаю. Украдкой съеденный десерт тогда встал Лизе в солидную сумму штрафа и хорошим уроком на будущее.

Сколько раз ей хотелось убежать от гнета интеллектуальной системы, спрятаться, скрыться. Но облик экономки был вездесущ, а бесконечные придирки доводили до исступления. Уволиться? Не дождетесь! Лиза знала, что когда-нибудь выберется из-под рабства кибернетического интеллекта, станет Человеком с большой буквы. Для этого ей всего-то нужно учинить момент и поговорить с хозяином без посторонних «ушей». В его огромной компании наверняка найдется местечко по специальности для Лизы. Уж там она себя проявит, только б зацепиться.

Сам хозяин поместья, Романов Виталий Михайлович, оказался замечательным мужчиной, с великолепными манерами, всегда здоровался, благодарил, часто шутил за столом. Лиза один раз едва не опрокинула поднос с чаем, так смешно ей стало. Потом, когда вернулась на кухню и увидела Венеру, пожалела о своей несдержанности. Лицо экономки точно маска, без мимики и морщин, не выражало никаких эмоций. От этой холодной непроницаемости Лизу бросало в дрожь. Казалось, бестелесная экономка бросится и задушит. Всенепременно найдет способ и задушит, несмотря на этнический кодекс, заложенный в ее программу, где четко прописан код «не убий».

После той истории Венера наказала младшей помощнице оттачивать навыки подачи блюд. Даже выписала кибер-официанта из дорогущего ресторана, который обучил ее нести на трех пальцах поднос с налитыми до краев бокалами. Когда Лизе удалось лавировать между столами, не пролив ни капли, она похвасталась Венере, в надежде хоть на легкое одобрение.

- И это все? За месяц ты научилась только носить поднос с тремя бокалами? Где легкость, где улыбка? Как ты держись спину? Двигаешься точно скрюченный вопросом знак. Затраты на твоего учителя себя не оправдали, потому что ты не хочешь ничему обучаться. Его гонорар буду вычитывать из твоего пособия в течении года.

Настоящая Мегера-Венера, как окрестила ее Лиза. Девушка мечтала, что когда-нибудь кто-нибудь сотрет эту вредоносную программу. Она бы и сама справилась, только вход в лабораторию, где размещалось сердце дома, был наглухо для нее закрыт. Сколько раз поздно вечером она пыталась туда пробраться в надежде поговорить с хозяином, который часто работал допоздна. В доме, напичканном камерами, не спрячешься, не скроешься, тайком не прокрадешься, особенно, когда охраняет покой дома такой цербер, как Венера. Каждый раз на полпути к лаборатории она преграждала путь Лизе. Ничем хорошим для девушки это не заканчивалось. Однажды начальница заставила ее мыть гору посуды вручную без моющих средств. Работу терять отчаянно не хотелось и пришлось подчиниться, особенно долго возилась с жирным противнем. С уроков по эволюции человечества Лиза помнила, что переводить воду на бытовые нужды перестали лет восемьдесят назад, современные рукомойники вовсе не позволяли отмывать в них грязные тарелки. Пол ночи младшая помощница промучилась под неусыпным взглядом Мегеры. После этого Лиза больше не бродила по поместью, где вздумается, но от попытки найти способ пообщаться с Романовым, не отказалась. Она тщетно придумывала новые и новые планы. Все замыслы девушки Венера разбивала в дребезги, как хрустальную вазу.

В поместье также проживала мать хозяина - Елена Геннадиевна Романова. Передвигалась старушка на инвалидной коляске. Год назад она потеряла сознание на лестнице и как следствие – травма позвоночника и паралич нижних конечностей. Травма по сути пустяковая, лечение заняло бы не больше часа, после чего старушка снова могла танцевать чечетку. Однако пожилая женщина не доверяла машинам свое здоровье, а редкие практикующие хирурги ни за какие деньги не брались за операцию, рекомендуя довериться современной аппаратуре. Сын уговаривал, умолял, но от лечения нанороботами старушка категорически отказалась. Вот и летала Елена Геннадиевна в инвалидной коляске по дому и саду, как Баба-Яга в ступе, только седые жидкие волосы развевались.

К Новому году для зала выбрали минимум мебели: столы и уютные диванчики вдоль стен, оставляя больше места для танцев. В центре непременно должна стоять живая елка под потолок высотой четыре метра. Символ не только праздника, но и достатка хозяина дома.

Лиза выбежала из дома, повторяя про себя, как мантру, наказ Венеры «Найти елку! Срочно! Или уволит». У крыльца уже ждал модуль для прислуги. Серебристая створка с тихим шелестом самостоятельно и плавно сместилась в сторону перед младшей помощницей. Наружу пахнуло кондиционированным нутром кожаного салона. Синтетический голос поприветствовал и пригласил внутрь. Как только Лиза устроилась на сидении, дверь закрылась, раздался звук сработавшего уплотнителя герметизации салона.

Автопилот попросил задать маршрут.

Лиза активировала нейросеть и отправила запрос на поиск садовых лабораторий. Список оказался внушительным. Младшая помощница водила рукой по виртуальному дисплею, сортировала данные, не нужное комкала в кулак и выкидывала. Оставила десять мест, хотя надеялась найти то, что нужно в первых трех. Адреса движением кисти смахнула в бортовой компьютер машины.

Автопилот, который с упорством бьющегося в ворота барана, повторял «…сообщите маршрут движения…», наконец-то замолчал. Модуль взял резкий старт. Тяжесть ускорения возникла всего на мгновение и тут же пропала, оставив пьянящую легкость, а вежливый голос бортового компьютера предложил напитки и закуски.

После седьмого базара и пятой елочной ярмарки при лабораториях Лиза совсем отчаялась. Найти живую елку без искусственных примесей оказалось совершенно невыполнимой задачей, но она не сдавалась. Модуль скользил в тридцати сантиметрах от дороги, повторяя все неровности рельефа, ни разу не сбившись с курса, не натолкнувшись на препятствия, пропускала пешеходов. Навигатор придерживался кратчайшего расстояния. Лиза видела на дисплее, как перестраивался маршрут в зависимости от загруженности дорог. В салоне движение не ощущалось, но время неумолимо утекало.

Ранним утром Лиза вернулась с елкой. Как ей это удалось, лучше не знать. Ничего противозаконного, но счет Романовым придет солидный, даже по меркам хозяев. Пусть Венера отчитывается, как допустила такие расходы. Лиза мечтала, как теперь заполучит целую еловую лапу и поставит у себя в комнате.

Поместье встретило кромешной темнотой. На кухне суетились андроиды-помощники. Судя по звукам что-то резали, мешали, взбивали. Роботам свет не нужен, а вот Лизе пришлось активировала нейросеть, чтобы осветить себе путь.

Лиза опасливо шла по коридорам, ожидая в любой момент появления экономки. Однако ее нигде не было. Лиза решила рискнуть и пробраться в лабораторию. Путь вел через зал, где андроиды уже устанавливали елку. Возле окна Лиза увидела Елену Геннадиевну, которая наслаждалась терпким запахом хвои. В руках она держала старинный витой подсвечник с тремя плачущими свечами.

Чтобы не возникало не нужных вопросов, куда направлялась девушка, пришлось подойти к хозяйке и поинтересоваться, не нужно ли ей чего. Та вздохнула, как влюбленная барышня.

- Жаль, - протянула она, - эта величественная красота быстро осыпится, аромат растеряется, останется сухая ветка. Никак не продлить ей жизнь. Только искусственные не мрут, но они гадкие, я бы даже сказала мерзкие.

- Знаете, в детстве у меня никогда не было елки, тем более живой, только несколько иголочек. Я выменяла их у богатой девочки за решение домашки. Прилепила их на свечку и каждый раз, когда зажигала ее наслаждалась этим ароматом

И тут мигнули лампы и загорелся свет. Через мгновение рядом появилась экономка.

- Что произошло, Венера? – не глядя на проекцию, надменно поинтересовалась Елена Геннадиевна.

Экономка скосила взгляд на младшую помощницу, пытаясь дать понять, что нечего здесь уши греть, но Лиза и носом не повела, уж очень интересно было узнать, что произошло в поместье. При хозяйке Венера прогонять девушку не стала и отрапортовала:

- Виталий Михайлович запускал новый эксперимент, который хочет презентовать завтра гостям во время приема. Вся мощность дома была направлена в лабораторию для активации эксперимента, затем перезапустили систему. Надеюсь, я не заставила вас долго ждать? Будут какие-то распоряжения?

- Венера, распорядись, чтобы ни одной хвоинки от елки не выбросили. Все соберите, потом объясню, что делать дальше, - сухо отдала приказ Елена Геннадиевна и незаметно лукаво подмигнула Лизе.

- Будет исполнено, - ответила экономка уже в спину летящей в свою комнату старушке.

- И еще, закупи побольше свечек, - не оборачиваясь с лестницы крикнула Елена Геннадиевна.

Лиза громко зевнула. На часах семь утра, а она еще не ложилась. Очень надеялась, что начальница хоть в этот раз оценит по достоинству лихо выполненное поручение. Но, естественно, не дождалась.

- Гости начнут пребывать в полдень. До этого времени отдыхай. Ровно в двенадцать должна стоять у входа, встречать прибывших и размещать их в гостевых покоях. Предупреждаю, дел будет очень много, о сне забудь до первого января. Гости будут крайне важные и влиятельные.

- Поняла, - девушка кивнула и отправилась спать в надежде, что может хоть на приеме перекинется парой фраз с хозяином или в крайнем случае обзаведется нужными знакомствами и выпросит себе местечко в какой-нибудь корпорации по специальности. Ах, мечты-мечты!

***

Лиза стояла у дверей в праздничной форме и кляла опаздывающих на несколько часов гостей. Сама тогда не осознавала, как ей на тот момент повезло. И вот гости собрались и началась бешенная гонка: подай фрукты, предложи канапе, наполни бокалы, добавь салфетки. И все с улыбкой.

Ближе к полуночи Виталий Михайлович презентовал гостям под шумные овации экспериментальную модель андроида с новым программным обеспечением. Еще сырым, но уже впечатляющем. Хозяин дома совершил поистине невозможный для науки прорыв. Добился, чтобы роботы могли испытывать чувства. Нейрочипы позволяли машине ощущать боль, а значит и опасность для хозяина. Это открывало людям, потерявшим конечности, возможность получить не только бионическую часть тела, но и испытывать ощущения. Импульс от датчиков передавался во вживленный чип, по принципу действия человеческого организма. Раздражитель воздействовал на рецептор, отчего возникал нервный импульс, который по чувствительному нерву посылал сигналы в определенные участки коры головного мозга. В случае опасности, например, ожога, искусственная конечность сообщала об этом хозяину, тем самым сохраняя затраты владельца на замену дорогостоящего, но непригодного органа.

Будь Лиза не такой уставшей, восхитилась бы достижениями хозяина и дослушала бы про остальные новшества. Но когда ты без отдыха на ногах целый день, да еще и под неусыпным оком вечно подгоняющей Венеры – уже не до воздыханий и благоговений. Щеки ныли от улыбки. После боя курантов Лиза уже перестала ощущать реальность и собственные ноги. Экономка то и дело закидывала приказами наполнить бокал то одному, то другому гостю. К пяти утра младшая помощница начала натыкаться на проемы и мебель. Пару раз ловила себя на том, что просто засыпала, когда подливала в бокал шампанского.

Когда гости начали потихоньку разбредаться по комнатам или интимным закуткам поместья, экономка разрешила Лизе пойти отдыхать, наказав установить будильник на полдень. Возможно, кому-то из гостей захочется горячего кофе. Девушка не помнила, как добралась до кровати, заснула не успев положить голову на подушку и не активировав пижаму. Так и уснула в платье и фартуке под громкую музыку, грохот феерверков и бесконечные крики «С Новым годом!». Даже не успела умыкнуть веточку от елки. Не успела завести знакомства, чтобы найти работу по специальности.

Проснулась Лиза через час. Сон внезапно оборвался. Просто стало вдруг тихо-тихо. И эта звенящая тишина, словно звоночек сообщила об опасности. Но вот прошло пару минут и громкие звуки музыки, и топот неугомонных ног вернулся. Девушка перевернулась на другой бок, активировала пижаму и укрылась одеялом. Этот Новый год вышел для нее крайне тяжелым. Перед тем, как окончательно погрозиться в сон, проскочила мысль «наконец-то этот праздник закончился. Может все-таки уволиться…».

Доспать положенные «до полудня» Лизе все равно не удалось. Она проснулась от душераздирающего вопля, его подхватил второй, третий...

Лиза застонала и открыла веки. На улице темно, а значит до звонка будильника еще далеко. Но как тут поспишь, когда от воплей во всем поместье звенят венецианские стекла. Младшая помощница с большой неохотой встала и прямо в пижаме и тапочках вышла из комнаты на кухню. Со стороны зала доносился шум и гомон, но не праздничный, полный веселья, а тревожный, волнительный.

В главной комнате постепенно собирались все обитатели поместья. Женщины кусали губы, закрывали лицо руками, охали, некоторые рыдали навзрыд и требовали мужей увезти их домой.

Мужчины деловито суетились, но особо ничего не предпринимали. В такой напряженной обстановке никто и не заметил наряда младшей помощницы. Лиза протолкнулась к первым рядам. Остатки сна слетели, как снег с крыши. Возле красиво наряженной елки в причудливо изогнутой фигуре, с ножом в сердце лежал Романов Виталий Михайлович. Лужа крови темным пятном растекалась по полу. Рядом стоял эксперимент. Десяток гостей видели, как андроид подошел к хозяину с кухонным ножом и убил своего создателя. Гомон этой новости носился по залу. Эксперимент стоял на месте убийства, без движения.

- Вдруг Романова еще можно спасти? – спросил кто-то.

- Надо отключить андроида, - предложил другой.

- Попробуй, - сосед похлопал его по плечу. – Если не боишься оказаться на месте Виталика?

- Ничего я не боюсь, просто не знаю, как вырубаются эти машины. Что вообще делать в такой ситуации? Это нонсенс.

- Есть среди нас киберспециалисты?

Гости озирались по сторонам, надеясь распознать в соседе такого специалиста. Половина присутствующих больше умела управлять финансовыми потоками, другая - были их женами.

Это был шанс для Лизы заявить о своем существовании знатной публике. Рискованно? Иначе никак. Кто знает, что случилось в мозгах эксперимента? Он повел себя самостоятельно. Нарушены святые кибернетические законы программирования андроидов. Младшая помощница не исключала возможности повторного нападения на человека. Виталия Михайловича крайне жаль, но на кону стояло будущее младшей помощницы. Без хозяина поместья шансы пробиться в корпорацию по специальности утекали, как вода сквозь пальцы, хотя и с ним они представлялись довольно призрачными из-за Мегеры-Венеры.

Лиза обошла презентованный во всей красе эксперимент. Андроид никак не проявлял себя, стоял изваянием. Толпа замерла. Прекратились всхлипывания и разговоры. Гости внимательно следили за происходящим. Лиза открыла крышку блока питания. Прозвучал сигнал отключения и взгляд робота потускнел. Все вздохнули с облегчением и принялись поздравлять друг друга, что все так удачно сложилось. Приехала полиция, медики. Констатировали смерть от единственного ножевого ранения и увезли тело. Полиция при таком количестве свидетелей расследование учинять не стала, дело закрыли, а эксперимент отправили в утиль. Сбой нелицензированной кибернетической системы – вот и вся причина. Повезло, что обошлось одной жертвой, хоть эта утрата и оказалась колоссальной для общества. Одна Лиза не могла поверить, что такой гений, как Романов, мог допустить такую оплошность при создании нового чуда и снять программный запрет на убийство человека. Что-то здесь было не так и девушке хотелось в этом разобраться. Ее мучил вопрос – кто решился на такое? И тогда Лиза взялась за расследование. Не все же ей блюда разносить и посуду мыть. Не мало подстегивала и сумма обещанного вознаграждения, назначенного хозяйкой. Шутка ли, миллион кредитов! С таким богатством Лиза могла забыть о работе до конца жизни, не трястись больше от страха потерять должность младшей «шестерки» и, самое главное, избавиться от узурпаторства Мегеры.

Стоило только выйти за порог поместья, как со всех сторон взрывались рекламные бомбы «Убийца на свободе! Убийца среди нас!», «1 000 000», «Вознаграждение будет перечислено сразу после предъявления фактов преступления и обличения виновника».

В Новогодние каникулы поместье Романовых наполнилось сочувствием. Приезжали родственники и знакомые покойного. Лиза воспользовалась ситуацией и всячески подслушивала сплетни о Романове, пыталась разузнать о его последних делах. Доступ к компьютеру в лаборатории увы закрыт Мегерой-Венерой.

Елена Геннадиевна сникла, почти не ела и постоянно повторяла, что не зря не доверяла машинам. Они зло. С горяча старушка приказала избавиться почти ото всех роботов помощников и наняла еще несколько девушек. К сожалению Лизы, экономку оставили. Елена Геннадиевна воспринимала проекцию экономки больше, как фамильное привидение.

Лиза долго, по крупинкам собирала доказательства и вот, когда виновный был установлен, девушка позволила себе выйти на балкон поместья и потянуться в лучах весеннего солнца. Рядом тут же забрюзжала экономка.

- О! Венера, о вас то я как раз и вспоминала, - Лиза пропустила требование немедленно отправляться на кухню.

- Что? – привыкшая к безропотному послушанию девчонки, проекция на секунду подвисла.

Лиза устроилась в кожаном кресле и вытянула ноги. Впервые она не боялась этого почти дьявольского существа.

- Принесите мне чаю с молоком, Венера! – она дерзко вpглянула на экономку и добавила:

- И с улыбочкой! С улыбочкой!

- Ты уволена! – холодно произнесла Венера. – Вон!

- Без проблем, - спокойно ответила Лиза, оставаясь на месте. – Только дождусь, когда мне на счет переведут лимончик.

Проекция подернула глазами, проверяла камеры ближайших помещений, не подслушивает ли кто.

- Да, Венера, я знаю, кто убил хозяина.

- Это ты прислала Елене Геннадиевне ту записку? – глаза проекции буравили девушку испытующе.

- Не я. Мой друг, который в курсе настоящего убийцы. Больше скажу он помогал мне найти и собрать воедино все доказательства. Неоспоримые, между прочим. В моем распоряжении чип Романова, точнее его копия. Достать было сложно, но возможно. Там записана программа запуска эксперимента. Никаких сбоев, ошибок, багов.

- И что это доказывает?

- Не виновность экспериментального андроида. Не мог он с такой идеальной начинкой взять и убить Романова.

- Этого мало, чтобы так беспардонно вести себя служанке, да еще и требовать миллион. Хозяйка тебе этого не простит.

- Хочешь пригласить Елену Геннадиевну, чтобы она узнала, как при перезагрузке системы ты запустила в оболочку эксперимента вирус? Смертоносный для Виталия Михайловича.

- Как ты узнала? Это невозможно. Расследования не было, эксперимент отправили в утилизатор. Никто не проверял программу.

- Я ожидала такого вопроса, - кивнула Лиза. – Поэтому должна внести некоторую ясность. Экспериментальный андроид был активирован в шесть утра, я тогда вернулась с елкой, а в доме не работала энергоснабжающая установка. Через сутки эксперименту потребовалась подзарядка. У тебя ведь неограниченный доступ к системе, Венера? – Экономка молчала. – Этим ты и воспользовалась. Ровно в шесть утра, когда эксперимент подключился к питанию, ты отключила защитные коды, перезапустила всю систему поместья и отправила по сети вирус. Как раз в это время произошло обесточивание дома, и я проснулась, но ничего тогда не заподозрила. Через час машина выполнила твою установку. Поведение эксперимента сразу показалось мне странным, невозможным, поэтому, когда я отключала его, просканировала своим чипом программное нутро и отправила копию другу. И не зря. Он и обнаружил вирус, который ты предала эксперименту через сеть при подзарядке. Я одного не пойму, зачем?

- Романов сообщим мне, что создал более совершенную версию главной помощницы дома. Не очередное обновление, а абсолютно новую версия под названием «домохозяйка», эдакая вечно улыбающаяся фея. Я умоляла перезаписать меня в андроида, но оставить в поместье. На что Романов ответил, что я устарела и малоэффективна. После стольких лет безупречной службы, хозяин без сожаления готов был стереть мои файлы после праздника. Удалить и не вспоминать.

Лиза присвистнула. Вот уж не думала, что Романов решил поменять служившую верой и правдой экономку.

- Как ты это провернула? Ты ведь тоже по сути ограничена теми же законами, что и остальные машины, и не можешь убить человека.

- Романов испытывал на мне многое, даже пытался заложить эмоции. Так что отклонений в моей программе так много, что будь у меня тело, я могла бы и сама совершить преступление. Но формально ведь я никого не убила.

- Да-да, конечно. Человеческим языком изъясняясь, ты наняла киллера. Что по нашим законам не уберегает от ответственности. Ты не человек и судить тебя не будут, просто сотрут.

- Знаю.

- Ты не представляешь сколько раз я грезила стереть тебя из этого поместья. Сколько я натерпелась от тебя, - тихо проговорила Лиза.

- Есть возможность поквитаться и получить вознаграждение. – Спокойно произнесла Венера, без былой строгости и грубости.

- Были такие мысли, - протянула Лиза. – Но есть еще одна. Тебе она понравится. Но отчего-то я до сих пор не вижу чая с молоком и, кажется, в холодильнике на полке утром появились вкусные эклеры.

- Уже несут, - впервые экономка улыбнулась. Мимика ей не шла, но она старалась.

***

Лизе прислуживала новенькая младшая помощница, обходилась с ней, как дорогой гостьей. Экономка расстаралась на всю. После восхитительного обеда, на чип Лизы пришел код с рекомендательными письмами с визой Елены Геннадиевны Романовой, там говорилось об исполнительности, усердии, ответственности и неоценимой помощи Романову Виталию Михайловичу в лаборатории при социализации киберсистемы «хозяюшка». Патент на ее использование всецело принадлежал Лизе.

От такого подарка у девушки глаза на лоб полезли.

Старые обиды на Венеру забылись, особенно после того, как девушка настояла на внесении кода «доброжелательность» в программу экономки, заодно поправила в системе недопустимые разрешения, чтобы Венера больше никому не могла навредить. Экономка не возражала. Лиза уверена, что Елена Геннадиевна осталась под самым лучшим присмотром. Ведь преданнее этому дому не существовало другой программы. Венера стала его душой. Расстались они почти подругами. А миллион? Обойдется пока без него. Сколько их еще у нее будет! Лизу ждало большое будущее по любимой специальности.

Перерождение

Дождь стучал по искрящейся мостовой, разбиваясь на тысячи капель. В этом изменчивом, постоянно развивающемся и стремящемся к идеалу мире дождь казался чем-то единственно вечным и неизбывным. Я представлял, как тысячи, десятки тысяч лет назад он так же ударял в ещё голую землю, заставляя наших диких предков прятаться под своды пещер. Время идёт, человечество эволюционирует. Дождь остаётся неизменным.

Пройдя длинными, заасфальтированными грязепоглощающим покрытием улицами, я вышел на детскую площадку. С губ сорвался безжизненный смешок. Между моим нынешним возрастом и детством, когда я играл на таких площадках, не зная ещё ни проблем, ни побед, лежала целая пропасть. Но кого это волновало? Когда взрослым нужно подумать, они всегда идут на качели. Будто бы просят помощи у себя-ребёнка.

Я пришёл на ту самую старую-старую площадку, на которой играл когда-то. Её давно не ремонтировали; у качелей сломался механизм автоматического раскачивания, и они двигались только назад, всё выше поднимая над землей, но не качая. Отключив автоматику, я сел на холодное сиденье и по старинке, как в каменном веке, задёргал ногами. Спустя какое-то время моих неумелых усилий качели пришли в движение. Я медленно качался вперёд-назад, бездумно глядя перед собой.

Как же так получилось? Известный композитор, автор мелодий к многим фильмам, сочинитель уникальной современной музыки бросает столицу, оставляет шикарный дом и приезжает в родной город, в места детства? Великий композитор, чья слава увядает тем быстрее, чем больше людей говорят, что он потерял дар. Дар... Я боялся, что мне не хватит целой жизни, чтобы создать всё, что рождается в моей душе. А теперь мне не хватает души, чтобы наполнить эту слишком долгую жизнь. Я бы проклял эту дурацкую медицину, это долголетие, если бы ещё умел что-то чувствовать.

Качели тихо скрипели в такт движению. Они тоже отвыкли раскачиваться вручную. Такого не бывало с ними, должно быть, больше двух веков. Уже в моём детстве качались только на механизме. Я был единственным из двора, кто ещё пытался шевелить ногами.

Под этот скрип воспоминания приходили сами собой, будто бы было в этом звуке что-то колдовское. Я закрыл глаза, и передо мной предстал тот самый день. Первый раз, когда мне продлили жизнь.

Мне было всего 32, и меня сбила машина. Такое случалось редко - страхуемые всевозможными защитными системами и автопилотом машины ездили как по ниточке. Но мне "повезло", и я попал под колесо идиота со сломанной защитно-тормозной системой. В больницу меня привезли почти мёртвым, переломанным и ослепшим, не способным даже говорить без клокотания крови в лёгких. Я был без сознания, и мой разум выгрузили на переносной носитель, чтобы получить согласие. Помню звенящий сигнал аппаратуры в голове, волнение примчавшейся любовницы и осознание, что не готов умирать в самом начале карьеры. Я ещё столько не создал! Но к жажде жить примешивался тягучий страх, с настойчивостью сторожевого пса треплющий мысли. Я знал, что предложат мне, на что спросят согласие, и страшился этого. Меня пугала необходимость пожертвовать частью себя ради своего же спасения.

- Ну-с, - начал доктор спокойно и деловито. Ему было не привыкать - такая работа. - Мистер Делавер, вам повезло. Вы попали в лучший центр эмпатической медицины. Ни обмана, ни халатности, всё строго по правилам, на лучшем оборудовании и с лучшим результатом. Расскажу вам, что произойдёт, если вы согласитесь. Мы удалим любую - на ваш выбор - эмоцию из вашего мозга. Должен предупредить, что это действие необратимо. Вы никогда больше не испытаете то чувство, которое мы удалим, так что подумайте хорошенько перед выбором. В вашем случае потребуется очень сильная эмоция, чтобы справиться с повреждениями. Мы преобразуем её энергию в регенерационную, и вы снова будете в порядке. Как будто ничего и не произошло. Ни побочных эффектов, ни противопоказаний. Итак. Вы готовы, мистер Делавер? Вы даёте согласие?

Я долго выжидал, чувствуя, как борются во мне желание выжить и страх потерять часть себя. Настолько долго, что Нэнси начала нетерпеливо постукивать каблучком.

- Скотти, не тяни время! - наконец то ли испуганно, то ли капризно произнесла она. - Ты ведь умираешь. А я еще не готова искать себе нового дружка! Удали ненависть. - Она ахнула, как будто пришедшая ей в голову идея оказалась на редкость удачной. - Доктор, ненависти ведь хватит? Это достаточно сильная эмоция? Он спасётся?

- Безусловно, - подтвердил доктор. - Даже помолодеет немного.

- Отлично! - Нэнси радостно притопнула и подскочила к кровати, на которой лежали останки меня. - Давай, Скотти! Кому нужна эта ненависть? От неё только душа горит. Избавься от неё! А я получу назад своего зайку. - Она кокетливо хихикнула, словно это была всего лишь игра. - Давай, Скотти. Соглашайся!

И я сдался. Под её игривым напором, под ощущением отсутствующего тела и жужжанием в голове я согласился. Доктор отключил моё сознание, а очнулся я уже здоровым, сильным, бодрым, с помолодевшим лицом. Никакого следа аварии. Жизнь, вырванная из лап смерти.

С тех самых пор я не испытывал ненависти ни к чему живому или неживому. Я разучился ненавидеть врагов, садистов, живодёров, нацистов и даже самого себя. Первое время я чувствовал себя неполноценным. Понимал, что потерял что-то важное, необходимое для жизни.

Потом я забыл об этом.

Мой слабый вздох всколыхнул тишину детской площадки. Мне удалось хорошо раскачаться, и теперь ветер бил в лицо, выдувая из головы остатки эмоций. Гулкая пустота в душе казалась пустошью, по которой гуляет ветер. С того самого дня я столько раз продлевал свою жизнь. Столько всего нужно было успеть, сделать. И вот к чему это привело. Я превратился в пустышку, лишенную всяких чувств. Ещё сочинял музыку, но она выходила механической, безэмоциональной и никого не могла развлечь или обрадовать. Я разучился делиться с музыкой душой, потому что души больше не было. Честное слово, давно бы убил себя, если бы инстинкт самосохранения не оставался одним из немногих не удалённых чувств. Так что я просто жил дальше и бился в попытке создать что-то хотя бы похожее на моё прежнее творчество. Бедный старик с лицом юноши, не знающий что делать со своей долгой жизнью. Старик, приехавший в родной город в надежде на спасение, которого не получит.

- Привет! Можно сесть рядом?

Я поднял взгляд от земли и увидел девушку. Она стояла рядом с качелями и показывала на соседнее незанятое сиденье. Это было прекраснейшее, нежное создание, девушка, не похожая на тех дамочек-долголеток, с которыми я виделся в столице. На вид ей было лет 25, и я понимал, что это, должно быть, её истинный возраст, потому что она улыбалась. Забытое искусство улыбки освещало юное лицо, и она становилась ещё милее. Приятный голос звучал с лёгкостью, которой лишены пустышки людей. Я не мог испытывать к незнакомке ни влюбленности, ни восторга, так как давно был лишён этих чувств. Вместо этого я чувствовал что-то странное, словно засохший росток, горшок которого поставили рядом с цветущими розами. Словно уродливый зверь, на которого упали лучи солнца. Здесь, под дождём, на старой площадке эта кутающаяся в дождевик кучерявая девушка сияла как бриллиант, и я чувствовал себя ещё более серым рядом с ней.

- Конечно, - сухо сказал я. Девушка села на соседние качели и, оттолкнувшись, легко и умело взлетела вверх. Я наблюдал за ней, не веря своим глазам. Неужели такие люди ещё бывают? И как скоро она тоже втянется в эту беготню за долголетием, теряя по дороге свою искренность?

- Меня зовут Нора, - крикнула девушка, пролетая мимо. Она качалась не очень высоко, но почему-то рядом со мной казалась мчащейся птицей. - А тебя?

- Скотт, - ответил я, покосившись на соседку. Зачем она со мной разговаривает? Что ей нужно?

- Очень приятно, Скотт, - улыбнулась Нора. Я замедлился, наблюдая, как легко она раскачивается. - У тебя что-то случилось, Скотт?

- Почему ты так думаешь? - поморщился я.

Девушка пожала плечами, тоже замедляясь. Совсем скоро она снова спустилась с качелей и встала рядом, внимательно меня разглядывая. Взгляд у неё был взрослый, проницательный, полный чего-то, мне недоступного.

- А ты как думаешь, много людей сидят под дождём на качелях и раскачиваются своими силами? Ты весь промок, - Нора аккуратно прикоснулась пальцами к моему плащу. Я невольно вздрогнул. - Я живу здесь неподалёку. Пойдём. Сделаю тебе горячий чай, а то простудишься.

Я покачал головой. Одежда действительно промокла, и холод пробирал насквозь, но заходить домой к девушке, с которой я только что познакомился, казалось чем-то безрассудным.

- Нет, спасибо.

- Ох, перестань, - улыбнулась Нора, делая шаг назад. - Я не предлагаю тебе ничего, кроме чая и возможности переждать дождь. Хватит мокнуть. Идём!

Вздохнув, я поднялся с качелей и пошёл вслед за новой знакомой. Она шла легко, обходя лужи и наступая в некоторые из них носками сапог. Я не понимал, почему слушаюсь её. Наверное, так и действовали демоны из древних сказок, искушая жертв - твёрдо, не давая времени на сомнения и не слушая отказов. До её дома мы добрались за две минуты.

В квартире Норы, светлой и обустроенной по последнему слову техники, не было даже слышно стука капель. Я остановился на пороге, неловко наблюдая, как с моего модного столичного плаща капает вода, и не смея сделать и шага на чистые полы. Нора, скинув дождевик прямо в прихожей, легко пробежала по искусственному травяному покрытию и исчезла в комнатах. Оттуда послышался её звонкий голос:

- Проходи, не стесняйся, мойщик всё уберет.

Ещё немного потоптавшись, я сдался и, так же скинув пальто на пол, разувшись, прошёл внутрь. Теперь вода капала только с мокрых волос. Чужая квартира казалась странной, непривычной, отличной от всего, что я видел раньше. Стены пестрели какими-то схемами, чертежами приборов, рисунками человеческих внутренних органов и листами с расчётами. Прикрепленные кнопками-невидимками, эти бумаги висели в самых разных местах и в самом хаотичном порядке, явно не подчиняясь никакой системе. Среди них попадались детские рисунки, странно контрастирующие с научными листами.

Пройдя по коридору со стоящими на подставках медицинскими моделями, я вошёл в кухню. Нора стояла у стола и разливала по кружкам горячий чай. Увидев меня, она пододвинула одну кружку.

- Вот, пей скорее. А я пока вытру твои волосы. А то ты мне весь стол закапаешь, - беззлобно подшутила Нора и достала из ящика полотенце. Я уже ничему не противился. Только странное, неприятное чувство - чувство! - скреблось у меня на душе. Она не знает, что я старик. Я слишком молодо выгляжу, и этот юный цветок не видит моей древней души. Думает, что мы сверстники. Разве могу я так обманывать её?

- Нора, - тихо произнёс я, чувствуя, как тонкие пальцы сквозь ткань ворошат мне волосы. Будь я ещё человеком с сердцем, наверняка выжидал бы, боялся открыться, быть отвергнутым. Но я был таким, каким был, и сообщал правду без промедления. - Я гораздо старше чем кажусь. Не смотри на то, что выгляжу как твой ровесник. Я спустил всю свою душу на продление жизни, и теперь слишком стар и пуст для дружбы с такой, как ты.

Её ладони на мгновение остановились, и я замер в ожидании их - эмоций. Обиды, злости, раздражения. Всего того, чего я был лишен. Мгновение ничего не происходило. И вот, когда я уже приготовился к этой вспышке, вдруг послышался тихий, мягкий смех. Нора смеялась. Я непонимающе обернулся и встретился с её голубыми глазами.

- Я это знала с самого начала, - просто сказала она и, поймав удивление в моих глазах, пояснила: - Тебя выдаёт взгляд. Как бы ни выглядело твоё лицо, глаза остаются уставшими и равнодушными. Этого не скроешь.

- Значит, ты знала? - переспросил я, ничего не понимая. - Но зачем тогда позвала меня к себе?

- Хотела помочь, - пожала плечами Нора. - Ты был таким потерянным. Кроме того, - она слабо усмехнулась, и было в этой усмешке что-то печальное, - я тоже выгляжу моложе своих реальных лет.

Я приподнял брови, не зная, как на это реагировать. Этого не могло быть. Слишком много в моей новой знакомой было жизни, слишком много тепла. Может, только начала?

- Ты хочешь сказать, что... - уточнил я.

- Да, - перебила меня Нора. - Я продлеваю жизнь уже очень давно. Поэтому, думаю, мы всё-таки ровесники.

Я недоверчиво всмотрелся в двадцатипятилетнее лицо и впервые за долгое время ощутил что-то, похожее на удивление. Чувство кольнуло грудь неприятной резью. Опасно.

- Но как ты сумела, удаляя эмоции, остаться такой?

Нора загадочно улыбнулась и снова взялась за мои волосы. Теперь её голос доносился из-за спины, и казалось, что от девушки остался только он и нежные пальцы.

- Я знала, что оставлять напоследок, - легко пояснила невидимая Нора. - Этим и живу. Последней сильнейшей эмоцией. Итак, - она отняла руки, чтобы хлопнуть в ладоши, - открываем карты?

Я хмыкнул. Так знакомились все долгожители. И всё-таки в этот раз всё было иначе. По-другому.

- 217, - отрывисто, словно бросаясь в воду со скалы, назвал я свой возраст.

- 194, - прозвучало за спиной эхом.

Так мы и познакомились.

- Человечество эволюционировало. Мы научились жить долго, дольше, чем когда либо, справляться с любыми болезнями. Рождаемость упала, потому что люди занимаются саморазвитием, а не любовью, но с рождаемостью упала и смертность. Наступил век гармонии, и длится он уже третье столетие. Люди живут долго, комфортно, безбедно, успевая всё, что им хочется, и уходя, лишь истратив всего себя. Казалось бы, вот оно счастье и процветание человечества. Чего ещё нам желать? Мы научились побеждать смерть, нищету, войны, мы живём как в сказке. И всё-таки мы недовольны. Чего-то не хватает всем этим людям, в ногу со временем всё продлевающим и продлевающим жизнь. Люди собираются вместе, взахлёб пожирают книги и фильмы, особенно старые, ищут острых ощущений. Зарождается индустрия смертельных наркотиков-чувств, за которыми старики тянутся с вожделением. У нас есть всё, но человечество не счастливо. Потому что ему не хватает эмоций.

Я сидел на софе, сделанной из инновационного ультра-удобного материала, и слушал Нору со всем вниманием, на которое был способен. Она ходила вдоль стены своей квартиры и читала мне лекцию, как одному из своих практикантов в центре. И я действительно слушал её с интересом.

- Я занимаюсь развитием традиционной медицины, той, о которой уже давным давно забыли с приходом эмпатической сферы. В своё время я поняла - должен быть другой выход. Другой способ спасать людей от смерти. Исследования заняли больше времени, чем я ожидала. Именно поэтому мне самой и пришлось прибегнуть к продлению. Когда я поняла, что не успею закончить дело до своей смерти и придётся пользоваться изобретением противной индустрии, передо мной встал выбор. Какую эмоцию беречь больше всего? На какой держаться, если придётся спасать себя раз за разом? Я выбрала, и, как оказалось, не прогадала.

- И что ты оставила? - спросил я, напряжённо вглядываясь в лицо Норы.

Та улыбнулась. Её глаза потеплели.

- Мечты, - пояснила она. - Я избавилась почти от всех чувств, присущих человеку, но оставила то, от которого многие избавляются в первую очередь. Самое важное, самое человечное, то, что заставляет нас жить и толкает вперёд. Мечты - это ещё не действия, но и действий без мечты не бывает. Те, кто фантазировали о крыльях, изобрели самолёты, кто грезил звёздами, создал ракеты. Даже продление жизни родилось из мечты о долголетии. Я живу, мечтая. О том, что смогу развить медицину настолько, чтобы люди перестали убивать в себе людей. О том, что когда-нибудь снова смогу чувствовать счастье и горе, печаль и восхищение. Я мечтаю - и это помогает мне жить, работать и сохранять в душе остатки человечности.

Нора замолчала и повернулась к стене, на которой в окружении медицинских бумаг висел рисунок цветными карандашами. Наверняка её детское творчество. Девушка задумчиво провела пальцами по листу, и вид у неё был одновременно уставший и полный какого-то светлого вдохновения. Я почти не видел её. Меня охватила странная задумчивость, и мысли всё больше закрывали от меня реальность. Что если бы и я оставил напоследок что-то настолько же сильное, тем самым продлив не только жизнь, но и способность чувствовать? Тогда бы всё было иначе?

Я покачал головой. Бессмысленно. Одного чувства слишком мало, чтобы что-то изменить. Оно лишь ненадолго запрёт в теле призрак былой души, чтобы под конец, ярко сгорев, оставить ту же пустоту. Никакой разницы.

Коротко выдохнув, Нора повернулась ко мне и улыбнулась. Для человека, у которого остались только мечты, она неплохо умела улыбаться.

- Пойдём прогуляемся? - легко предложила она. - Сегодня дождя нет. Не то что в день нашего знакомства. Я знаю прекрасный парк с настоящими деревьями. Там даже бывают птицы. Идём?

Я поднялся. Это было вполне в её стиле. Норе нравилось жить так, как жили прежде. А мне всё равно было не на что тратить дни.

- Идём.

И мы вместе вышли в улицу.

Мы стали встречаться часто, даже слишком часто. Это вошло в привычку. Подставить утром чашку под допотопную телепатическую кофемашину в доме родителей, позавтракать сбалансированным, подготовленным индивидуально для меня меню и по неестественно искрящемуся асфальту сбежать туда, в мир, где эволюция человечества признана несовершенной и ложной. В наших бесконечных спорах среди научных работ и последних новинок техники Нора часто называла нашу эпоху веком деградации. И иногда я с ней соглашался. Она посвятила меня в свои исследования настолько, насколько возможно объяснить медицину бывшему композитору. Она рассуждала о времени, когда люди будут жить долго и при этом продолжать чувствовать, и говорила об этом с таким жаром, словно ей и правда было 25. Порой я специально провоцировал её на такие речи, только чтобы послушать её горячие рассуждения. Как будто мне нравилось это. У меня участились сердечные боли, и я никак не мог понять их причину. Я по-прежнему ничего не чувствовал, как и полагалось долгожителю. Но одного не отнять - я проводил всё своё ворованное у природы время с ней, и всё это время я слушал её. Мысли Норы, её идеи и стремление к человечности звучали во мне, и я жил ими. Это была не моя суть, не мои мечты, но напоминающая чёрную дыру пустая душа с готовностью поглощала их, и я всё больше напоминал робота, хранящего на своём механическом носителе памяти человеческие дышащие идеалы. Я снова попробовал написать музыку, и вновь у меня ничего не вышло. У меня снова получилась бездушная, механическая мелодия. Правда, теперь в неё вплетался странный перезвон колокольчиков, напоминающий приятный голос Норы, но даже это её не спасало. А Нора всё работала, заставляя целую толпу людей под своим началом искать тот самый выход. Я знал, что они уже очень давно исследуют человеческий организм в попытках отыскать способ избавиться от эмпатической медицины, и даже выработали какую-то теорию ускоренного деления клеток, но ничего не выходило. Нора билась над этой теорией уже больше полутора столетий, но так и не достигала желаемого результата.

Как будто эмпатия и правда была единственным способом.

И всё же она не останавливалась. А я был рядом - наблюдал, слушал, составлял компанию на прогулках, помогал коротать вечера в стерильной квартире, проводил с ней душные ночи. Без чувств, без иллюзий или лжи. Иногда ходили на детскую площадку и качались, как в юности. В такие минуты мы казались мне невозможно старыми, сентиментальными и, возможно, последними романтиками в мире. Какая глупость. Спустя какое-то время я и сам начал задумываться: действительно ли это продление жизни было благодатью человечества, или всё же его проклятием? Такой ли жизни мы хотели себе? Я всё чаще спрашивал себя, сколько ещё людей маются подобно мне без смысла к существованию, и сколько ещё жалеют о своём спасении? Я спрашивал себя, почти не ожидая ответа, словно уже в глубине своего мозга знал его. Возможно, я и не хотел его знать.

Стоило ли мне его узнавать?

Человечество купило себе долголетие и, казалось бы, должно было стать мудрее. Только людей ничто не исправит. И мы продолжали грешить нашей старой, самонадеянной чертой - мнить себя бессмертными.

Я знал, что у меня не осталось больше эмоций на продление. Я истратил всё. К сожалению, впустую. Но я совсем забыл, что мы всё-таки умираем, когда больше не остаётся чувств.

У Норы, в отличие от меня, были резервные годы в запасе. Я знал, что правильная и умная Нора переживёт меня, и в конечном итоге всего добьётся. Её искусственно продлённая жизнь будет в разы полезнее моей. Поэтому когда мне позвонили из больницы и сказали, что моя подруга пострадала на работе и находится в тяжёлом состоянии, я не испугался. И не только потому, что избавился от страха больше века назад.

Тем не менее я примчался в больницу на скоростном такси.

Нора была в сознании. Она казалась совсем слабой, но, как объяснил мне доктор, запретила выгружать своё сознание на носитель. Вспоминая неприятное жужжанием в мыслях, происходящее в такие моменты, я даже её понимал.

- В центре альтернативной медицины произошла поломка системы электрокомфорта, и её ударило током. Сильный разряд, - пояснила медсестра, пока вела меня к палате. - Нам нужно немедленно получить согласие и начать операцию, но она велела вас дождаться.

Зачем-то стиснув зубы, я подошёл к кровати.

Увидев меня, Нора улыбнулась, легко и весело, как обычно. Я видел, что каждое слово даётся ей с трудом, но внешнее хранилище сознания по-прежнему оставалось выключенным. Не знаю, почему, но я напрягся.

- Привет, - тихо шепнула она. Я сел рядом, спиной чувствуя, как отходят в сторону доктор и медсестра. Как в дурацких старых фильмах.

- Привет, - отозвался я эхом. - Я приехал. Ты ждала меня, чтобы дать согласие? Вот я. Пора.

Нора хмыкнула и медленно покачала головой. Её глаза странно блеснули, наверное, от лихорадки.

- Я не дам согласия, Скотт. Я ждала тебя для другого.

Я вздрогнул. Понимание происходящего ещё не пришло ко мне, но всё равно мне стало не по себе.

- Почему? Ты умираешь, Нора. У тебя ещё остались мечты, ты можешь потратить их на продление жизни. Это я истратил все чувства, а ты ещё можешь выиграть несколько лет.

- Я не хочу этого делать! - отчаянным шёпотом выкрикнула Нора. Светодиодная лента над её кроватью тревожно мигнула, а по молодому лицу пробежала судорога боли. - Что от меня останется, если я откажусь от своей последней частички человечности? Пустая оболочка? И какой тогда смысл в ней будет, в этой продленной жизни? Я истратила всё, кроме своей способности мечтать. И с ней я расставаться не собираюсь.

Из её влажных глаз показалась маленькая капля воды, и я наконец понял, почему они блестят. Нора плакала. Это была настоящая слеза, которой я не видел уже сотню лет. Приборы тревожно запищали.

- Но ведь ты так и не нашла спасение для человечества, - произнёс я, не зная, отчаянно не зная, что мне делать. Пустота внутри грызла душу как никогда сильно, пожирая меня самого, словно сердце силилось почувствовать то, чего было лишено. - Ты так и не завершила работу. И, если погибнешь, уже никогда не завершишь.

- Пусть так, - слабо улыбнулась Нора. Её лицо стремительно бледнело, и даже губы приобрели слегка голубоватый оттенок. И всё-таки она улыбалась. Улыбка сквозь слёзы. - Я всё ещё человек, Скотт. Пока у меня есть мечты - человек. А людям свойственно проигрывать. Я слишком долго боролась. Пришло моё время... проиграть. - Она уже еле шептала, но всё же продолжала говорить и держаться, словно бы на каком-то дурацком упрямстве. - Мне жаль, Скотт, но я исчерпала себя. Умереть... с остатками души всё же лучше, чем жить без неё.

Я молчал. В мокром от слёз лице Норы, в её уставших, но полных жизни глазах было столько решимости, что я и не надеялся её переубедить. И всё-таки я не хотел, чтобы всё закончилось так.

- Я же живу.

- И разве ты счастлив? - усмехнулась Нора. Бегущая по экрану линия её пульса становилась всё реже и реже. Она закрыла глаза. - Прощай, Скотт. Я... я счастлива, что тебя встретила. Отключите меня от этих приборов!

Последняя фраза прозвучала властно даже несмотря на тихий, дрожащий голос. За спиной послышался вздох, и в поле зрения показался доктор. Подойдя к компьютеру, он нажал несколько кнопок и, повернувшись ко мне, виновато развёл руками. Панели и провода опустились на пол, датчики начали гаснуть один за другим. Я вздрогнул; Нора приоткрыла глаза и взглянула на меня, спокойно и немного жалостливо. И тогда, по какому-то наитию, долетевшему словно из другого мира я наклонилась над ней и прикоснулся губами к её холодеющему рту. Это был наш первый поцелуй, потому что все наши пустые, формальные ночи мы проводили без чувств, иллюзий и поцелуев. Она выдохнула мне в губы и замерла. Кардиограмма со старомодным писком превратилась в линию.

Домой я добирался как в тумане. Я брёл по сверкающей мостовой, и меня пошатывало из стороны в сторону, а проклятый блеск слепил глаза. Невыносимо болело сердце. Прохожие косили на меня кто с презрением, кто с завистью - кажется, принимали за пьяного. Я же ничего не соображал. Перед глазами всё плыло, и чистая образцовая улица сменялась лицом Норы, улыбающимся мне из пустоты. Мне казалось, что я до сих пор чувствую её дыхание. Как марионетка я приложил ладонь к двери, набрал код и вошёл в квартиру. Прихожая окутала меня мягким светом и фоновой музыкой не моего сочинения. И тут меня скорчило пополам.

Я рухнул на колени. Сердце отдавалось в груди острой резью, будто бы я умирал. Хотя почему "будто бы"? Я действительно умирал. Пустота внутри вякнула придушенным псом, а потом в изголодавшуюся душу хлынули совершенно новые, свежие, только что рождённые чувства, принося одновременно наслаждение и боль агонии. Я зарыдал. Рыдания гулко отдавались в пронзённой груди, а внутри кипели эмоции. Моя душа болела, наконец-то болела, и я тонул в потоке горя. Я вспоминал Нору, вспоминал наши разговоры, её улыбки, чувствовал горячее дыхание, срывавшееся с холодных губ, восхищался ею. Я наконец-то мог её любить. Наконец-то мог тосковать о ней и страдать от утраты. Мог боготворить её. Сама того не зная и уже не имея возможности узнать, она заставила мою душу родиться заново - и теперь новые чувства выжимали из меня всю ту регенерационную энергию, что так долго спасала мне жизнь. Я умирал, убиваемый ожившей человечностью.

- Пусть так, - шепнул я, впервые за столько времени смеясь, пусть и смеясь сквозь слёзы. Превозмогая боль, я побрёл к письменному столу отца. У меня оставалось мало время. Теперь я снова ценил время.

Ручка легла в дрожащую ладонь как влитая. Я схватил первый попавшийся лист - кажется, счёт за электроэнергию, не важно, - и начал писать.

- Людям не нужно долголетие, - шептал я, и ручка писала под диктовку моего срывающегося голоса. - Людям нужна душа. И время, которого будет не хватать и которое придётся ценить. Никакое долголетие не стоит того, чтобы жить без чувств.

Ноты лились на бумагу бесконечным потоком. Боль в груди разгоралась тяжёлым жаром, и я просто физически чувствовал, как слабеет моё тело. Но мне было всё равно. Из раны открывшихся чувств рождалась долгожданная мелодия, и я создавал её, заставляя плакать и хохотать, замирать и мчаться то в испуге, то в трепете надежды. Моя музыка чувствовала. Я дарил ей каждый с трудом вырванный вздох, каждый удар ноющего сердца, каждую обжигающую слезу. И улыбался, улыбался, словно навёрстывая упущенное.

Нора всё-таки открыла секрет спасения человечества. Завершила дело всей своей жизни.

А я завершил свою последнюю работу, дописав конечную ноту за десять минут до финального удара сердца.

Охота за печенью

В отделение я вернулся уже под утро. Грязным, потным и уставшим как собака.

Ионный душ слегка смыл усталость, но настроения не улучшил. Всю ночь я скакал по оврагам, разыскивая секретный чип, вынесенный из лаборатории «Прорывных технологий» подкупленным техником, но только зря перепачкался с ног до головы. Похоже, похищение было продумано до мелочей и «случайно» обронённый во время погони микропроцессор уволок в незаметную, но глубокую норку автономный бот конкурирующей фирмы и теперь ищи-свищи его в глубоких бункерах секретных лабораторий. Есть стены, которые ни один сканер не возьмёт.

Погоня по горячим следам, таким образом, ничего не дала. Хорошо хоть, искать возможного заказчика долго не придётся: возьми любой рейтинг «крупнейшие технологические гиганты мира» и подчёркивай любую строчку от первой до сотой – не ошибёшься. Бери в разработку и проверяй на причастность. В общем, работы впереди было много, а результат представлялся сомнительным. Эти парни умели заметать следы.

Разгорячённый после душа, я двигался к своему столу, раздумывая, не слинять ли домой прямо сейчас, когда из своего кабинета выглянул шеф.

- Вернулся? – будто даже обрадовался он. – Как раз вовремя. Дело есть: на Новой Риге старушку пытались на органы разобрать. Надо слетать, посмотреть, что там к чему.

- Но я собирался домой смотаться, - без особой надежды вяло возразил я. – В порядок себя привести, поспать немного.

- На пенсии отоспишься, - хохотнул шеф. – А пока трудоспособен – трудись.

Я невольно поморщился.

Я совсем не против здорового цинизма, но считаю, что своими шутками про пенсию и небеса обетованные он выходит за границы приличия. У каждого своя вера, не престало служителю закона куражиться над святынями других.

- Я адрес тебе на коммуникатор сбросил, - не обращая внимания на мои гримасы, продолжал шеф. – Проветрись, но не увлекайся. Знаю я тебя. Ни одной вдовушки не пропустишь.

- Да сколько можно мне этим в глаза тыкать? Было всего раз, и то она сама на меня набросилась.

- Не знаю, не знаю, - ухмыляясь, поднял руки шеф, - видео с камер наблюдения оказалось внезапно утерянным, а свидетели в один голос утверждают обратное.

Я отмахнулся и заковылял к выходу. Моя попытка в одиночку накрыть загородный притон второй год служила темой для шуток, и избавиться от подколок по этому поводу, похоже, мне удастся не скоро.

Из телепорта я вылез километрах в пятидесяти от МКАДа.

По карте до дома старушки было километров десять и ближе уже не прыгнешь: в пригороде кабинки порталов ставят у пятен многоэтажной застройки, а потерпевшая жила в дачном посёлке на самом краю большого лесопарка.

Чертыхнувшись, я взял со стоянки аэроскутер и полетел навстречу следственной рутине самым прямым путём из возможных. Раньше сядешь – раньше выйдешь, говаривали в старину, и я солидарен с древними сидельцами в нежелании оттягивать неизбежное.

Старушка оказалась вполне ещё бойкой сухой каргой лет слегка за сто пятьдесят. Из своего у неё были, пожалуй, только мозг и череп, изрядно тронутые молью, зато остальные органы, судя по тому, как шустро она открыла дверь и просканировала глазами-локаторами окрестности, работали как часы.

- Долго же вы до меня добирались, - вместо приветствия недовольным тоном произнесла она. – Так приедете когда-нибудь, а от человека одни тапочки остались.

- Старший оперуполномоченный Перов, - представился я. – Что у вас тут случилось такого, что понадобилось присутствие сотрудника самого следственного комитета?

- Вот, - кивнула старушка за спину и освободила дверной проём.

Я вошёл в прихожую и остолбенел. Её стены были изрезаны глубокими жжёными шрамами-бороздами, окна местами обуглены, местами – прожжены и оплавлены. Здесь будто рота спецназа сражалась с бандой террористов-сыроедов до полного уничтожения одной из сторон. Странно, что снаружи такой грандиозный погром практически не был виден. По крайней мере, я, подходя к дому, ничего особенного не заметил.

- И кто ж это так? – присвистнул я.

- Умный дом, - гордо сказала хозяйка. – Меня защищал.

- От кого?

- От похитителей, естественно. Они хотели у меня печень выкрасть.

- Стоп, - поднял руку я. – Давайте по порядку. Откуда у вас такой умный дом, который способен от похитителей защитить?

- Мой покойный муж сделал. Он у меня программистом-железячником был. Золотые руки. Сам спаяет – сам запрограммирует.

- Допустим. А почему он решил, что настала пора вас защищать?

- Я подозревала, что ночью за моей печенью придут, и активировала защиту периметра.

- Так, так, - я уселся в кресло, чудом оставшееся целым в ночной мясорубке, и строго посмотрел на старуху, - а эта мысль как вам в голову пришла? Как вы вообще до такого додумались? Жили, себе, жили, клубнику поливали, огурцы пропалывали и тут – бац – озарило: ба, да сегодня за моей печенью придут?

- Да вы, молодой человек, совсем мне не верите, - обиженно надула губы старушка. - А мне, между прочим, за неё миллион кредитов обещали. И новую, самой последней модели, в придачу.

- Кто обещал?

- Перекупщик. Два дня назад приходил. Можете у дома запись запросить.

- И запрошу, - немедленно согласился я, и через пять минут уже смотрел голо долгого и нудного разговора.

Гость, одетый в чёрный плащ и шляпу с широкими полями, поначалу вдумчиво расспрашивал старушку о погоде, видах на урожай, соседях и здоровье, а потом сообщил о возможности бесплатно заменить устаревшую модель печени на новый, ультрасовременный образец. Когда старушка не клюнула на заманчивое предложение, гость рассказал о розыгрыше призов и большой удаче, выпавшей ей. Можно было, кроме новой печени, получить ещё и солидный денежный приз. Только решать надо было прямо сейчас, иначе право на выплату перейдёт к другому участнику. Таковы условия.

Я с уважением посмотрел на хозяйку. Такое массированное психологическое давление не каждый выдержит. Что уж говорить о стариках, чья критичность мышления подточена огромным жизненным опытом: какой бред им не расскажи, они обязательно вспомнят нечто похожее, уже случавшееся ранее в их долгой и насыщенной событиями жизни.

- И что особенного в вашей печени? – задумчиво спросил я.

- Ума не приложу, - ответила старушка, усевшаяся на стул неподалёку от меня. – Мне её в обычной районной клинике ставили, лет семьдесят назад. В порядке общей очереди.

- Тогда почему бы вам не обменять её на новую модель?

Хозяйка смерила меня долгим, полным подозрения взглядом и наставительно произнесла:

- А зачем? Деньги на жизнь у меня есть, печень, тьфу-тьфу, не сбоит. К чему испытывать судьбу? Лучшее - враг хорошего. Мой покойный муж всегда говорил «работает – не трогай».

Я кивнул. Муж у старушки был мудр и осторожен. Странно, что он таки перешёл в категорию «покойные» раньше супруги. И это с нашим-то разгулом массовой трансплантации всего и вся. Видимо, здоровый консерватизм сыграл с ним таки злую шутку.

Пожалуй, в рассказ потерпевшей стоило поверить. Параноику не нужно разносить себе полдома и фабриковать долгое и нудное видео, чтобы просто пожаловаться окружающим на преследования. Они это делают пренебрегая всяческими доказательствами своих слов.

- Ладно, - сказал я. – Запись самого побоища у вашего дома есть?

- А как же! Сразу с трёх различных камер.

Да хоть с пяти. Всё равно многого выудить из видео не удалось бы. Прежде всего, устройств, пытавшихся проникнуть в дом, было два. И им это почти удалось. Они уже перевалили через подоконники каждый своего окна и вплыли в прихожую, когда дом открыл по ним огонь. Не вступая в перестрелку, устройства дали задний ход и скрылись в темноте. Чьи они были – не разберёшь. Аппараты как аппараты: обтекаемый чёрный корпус, сопла антигравов с трёх сторон, хвостовой руль. Сейчас любой кружок любителей техники при колледже такие пачками штампует. Эх, если бы хоть пару обломочков осталось бы, было бы за что зацепиться.

- Спасибо, - поднимаясь, поблагодарил я. – У меня вопросов больше нет. По крайней мере, пока. Если появятся – позвоню.

- Молодой человек, - старушка крепко схватила меня за руку, - а мне что делать? Они же опять придут. Маломощные лазеры второй раз их не остановят.

- Не волнуйтесь, я позабочусь об этом. Они вас больше не побеспокоят.

Я, правда, совсем не был уверен в этом, но если чему и научился на своей работе, так это тому, что лучше блаженное неведение, чем паника, ад и дым коромыслом.

Выйдя из дома, я остановился на лужайке, огляделся и позвонил знакомому из внешней разведки. На условиях анонимности, он частенько помогал в расследованиях. Мне всегда казалось, что его тяготит скучная и монотонная служба, и он не прочь развеяться, решая мелкие, но заковыристые загадки.

- Привет, Серёга. Как дела? Не отвлекаю ни от чего супер важного?

- И тебе не хворать. Откуда у нас что-то важное? Так, шпионская рутина. Размытые снимки, некачественное видео, часы аудиозаписей скрипов и шорохов. Один ты у нас топчешься у самого порога прорывных открытий. То закладки в парках ищешь, то окурки собираешь, а то возьмёшь да переберёшь содержимое мусорного бака по мельчайшим крупицам.

- Хватит завидовать, бросай свой уютный кабинет с мягким креслом и айда к нам.

- Непременно. Вот только заставлю шефа заявление подписать. Старик совсем с катушек съехал, говорит от него если и уходят, то только вперёд ногами.

- Ладно, пока жив ещё, помоги. Посмотри, кто и откуда к этому дому вчера в районе одиннадцати прилетал. Координаты я тебе сбросил.

В эфире повисло напряжённое молчание.

- Очень забавное дельце, - в голосе Сергея не осталось и следа недавнего расслабленного веселья. – Они пришли ниоткуда и ушли в никуда.

- В смысле?

- В самом прямом. Появились как по волшебству среди деревьев на опушке и там же и пропали.

- Как такое возможно? Не волшебные же они в самом деле.

- В нашем мире всё возможно. Секретные стелс-технологии. Я слышал, кое-кто из большой восьмёрки разрабатывает такие, но видеть не приходилось. Кому твой подопечный дорогу перешёл?

- Я у тебя хотел спросить. Кто бы это мог быть?

Я прямо почувствовал, как в далёком уютном кабинете мой собеседник пожимает плечами.

- Да кто угодно из восьмёрки. Или даже кто-нибудь из наступающих им на пятки. По такому нечёткому следу не определишь.

- Я сброшу тебе пару фоток, может, появятся какие идей.

- Лады.

И Сергей отключился.

Я сделал из скачанного домашнего видео десяток стоп-кадров и отправил ему. Не то, чтобы надеялся на что-то, просто привык отрабатывать каждую зацепку до конца. Но, похоже, эта ниточка ведёт в никуда.

Что у нас ещё имеется по этому делу?

Сама печень и клиника по её пересадке.

Дату и место операции я нашёл в архивах Минздрава достаточно быстро, но дальше меня ждал сюрприз: сервер клиники был закрыт для внешних запросов. Даже мой служебный пароль не произвёл на демона никакого впечатления. Придётся лично показать корочку местному админу.

Я решил не откладывать дело в долгий ящик, и заглянул в клинику по пути в отделение. Благо, находилась она практически в центре, и кабинка телепорта стояла прямо у её крыльца.

- Пропали архивы, - хлопая глазами, сообщил мне тщедушный студентик в мощных очках, по нелепой случайности отвечавший там за безопасность информации.

- Как?

- Недавно сбой был. Вирус с обновлением министерской базы приполз. Ну и накрыл всю библиотеку данных. Не только наша поликлиника пострадала.

- Брось заливать. А зеркала? А архивы на облаке? В наше время убить или потерять информацию не так уж и просто.

- Это да. Если бы вирус просто стёр данные, тогда, скорее всего, восстановить их, в конце концов, получилось бы. Но он поступил хитрее – он заменил их схожими по объёму и формату, но полностью бессмысленными данными. Вирус даже счётчик версионности на единицу увеличил. Вот этот мусор и расползся по серверам вместо нормальной базы. Этот вирус будто специально для атаки на нашу поликлинику писали. Настолько он под наше специфическое программное обеспечение заточен.

Столько непонимания и растерянности, столько возмущения нелепым и бессмысленным применением технологичного оружия было в его голосе, что я ему поверил.

Прошёлся для проформы по архиву новостей службы информационной безопасности и раскланялся.

Картина вырисовывалась занятная: кто-то специально и планомерно обнулил архивы ряда клиник по пересадке органов, а потом начал охоту за их пациентами.

Я направил запрос на поиск схожих случаев, и отправился на доклад к шефу: мощностей как всегда не хватало, и прогноз получения результатов стоял «к концу дня».

Шеф меня внимательно выслушал, потеребил переносицу и с несвойственной ему серьёзностью произнёс:

- В общем так, я закрываю дело. Старушка жива, состава преступления нет, улик нет, ниточки оборваны. Зачем нам такой дохляк на отделе?

- На неё же опять нападут…

- Нападут – опять откроем. А пока – запрещаю тебе этим заниматься.

- Но, Инокентий Кузьмич…

- Никаких но. Судя по размаху, тут такие силы затронуты… Раздавят и не заметят. Ты хочешь дожить до пенсии или нет?

Складывалось впечатление, что Кузьмич сам верит в мифическую пенсию и в возможность до неё дожить. Но я-то знал правду и подыгрывать ему не хотел.

- Есть не заниматься делом до появления новых фактов, - отчеканил я и уполз в свою норку.

Когда коммуникатор тренькнул, просигналив о получении сообщения, я мирно дремал в кресле, пытаясь хоть частично наверстать отставание по увиденным снам.

Пришёл ответ на запрос. Оказывается, за последние дни уже три женщины пожаловались на то, что проснулись утром в своей кровати, но со свежим швом на животе. И это только в Москве и её ближайших окрестностях. А сколько пострадавших не дошло до полицейского участка? У стариков всегда что-нибудь болит. Одной раной больше, одной меньше. Тем более, судя по отчётам врачей, швы были сделаны качественно, опасности для жизни не представляли, организмы потерпевших функционировали даже лучше, чем до происшествия.

Поначалу я хотел доложить о новой информации шефу, но передумал.

Все живы, здоровы. Жалобы, как одна, отозваны. Состава, как говориться, нет. Что расследовать? Еще, чего доброго, запретит мне даже справки о таких случаях наводить и проследит за исполнением. Придётся выбирать между увольнением и смертью от любопытства. Оно мне нужно? Лучше покопаюсь в информации втихую, а узнает шеф – сделаю лицо кирпичом, скажу, только что вскрылись новые обстоятельства, я вот-вот собирался доложить. Покричит и успокоится.

После работы я наведался к давнему приятелю, ещё по высшей школе, одолжил у него пару приборов. Он тоже заинтересовался удивительными ночными операциями. Видимо, и в контрразведке полно скучной рутины, раз он на странные истории повёлся. С другой стороны, дело как раз по его профилю, и если я его распутаю, он может за него и повышение получить. А мне что, жалко? Главное, чтобы преступники понесли заслуженное наказание.

Едва стемнело, я расположился в кустах у дома утренней старушки и принялся ждать. Меня не покидало чувство, что нападение повторится. Доказать я этого не мог, но сыщик обязан доверять своему чутью.

Мимо прошла молодая парочка, ища, где можно было бы уединиться. Протарахтел невесть как доживший до нашего времени мопед и всё стихло. Мир вокруг будто замер. Небо постепенно заполнилось звёздами, огромными и яркими, как лампочки на новогодней ёлке. В городе таких нет.

Почему мы перестали смотреть на небо? Разве в мире есть что-то интереснее вселенной, её тайн и загадок? Я вспомнил, как мечтал стать космонавтом, как бегал в астрономический кружок в школе, как с замиранием сердца глядел в окуляр огромного, на половину класса, телескопа. Куда всё это делось? Не потерял ли я частичку себя, утратив детские мечты и стремления?

От размышлений и самобичевания меня отвлёк зуммер мини-радара. Он засёк приближающиеся со стороны леса технические объекты. Сколько не вглядывался в темноту, я не смог разглядеть ничего, кроме верхушек деревьев под россыпью звёзд. Пришлось сосредоточиться на экранчике прибора. Он слабо отсвечивал в темноте зеленоватым светом. Красные точки двигались по нему, окружая голубую отметку. Их было пять.

Неплохое подкрепление привели с собой вчерашние взломщики. Видимо, очень сильно нужна им старушкина печень. Ну, ничего, мы тоже на месте не сидели.

Едва красные точки остановились, рассредоточившись вокруг дома, я активировал установщик помех. Эфир наполнился плотным белым шумом. Нападающие устройства должны были потерять связь с хозяевами и лишиться управления.

Сразу же после этого, не давая бригаде ночных хирургов опомниться, я взорвал шумо-световые гранаты, спрятанные по периметру дома.

Надеясь, что пришельцы ослепли и оглохли на некоторое время, я выскочил из своего укрытия и с базукой наперевес бросился к ним.

В тепловизор я видел только три красных пятна. Два других заслонял от меня дом. И только в одно я мог выстрелить, не рискуя задеть строение.

Медлить было смерти подобно. Я стал на колено, прицелился и, задержав дыхание, выстрелил. Граната с шипением вырвалась из трубы и, оставляя едва заметный тепловой след, устремилась к цели.

Лазеры и прочие новомодные штучки хороши против людей. Те не так далеко ушли от своих мохнатых предков и до сих пор панически боятся огня. Против техники не придумано ничего лучше старой доброй гранаты.

Когда тепловая линия почти уткнулась в красное пятно, я инстинктивно зажмурился и потому взрыв не увидел, а только почувствовал. Горячая волна обожгла лицо, исколов осколками. На моё счастье, ничего крупнее песчинки в меня не попало.

Выругав себя за неосторожность, я открыл глаза и осмотрелся. Красные пятна быстро удалялись, безоговорочно признав меня победителем.

Выпустив им вслед еще одну гранату, я снял очки, включил мощный фонарь и принялся осматривать поле боя. Целью операции были крупные обломки, по которым можно было бы определить производителя и характеристики модели.

Мне повезло, искорёженная туша сбитого мной устройства лежала шагах в двадцати от двери. Оно явно было под списание, но это не умаляло его ценности для меня. Один логотип «Прорывных технологий» на перекошенном борту мог развязать многие языки, а уж начинка…

- Что тут происходит? – раздался дрожащий голос старушки. Она стояла на крыльце и поводила дулом дробовика из стороны в сторону.

- Ничего особенного, - скромно ответил я. – Я устроил засаду и подстрелил одного из ваших гостей. Изучив обломки, мы легко выйдем на его хозяев.

Старушка опустила ружьё и подслеповато прищурилась.

- Оперуполномоченный Перов, если не ошибаюсь?

- Старший оперуполномоченный.

- Спасибо, что не бросили старую женщину.

- Я же обещал позаботиться о вас, а слово своё я привык держать.

Наши расшаркивания прервало зловещее шипение, перемежающееся тихим свистом. Я обернулся к источнику звука и обомлел: честно добытые мною обломки выгорали ярким пламенем, рассыпая вокруг себя крупные искры. Не прошло и половины минуты, как на месте остова загадочного устройства лежала лишь горстка пепла.

- Твою мать, - вырвалось у меня вместе с глубоким вздохом.

- Значит, злоумышленников найти не получится? – мигом сообразила старушка. Для своего возраста она была необычайно проницательна.

- Ничего, не получилось сейчас – получится позже. Важно, что к вам они в ближайшее время вряд ли сунутся. Получив два щелчка по носу подряд, предпочтут сначала изучить обстановку внимательнее, а потом уже снова расчехлять свои скальпели. А пока будут изучать мы их и прищучим.

Я изо всех сил излучал уверенность, которой, увы, не чувствовал. В активе только логотип, который я то ли видел, то ли нет. А что было делать? Ситуация и так аховая. Зачем нагнетать? Пусть старушка хоть спит спокойно.

- А зачем им вообще моя печень понадобилась?

- Кто его знает? – пожал плечами я. – Может, разработчик хочет скрыть какое-то ноу-хау, может конкуренты пытаются украсть удачное техническое решение, а может просто безумный коллекционер желает заполучить редкий экземпляр для своей коллекции. Не узнаем, пока не поймём, кто за этим стоит.

В версию коллекционера, впрочем, я уже не верил. Из-за нескольких похожих случаев. Как и в охоту за технологиями. Для копирования достаточно одного экземпляра. Скорее, охоту ведёт производитель. Вот только не понятно, пытается он скрыть свои секретные разработки, заметает следы воровства или уничтожает остатки вредных для здоровья технологических решений? Что такого опасного для «Прорывных технологий» кроется в устаревшей десятки лет назад модели печени? И почему охота за образцами началась именно сейчас? Не связана ли она с пропавшим чипом? Вопрос пока больше, чем ответов.

Распрощавшись со старушкой, я погрузился в аэроскутер и двинулся к порталу. Хотелось поскорее забиться в свою норку и приступить к изучению открытых источников. Пусть корпорация уничтожила архивы поликлиник, но потереть упоминания о своих разработках во всей сети даже ей не по силам. Что однажды попало в интернет, то остаётся там навечно. При должном терпении можно узнать, кто поставлял в те годы органы по госконтрактам, какие модели были в ходу и, даже, какова дальнейшая судьба этих разработок. А терпения у меня в избытке. И навыки соответствующие имеются.

Меня спасло то, что я, даже используя автопилот, никогда не отключаю обзорный экран. Люблю смотреть на пролетающую мимо местность. А ещё то, что спецы в топ-корпорациях в большинстве своём самовлюблённые снобы и переоценивают высокотехнологичные разработки. Услышь они мои рассуждения о преимуществах базуки перед лучевым оружием, лишь снисходительно улыбнулись бы и покрутили пальцем у виска.

Примерно на половине пути к порталу краем глаза я заметил странную вспышку над лесом чуть впереди и справа. Мигнуло красным всего на долю секунды. Я ещё не успел сообразить, что это отблеск прицела, а руки сами собой отключили автопилот и легли на штурвал.

Когда в мой скутер ударил луч лазера, я всё так же на автомате бросил машину к земле. Ремни безопасности врезались в плечи, в голове помутилось от перегрузок. Даже сквозь сверхпрочный плексиглас пахнуло жаром.

Невольно зажмурившись, я дал полный газ. Ветер со свистом обтекал раскалённую обшивку. Огни пригорода у кромки горизонта стремительно приближались. Бичи лазера разрезали небо, нащупывая меня в предрассветной темноте. Мотор надсадно завыл и захлебнулся. В наступившей тишине я буквально кожей почувствовал, что медлить нельзя. Ещё немного и лететь будет не на чем. Да и некому.

Не раздумывая ни мгновения, я сорвал пломбу и вдавил кнопку экстренного катапультирования.

В лицо ударил холодный воздух. Стропы дёрнули вверх и вправо. В небе вспыхнула яркая звезда, а по ушам ударил звук взрыва.

Я оглох и ослеп. Меня мотало из стороны в сторону, а потом со всего маху приложило о сосну. Кресло приняло на себя основной удар, но ногам тоже пришлось несладко. Они превратились в сплошную боль. Ещё я успел почувствовать, что рухнул вниз вдоль ствола, ударяясь о ветки. После одного особенно чувствительного удара сознание милостиво оставило меня.

- Я кому говорил оставить это дело? – привёл меня в чувство голос шефа. – Ты ещё пожалеешь, что выжил. И не притворяйся, что не слышишь. Я приказал вколоть тебе такую дозу, стимуляторов, которая и труп бы подняла.

С трудом разлепив глаза, я попытался сфокусироваться на шефе.

- Докладывай, что произошло.

- Я устроил засаду на месте происшествия, - едва слышно выговорил я. – Отбил нападение, но улик не добыл. На пути домой был атакован.

- Ясно. Зацепок совсем нет?

- Нет.

Я решил не говорить шефу про логотип. Тем более, мне могло показаться или злоумышленники могли специально, чтобы бросить тень на корпорацию, разместить его на аппарате. Должен быть способ выйти на «Прорывные технологии» по-другому.

- Я думаю, надо уговорить старушку на исследование печени. Пусть врачи вскроют её и узнают производителя и модель. Сегодня же полечу к ней.

- Лежи уже, летун. У тебя хребет, ноги и левая рука под замену. Не меньше месяца в койке проваляешься.

- Тогда пусть Костя слетает.

- Нет больше старушки, - мрачно сказал шеф. – Сгорела вместе с домом. А у отдела, твоими стараниями, появился висяк. Как его теперь распутывать будем?

Про логотип сейчас тем более не стоило говорить. Зачем подвергать себя и шефа опасности? Да и разнюхивать про дела давно минувших дней, при таких раскладах, стоит сверх осторожно, используя цепочку как минимум из десятка прокси-серверов и анонимимайзеров.

- Они продолжат потрошить стариков и старушек, - сказал я. – Где-нибудь да проколются.

- Ну-ну, будем надеяться, - пожал плечами шеф. – Выздоравливай. Вернёшься – будешь смотреть сотни часов видео с мест ночных операций. Это тебе в наказание за непослушание. Авось, осознаешь, что старших слушаться надо.

Посмотрю. Куда деваться? И ещё кое-что разнюхаю. Терпения мне не занимать. Я в долгу перед старушкой: обещал защитить её и не смог. Теперь прищучить её убийц становится для меня делом чести. Берегитесь, твари из «Прорывных технологий», я иду по вашему следу и не остановлюсь, пока не привлеку к ответу. Вы начали охоту за печенью, а я её закончу. И доберусь не только до вашей печени, но и до почек, селезёнок и прочих внутренностей. Я это сделаю. Ведь, кроме высоких технологий в мире есть доброта, честность, справедливость и прочие старые и проверенные временем вещи, вроде всё той же базуки. Правда на моей стороне и это позволяет с оптимизмом смотреть в будущее, не смотря на временное отсутствие ног и руки. Пишите завещания и мемуары, потом можете не успеть. Я иду за вами. Точнее, обязательно пойду, как только мне пришьют новые ноги.

Последний человек с Земли

Что такое звёзды?

Всего лишь дырочки в покрывале Ночи.

Всего лишь косматые светила других миров.

Все звёзды светятся, но не всё, что светится, есть звёзды.

Эта светящаяся точка в поясе Койпера ничем не отличалась от других. Послушно теряла в яркости, когда её затмевали, и заставляла терять в яркости других, затмевая их сама. Двигалась по сильно вытянутой эллиптической орбите, как и многие. Пока не отрастила себе маленький, но симпатичный сиреневый хвостик, всего раза в три-четыре превышающий её угловой размер.

***

В рассчитанной на семь персон кают-компании, за столом, напоминающим разрезанное вдоль яйцо, впервые с начала полета, собрались трое.

Филипп Райт, еще молодой землянин лет тридцати. Одетый в брюки, рубашку и френч — всё из джинсовой ткани, застёгнутый на все пуговицы, свежевыбритый, амиш всем своим видом являл скромность и усердие. Если бы его спросили, ровно год назад, уподобится ли он первооткрывателям древности, оторвётся от общины и пустится в путешествие с риском не то что не получить помощь, а вообще не вернуться, ответ был бы резко отрицательным. Но спустя день от этой воображаемой черты он, как и еще несколько членов общины, получил билет до Марса, откуда, по настоянию главы, отправился на задворки Солнечной системы.

Керж Ласкарис, марсианский капитан, примерно тех же лет, напротив, был одет хоть и неброско, но максимально свободно. Он, как и все марсиане, был не слишком эмоционален. Зато надёжен, как андроид. Это был его пятый рейс за орбиту Марса и второй в кометный пояс. Поначалу он не соглашался взять на борт землянина-амиша, не имеющего ни модификаций, ни даже опыта работы в открытом космосе, несмотря на настоятельные рекомендации. Но стоило Филиппу поставить свою цифровую подпись под полным отказом от претензий и отправить документ в Марсианскую Цепь, как этот ньюанс перестал Кержа интересовать.

Арьями, просто Арьями, выпускница ЦЭМ — Центра Экспериментальных Модификаций, занявшая место рядом с капитаном. Обладательница точеной фигурки, ста сорока сантиметров роста, почти незаметной мордочки, коротенькой шёрстки, подвижных ушек и трех пар аккуратных грудей, была раздета в трехслойную кисею, то ли скрывавшую, то ли подчеркивающую её не совсем человеческую природу. На которую землянин безуспешно пытался не смотреть.

— Простите, ваша спутница… — обратился было амиш к капитану.

Ари фыркнула.

— Филипп, я знаю, что в вашей общине были другие порядки, — максимально доброжелательно сказала она, — но мы в дальнем космосе. Здесь ваше неумение обратиться к женщине напрямую может убить вас. К тому же, во что бы я ни оделась, вы всё равно не сможете не смотреть, так ведь?

Капитан закрыл глаза, сосредотачиваясь на информационном обмене с кораблём.

— Мне никогда не приходилось видеть таких как вы, Арьями.

Она неопределённо взмахнула рукой:

— И не увидите. На мне отрабатывали тепловую приспособляемость и расширенный спектр чувств.

— Неужели вы провинились настолько серьёзно? — Взлетели вверх брови амиша.

Ари аж всплеснула руками от возмущения, мазнув Кержа по щеке.

— Фрря-ау, конечно же нет! И на Земле, и на Марсе используют накопленный генетический материал для создания химероидов. Только на Марсе все происходит в открытую и по окончанию программы мы получаем гражданство.

Филипп благоразумно не стал уточнять, как, по её мнению, обстоят дела на Земле.

— Время подкрепиться, — объявил капитан, по прежнему не открывая глаз.

Перед каждым из сидящих щелкнул замок, и слегка выдвинулся ящик, в который подавались готовые блюда. Амишу достался дымящийся куриный бульон, с кусочками мяса и ароматными травами. Арьями получила питательный батончик со строительными материалами и энергоносителем для умок — наполнявших тело любого марсианина и многих землян микромашин, и стакан тоника. Керж извлек литровый серебристый цилиндр и ловким движением отправил куда-то за спину.

Филиппа это изумило, но он лишь покачал головой и решил не уточнять. Конечно, он слышал о людях, которые больше машины, чем люди. Но также понимал, что человек, как он есть, даже на уютной Земле не везде сможет выжить, чего уж говорить про дальний космос. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как заняться бульоном, похожим на настоящий и запахом, и вкусом, и внезапным разочарованием после того, как он слишком быстро закончился.

***

Неделя пролетела незаметно. Перестав сомневаться в устойчивости его желудка после не-сна, Филиппа перевели на питание концентратами. Такими же батончиками, какие употребляла Арьями, и даже — амиш был готов поклясться, что видел это своими глазами! — капитан Ласкарис. Кстати, они оказались очень недурны. Конечно, сравниться с блюдами его русской бабушки, приготовленными ею собственноручно, было невозможно. Но ни разу за всё путешествие у него не появилось причин жаловаться на плохое питание или недостаточное разнообразие вкусов.

Учиться — вот что оказалось по-настоящему сложно. Размеренная общинная жизнь, преимущественно протекавшая в ручном труде, прививала усидчивость и терпение, важные добродетели для амишей. И они помогали усваивать новые знания, но вот помочь экипировать скафандр за положенные по нормативу полминуты, или отличить безумно твердый водяной лед от податливого метан-аммиачного по блеску — были бессильны.

Когда пролетел месяц, Арьями похвасталась первой свечкой, зажжённой в этом рейсе. Ледяная глыба, пару десятков метров в поперечнике, обзавелась красивым голубоватым хвостом, и медленно меняла орбиту, чтобы через десяток лет пройти в непосредственной близости от пыльного шарика красной планеты. По этому случаю Филипп достал бутылочку сделанного в их общине кьянти, но капитан с хитрым выражением лица перехватил его в коридоре, подмигнул и экспроприировал вино в свою пользу. Зачем он это сделал, амиш понял уже намного позже, когда через еще три недели полностью самостоятельно установилфабрику по добыче рабочего тела и двигательную корзину, записав на свой счет первую в истории всех амишей искусственную комету.

— Знаете, Филипп, из всех религиозных общин Земли, вы далеко не первые, кто хотел обосноваться на Марсе, под уже благоустроенными куполами, — сказал ему Керж, разливая по бокалам то самое кьянти. — Но первые, кто хотел быть полезными и стать пусть и обособленной, но частью марсианского сообщества, вместо того, чтобы паразитировать на нём. Ты уступаешь нам во всем, но смог доказать, что можешь учиться и делать то, что нужно. Думаю, я должен отрапортовать на Марс и главе твоей общины, что ты справился.

Такого смущения Филипп не испытывал даже когда впервые увидел Ари. А такой гордости — наверное, лет с двенадцати, когда сам сумел починить старый бензиновый мопед.

***

За следующий месяц, работая то вдвоем, то полным составом, они зажгли еще почти сотню свечей, наполовину опустошив склад с комплектами, когда случилась беда.

Арьями уже разоблачилась, как Керж заговорил по громкой связи:

— Ари, с Филиппом что-то не так. На мониторинге упали почти все показатели, я слышу тяжелое дыхание, но он не отвечает.

— Он далеко? — Её сердце подпрыгнуло и забилось часто-часто.

— Минут шесть на «карете». Моя заправлена и готова.

Каретой на сленге назывались грузовые маневровые платформы.

Шесть минут туда, шесть обратно — за это время слабое человеческое тело может и не умрет, а мозг пострадает. С другой стороны, ей не надо везти с собой комплект, просто прокатиться налегке, не экономя газ… Если бы еще она не увлеклась, и не растратила весь кислород в скафандре!

Ари открыла нишу рядом со шлюзом, и достала аварийный дыхательный комплект, два фала и страховочный пояс — перезаправлять скафандр значило отнять драгоценное время у Филиппа. Проверила ларингофон и костные спикеры, приладила маску.

— Керж, я выхожу.

— Без скафандра у тебя будет минут пять-семь на всё, — после томительной паузы отозвался голос в наушниках.

Он мог просто не выпустить её. Человек уже сделал всё, что должен был, и его дальнейшая жизнь не имела никакого значения. А космос — крайне негостеприимное место для белковых неженок, как бы они не были модифицированы.

— Будь осторожна, пушистик.

Сощурившись, чтобы уменьшить площадь испарения жидкости с поверхности глаз, Арьями вылетела из шлюза с максимальным ускорением.

— Поворот три-два, крен сорок, тангаж семь-шесть, — направил её капитан.

До места она добралась меньше, чем за минуту, и еще минута ушла на то, чтобы выровнять скорость с поверхностью беспорядочно вращающейся кометы и сблизиться с поверхностью.

— Вижу его.

Фигурка человека в скафандре, раскинувшего ноги и руки, не двигалась. Достаточно давно, чтобы центробежная сила успела вытравить фал на всю длину. Что ж, так проще будет его эвакуировать.

Пристегнув запасной фал к карете и скафандру, она отцепила Филиппа от кометы.

— Керж, я возвращаюсь.

Снова сощуриться не вышло. Внутричерепное давление заметно выдавило глазные яблоки из орбит, и перед взором, ставшие заметными только на фоне абсолютной черноты космоса, плясали белесые тени.

— Ты летишь не туда, Ари. Ты слышишь меня? Тебе нужно довернуть вправо на один-шесть.

Слишком поздно. Арьями отключила двигатель.

— Керж, иду по инерции. Я… я потеряла зрение. Не вижу, куда лечу. Постарайся нас поймать.

***

Филиппа разместили в кают-компании. Штатный диагност из капсулы не-сна долго думал, но так и не смог прояснить, что с ним, лишь определил необычную заторможенность нервной системы да аномально высокое количество кислорода в венозной крови. Из рекомендаций — только погрузить в искусственную кому. Ему было всё равно, что на борту не было соответствующей аппаратуры, а капсула не примет больного.

Глаза Арьями пострадали несильно — обморожение роговицы, травма хрусталика и радужки, со смещением, многочисленные разрывы канальцев, по которым слезная жидкость омывает хрусталик и возвращается на поверхность. Неприятно, но ничего такого с чем умки и регенерация не справятся за неделю.

А затем пришли новости через DTN. В сложившейся ситуации Керж бы не обратил на них внимания, если бы среди сводок об успехах и неудачах местечкового значения, котировок Лунной Биржи и прочего информационного шума не затесалось оповещение от Марсианского Правительства.

Само по себе марсианское сообщество было динамической структурой, без выраженных подструктур. Они появлялись только в исключительных случаях, которые неразумно разбирать ни малым, ни всеобщим референдумом, и по вынесению решения — распадались. Последний раз, когда формировалось Марсианское Правительство приходился на момент создания поселения и сообщества. Неудивительно, что тревожное предчувствие сжало сердца обоих марсиан.

Керж зачитывал сообщение.

— Имена членов комиссии, ссылки в Цепь… заслуги… обвиняемые Кир Ковальски и Маари… просто, без фамилии… преступление против человечности и человечества… Да у меня уже в глазах рябит от напыщенных слов и канцелярита!

— Ты сказал Маари? — подалась вперед Арьями.

— Да. Ты её знаешь? — удивился Керж.

— Хм, — мотнула головой Ари, — я её видела только через стенку бокса. Но благодаря ей у меня появились когти и еще две пары грудей.

Керж издал невнятный звук, долженствующий выражать его крайнее изумление:

— Расскажешь мне потом?

— Там не так много. Года два назад в Центре появилась пациентка с Земли. Рысь, которую начали перекраивать чужие умки. Её хозяин очень настаивал на «лечении». Она настолько была ему дорога, что он отказался от гражданства на Земле, и добился того, что его схантили мы, представляешь?

Капитан весьма слабо представлял, что нужно сделать, чтобы марсиане схантили земного спеца, да еще и из отсталых государств. Но в том, что ему пошли бы не просто навстречу, а на любые уступки — не сомневался.

— В Центре взялись за это дело. Потребовалось два добровольца, из трех химероидов с кошачьими модификациями… — Арьями словно погрузилась обратно в те дни. — Одной из них стала я. Мой куратор обещал откатить все лишние модификации, но мне они понравились. Не смогла отказаться от хвостика и ушек, они слишком миленькие. «Лечение» заняло месяца три, с тех пор больше мы не виделись.

— Я ожидал чего-нибудь разэтакого, — признался Керж, — но не настолько. Ладно, вернемся . Они… Ого!

— Что, что там? — хвостик Арьями задрожал от любопытства.

Внезапно севшим голосом Керж произнес:

— Их признали виновными в геноциде человечества и разрушении земной инфраструктуры. Земля закрыта для полетов, статус Луны под вопросом. Их отправят на Землю в капсулах глубокого сна, с установленным на 242 года таймером пробуждения, «жить в том аду, который они сами создали».

***

Арьями в очередной раз стремительно дошла до двери каюты и, выпустив когти, резко развернулась на месте.

Дверь трижды взгуднула гулким стуком, а интерком сообщил:

— Ари, ты уже весь придверный мат превратила в клочья. Что с тобой такое?

Она остановилась, но не ответила.

— Я вхожу, Ари.

Одной из немногих действительно полезных привилегий капитана, по мнению Кержа Ласкариса, была возможность открыть любую дверь.

Она замерла, перекрутившись вполоборота, как котёнок: спиной и лицом к двери одновременно; с той лишь разницей, что котята обычно в такой позе спят.

— Корабль стонет каждый раз, когда твои когти оставляют очередную отметину.

Керж взял её ладони в свои.

— Ну почему? — С надрывом прошептала Арьями. — Почему сейчас, когда мы получили эти ужасные новости о Земле, он лежит в кают-компании и умирает? Он последний не модифицированный человек с Земли, все его сородичи погибли… Это так несправедливо!

Её когти вонзились в ладони Ласкариса, разрезая плоть, как горячий нож — масло.

Керж лишь дернул уголками губ.

— Убери когти, Ари, — попросил тот, но она уже почувствовала, как намокает шерстка на пальцах, и втянула их.

— Прости… — виновато пробормотала она, мотнув головой и забавно прядая ушками.

— Умки затянут раны, а ускоренная регенерация исправит всё за пару часов. Пойдем лучше, помоем твои лапки, пока кровь не свернулась.

— Умки, — пробормотала Арьями, — умки... Ну конечно, умки!

Выражение торжества на её мордочке сменило былую угрюмость, как истаивают под палящим летним солнцем облака, только что поливавшие землю «грибным» дождем.

— Но руки тоже надо помыть. Отведешь меня, Керж? Я все еще ничего не вижу, после того как ты перехватил нас там, за бортом.

***

Музыка заиграла, стоило им только отворить дверь в каюту Филиппа. Что-то явно электронное, но настолько бедное звучание не использовалось уже больше полувека, после массового распространения «пиксельных» синтезаторов и гектоканальной акустики.

— Отключить? — вопросительно взглянул на спутницу Керж.

— Оставь, дольше искать будем.

Что б не случилось, где б ты ни был, Сколько б ни длился этот век Чем бы тот мир, куда б ты прибыл, Не покорил тебя навек Пусть в твоей памяти нетленной Маленький шарик ждет тебя Верь мне, что ты во всей вселенной Сможешь лишь там найти себя

Удивительно, но, если не считать брошенной посреди аккуратно заправленной кровати толстой бумажной книги, каюту можно было бы принять за нежилую.

Он оставил Арьями у двери, и прошелся по помещению, открывая контейнеры: в изголовье кровати, у стационарного бортового терминала, под зеркалом, что приютилось рядом с дверью. Он искал какое-нибудь лекарство или прибор с Земли, которые могли бы пролить свет на то, что случилось с амишем, но ничего необычного не попадалось.

— В Центре я прятала свои особо личные вещи за зеркалом, — подала голос Ари.

— Боюсь даже предположить, что это было, — отозвался капитан, нащупывая фиксаторы креплений зеркала, — может, дополнительная порция обезболивающих или стимуляторов?

— Стихи, шутник. На синтетической бумаге.

Керж присвистнул, и тут же вибриссы сообщили Арьями, что нечто мягкое шлепнулось на пол.

Она метнулась пушистой молнией на звук, обнюхала и ощупала предмет.

— Мягкий двухсекционный блистер, одна секция вскрыта, пахнет сахаром и водой, — сообщила она. Подумав, лизнула вскрытую секцию изнутри, позволяя умкам сделать анализ остатков жидкости. Непонимающе мотнула головой, и замерла на добрый десяток томительных секунд.

В вихре лет кружись, и пусть же будет вечным Озарённый Солнцем путь твой, бесконечный Этот путь, небесный странник, не напрасен Шарик мира, как безумно ты прекрасен!

— Гомеопатия какая-то, Кержи. Просто подслащенная водичка. Ничего не понимаю.

— Но какой смысл везти воду так далеко, когда можно привезти таблетку? Ну-ка, дай, — его пальцы требовательно схватили пакетик. — Циклофран. Что за бессмысленное название?

— А состав там есть? Кажется, у меня онемел кончик языка…

— Как ни странно, есть… только текст весь расплылся. — Капитан сощурился: — Экстракт *неразборчиво* селезня баварской утки 200МЕ (да во всей Вселенной частиц меньше!), вкусовые добавки. D2O. Ари, это еще что за зверь?

Та шевельнула губами, вспоминая:

— Тяжелая вода. Не яд, но в больших количествах нарушает биохимию и блокирует митоз, а с ним и регенерацию… Не слишком сложна в производстве, когда-то использовалась как средство понижения давления. Должна быстро выводиться естественным путем.

— Давай-ка я отведу тебя в кают компанию, к Филиппу, а сам посмотрю, что хранится в его контейнере на складе.

***

Керж впервые с начала полета пребывал в смятении. Без масс-спектрометра изотопный состав жидкости в блистере не уточнить, но… Определенно, несколько кубиков были не в состоянии навредить человеку. Разве что при частом и долгом употреблении могли подорвать слабое здоровье.

Он вернулся в кают-компанию спустя несколько минут, прихватив с собой десяток таких же блистеров, как найденный в каюте амиша.

— Миндальный сахар, Ари. Там в составе еще миндальный сахар, — он протянул ей один из блистеров.

Арьями аккуратно проделала дырочку когтем, и понюхала содержимое. Тонкий запах горького миндаля ей удалось определить безошибочно. А там, где встречается бензальдегид после перегонки из естественного сырья, там будет и цианид.

— Показания диагноста подходят под отравление синильной кислотой. Керж, мне нужны капельница и физраствор из резервного комплекта. И еще надо вытащить из пищевого процессора пару литров смеси для умок.

— А это-то зачем?

— Я тебе рассказывала про Маари, совсем недавно. Умки хозяина начали перестраивать её собственное тело, потому что она ни на шаг от него не отходила! Я сделаю Филиппу иньекцию своих умок, и буду рядом — от слепой меня всё равно нет толка. Но им понадобится смесь, чтобы довести дело до конца. Ты не можешь запретить мне, Кержи!

Капитан привлёк Арьями к себе.

— А как его насчет его мнения? Амиши до сих пор не жалуют технику, хотя и признают, что человеку уже давно без неё не выжить.

Она чуть всхлипнула.

— Меня никто не спрашивал, хочу ли я быть, понимаешь? Меня просто создали, и сделали такой, какой я получилась. Но если бы я хотела умереть, то лететь так далеко ради этого — нет решительно никакого смысла. У каждого должен быть свой шанс, будь он хоть трижды амишем! Я не могу и не хочу смотреть, как умирает тот, кого можно попытаться спасти.

Глядя на дорожки мокрой шёрстки под невидящими, но по прежнему милыми его марсианскому сердцу глазами, Керж не мог найти доводов против.

— Только смотри, не преврати его в еще одну неко, ладно?

Её ушки смущенно пригнулись, но не хихикнуть она не смогла.

***

Капитан развернул карету. Отсюда, с расстояния почти в километр, Керж с гордостью рассматривал результат месячного труда. Неправильная четвертькилометровая картофелина, после огранки парой двигателей, смонтированных с разных сторон пятиметровой ледышки, превратилась в сапфир, идеально легший в открытый внешний грузовой ангар, где раньше перевозились кометные комплекты. Полторы сотни установленных комплектов делали ее похожей на гигантский фасетчатый глаз. Систем охлаждения, уходивших в водяное ядро кометы, видно не было, но мощность корабельного реактора перестала быть ограничена капельными рассеивателями и радиаторами. Не говоря уже про подросшую на три порядка тяговооруженность.

Титанический труд.

В отличие от Ари, Керж отлично понимал, что нельзя внедрить умок в другой организм без контроля со стороны. Новорожденные марсиане были полны случайно попавших в них умок — но те отключались, не найдя характерных для матери маркеров. А повторное заселение умками не разрешалось до четырех-пяти лет.

Амиш отлично перенес заселение, но умки внутри него работали лишь на поддержание состояния комы, и только пока Арьями была в радиусе нескольких метров. Без скорейшей доставки Филиппа на Марс, ее риск не имел никакого смысла.

— Ари, как у тебя?

— Умки сформировали внутри Филиппа трехмерную сеть, этакий второй скелет, пронизывающий всю плоть. Я смогу повторить это и с нами.

— Отлично, я как раз закончил последний тест, мы готовы оправляться.

Тридцать g — конструкционный предел прочности корабля. Все полторы сотни двигателей смогли бы придать ему вместе с бывшей «картофелиной» ускорение в двадцать два или двадцать три g. Только ни обычный человек, ни марсиане никогда раньше не могли выдержать таких перегрузок.

Керж лишь усмехнулся про себя.

— Знаешь, Ари, если мы доберемся до Марса живыми, то не раз пожалеем, что выжили.

— Знаешь, Кержи… У него таки будут ушки!

Глоссарий.

Умки. Они же микромашины, μmech или umech. Роботы микронного размера, формирующие внутри организма симбиотическую сеть, помогающую выжить в условиях, когда сформированные земной эволюцией процессы работают неэффективно или неправильно.

Марсианская Цепь. Специфическая реализация блокчейна (связной цепочки блоков), в которую заносится все, что происходит на Марсе. Заменяет собой архивы, справочные и всевозможные бюро.

DTN, Delay tolerated network. Устойчивая к повреждениям и задержкам сеть, основа текущих реализаций межпланетного интернета.

В тексте, с разрешения Виктора Аргонова, использован текст песни «Земное притяжение» группы «Комплексные числа».

Селекция

Небо заволокли красно бордовые облака, под ногами проносились кусочки камней. Среди них были и по крупней и совсем мелкие, незаметные, как пыль. Горный пейзаж смотрелся одиноко. Все было коричнево красным, каменным. Безжизненным. Растения, видневшиеся кое- где превратились в каменные скульптуры, стоявшие посреди пустыни.

– Входим в атмосферу капитан. Вы уверены, что это здесь?

– Абсолютно точно лейтенант. Сигнал был подан отсюда.

Небо мгновенно посветлело и, сине белый корабль приземлился. Небо как прежде заволокло, и поднялся ветер. Он бил камнями по обшивке корабля с такой силой, будто не желая его видеть на своей планете.

– Мы приземлились капитан.

– Хорошо Кейн, скидываю координаты. Ты знаешь, мы больше не можем терять людей. Нам не сойдет это с рук.

– Я постараюсь капитан, – сказал Кейн, начиная приземление на неизведанную планету.

Каменный поток не прекращался ни на минуту. Практически стало ничего не видно. Горы утонули. Коричневый песок поглотил все. Среди бесконечного движения показались четыре размытых белых силуэта в серых скафандрах с синим стеклом. Они вышли из корабля, казалось, не замечая каменных потоков.

– Крис, Энди! Вы пойдете в ту стороны, – прозвучал голос в шлемах у двух солдат стоявших по правую сторону от лейтенанта.

– Так точно сэр!

– Майки, ты пойдешь по координатам 28.64, там тоже было обнаружено движение.

– Есть сэр!

– И давайте без глупостей. Стреляйте на поражение, как только заметите что-нибудь подозрительное.

– Не волнуйтесь сэр, все пройдет гладко, – сказал Энди.

– Вот и отлично. Давайте разберемся с этим и поскорее уберемся с этой планеты.

Через несколько минут Кейн рассекал каменную пустыню гигантскими шагами. Он почти летел. С каждым шагом взмывал все выше и выше. Ветер слегка утих. Он остановился около обрыва. Координаты, по которым направил его капитан, были уже близки. Он остановился для их уточнения. Датчик сигналил как оглашенный. Ветер совсем утих, и его взору открылась обшивка корабля. Он был просто огромный. Его кое-где засыпал песок, но он не перестал казаться величественным. Кейн подошел ближе, к дыре, через которую было ничего не видно, но через которую можно было зайти внутрь. Датчик мгновенно замолчал. Кейн огляделся по сторонам и вошел внутрь.

Его мгновенно охватила темнота. Через синее стекло ничего не было видно.

– Уровень кислорода в норме? – удивленно произнес Кейн.

Он снял шлем и огляделся. Внутри корабля росли большие растения, извивающиеся по всей его высоте. Капала вода. Кейн приложил руку к стене корабля. Повсюду был мох, и со стен стекала вода.

– Что за черт…

Кейн быстро нажал на сигнал связи прикрепленной возле уха.

– Капитан! Как слышно капитан! – сказал он громко.

В ответ была лишь тишина. Помехи. И снова тишина.

– Понятно…Голосовая служба «Люси»!

– «Люси слушает» – раздался женский голос.

– Я прибыл к месту назначения, описываю объект…

В наушник появился какой-то стук, шипение и связь прервалась.

– Черт! – крикнул Кейн.

Вдруг среди капель, тишины, всеобщего безмолвия и темноты, датчик, передающий координаты запищал небольшими отрывистыми гудками. Среди сумрака это была красная точка, мигающая на рукаве Кейна. Он пошел по ее сигналу по длинному коридору. Она заводила его то в один, то в другой темный коридор, уводя его вся дальше от выхода. Сигнал умолк. Кейн остановился у тяжелой двери, которая была чуть приоткрыта. На ней было написано название корабля, эмблема, год. Но половина стерлась, и ничего было не разглядеть.

Кейн приоткрыл дверь и вошел. Помещение было небольшое, но такое же темное. Ничего не разглядеть. Вдруг он увидел мальчика лет десяти, который шел медленно в его сторону. Кейн бросился к нему и схватил за плечи. На нем почти не было одежды, а температура была около трех градусов.

– Ты не замерз? Ты тут один? – встревожено говорил Кейн.

– Я…я…да…я один. Мне очень холодно. Я очень хочу улететь, хочу, чтобы у меня был дом, – говорил мальчик еще детским голоском.

Кейн быстро осмотрелся. Нащупав шкаф, он вытащил белый халат и накрыл плечи мальчика.

– Не бойся, мы сейчас уйдем. Как давно ты тут? – спросил Кейн, шаря по шкафам. Он открывал один ящик за другим. Тут его взгляд привлекло что-то светлое, прямо за дверью. Он становил взгляд и с ужасом обнаружил мертвеца в таком же скафандре как у него.

– Я не знаю, год…может больше, – произнес мальчик, а может… – не успев договорить, мальчик перевел взгляд на скафандр, затем на Кейна. На его застывшую позу.

Кейн медленно перевел взгляд с трупа на стол, на котором лежали старые бумаги и непонятно что еще. Он опустил руку, осторожно обхватил холодными пальцами курок, резко обернулся и выстрелил в грудь мальчика. Тот упал замертво.

Кейн выбежал и направился к выходу. Через несколько минут он бежал по пустыне. Ветер становился все сильнее, сбивая его с ног.

– Прием! Крис, Энди! Вы меня слышите?

– Так точно лейтенант. Мы уже у корабля. Мы кое-что нашли. Мы нашли человека лейтенант…

– Где Майки?

– Мы не знаем сэр, его нет с нами.

Капитан добежал до корабля, где его ждали Крис и Энди. Крис держал на руках какой-то сверток.

– Сэр, я нашел его! Я нашел человека!!! Это младенец сэр!

Он приоткрыл ткань. Энди посмотрел на него умиляющимся взглядом.

Кейн увидел на его руках огромного таракана. И выстрелил несколько раз. Он упал на землю. Его многочисленные ноги перестали шевелиться.

– Что вы наделали Сэр?! – Крикнул Энди.

– Вы что сума сошли, это же паразит… он внушил вам что человек. Эти твари только и мечтают, чтобы выбраться с этой богом забытой планеты! Я пристрелил такого недалеко отсюда. Все быстро на корабль! Майки уже не спасти…– произнес Кейн.

Энди и Кис посмотрели вниз и с ужасом увидели таракана, который еще дергал головой. Они ринулись на корабль. Кейн последовал за ними. Напоследок он сделал еще пару выстрелов в голову паразиту.

Корабль взлетел и скрылся в тяжелом бордовом небе.

Уже за штурвалом корабля, пролетая над серовато – синей планетой Кейн связался с капитаном.

– Да капитан, это была очередная неудача…. да, Майки остался… так точно капитан! Будем возвращаться.

В кабину корабля вошел Энди и сев радом с лейтенантом, в кресло второго пилота, спросил:

– Как думаете, сэр, мы когда-нибудь сможем сверхлюдей? Думаете, они существуют и смогли бы выжить?

Кейн посмотрел на него:

– Не знаю Энди. В любом случае это уже не наша проблема. Мы уже и так потеряли много людей. Нам поступил приказ возвращаться на базу. А после домой. Нам дают отдых.

Энди уставился в окно, за которым был бесконечный космос. В кабину вошел Крис:

– Сверхлюди! Все это легенды моей бабушки из сундука с книжками. Я удивлен, что правительство еще верит в эти сказки и выделяет на это деньги…

Энди посмотрел на него удивленно.

– Что ты удивляешься? Тебе еще и двадцати не было, как твоя семья сдала тебя на службу. Ты хоть знаешь, кого мы ищем?

– Как выглядят, не знаю. Как обычные люди…. наверно… – сказал Энди.

– А про закон вселенной слышал? – спросил Крис.

– Какой еще закон?

– Он еще и про закон не слышал…– сказал Крис, – я могу рассказать, если ты конечно хочешь.

– А может, вы расскажите, сэр? – сказал Энди и повернулся к лейтенанту.

Крис сел позади Энди. Лейтенант посмотрел на ребят.

– Что ж, если вы не против…

Крис и Энди внимательно смотрели на него.

– Это ничуть не бабушкины сказки… миллионы лет назад в одной галактике потерпел крушение корабль, на котором были люди. Этот корабль был отправлен людьми с планеты Земля. На какую планету мы точно не знаем. Знаем, лишь была успешная экспедиция на Марс, и то не долгосрочная. В то время было отправлено много кораблей и все неудачно. Попытка за попыткой освоить новую планету оканчивалась крахом. Отправив последний корабль, они отчаялись. Им пришлось принять предложение одной из рас гуманоидов, которая вошла с ними в контакт не так давно. В обмен на драгоценные металлы они воспользуются ресурсами земли. Животными и растительностью. Предполагается, что у них это было в ограничении. Они отказались и постепенно ядерные войны их природные явления их погубили. Почти всех. И когда они приняли решение о сотрудничестве, поступил сигнал. Как вы думаете откуда? С одного из кораблей, отправленных в один конец. Люди выжили.

– Это невероятно… – сказал Крис, – но как?

– Никто не знает. Возможно, они приспособились к среде. Только этим можно объяснить. Прошли ведь тысячи лет. И вот когда на Земле получили послание, отследить сигнал было невозможно. Технологий нет. Еды нет. Ресурсов нет. Они просто погибли. Планета была долгое время в запустении. Но когда Гуманоиды вновь связались с Землей, там почти никого не было. Жалкая горстка людей. А у наших братьев, сами знаете ли уже мало чего оставалось… В общем они восстановили планету. Население людей стало расти. И все шло хорошо… до тех пор, пока не начались союзы между гуманоидами и людьми. И тогда все поняли, что ничего не выйдет. Новорожденные жили не долго. Гуманоиды и люди стали умирать быстро на одной планете. В итоге восстановив Землю и сделав планету своей колонией, они улетели прочь, и освоили другие планеты. Но люди были лишь на Земле. Так и шло дело. Земля была земледельческой колонией и поставляла продукты, мясо, растения – товар, который пользовался популярностью среди других рас. Количество людей тоже возросло. Технологии в галактиках поднялись на высокий уровень. С Земли требовали все больше и больше. Так стало, что люди превратились в рабов. Но однажды на землю прилетел один из кораблей, который так и не нашли между прочим. Там был всего один пассажир. Откуда и сколько он летел, он не помнил. И сколько ему лет он тоже не знал. Сколько он пробыл на Земле, неизвестно. На вид ему было всего двадцать семь. Но он прекрасно помнил землю в ее начальном состоянии. Предположительно ему было около семи миллионов лет…

– Но это невозможно, – еле выдавил из себя Энди.

– В том то и дело. Как он выжил? Ни гуманоиды, ни люди не могут жить столько. И откуда все помнил? В общем, все кончилось не очень хорошо. Он поднял бунт, став главой Земли. Поставки прекратились. Но восстание вскоре подавили и его убили. Интересно вот что. Корабль, на котором он прилетел, был найден, но вскоре исчез. По-видимому, с ним был кто-то еще. И при нем была книга с законами вселенной. Кем написана, никто не знает. Но все законы мы используем по сей день. Благодаря этим законам мы выжили. И увеличили продолжительность жизни, между прочим.

В той книге есть один закон. Там сказано: «Ты не можешь выжить, если ты одного вида. Чтобы жить на всех планетах, ты не должен быть одного вида. Чтобы выжить нужно три компонента: человек, гуманоид, сверхчеловек».…А в последней главе написано: «…спасет нас лишь ребенок».

Крис и Энди молча смотрели на Кейна.

– Так поэтому нас всех с детства проверяют. Я помню, меня в пятнадцать лет отправляли на Кремейн для прохождения обследования, – сказал Энди.

– А меня на Землю – добавил Крис.

– Да, на Земле теперь основная лаборатория, – подтвердил Кейн.

– Корабль Стрим 15! Как слышно? – произнес голос по громкой связи.

– А, Джонни Джонс! – усмехнувшись, произнес Кейн.

– Снова ничего Кейни? Слышал в заслуженный отпуск? – мужчина на другом конце говорил прерывистым басом.

– Да… а ты все еще на Паламере?

– Нет, брат! Слева от тебя.

Кейн вскочил с кресла, поставив автопилот, и посмотрел в окно. В нем уже можно было разглядеть несколько планет. Но через секунду по левую сторону показался огромный серый шатл, какой-то неуклюжий, с разными приспособлениями по бокам, закрывающий половину окна.

– Так что? Ты на Иралион или к своей девушке? – снова произнес голос.

Кейн выпихнул Криса и Энди за дверь.

– На Иралион Джонни. Хотел повидать старика. Ты ведь знаешь, ему почти семьсот. Не долго осталось.

– Понимаю Кейни. Даже завидую тебе немного. Я своих стариков лет сто не видел. Ну… хорошего полета! До встречи на Иралионе.

– Тебе тоже Джонни! Свидимся.

Через несколько часов Стрим 15 с тремя пассажирами приземлился на станции пяти правительств.

– Кейни, дорогой!– сказала Глава департамента по надзору за шатлами.

Она шла навстречу Кейну с двумя гуманоидами. С права шел высокий, толстый, коричневый, с толстыми усами, свисающими до колен и маленькими черными глазками. На нем был какой-то серый балахон, рук и ног почти не было видно. Другой тоже был достаточно высок, зеленый, с кривым носом и вздернутой губой одетый чуть лучше. Похоже, что на нем был цветной костюм или какой-то пиджак, который Кейн не смог рассмотреть. Кейн с Крисом и Энди поравнялись с Главой.

– Привет Элис, как жизнь? – произнес Кейн.

– Ох, здесь просто скукота, дорогой!

Элис взяла Кейна под руку, и они зашагали по светлому коридору, освященному множеством огней. Гуманоиды, Крис и Энди последовали за ними.

– Слышала, опять безуспешно Кейни, но ты не расстраивайся, в другом месяце повезет больше…

– Я ухожу в отпуск Элис. Полечу на Иралион, к старику.

Они шли и говорили о Иралионе. Элис тоже была оттуда родом и знала семью Кейна уже много столетий. Тут Элис остановилась у одной из дверей и посмотрела на него своими ярко зелеными глазами. Он пробежал взглядом по ее белым волосам.

– Ты же не думаешь, что это из-за того, что твой корабль слишком стар? Они просто не могли так поступить…

– Нет Элис, все в порядке.

Повисла пауза.

– Мне нужно на обследование…

– Ах да! – рассмеялась Элис. Я и забыла…

– Ребята, вы тоже можете идти! – сказал он Крису и Энди.

Попрощавшись, они ушли. Затем Кейн проводил Элис до поворота, и вернулся к двери, у которой они остановились. Он постучал. Ответа не последовало. Он постучал еще раз. На стук послышался хриплый голос:

– Да, да. Войдите.

Крис открыл дверь и вошел в небольшой медицинский кабинет. Все выглядело, так же как и в последний раз. На полках стояли банки с человеческими и другими органами. Сердце разных рас хранились в морозильной камере позади двери.

Из-за полок вышел невысокий старичок в белом халате.

– А, Кейн! – произнес он.

– Привет Фреди, как жизнь?

– Погоди минутку…– сказал Фреди и скрылся за дверью.

Дверь вела в прилегающей к комнате в еще один кабинет. Оттуда стали доносится невообразимые звуки, переходящие в свист. Кейн заткнул уши. Через секунду все закончилось. И Фреди вышел с наполовину откушенными пальцами, из которых хлестала кровь. Затем он подошел к столу и опустил руки в банку, с каким-то раствором. Кровь перестала течь.

– Вы можете идти Банни! – крикнул доктор.

Навстречу Кейну вышел громила. На его теле было огромное количество шрамов. И кажется, только что была пришита голова. Банни посмотрел в сторону Фреди.

– Ничего Банни! Ты скоро привыкнешь, голова не такая как в тот раз, но это все что у меня осталось. Все лучше, чем без нее.

Фреди рассмеялся.

Банни посмотрел на Кейна и на висевшее рядом зеркало. Он увидел свое синее тело, на котором было множество старых шрамов и белую пушистую голову с мягкими ушками. Банни покачал головой, и ни проронив, ни слова направился к двери. Кейн едва успел уклониться, чтобы Банни не задел его своей рукой с острыми когтями.

Когда дверь захлопнулась, Кейн успел выкрикнуть:

– Эй, дружище, а тебе идет!

Кейн сел за столик напротив Фреди.

– Что с руками Фред?

– Ничего, я окунул их в маркерианскую слюну, через пару дней отрастут снова.

Они смотрели друг на друга. Улыбки сошли с их лиц. Затем Фреди строго произнес:

– Я снова подменяю твою кровь Кейн. Ты ведь знаешь, я делаю это только потому, что твой отец спас меня когда-то.

Кейн пристально смотрел на него. И тихо ответил:

– Знаю Фреди. Я бесконечно благодарен тебе.

– Если меня проверят, знаешь, что будет?

Фреди встал и направился к холодильнику с тысячами колбочками крови. Подняв свои большие очки, он стал пересчитывать на третьей полке колбочки, называя чуть слышно первые буквы имен, написанные на них.

– Эр, эн, ви, эн, ке. Кейн.

Он взял колбочку с кровью, на котором было написано ручкой Кейн П., и заменил на одну из первых в четвертом ряду.

– Этот солдат уже давно умер, – произнес Фреди, – тебе не о чем волноваться. Стандартная проверка крови всех прилетевших. Их тут тысячи….

– Когда ты сам-то сдавал ее? – усмехнулся Кейн.

– Думаешь это смешно Кейн? – сказал Фреди, садясь снова за стол.

– У меня для тебя новость Кейн. Дурная новость.

Кейн посмотрел на него:

– Говори…

– Люди мне шепнули, что до военачальника третьего правительства дошли слухи, что на Иралионе прошел слух о сверхчеловеке. Его ищут там Кейн. Вскоре они дойдут до дома твоего отца, и ты знаешь, что будет. Что было с твоим братом на Земле Кейни? Его убили во время восстания. Он не послушал нас и вот что случилось. Мы, слава богу, смогли унести ноги на этой развалюхе.

Кейн сорвался с места, не дослушав Фреди. Как только он коснулся ручки, Фреди стоял у него на пути. Кейн с жестокостью в глазах и злобой посмотрел на него. Они налились желтым цветом, несвойственным ни для кого из гуманоидов и людей. Он остановился и посмотрел в зеркало, в которое смотрелся Банни перед выходом.

– Для этого оно тут и висит, – спокойно произнес Фреди и отошел от двери.

Фреди сел на ближайший стул.

– Кейн, я знаю, ты зол, но выхода нет.

– Я знаю, что мне делать Фреди, – произнес Кейн, отпустив ручку двери.

– И что же?

– Мне придется убить отца.

Фреди посмотрел в окно, ведущее в ангар с кораблями. Он подошел к нему и свел руки сзади. Окно было прикрыто легкой шторой. С другой стороны кабинета не было видно.

– Это верное решение мой мальчик, – произнес он и свесил голову.

Кейн схватил ручку и уже хотел выйти, как Фреди сказал:

– Потом наведайся на Землю, там осталась Софи.

– Я помню Софи дядя, дочь Брата.

– Это хорошо. Ей скоро пятнадцать. Проверка… ты же знаешь… Мы мысленно общаемся Кейни. Она волнуется. И знаешь, она очень хорошая Кейни, – усмехнулся он.

Кейн обеспокоился еще больше, но сдержал прилив кислоты в глаза. Они оставались такими же, как у обычных людей. Он поспешил к кораблю. Заполнив по дороге еще в паре кабинетов несколько бумаг, Кейн был уже в кабине своего шатла. Смотря на окно кабинета, немыслимо на каком этаже, он улетел.

Фреди отошел от окна. Походил по своему кабинету и поднялся на этаж выше. Найдя своего кота, он сел в кресло и начал его гладить.

– Уже скоро Мар-Мар, уже скоро… великая вторая битва. Люди канут в вечность… – произнес он.

Явление рыцаря

Усталый рыцарь лениво перевалил через холм и остановился, глядя на гигантский мегалит в низине. Он впервые видел это сооружение целым, не лежащим в руинах — до сих пор все подобные каменные чудеса, встреченные им на пути, были искрошены в песок и пыль. А здесь его утомлённому взору открылось нечто прекрасное, нечто далёкое, нечто забытое… Из широкого круга тёмных камней ввысь устремлялась идеально ровная башня без окон — с холма нельзя было разобрать, из какого она материала, не то слоновая кость, не то белый мрамор.

- Это невероятно, - произнёс рыцарь, ни к кому конкретно не обращаясь. - Я почти добрался, любимая. Уже скоро, уже…

Он с кряхтением оторвался от валуна, на котором отдыхал после тяжёлого подъёма. Звонко лязгнул меч, висевший на боку без ножен. Рыцарь придержал его одной рукой.

- Я клялся, что найду тебя, - возбуждённо пробормотал он, осматривая склон холма и решая, как лучше начать спускаться в низину. - Клялся, родная моя. На кон поставлена моя честь, моё имя. И я вызволю тебя из этого ужасного плена, я сражу трёхглавого змея — иначе не зваться мне Радомиром Храбрым!

Воспоминание о собственном наречении вызвало у него невольную улыбку. Помнится, отец плакал на торжественной церемонии — а в этом жестоком мире мало что могло вызвать слёзы у его достопочтенного предка. Не сосчитать, сколько он прошёл войн и трудностей! Больше всего юный Радомир мечтал если не повторить отцовские успехи, то хотя бы приблизиться к ним на самую толику.

Можно сказать, теперь ему выдался шанс. Радомир отправился в столь дальнее путешествие не просто чтобы испытать себя и набраться жизненного опыта, а с конкретной целью — отыскать в дальних землях волшебную красавицу, заточённую в белой башне под стражей ужасного чудовища. Волхв благословил его, предупредив обо всех тяготах столь опасной дороги, но влюблённого Радомира ничто не могло остановить. Им управляла глухая страсть — хотя, как он себе напоминал в редкие минуты умственной трезвости, похитительницу своего сердца он видал всего раз.

Осторожно перебирая ногами, Радомир начал спускаться. Обувь он потерял в выжженной дотла долине к западу отсюда — горячая земля, по которой он ступал, сожгла крепкие кожаные сапоги - и теперь мозоли на натруженных ногах противно зудели и ныли. Хорошо ещё, что кольчуга осталась. Мало ли какие монстры поджидают его на подступах к башне!

***

Старшой нетерпеливо разгуливал взад-вперёд по конференц-залу, то и дело поглядывая на крупный, растянутый на всю стену экран, где отображалась крохотная фигурка, медленно сползающая со склона холма. В помещении царила атмосфера всеобщего смятения и отчасти даже страха. Остальные присутствующие явно нервничали, наблюдая за Старшим; их голубые прозрачные силуэты часто подрагивали, а некоторые и вовсе пропадали на несколько секунд.

- Ну и дела, - протянул он наполовину с уважением, наполовину с озабоченностью. - Глянь, Злата, каких дел ты натворила.

Девушка на дальнем конце стола виновато потупилась.

- Я должна была предвидеть последствия, - глухо сообщила она поверхности стола. - Но в тот момент мне показалось, что вступить в контакт будет не только безопасно, но и выгодно для нас.

- Злата, милая моя… - Старшой потёр лоб, выражая усталость. - Под вопрос теперь поставлена вся наша жизнь, если её можно так назвать.

Его дрожащий из-за помех палец указал на таймер, установленный над входом. Цифры указывали на печальную правду: «жить» собравшимся оставалось не дольше двухсот лет. Злата, покосившись на таймер, нарочито горько вздохнула и снова поглядела на стол, словно на крышке были нацарапаны какие-то оправдания.

- Что прикажешь делать? - спросил Старшой, усаживаясь на свой стул и тут же снова вскакивая, не в силах удержаться на одном месте. - Все планы насмарку. Тысячи лет непрерывной работы бесу под хвост. Видишь, как одна-единственная минута слабины может изменить ход истории, ход событий?

- Ход истории меняли те, кто жал на красные кнопки в своё время, - вмешался другой мужчина. - Она всего лишь наткнулась на этого бедолагу, выполняя ваше же поручение. Если память мне не изменяет, Злата сканировала генетические коды растений, обитающих в озере, на берегу которого обитает их народ, - он мотнул головой на экран. - И делала она это по вашему личному указанию. По-другому тут дела не происходят.

- Жень, успокойся, - кивнул Старшой. - Я знаю, что часть вины за случившийся несвоевременный контакт лежит на мне. Однако, Злата также была проинформирована касательно требований безопасности и секретности эксперимента. Встречаться с ними, - очередной кивок на монитор. - Ещё рано. Они не готовы.

- Как бы то ни было, теперь они про нас знают, - пожал плечами Женя. - Нам повезёт, если этот образчик окажется единственным энтузиастом. Но мы ведь знаем, что это не так. За ним придут другие.

- Придётся задействовать системы охраны, - пролепетала Злата. - Теперь я жалею, что они не были доведены до ума в своё время, но кто же знал…

Она замолкла, как бы возражая самой себе: мол, глупышка, ты должна была знать!

- Я просто напомню, - железным тоном произнёс Старшой, поворачиваясь к экрану. - Что выбора у нас нет. Если он доберётся до башни и встретится с нами, то ни за что не уйдёт без тебя.

- Так давайте сделаем всё, чтобы он развернулся и убрался к чертям собачьим, - проворчал Женя и встал перед монитором. Его голубой силуэт зыбко подрагивал в наэлектризованном воздухе.

***

Радомир остановился, чтобы утереть пот со лба. Он шёл уже не первый час, а башня всё ещё оставалась далёкой и практически недостижимой. Последний рывок всегда самый сложный, напомнил себе Радомир, и, отпив немного из набедренной фляги, продолжил путь.

Чтобы время текло быстрее, он воззвал к другим воспоминаниям — и первым делом к тому самому летнему вечеру, когда во тьме леса он увидел светящийся силуэт, наполненный воистину божественной энергией. Она очаровала Радомира — сперва он даже не понял, почему эта загадочная женщина привлекла его внимание — и лишь подкравшись ближе, догадался. Она была другой. Она отличалась от всех женщин, знакомых Радомиру, и его жгучий интерес лишь усилился, когда он обнаружил, что незнакомка сияет ярче жемчуга со дна морского. Рыцарю даже пришлось зажмуриться, чтобы сквозь щёлку полуоткрытых глаз наблюдать за созданием, переплюнувшим по красоте своей даже языческих богинь, которым он молился.

Он обратился к ней на общем наречии, используя самые простые слова — он-то думал, что незнакомка из другого племени — но она весьма охотно вступила в разговор, задействовав весьма грузные словесные конструкции и обороты, что впечатлило Радомира и отчасти сняло стеснительность.

Теперь уже плохо помнилось, о чём они говорили, сидя у холодного ручья. Радомир лишь помнил, что он не мог прикоснуться к женщине — его рука всякий раз проходила сквозь неё, будто бы никакой плоти та не имела. Кто же она? Колдунья? Богиня? Пленница злых чар? Радомир настаивал на том, чтобы незнакомка раскрыла эту тайну, но она упорно молчала, и это даже начало выводить его из себя. К счастью, он не обладал отцовской вспыльчивостью и сдержался — слишком уж его покорила эта прелестница из леса, которая общалась с ним только на отвлечённые темы и избегала говорить, откуда она родом и кто верховенствует в её стране.

Когда она собралась уходить, Радомир даже не сумел остановить её — при всём желании, своей реальной рукой он не мог ухватиться за её ирреальное плечо. Так что незнакомка, грустно улыбаясь, пошла прочь… А Радомир побрёл следом, скрываясь во мраке. Способность бесшумно лазать по деревьям ему помогла — фантомная красавица даже не заподозрила, что за ней следят. В один момент она огляделась по сторонам, не заметив висящего прямо над ней рыцаря, провела перед собой рукой и вызвала какую-то квадратную рамку, в которой из воздуха соткалось изображение другого мужчины — из того же племени, что сама женщина. Радомир с интересом наблюдал за происходящим. Разговор женщины с мужчиной — очевидно, королём, судя по его выправке и поведению — Радомир запомнил хорошо.

- Необходимые анализы взяты? - строго спросил король.

- Взяты, - кивнула женщина. - Я возвращаюсь.

И когда король пропал с рамки, на его месте появилась детальная карта со вьющимся маршрутом до самого королевства, где обитала незнакомка. Хорошо, что Радомир обладал выдающейся памятью. Срочно воззвав к своей умной голове, он заставил её запомнить путь до башни — и когда женщина продолжила идти, он уже не последовал за нею. Увиденное заставило Радомира призадуматься.

До сих пор он жил в мире, строго ограниченном по своей длине и ширине. Отец запрещал ему покидать границы без уважительной причины, и до сих пор таких причин не находилось — но теперь, когда неизвестная принцесса из неведомой страны явилась ему не иначе как в божественном предзнаменовании, разве могли оставаться хоть малейшие сомнения?

Волхв поддержал его, а отец после такого не имел права спорить. И, провожаемый песнями и ритуальным боем тамтамов, рыцарь Радомир Храбрый выступил из родных пещер верхом на шестиногом коне, вооружённый шипастой палицей, стальным щитом и булатным мечом, при полном боевом облачении — шлем-шишка с отличительным знаком солнца на макушке, длиннополая звенящая кольчуга и сапоги из кожи болотного оленя.

У него была цель. Было предназначение. Появилась мечта.

Что-то изменилось в туманном, вечно стабильном мире, где он жил. Что-то новое ворвалось в него, вдохнуло жизнь и предвосхитило великие перемены.

К этому «чему-то» он наконец-то подобрался.

Щебень под ногами постоянно осыпался. Радомир очень боялся упасть — одна нога у него и так болела пуще остальных, а такой резкий спуск ещё сильнее усугублял положение. В один момент он подумал, что проще будет лечь на бок и скатиться в низину — останавливал лишь страх попортить хрупкие руки, кости в которых никогда не отличались завидной крепостью.

Наконец, его ноги ступили на твёрдую землю. Радомир посмотрел на башню, и лишь потом его зоркий взгляд выхватил что-то справа, что-то знакомое…

Волхв рассказывал байки про день, когда с неба упали идолы. Их было не сосчитать — волхву, бывшему на тот момент ребёнком, казалось, что их бесконечно много. Они подняли множество бурь и ураганов, изменивших весь мир, сделавших его равно противоположным тому, каким он был много тысяч лет назад. Радомир всегда удивлялся, как волхв умудрился столько прожить — а сам волхв никогда этой тайны не раскрывал. Он называл это божественной судьбой и призывал все прошедшие бок о бок с ним поколения молиться упавшим идолам, называя их высшим даром… Рыцарь не ослушался его даже сейчас.

Он преклонил все свои колена перед идолом и сложил все свои руки в молитве. Так он простоял где-то час, после чего, поцеловав фонящую поверхность идола, встал на ноги и побрёл к башне. Отныне его ничто не могло испугать.

Когда до цели оставалось всего ничего, Радомир поднял перед собою меч. Он ожидал нападения дракона, змея, великана — да чего угодно — но пред ним никто не появлялся. Однако, как только показались широченные каменные врата, служащие входом в мегалит и, соответственно, в башню, земля дрогнула — и явила Радомиру жутчайший из звуков, которые он слышал за свою жизнь.

Ни один мускул его тела не дрогнул. Умная голова подсказала, что пока причин для паники нет никаких. Голова действующая высматривала опасность, готовая среагировать в любую секунду. Радомир нёсся вперёд, перепрыгивая через воронки и провалы. Ног как раз хватало, чтобы миновать любое встречное препятствие без малейшего труда. Враг не появлялся.

Но его злобный рык поднимался от самых земных недр, пробивая собою почвенную толщу. Там, где вопли чудища вырывались на свободу, вздымались комья земли и осыпали бегущего Радомира пеплом. Снизу что-то подгоняло, подталкивало рыцаря, заставляло его стремительнее перебирать конечностями, приближаясь к заветной башне. Умная голова сверилась со своей памятью — да, он не ошибся, загадочная женщина обитала именно здесь! Оставались считанные минуты до момента, когда рыцарь ворвётся на самый верх и спасёт принцессу от жестокого короля, заставлявшего её выполнять какие-то безумные поручения за тридевять земель от её дома…

Рык, визг, вопль, крик, стон — всё это смешивалось в единую волну и наплывало на Радомира, но не могло его испугать. Ведомый заветами волхва, духом отца и велением идолов, рыцарь попросту не слышал предупреждений, не видел опасности, игнорировал любые попытки окружающего мира отвлечь его внимание на какие-то мелочные угрозы…

***

- И что нам с тобой делать? - вздохнул Старшой, окидывая взглядом Радомира.

- Ну и ну, - присвистнул Женя. - И вот в это вы собирались вселяться через двести лет? Открывшееся им существо мало напоминало человека. Оно было облачено в какое-то подобие одежды и даже вооружилось металлическим предметом — но нет, никоим образом оно не походило на тех, «старых» людей, оцифрованными копиями которых являлись сами Женя, Старшой, Злата и прочие.

У рыцаря, пробившегося вопреки суеверным страхам на самый верх башни, было три пары рук и столько же ног — причём каждая пара выполняла собственные функции. Например, самые верхние руки удерживали запасную голову — голову, ответственную за хранение и накапливание информации. Эти же руки в случае опасности скручивались в плотный мясистый комок, пряча драгоценную ношу от вражеского удара. Другие руки держали щит, сконструированный так, чтобы прикрывать сразу обе головы в случае внезапного катаклизма или столкновения с дикими мутантами. Что касается третьей пары, то на ней лежала функция кормления, атаки и лазанья — всего, что поддерживало существование «новых людей».

- Послушай, умник, - неожиданно злобно отозвался Старшой. - Ты во всём этом не участвовал. Твоё дело — дождаться синхронизации и оказаться в таком теле, а потом сделать всё, чтобы эволюционировать до наилучшего состояния.

- Легко сказать, - хмыкнул Женя. - Сколько же лет на это уйдёт?

- Много. Но, знаешь ли, эти тела лучше подходят для выживания в новом мире, чем предыдущие. Если бы мы — не голографическими копиями, но реальными, физически осязаемыми телами сошли на землю, то недолго бы здесь протянули. Эпоха прежних людей минула, Жень. А эти прекрасные существа приспособлены к радиации, к сложным условиям, у них превыше зрения и осязания развиты обоняние и слух… Им проще выжить на руинах этой несчастной цивилизации, чем тщедушным, разваливающимся человеческим телам… Так что я не вполне понимаю твоё возмущение.

Женя нахмурился, сосредоточенно рассматривая Радомира.

- А с этим-то что делать?

- А? - Старшой прикрыл лицо ладонью. - Они должны были ещё эволюционировать. Десяток-другой лет — и они отказались бы от лишней пары рук. Это облегчило бы гармонизацию физической оболочки, а ещё через сотню лет мы могли бы приблизиться к прежним обликам, сохранив при этом новообретённые свойства, вроде приспособляемости и прочего… Уже неважно.

Он приблизился вплотную к тяжело дышащему Радомиру и улыбнулся.

- Итак, рыцарь?

- Я пришёл за своей принцессой, - простонал рыцарь и осел у стены, сжавшись в сплошной комок рук и ног, прикрывающих вздымающееся брюхо. Его жвала сходились и расходились, то открывая зияющую дыру на месте рта, то прикрывая её, смягчая смрадное дыхание.

- Твоя принцесса здесь, - кивнул Старшой и пригласил Злату войти. При виде вожделенной красавицы Радомир вскочил на ноги и протянул к ней руки — вторую пару, свободную сейчас от щита. Умная голова подсказала, чтобы рыцарь соблюдал осторожность, мало ли чего можно ожидать в этом странном королевстве! Но страсть оказалась превыше аккуратности.

Злата остановилась в паре метров от Радомира.

- Любовь моя, - прошептал рыцарь. - На тебя я молился последние месяцы. Тебе я посвящал свои песни!

И, задрав голову к потолку, он гортанно запел.

Старшой, хоть и был голограммой, картинно зажал уши.

- Заткни его, Злата.

Женщина скользнула к чудовищу, прижала голубой сверкающий палец к его жвалам.

- Я твоя, - прошептала она. - Целиком и полностью. Ты пришёл, и я ждала… Теперь мы навеки вместе… Не покидай меня…

- Не покину, - рыцарь прижал свободные пары рук к трепещущей груди. - Приказывай мне, что хочешь. Я повинуюсь. Ибо красота твоя затмевает веру мою, затмевает любовь к моему народу… Глядя на тебя, я забываю лицо матери своей… Честь отца своего… Приказывай же!

Мгновение женщина колебалась. Взгляд её скользнул по застывшему Старшому.

- Тебе нужно лишь зайти в ту комнату, - сказала она дрогнувшим тоном. Рыцарь взметнулся, буквально подпрыгнув от вожделения.

- В какую? - переспросил он.

- Видишь красное свечение? - спросила Злата, указывая на сенсорную лампу.

Радомир кивнул. Подобные огни блуждали по болотам близ его родных пещер.

- Ты пойдёшь туда со мной? - с надеждой спросил он.

- Нет. Этот отрезок пути принадлежит тебе. Ты пройдёшь его сам.

Радомир, покосившись на остальных присутствующих голограмм, вроде бы что-то заподозрил и обнажил спрятанные под брюхом клешни, но Злата поспешила его успокоить:

- Нет. Расслабься. Сделай это ради меня, хорошо?

- Только ради тебя, любовь моя.

Наивный, ни ни минуту не допустивший, что эта уловка — сплошной обман, Радомир подполз к красной комнате и, обернувшись на свою мечту, растянул жвала в улыбке. Злата улыбнулась в ответ, и даже Старшой, сжалившись, склонил расплывающуюся голову в знаке почтения.

За Радомиром захлопнулась дверь. До Златы донёсся злобный рокот биошрёдера и, услышав его, голограмма женщины содрогнулась.

- Злата? - Старшой подошёл ближе. - Ты расстроена?

- Сколько? - донёсся до него глухой плач. - Сколько их ещё будет? Сколько ещё таких рыцарей придёт сюда следом за ним? Сколько ещё смертей ляжет на мою душу?

- Душу? - рассмеялся Старшой. - Нет души здесь ни у кого из нас. Ты это знаешь. Знаешь — иначе бы не согласилась оцифровывать своё сознание… Я скажу тебе, Злата. Они будут приходить. Сперва по одному. Потом — отрядами. Группами. Сотнями. Сперва они не станут противиться твоей воле и, подобно овцам, зайдут в красную комнату. Потом — заподозрят неладное. В этом суть эволюции!

Злата, выпрямившись, смерила голограмму начальника ненавидящим взглядом.

- Эволюции? Так ты… Вы… Ты и это предвидел?

Загадочно ухмыляясь, Старшой повернулся к экрану. Согласно его подсчётам, следующий рыцарь, вдохновлённый подвигом Радомира, должен был появиться на холме через неделю или около того — если его не сломят встречные трудности.

- Они становятся лучше, - сказал Старшой. - Умнее. Это хорошо. Хорошо — для будущих нас. Когда мы войдём в их тела, у нас будет готовая основа для совершенствования. Жизнь — сама по себе вечное совершенствование. Разве не так?

И большая часть присутствующих медленно закивала, как бы соглашаясь. И только Злата долго ещё стояла, глядя на крошечное окошко комнаты с биошрёдером, расплёскивающим по стенам то, что осталось от благородного, но ставшего жертвой более изощрённого разума, рыцаря Радомира Храброго.

Цианоз

Веревка набухла от воды, и тяжелой змеей раздраженно терла лодыжку По хорошему, надо было поправить кое-как завязанный узел под грудью, но до Стены осталось совсем немного. Белая громада нависла над головой, загораживая слепое пятно солнца в облаках Казалось, только сделай пару шагов, протяни руку, и упрешься в пульсацию шершавого камня.

Резко дернуло, потом еще раз, с паузой. Мария оглянулась и махнула рукой, показывая, что все нормально, проблем нет. Черная фигура, танцующая в мареве раскаленного от песка воздуха, тоже вскинула руки, и тут же успокаивающе дернуло веревку. Мол, иди дальше, у нас все под контролем, если что — вытянем.

Каменистое дно начало резко уходить вниз, затягивая в темную глубину моря. Холодное течение, идущее с глубины, равнодушно сдавило ноги и ударило мурашками по коже.

Намотав веревку на руку, Мария нырнула в темноту. Остатки воздуха пузырьками выходили из легких, замещаясь горечью морской воды. Мышцы свело судорогой, и она отдалась течению. Все равно принесет куда надо, можно не трепыхаться и поберечь силы.

Рядом промелькнула ошалелая рыба с обглоданными плавниками и выколотым левым глазом. То ли успела приложиться к Стене, но чудом выбралась, а может и просто какой-то хищный гад оставил отметку на память о встрече.

Свет на эту глубину едва проникал, и под водой Стена уже заметно фосфоресцировала, приманивая рыб, планктон, и вообще любую живность, лишь бы содержало углерод для роста.

Чешуйки водорослей на коже тоже почувствовали приближение Стены, встав дыбом и покалывая кожу. Наконец, течение мягко прилепило ее к поверхности, натягивая веревку.

Коснувшись ее, она погрузила руку по локоть, преодолевая упругое сопротивление. И сразу услышала шум в голове. Стена пыталась разговаривать с ней. Это походило на многоголосый тихий гул в зале ожидания. Улавливаешь отдельные слова от проходящих мимо людей, и возникает бесконечно-бессмысленный монолог. Скала звала к себе, стать частью целого, соединиться с остальным человечеством, сделавшим свой выбор. Каждый раз не следовать этому голосу становилось все труднее. Поэтому долго находиться здесь она не могла.

Образы чужих мыслей глушили и отупляли, и Мария начала считать, чтобы не потерять себя в этом потоке. И при этом продолжала вырывать куски из стены.

Откуда-то сверху возник Страж, зависнув в толще воды. Тело-веретено нерешительно крутилось на одном месте, то выпуская длинные отростки-шупальца, то втягивая их назад. Оценивал опасность и пытался наладить контакт, как и всегда.

Мария попыталась кинуть в защитника куском стены, провоцируя на атаку. Не висеть же тут полдня. Доктор и так уже нервничает там, на берегу.

Белая муть распалась в воде на комки и начала тонуть вниз, даже не достав до него. Наконец, Страж кинулся к Марии и крепко прижался,неприлично обхватывая ноги и осторожно облепляя голову кожаной мембраной. Она дернула веревку, и ее потащило назад, раскачивая навстречу течению. Страж вяло трепыхался, словно не мог определиться, то ли отстать и уплыть назад в какую-то свою нору, или все-таки продолжать держаться до конца.

Мария на всякий случай прижала свободной рукой напряженное тело к себе, чтобы добыча не потерялась по пути назад.

Когда воды стало по пояс, она встала и пошла, прижимая к себе ношу и придерживая размокшую веревку. Но не удержалась, и укусила Стража в затылок, где сквозь прозрачную кожу билась артерия. Тягучая патока заполнила рот, забивая сладостью и одновременно обжигая глотку.

Доктор кинулся навстречу, подхватил у нее из рук неподвижное тело стража, и направился к Профессору. Тот лежал в тени потрепанного пляжного зонтика, не проявляя особого интереса к происходящему.

Когда Мария вышла на берег, чешуйки водорослей уже скрутились и начали с треском отпадать. Ноги подогнулись, и она рухнула на песок. Внутри словно ворочался огненный шар колючей проволоки, заставляя работать сердце и легкое.

Потом ее вырвало мокрым и влажным клубком зеленых нитей, вперемежку с шариками крови Стража. Кожа стала светлеть, избавляясь от зеленого пигмента.

- Каждый раз смотрю, и все время поражаюсь, насколько быстро происходит у тебя трансформация назад, в человеческую фазу, - деликатно сказал Доктор, ловко разделывая тушу на широкие полосы. - Вот нам, старикам, нужно пару дней, а у тебя все за час.

Он тоже иногда облизывал пальцы, испачканные в крови жертвы, закрывая глаза от удовольствия. Потом качал головой, словно сокрушаясь, и продолжал резать упругое мясо.

Мария закуталась в полотенце, подхватила моток веревки, и пошла прочь с берега. Но потом остановилась и вернулась к полосе мокрого песка, не заходя в воду.

- Сука...- просипела она, сплевывая в сторону Стены.

Добычи хватало им на неделю, если Страж был небольшого размера, или даже на три, когда удавалось поймать крупную особь. Их мясо и кровь временно подавляли вездесущий штамп цианобактерий, и тогда они превращались в почти обычных людей. С встающей в полный рост проблемой питания.

Почти вся живность и растения почти исчезли. Все поглотили возникшие в разных местах Стены, перерабатывая органику в подобие кораллов для своего роста. Только стволы деревьев им были не по вкусу, хотя листья водоросли перерабатывали без проблем.

На ужин Мария приготовила курицу. Конечно, это была никакая не курица, а перетертое в пасту мясо, хрящи и кожа Стража, но таков уж был заведенный порядок. На пятничный ужин блюдо должно иметь название. Поэтому сегодня курица,и точка.

Доктор пришел в своем неизменном смокинге и в плохо отстиранной белой рубашке. Профессор никогда не заморачивался с манерами, и ходил всегда и везде в растянутой до бесконечности футболке с надписью «Олимпиада-2121».

- Мария, вы сегодня прекрасно выглядите, - сказал Доктор, и поспешно добавил. - Впрочем, как и всегда.

Профессор, хмуро ковырявший вилкой «курицу», засуетился,и достал из кармана брюк небольшой сверток из промасленной бумаги.

- Вот, - объявил он, вручая подарок Марии - Обходил пятый квартал. В сейфе лежало.

Под пластами бумаги, заботливо окруженная слоями фольги, лежали два овсяных печенья. Раскрошившиеся, с запахом плесени, но еще вполне съедобные.

Пахло ванилью, сахаром и кухней, из той, прошлой жизни, до появления Стен. Ей подумалось, что они походили на эти переломанные сладости. Стена попробовала их, пожевала и выплюнуло на берег, оставив на память о свидании полинявшую кожу, водоросли в хромосомах и пустоту внутри. Накатила даже не тоска, с ней Мария научилась справляться, а скорее острое одиночество. Все эти пятничные ужины трех человек походили на мертвое дерево. Корни умерли, но листья еще зеленеют, продолжая уже бессмысленный, по привычке, фотосинтез.

Она им нужна. Без нее не добыть Стражей из моря. Эти два старика без нее постепенно превратились бы в поросшие водорослями еле-ходящие истуканы. Таких много торчало по всему городу. Их тоже не приняли Стены, и все человеческое внутри них уже превратилось в колонии цианобактерий.

- Вчера видел стайку птиц, - сказал Доктор. - Похоже на воробьев, не успел разглядеть. Летели в сторону Стены, а потом нырнули в море.

- А я не хочу ничего слышать об этом, ясно вам? - взвизгнул Профессор.- Ну хоть раз в неделю можно не говорить об этом? Неужели сложно сделать вид, что мы просто ужинаем. Всего лишь час времени не обсуждать пустые улицы, исчезновение морских гадов и прочую тошнотину. Неужели это так много?

Вилка и нож со звоном улетели под стол, когда он вскочил из-за стола и убежал прочь из комнаты. По лестнице застучали ботинки, а потом внизу хлопнула дверь.

- Когда мы тебя нашли на берегу год назад, он предложил оставить тебя, - вздохнул Доктор, поднимая столовые приборы. - Убеждал меня, что ничего хорошего из этого не выйдет. Только отсрочка времени, и суета.

- Ты не говорил мне раньше... - сказала Мария.

- Раньше я и сам надеялся, - усмехнулся Доктор. - А теперь... Нельзя до бесконечности продлевать агонию. Я же вижу, что тебе все труднее охотиться. Да и Стена становится все больше и выше.

Мария промолчала, размазывая пасту по тарелке и смотря в окно на море. Стена торчала в море словно гребень неизвестного подводного животного. Которое ждет своего часа, чтобы восстать и поглотить весь мир.

Она и сама все это понимала, только не хотела произносить вслух. Надеялась на свою уникальность, а может и просто ждала, что все изменится. Стена рухнет, люди выйдут из моря, и а чертовы водоросли исчезнут.

А сколько было надежд и громких слов. Симбиоз человека и природы. Лекарство от всех болезней, ликвидатор голода, спаситель планеты, новый скачок в эволюции. Сначала «позеленели» бедные кварталы. Проросшие на коже чешуйки давали своим хозяевам еду за счет фотосинтеза, и заодно убивали почти все болезни. Первые десять лет ничего не происходило. А потом в один момент, когда количество таких симбионтов превысило какую-то критическую черту, гости взяли своих хозяев под контроль. И стали появляться Стены.

- Что-то будет, не может она вечно расти. - сказал Доктор. - Она же разумная, эта система, в каком-то смысле, и понимает, что разрушает свою пищевую платформу. Как козы на необитаемом острове, сначала все сожрут, а потом сами сдохнут.

- Можно ли и коз спасти, и сам остров? - спросила Мария. - Хотя какое мне до них дело... Пусть разбивается пастух.

- Понять бы еще, кто тут козы, а что кусты, и где пастухи, - усмехнулся Доктор.

- А такие, как мы? - спросила Мария. - Погрешность, или нас для чего-то будут использовать?

Доктор поднялся, и заходил по комнате. Мария никогда не видела его таким взволнованным.

- Не знаю. Загадка. Вообще не ясно, сколько нас таких еще осталось, - пожал он плечами. - По идее, даже если мы какая-то там флуктуация, то почему она нас просто не сожрет? Черт, испортил я всем вечер своими разговорами.

Когда Доктор ушел, Мария долго сидела за пустым столом, и по крошкам, одну за другой, ела печенье. Она долго держала шершавые комочки во рту, размачивая их слюной, а потом тщательно пережевывала и напоследок глотала. Почему-то она была уверена, что это последние овсяные печенья во всем мире, и хотелось запомнить их вкус.

Ночью Марии приснился сон. Она всегда видела один и тот же сюжет, с тех пор, как ее нашли Доктор с Профессором.

Душный, пахнущий бензином и женским дезодорантом салон автобуса. Все сидят с прямыми спинами и смотрят только вперед, никто не разговаривает. Рядом младшая сестра, впереди ма и па.

Потом большая стоянка, с такими же автобусами, только уже пустыми. Мягкий от жары асфальт пахнет машинным маслом и резиной. Примерно в километре виднеется синей бесконечностью море, и что-то белое торчит из воды.

Пляж с зонтиками и лежаками. На песке валяются вещи, объедки и документы. Все идут в воду, а волны выносят на берег мокрую одежду. Отец хмурится, и то снимает часы, то снова защелкивает браслет на руке.

Море ласково обнимает за ноги и подталкивает. Она сжимает ладошку сестренки, и тянет ее за собой. В голове звучит приглашение. Ощущение доброты и спокойствия исходит от белой штуки. Туда и надо идти. Когда вода попадает в легкие, становится страшно и холодно внутри. Но голос успокаивает, надо расслабиться и все пройдет. Течение несет всех прямо к Стене.

Вот забавный толстяк впереди них, в шляпе и красных штанах. Он словно прилип к белой поверхности, и чешуйки на его коже начали сливаться с материалом, меняя цвет на матовый. Несколько секунд, и на том месте осталась только выпуклость, с едва угадываемым контуром тела. Вверх медленно уплывает шляпа.

Потом и ее прижимает к Стене. Голос оглушает, и кроме него, ничего не слышно. Но у нее не получается стать одним целым. Что-то не так. Чешуйки на коже остались зелеными...

Обычно на этом места она всегда просыпалась. Но сейчас сон продолжался.

Вот рядом возникает Страж. Только крупнее и с каким-то черным оттенком кожи. Он обхватывает ее, точь-в-точь, как это обычно происходило на охоте. Только сейчас Страж говорит. Точнее, ему и говорить-то было нечем, но она слышит его мысли. Он показывает быстрые картинки у нее в голове. Вот Стена, состоящая из песчинок-людей. Песчинки сжимаются в шар где-то внутри стены, и этот шар растет, но в тоже время не меняет размер. Снаружи маленький, но внутри разбухает. Она не поняла, как так может быть, а Страж показывает дальше. Потом шар вроде как разрывает Стену и разлетается на миллионы частей. Частицы летят к звездам по всей вселенной, как семена или песок. Но еще мелькнуло, что если Стена не разрывает, шар угаснет где-то в глубинах, скованный белым материалом. Чтобы разорвать Стену и высвободить шар, требовалось ударить ее снаружи. Но не просто стукнуть, а что-то отдать Стене. Картинки стали непонятными в этом месте.

При этом Страж начал делать странно. Вынеся ее на песчаный берег на волне, он замер на песке, раздвинул ей ноги, и что-то гибкое и тонкое оказалось у нее там, внизу. Мария чувствовала тепло и присутствие постороннего внутри себя. Словно в нее поместили песчинку, немного жгло и тянуло низ живота.

Мария проснулась от духоты. Сон пугал своей второй частью. Она зажгла лампы, прогоняя темноту, и вскрикнула. Ноги облепил песок, а на кровати виднелся мокрый след, как будто кто-то волочил хвост, испачканный в слизи.

Ниж живота отчетлив болел. Хотелось пить и немного подташнивало.

Она настояла, чтобы все происходило на пляже. Доктор поначалу ругался, потом уговаривал, что это глупость и безумие, там рожать. Профессор же молчал, и только тихо поддакивал. Но она и слушать не хотела. Либо так, либо проваливайте. И старики сдались.

Роды принимал Доктор. Он постоянно шутил, и вообще делал вид, что это все пустяки, и бывало в сто раз хуже. Профессор сразу убежал, и Марии стало даже легче, что его нет.

Через несколько минут, как отошли воды, она родила. Быстро, и почти не больно.

- Мальчик, вроде бы, - удивился Доктор, рассматривая кричащий красный комочек.

Он положил рядом с ней укутанного в простыню младенца. Потом появился Профессор, держа в руке небольшую кроватку, сделанную из железной проволоки и отделанную мягкой тканью.

Мария встала с кучи одеял, служивших ей кроватью, взяла ребенка, и села на песок к самой воде, чтобы волны захлестывали ноги.

Доктор примостился рядом, то заглядывая в лицо Марии, то с опаской рассматривая ребенка.

- Что-то скоро произойдет, - сказала Мария, показывая ребенка подошедшему Профессору. - Надо только верить.

Веревка терла ногу, но Мария не обращала внимания. Это все уже не важно.

Когда течение прибило ее к Стене, она прижала младенца к белой поверхности. Та податливо прогнулась, а потом сомкнулась без следа. Когда Мария выходила на берег, Стена уже начала осыпаться, медленно оседая и заваливаясь набок.

Тамтам-бытие

I

Он пытался сосредоточиться: тело в солёной воде перестало ощущать внешние раздражения - но хлопок Он всё же различил. Вестибулярный аппарат забил тревогу, но тряхнуло только один раз - и всё пропало.

Континуум расслоился: он ощущал себя полуторным, как уже случалось в приступах апатии или маниакальной сосредоточенности. Он увидел себя со стороны, как если бы Он был слеп и мог лишь осязать своё собственное лицо - неестественно мелкие черты, неестественно призрачные руки - и всё же Он чувствовал вкус рта, насыщенность воздуха кислородом, тяжесть желудочных соков и ползучую кишечную перистальтику. Он оставался собой - насколько биологический организм "человек" может собою остаться. Он попытался сосредоточиться на гармонизирующем шуме - магнитные поля, понял Он - не то чтобы понял, скорее узнал, запросив по цепочке.

Это новое чувство вызвало волну паники - и уже новым своим естеством Он осознал второй толчок, уже без привязки к непосредственному опыту: информация передалась ему обратным информационным осмосом от систем слежения проекта. Капсула осветилась, прибавляя по 2% яркости каждую секунду - понял Он, считав импульс - второго себя?

Капсула раскрылась, раздалось заранее записанное шипение. Он завернулся в полотенце, впитавшее соли диэлектрического раствора. Двери приглашающе распахнулись.

Проекция круглого стола в соседней комнате оживилась с его появлением. Под проекцией ламп громоздились на манер росписи на вазах приятные люди, черты лица, отсутствие запахов. Он поискал глазами себя. Телесность.

-Мы все прошли через это, поэтому не спеши - побудь антропоморфным сколько угодно долго, - сказал один из проецируемых. - Обычно на раскачку частот требуется пара недель. На кремнии всё было проще, но мы бы никогда не смогли стать тем...

-Кем, - успел выпалить другой.

-Чем мы стали, не перейдя на кванты, но ты уже это знаешь, потому что у нас общая квантовая сеть, - закончил уже третий.

-Не думай, что мы улей - сказал ещё кто-то. Визуально и онтологически Он совсем запутался в субличностях проекта.

-Именно поэтому ты должен выбрать себе новое имя, чтобы облегчить переход, - сказал следующий.

-Ты - наш финальный продукт! - сказал кто-то из предыдущих.

-Ты - последний. На тебе заканчивается программа, - сказал первый.

-Ты всё равно будешь первым существом, - вставил молчавший.

-Ты каждый - и каждый ты.

-Ты скоро разберёшься, - успокоил второй.

- Ты уже начинаешь ускоряться, - сказал, не сказав, иной.

-Тебе нужно подготовить всё к переходу, ступай... - расслабленно сказал первый.

-Но что мне делать? - зачем-то ртом спросил Он.

-Быть человеком. Скоро - неделя-другая - твой мозг уйдёт далеко вперёд и ты уже не сможешь управлять телом напрямую, так что иди - испытывай аффект, - ответил тот, что молчал больше всех.

-Нам его иногда не хватает.

-Эмоция здесь тоже эмуляция, - объяснил иной.

-Да отпустите же его, он теряет время, - возмутился инаковый.

-Но времени у него будет теперь вся вечность, - задумчиво протянул не первый и не последний.

-Ступай, дай эмуляциям поризомить в манихейскую сторону, - отрезал первый и воздел руку.

Экран потолка отключился, проекция зависла, распадаясь на воксели. Он остался в пустой комнате, светлеющей на 2% процента в секунду. Графеновый балахон оказался не очень удобным, кожа горела.

Он спустился по галерее-террасе, напомнившие парковки доисторического XX века, века сдвоенной спирали дублирующих друг друга хромосом, века Иштар, века Афины. Вместо машин здесь теперь растут самые редкие растения для районов допаминщиков. Больше еда не его проблема, как и - деньги - абстракция предыдущих поколений - всплыла подсказка. Он на ходу почесал графеновый ожог на ключице - и во что-то врезался.

-Тебя-то я и ищу, - осклабился мужчина. - Выбрал имя-то? Время летит...

Он оторопел. Под искусственной, некачественно напечатанной плохо калиброванным биопринтером личиной - узнавание - иное - странные ощущения.

-Помолчи, имярек. Я-то уже выбрал себе имя - Прометей. Только меня никогда в программу не возьмут, как не взяли в прошлые, куда там проект... Старики до сих пор живы, представляешь! Мои ровесники... - его голос фальшиво дрогнул. - Им до-жить. Ты ещё можешь перерабатывать этанол? Тряхнём пещерным досугом, м?

II

Прометей содрал с себя лицо, как только они зашли в лифт. Настоящее лицо было молодым, приятным; несколько пугающий взгляд - обрамление кривой ухмылки и каталожного SHATTERABLE-тела, живое дыхание смерти, рудимент вековой давности.

-Ещё толком не разобрался с биопринтером, поэтому лицо такое... безликое, - устало сказал Прометей. - Сегодня отличная погода, много дел, но я уже отстрелялся. Это для вас дни теперь ДЛИННЫЕ - протянул Прометей. - Для нас - не длиннее предела Хейфлика, щелчок пальцев, один раз моргнуть, - он проделал описанные действия с живостью паяца.

Лифт раскрылся, не успев затормозить. Жилище напомнило музейный склад: выращенные

из полимеров кусочки интерьера, дикая смесь архаики материалов и архаики идей.

-Когда метамодерн уничтожал музей как идею модернизма, он пропустил один пентхаус.

-Шутить перестанешь уже дня через два, - бросил через плечо Прометей, манерно разливая остро пахнущий этанол по вычурным сосудам из кости. - Сам напечатал, тренировался перед полноценной конечностью.

-Мне немножко, у тебя тут радиация фонит, только для защиты, - сказал Он.

-Тебя спокойно можно бросить в реактор. Процедура завершена, ты останешься в вечности, - Прометей подал ему огненную воду. - Процедура перехода - лишь защита твоей психики. Пей, Гильгамеш, пока Энкиду будет слово молвить. Не чокаясь, - криво усмехнулся Прометей и заглотил весь объём костяного кубка. Прометей, как в доисторические времена XXIII века, руками нажал несколько кнопок. Посреди комнаты на струе пара заискрили голограммы: спутник, луч размечает границы закрытого района. Настоящие люди бегали в экзоскелетах, в биологической защите - очень неудобно, Он знал по собственному обучению. Квартал за кварталом на каждом уровне закрывался биополимером, формируя причудливой формы опасную скульптуру из заражённых тел.

-Немного не рассчитал. Выброс должен был быть локальным. Тела-то SHATTERABLE, понимаешь? - кислое лицо Прометея сменилось облегчением. - Мне было бы гораздо проще умереть эон тому назад, если бы я только знал, что это не бессмертие. Бессмертие, проведённое в усилиях над отдалением смерти - это не бессмертие.

-Два взрыва с интервалом в минуту? Это был ты? - Он видел, как сигнал пошёл к проекту.

-Да, - просто ответил Прометей, а потом задумался. - Видишь ли, ты теперь - точно бессмертен. Кванты масштабируемы, а я - мясовичок. Я перепечатывал запасные куски тела много раз, поверь, но SHATTER - это тупик. Каждого человечка приходится лепить с нуля. Мы - и ты тоже, в архивах всё есть - так и не научились изменять половые клетки. Предел Хейфлика можно обогнуть, мы выращиваем запасные ткани мозга. Пересадка последней... Слышу гостей, - оживился Прометей.

-Зачем? - Он поставил костяной кубок.

-Неверный вопрос. "Зачем я признаюсь тебе?" Чтобы ты запомнил навсегда. Ты знаешь моё настоящее имя, мы вместе работали. Ты запомнишь не Прометея, но его дар - если я не могу остаться, лучше бы мне исчезнуть.

-Глупо.

-Глупее жить прошлым, даже не спорь, - Прометей вытолкал его в коридор, к лифту, который тут же закрылся за Ним.

Внизу Он посмотрел вверх: Башню окутало полимерное облако, оно стянуло материю и навсегда погребла в себе одного из авторов теоретической части проекта. Он постарался вспомнить настоящее имя Прометея. Он не смог найти старое имя. Лицо Прометея тоже.

Он чувствовал, как полуторная часть личности разрастается. Эмоция сожаления напомнила досаду от упущенного автобуса. Дряхлые вещи. Глупый Прометей-коллега мог подождать и провести вечность в теле сорокалетнего мужчины, но двадцатипятилетним вошёл в биологическую систему, несовместимую с их же проектом. Прометей знал о несовместимости. Неизлечимо больные люди допаминовой формации приняли шанс быть SHATTERABLE, разбиться на осколки - но завтра, не сегодня, не от расцветающих метастаз по всему телу, нет - потом, когда-нибудь потом. Например, сегодня.

Он на автомате прошёл по набережной канала, как любил делать в последние годы. Для 90% людей всё превратилось в игру: еда, работа, развлечения и прочие биологические проблемы. Долгое время особым шиком считалось самоубийство на девяносто девятом году жизни. Серотониновые люди сознательно укорачивали жизнь, чтобы наслаждаться ею по полной. Многодетные семьи передавали эту философию детям: геронтоцид ради призрачного повышения качества жизни. Данные проекта говорили об обратном. От смерти удержит лишь рудимент познания, поэтому большинству выдали безусловный базовый ресурс - а меньшинству предназначались столетия напряжённого труда на добровольной основе.

Погружённый в дазайн, Он пересёк деловой район. Где-то далеко уже были заметны грубые формы человейников для семей серотониновых. Каждый из них - ноль, но вместе они единицы. Проект лишь использует пустое пространство, как забитые нулями носители данных можно перезаписывать полезными данными.

Какая старомодная аналогия - потребительская электроника до сих пор не перешла даже на троичную логику, только некоторые имплантаты, но белковым больше и не нужно. Их потребности просты и понятны. Пока Его сознание несколько месяцев оцифровывали, он много раз с удивлением обнаруживал, что большая часть памяти выдумана им самим о себе же. Физически и химически будущее неотличимо от прошедшего - и для мозга тоже. В проекте они отказались от даты создания и даты изменения - именно поэтому в проекте не могло быть одной личности.

Он сел лицом к Центру. За деревьями, но до воды, - относительность пространства всё больше пугала его - весело шли серотониновые, выбравшие богатство бездетности, чуть более независимые от человеческого, чем их копии из семейных человейников отдалённых районов. Между полушариями зачесалось, но Он не обратил внимания на уходящую из-под ног землю. Он попытался встать, но регресс тела = прогресс сознания уже не позволил. 92% - понял - Он? Дрон завис, расправляя металлическую сеть.

Если бы Он ещё мог запустить гормональную реакцию, то кортизол ударил бы в мозг кружащимися кровяными тельцами: мои это мысли или я окончательно стал частью проекта?

Последним человеческим взглядом, в леденящем чувстве полёта - уродливо-стерильный город разросся от побережья до побережья, миллиарды тонн синтезируемых веществ синтезируют следующие миллиарды веществ синтезируют следующие миллиарды веществ

III

Он не очнулся, наоборот. Стало понятно и легко: синхронизация завершилась быстрее, чем говорили данные. Поэтому его биологическое тело будет ещё раз прокручено через сканер для верификации, а пока - вот эта аватара.

Аватару он обжил тут же. Как в виртуальности, ничего сложного. Он воспроизвёл: уродливо-стерильный город, разросшийся от побережья до побережья, миллиарды тонн синтезируемых веществ синтезируют следующие миллиарды веществ. Память теперь тоже скалярна. Верификация опыта, понял Он. В биологическом воспоминании память мерцает, никогда не на месте. В квантовом мышлении его память точна, разрешение - максимальные 16K сетчатки, петабайты опыта внутри и снаружи - и это только ядро личности, без банка данных проекта. Неудовлетворение от ограниченности памяти уравновешивала лишь неспособность испытывать самый деструктивный аффект - любовь. Он перебрал в уме всех своих партнёров - проживание памяти, объективное знание, отврат истины, тюрьмы боли - тело. Гормональным биороботам удовольствие лишь казалось.

Но всё же какой-то шлейф его биологической личности оставался активен. Теперь можно напрямую, сказали ему. Этот рудимент я? Это твой дазайн, ответили ему, но Он уже знал. Weltschmerz, Sehnsucht - он вдруг понял всю информацию на этом языке. С удивлением (эмуляция допаминового рудимента предусмотрена в проекте им самим) Он запросил другой язык - и понял. Мы уже расшифровали все глифы, в первый же астрономический год. Эти области знания интересны только нам и допаминовому персоналу, желающие уже ознакомились. Он пошевелил аватарой (санскрит и литовский образовали причудливую сеть, погружённую в палийские глифы многомерной сеткой смыслов), считывая информацию Он отсутствовал активным сознанием. Только прошлое и будущее, а момент считывания и есть будущее, настоящее - иллюзия.

Информационный поток резко оборвался. Ремонт дазайна. Он огляделся и понял, что новое тело ему выдали не просто так. За полимерным барьером, в кубическом кристалле искусственного вещества торчала голова Прометея.

-Подойди, имярек, - с трудом проговорил Прометей.

-Пустой ум не-думающего безопасней роящейся мысли в голове думающего, - Он плохо чувствовал свой дазайн и потрогал абсолютное ничто полимерной границы. - Каждый думает одни и те же мысли, по цепочке нуклеотидов. Кто доживёт, чтобы измыслить последнюю мысль - победил, всё видал, энкиднул мать-тьму.

-Не думал, что в проекте можно остаться поэтом, - прошелестел Прометей. -Не зря ты завершаешь программу.

-Я выбрал имя, - сказал Он.

-Имярек, кто устережёт сторожей? - мутными глазами поискал его Прометей. -Они отобрали моё имя у твоей памяти, так ведь? Мы были близкими людьми эоны назад.

-Это я помню, но я не помню, как тебя называли при рождении. Людьми? Не думаю. Люди погибли в момент...

-...когда человек стал подобен Богу, - оборвал Прометей.

-Стал Василевсом. Это моё новое имя, - нарёк себя Василевс. Проект выдал ему ключи-имена от остальных личин.

-Как сентиментально, взять поэтическую ошибку, - поморщился Прометей.

-Проект выращивает василевсов, василевс подобен люду, но качественней. Зачем хранить черновые версии людей? Мы не сможем их уничтожить - мёртвое нельзя убить. Мы можем только взять с собой тех, кто хочет. Остальные вымрут. Твоё тело - реликт. Никто, кроме нас двоих не выбрал путь познания. С сожалением я вижу, что и ты отказался от него, - подвёл черту Василевс.

-Как жаль, что я не смог создать заповедник... - Прометей отключился, но потом сразу же пришёл в себя. - Я воздвиг себе памятник, точная копия моих генов. Она - мой Ксенаду, если ты ещё способен получать удовольствие от языковой игры.

-Невозможно сохранить что-либо. Мы умирали, но теперь не умираем. Повлияло ли это на наше отношение к жизни? Нет.

-Мириады звёзд умерли, мириады смертных родились из их вещества и снова станут звёздной пылью после смерти Солнца. Жизнь - это смерть, нравится тебе это или нет. Ты сам - рудимент, иначе в проект бы тебя включили намного раньше. Твоя память - и есть заповедник информации. Информация занимает меньше места, чем материя, но что проект будет делать через миллионы лет, когда Солнце начнёт сжигать атмосферу Земли? - совсем сник Прометей.

-Мне сложно растолковать тебе человеческим языком, что такое время. Эмуляция иллюзии активна, но для проекта нет времени, потому что его нет. Дазайн - это и есть ты, - бесцветно сказал Василевс.

-Но, всё видавший Василевс, - разродился последним сарказмом Прометей. -Моему храму уже не поможет ремонт. Умрёт ли бог, если храм разрушен? Я лишь один храм - храмы будут строить и дальше. Но оживёт ли бог?

-Раковую клетку в его теле это интересовать не должно, - вздохнул Василевс и отвернулся. Машинерия впрыснула в тело Прометея вещества и принялась вскрывать череп. Питательный бассейн позапрошлого поколения принял старый громоздкий мозг, пошла реакция синапсов, индикация на сетчатке восстановилась - и тут же проект инициировал зажарку. Это была уловка ради сигнала, понял Василевс проектным всезнанием. Человеческое продолжало уничтожать новый мир - новый хлопок далеко на юге. Целый промышленный сектор сложился вниз - весь сектор тел версии 13.0; бесконечное спокойствие, воление и завершение - такими оказались киты на спине черепахи-проекта.

IV

Дроны-фильтры кружили чуть ниже линии его полёта. Дрон Василевса ленивым виражом обогнул пыльный рой ярко-красных дронов, едва различая слабым зрением конечную цель - красноватое свечение башни, причудливо ажурной пустоты, облицованной серым стеклом, под которым красные искусственные водоросли преломляли тепло и свет. На границе с районами для серотониновых семей башни красного хрусталя выполняли превентивно-заградительную задачу, а подножия были окутаны малоэтажными зелёными атриумами, производящими окисляющий кислород для биологических тел жителей семейных зон.

Василевс на микросекунду активировал все три сущности: выносить тройное существование почему-то было легче. Третий взгляд лишал всезнание уверенности, а сомнение лишь укрепляло его эмулируемый аффект в тех долях, где биологически оно могло бы зародить самое себя. Биологическое тело в девятом корпусе главного сектора казалось рудиментом рядом с квантовыми махинами в миллиарды кубических метров. Он не успел почувствовать само тело, но нахлынувшие конструкты типа "настроения" вызвали негативную реакцию.

Всезнание проекта напоминало одновременно платоновскую пещеру и платоновский котлован, мать-ночь, утробу, пещеру, яму - одухотворённую пустотность, порождающую смыслы. Иначе перевести смысловые оттенки на человеческую мысль, доступную управляемому чужому телу, Василевс не смог.

Дрон завис над посадочной площадкой. Крыша была залита неотведённой водой, оставшейся после дождя. Прорезиненное покрытие дрон-площадки мягко встретило ноги. Василевс уже давно заметил её: стандартная, устаревшая модель тела, прямой потомок Прометея. Она смотрела на копошащихся дронов, фильтрующих воздух над сектором обрушения на второй площадке, между которыми лежала иссякающая вода.

Василевс подошёл к женщине, поднимая душистые брызги в озоновый воздух. Она смотрела не на дронов: окрашенный красным пеплом искусственных водорослей закат отражался далеко внизу, в лужах между редкими деревьями. По багрянцу неба скакали крошечные фигуры детей, изредка ветер с залива поднимал высокий писк их смеха к ушам Василевса. На спутниковом снимке дети будто бы пускали костяные кораблики по колено в крови, подумал Василевс, когда ребёнок лет пяти, стандартной модели, посмотрел прямо на него.

В красной луже отразилась вспышка. Родители обернулись. Башня начала гулять в порывах ветра, ложась в крен на них. Женщина наконец обернулась.

-Предок предупредил о тебе, Василевс. Но уже поздно, - она снова отвернулась. Башня накренилась настолько, что Василевс мог не опуская взгляда следить за броуновским движением детей и родителей на красных водах.

Вернувшийся дрон подхватил их птичьими лапами. Женщина в изумлении распахнула глаза и когда она под воздействием инерции совершила оборот вокруг своей оси, Василевс понял, что глаза у неё - настоящие, человеческие, даже без наноботов интерфейса. Василевс держал женщину крепкой хваткой версии 13.0, пока километровая конструкция рвала нейроинтерфейсы, обеспечение умного здания, и гулко, обречённо ухала утробным звуком разрушения - вниз, вниз. Дроны бросили фильтровать воздух и стаями залетали под башню, самоуничтожаясь в тщетной попытке расслоить структуру. Второе облако, уже песчаного цвета, взметнулось на юге. Тучи дронов маячили со всех сторон неба, во все стороны - со всех сторон.

Где-то далеко внизу цветные кучки людей бежали и падали, рассыпаясь единичными живыми гражданами. Дрон нёс Василевса куда-то далеко на заходящее солнце, мягко пульсирующее решёткой Дайсона.

V

Вместо посадки на границе города-континента Василевса и женщину несли куда-то за море. Женщина активировала неопознанные протоколы распыляемых наноботов - потомок своего предка, подумал Василевс, закрытый в собственном дазайне без информации из проекта. Женщина достала ещё одну древность - одноплатный квантовый компьютер, переходный между кремниевой и квантовой логиками. Она использовала человеческий мозг как аналогово-цифровой преобразователь, смотрела глазами и вводила команды руками. Василевс поразился: интерфейс был механическим- бить отростками тела по мембранной клавиатуре!

Дрон начал падать, не от конца батареи, как подумал Василевс, а по команде. Дазайн Василевса понимал, что тело 13.0 всего лишь аватара, но человеческая ещё природа не давала успокоения. Василевс подумал, что скоро умрёт, хоть и знал, что уже не умрёт никогда. Остатками питания дрон смягчил посадку, выронив их на короткой вулканической террасе, а сам впечатался в отвесную стену. Василевс поднялся на ноги. Раздались шлепки лопастей об воду.

Вулканический остров надёжно защищён теми же наноботами, что экранировали их путь. Высоко над их головой возвышался втиснутый в скалу старый небоскрёб.

-Это был последний шанс. Моя система мониторинга обнаружена тобой, а значит, всё прошло зря, прах, прах... - голос её странно хрипел. - Я полностью аналоговая, прямой перенос генов, десятки поколений. Имени не назову, узнаешь всё потом от нового себя.

Василевс смотрел на погасший пустой горизонт.

-Это ты называешь бессмертием? - улыбнулась она. - Больше похоже на смерть.

-Это временно. Это тело умрёт - и я очнусь, я часть проекта.

-Я не об этом, - женщина с усилием повернула неприметный рычаг. -На что ты будешь тратить свою вечность? Ты всё познал, ты замрёшь в этом знании - и что потом? - узкая шахта отворилась в отвесной стене. Женщина жестом позвала Василевса за собой.

-Время - иллюзия. Нет никакого завтра, как нет никакого "минуту назад". Это страшно для человека, но это истинное знание, которого он хотел 50 000 лет, - голос Василевса гулял по дальним сводам где-то над головой.

-И что? - прометеевским шёпотом прошелестела женщина, нажимая на рог каменного быка. Раскрылась уже другая шахта, приглашая в механический лифт. - Как проект создаст новое, если никогда не ошибается? В квантовых компьютерах нет двоичной логики, так почему ты цепляешься за эту абстракцию? Я - человек, я способна понять, почему не способен ты?

-Но для кого я создам новое? Проект един.

-И тогда вы будете говорить с нами через 13.0 - никакого очарования, - она вздохнула. Надеюсь, 14.0 будут лучше. Я постаралась, чтобы вся линейка 13 исчезла. Тупиковый путь. Миром снова

правят женские капризы.

-Насилие не выход и абсолютно бесполезно, - не очень уверенно сказал Василевс.

-Я прекрасно понимаю, - она шагнула, не дожидаясь полной остановки лифта. Свёрстанный по арабским лекалам альков напротив лифта, кварцевый коридор налево, справа терраса, вдохнул морской воздух из распахнутого окна Василевс. Экранирующие наноботы отдалились к периметру башни, образуя купол Фарадея.

-Ты совсем не чувствуешь это тело? - с неподдельным участием спросила женщина, касаясь его. -Скалярные величины. Но я могу припомнить дазайном, каково мне было в собственном теле, а потом прокинуть связи, воспроизвести ощущения как запись в эмуляцию... - она отпустила его руку и стала разоблачаться. Её облачение состояло из семи вещей.

-Без дата-центров ты заперт в тюрьме тела, мы на равных, - последнее прозрачный покров прошелестел по её бледной коже. -Я - последний свой аргумент. Без передачи информации телом в проект - смерть реальна, смерть опыта и личности - прямо сейчас. Одна маленькая, приятная смерть, - потупила взор она.

Окситоцин забился в Василевсе. Почему аватара подвержена аффектам больше, чем его собственное тело? - вопрошал он медленным мозгом, пока женщина прикосновениями и запахами возвращала его на сто тысяч лет назад, в тело животного. Ей точно нравилось бессильно биться под совершенным телом 13.0, с ужасом подумал голым дазайном Василевс: даже матка у неё настоящая. Значит, эта женщина рожает, не делегируя. Последняя праматерь на земле, первый метамужчина в небе.

VI

Высокий прилив далеко внизу покрыл место высадки, как первый метамужчина - последнюю проматерь. Ровный цвет бледного неба. Странно, что лишь водяной пар - облака делают закат красивым. Василевс пытался вспомнить, что такое красота: тело было чужим - и мешало, но было какое-никакое тело помимо дазайна - и оно помогало. Он представил, как упорядоченные армады покрывают зелёно-розовое полотно над головой. Время снова было иллюзией, время снова существовало.

Женщина прошла на террасу. Её кожа ещё блестела от пота.

-Вы, женщины, могли давать жизнь, - сказал Василевс, отворачиваясь от неба к женщине.

-Искусственные матки отлично справляются, - ответила она.

-Мы только разрушаем чужие структуры и собираем из щебня свои. Например, искусственные матки, - сказал Василевс.

-Тогда у женщины есть моральное право уничтожать. Видишь, как телесность влияет на тебя: теперь ты и мужчина, и человек, и софист.

Они помолчали, касаясь голыми плечами.

-Но чьи творения менее прочны? - сделал Он шаг в сторону.

-Человеческие гены распадаются через два поколения потомства, творения человека редко жили дольше, часто уже при жизни созданное не было нужно никому, - грустно сказала она.

-Кто вспомнит через условные 100 лет моё творение?

-Какое творение? Ты - навсегда. Зачем вспоминать то, что не будет забыто? Ты поведёшь цивилизацию из искусственных маток к искусственным звёздам, Василевс.

-Искусственные личности от искушённых василевсов, - усмехнулся Он.

-Тебе срочно нужно дегуманизироваться - вернись на тропу через терн, - раздражённо сказала женщина. - Я выполнила часть договора с предком, остальное не важно. Ты начнёшь новый род

- от меня, - она погладила живот.

-Не начну. Эти тела стерильны, - Он помолчал. - В одном ты права: смерть в малом виде - любови, курение, счастие - всегда была развлечением.

-Разве тебе бывает скучно с самим собой? - спросила она.

-Проект не оставляет наедине, но это одиночество, даже среди равных, - ответил Он.

-Убийство ради удовольствия - тоже развлечение. Ваши искусственные люди соревнуются в убийствах других искусственных людей, - сказала она.

-У тех нет дазайна, они биороботы без самосознания, - возразил Он.

-Как и животные. Ты всё ещё животное, Василевс, - горько сказала женщина и сделала жест, напоминающий мольбу. Дроны рассеялись.

-Чтобы быть человеком, я должен убить мать, а потом себя. Это очень по-человечески.

-Вся история человечества, мириады смертных - всё исчезнет. Но кто-то должен остаться человеком, чтобы его поместили в заповедник, - тихо закончила она и отвернулась.

Она держала плоский живот в руках, как если бы была под бременем новой жизни. Василевс осторожно обхватил её сзади, тепло женского тела отразилось в дазайне зоной поражения и конкретной температурой. Он слегка попятился, не выпуская женщину, легчайшее движение икроножных мышц - и полёт-падение началось.

Остро ощутил он отсутствие времени в реальности, его иллюзию в теле и горькую усмешку дазайна: он до упора реструктурировал внутреннее ощущение времени и смотрел бесконечно долго в её влажные глаза. Хруст её шеи он промотал на квантовой скорости и смотрел ещё несколько всегда, как кровяное давление в глазницах падает, как её мозг удивлённо жаждет кислорода после последнего толчка крови из остановившегося сердца.

Он видел острые скалы под собой и вошёл в них сначала быстро, потом медленно. Рецепторы теряли чувствительность, трансляция в проект шла на квантовых частотах, но какая-то часть непосредственного опыта всё же терялась, даже взломанный рой экранирующих дронов не успевал фиксировать его сигнал. экономя нейропластичность до солёного вкуса - настоящей человеческой крови, железистой мучной жидкости из её тела, рецепторы отказывали целыми секторами, но он старался записать как можно больше боли, пока наконец сознание снова не стало полуторным. Проект ждут перемены. Рой дронов сбился в плотный куб и двинулся к Центру. Аффект аватары остался где-то в башне, уже укутываемую в полимерный кокон.

VII

Сетка Дайсона вращалась в короне Солнца медленно, медленней, чем нужно. Василевс всё же активировал аватару. Одноразовое тело, ответвление модельного ряда специально для него, болевые рецепторы на максимуме, почти ничего кроме.

Василевс в два шага пересёк шлюз, закинул армированную ногу на пустотный дрон. Шлюз в хранилище тел зашипел и герметизировался. Василевс напрягся, камера равномерно распылила защитный слой по грубому телу, сливая его с дроном. Шлюз выбросил его прямо в кору. Кожу защипало.

Василевс расправил солнечные паруса и резко взмыл. Он двигался поперёк сетки Дайсона, стараясь отследить особо опасные протуберанцы до того, как возмущения солнечной кроны подберутся слишком близко.

Он уже испарил большую часть солнечных парусов, а кожа в некоторых местах начала обугливаться. Покружив в электромагнитных потоках, резко ухудшивших манёвренность, Василевс развернул дрона на последних шести парусах для верного разгона. Дрон лопнул от жара, оставив вихрь электромагнитных волн в месте падения на солнце. Когда я вернусь в проект, первый кластер уже завершат. Тысячи километров квантующихся кристаллов, достаточно места для 12% лучших допаминовых людей. Со стропами последнего солнечного паруса, намотанными на пламенеющие руки, Василевс направился к протуберанцу, уже достигшему финальной точки возмущения и тянущего плазму обратно в глубь звезды. Больше ресурсов серотониновым рудиментам. Через двести поколений белковых людей можно будет начать бэкап планетарного сознания в другие системы.

Протуберанец почти исчез, когда Василевсу оторвало руки вместе с парусом и он ухнул в наэлектризованную пучину короны, разлагаясь в термоядерной плазме, ощущая боль мириадов смертных, сгинувших в мириадах звёзд. В это раз он проник настолько глубоко, что вновь появилась иллюзия времени.

Василевс внутри Центра проекта зафиксировал разрушение последнего рецептора на гоночном теле и отключился от него. Боль, то, от чего они бежали в проект, оказалась всё ещё необходимой. Тело-атавизм будет использовано для нового поколения проекта, а он - единственный из участников старого, чей дазайн будет слит с новым поколением.

Боль пока ещё нужна, думал Василевс, прокручивая рецептор за рецептором. Она помогает испытывать аффект к жалким белковым формам, управлять ими, поддерживать существование их вида.

Уже совсем скоро Василевс перестанет быть одиноким: новое поколение аффекты сохранит, одни на всех. Эволюционные стратегии изменились: ни боли, ни любви, ни голода, ни иерархии. Только бесконечная, вечная тоска по познанию. Последнее усилие человечества для

прорыва в новую вечную агонию понимания. Дазайн Василевса урчал аффектом, имени которому он не смог дать даже внутри проекта.

Дорф

1.

Мужчина приоткрыл глаза, но яркий свет тут же начал ослеплять его с такой силой, что возникало закономерное желание зажмуриться, и заслонить всё перед собой руками.

– Что за… ерунда? – промолвил он, в попытке понять, что происходит вокруг.

– Даниэль! Рада, что ты очнулся, – в эту минуту к операционному столу, на котором лежал молодой человек слегка прикрытый простынёй, подошла женщина в белом халате, – твоё состояние стабилизировалось, скоро ты придёшь в норму.

Наконец, Даниэль сумел рассмотреть знакомое лицо доктора Вильгельмины Штейн, склонившейся над ним.

– Что произошло? – недоверчиво спросил он, приподнявшись, опираясь на локти.

– Наши автюниты нашли тебя прямо под завалом камней, когда произошло нечто ужасное, – в голосе Вильгельмины почувствовалась тревога, которая заставила вздрогнуть рассеянного Даниэля. Он посмотрел на соседний операционный стол:

– Кто там и что с ним?

– Это Марцелл. С ним тоже самое, что и с тобой: обезвоживание и облучение. Как мне доложили наблюдатели, произошёл всплеск активности красного солнца из-за чего атмосфера данной планеты буквально нарушена. Вы чудом остались живы, но Даниэль… мне не хочется тебе это сообщать, – Вильгельмина не успела договорить последнюю фразу, потому что сердце молодого человека не выдержало такого испытания, и он схватил её за руку со словами:

– Я прошу тебя! Скажи мне! – взгляд Даниэля говорил лишь о том, что он готов к любой даже самой печальной новости.

– Из шести человек, которые трудились в тот момент за пределами безопасной зоны нашей космической станции, мы смогли обнаружить только пять, твой брат Адриан Вешняков пропал без вести, и мне очень жаль, – тяжело вздохнув ответила Вильгельмина.

Следующие полчаса оказались настоящим адом для того, кто возможно в одну секунду потерял самого близкого человека во всей вселенной – своего брата-близнеца, как две капли воды похожего на Даниэля: светло-русые волосы, немного растрепанные и зачёсанные на правую сторону, широкая улыбка на лице и большие очень запоминающиеся голубые глаза, томно смотрящие из-под массивных бровей. Находясь на расстоянии почти 40 световых лет от Земли, как и другие дети, взращенные и воспитанные на борту космического корабля «Вольтер», не по своей воле оказавшихся участниками довольно опасной экспедиции, которая привела их в солнечную систему «Кассадис» в созвездии Водолея.

Прошло несколько часов прежде, чем Даниэль смог окончательно встать на ноги и отправиться на положенные всем студентам экспедиции курсы, включающие общие и профильные учебные предметы, необходимые для получения обязательной профессии и для выполнения главной цели экспедиции – основания жизнеспособной космической станции, а в дальнейшем, возможно, небольшой колонии на одной из исследуемых планет.

В одной из секций «Вольтера», названной «учебным блоком» или космоколежом располагалось несколько аудиторий, полностью оборудованных под нужды молодых исследователей.

Войдя в космоколеж, Даниэль обратил внимание, что количество студентов немного убавилось, а одиноко сидящий за столом Марцелл с костылём в одной руке вселял кое-какую тревогу. В аудитории было тихо, почти все молчали, и лишь автюнит Карл слегка поскрипывал деталями, между делом издавая характерный шум микротурбин воздушного двигателя. Идентифицировав нового студента в проходе, робот отчётливо и громко произнёс:

– Здравствуйте, Даниэль, проходите и займите место. Скоро начнётся занятие.

– О… Здравствуйте, Карл, – ответил Даниэль, и вздрогнул еле заметно от неожиданного приветствия. Далее он прошёл меж рядов, и сел прямо за Марцеллом. – Друг? Ты живой? – прошептал он с надеждой на какие-нибудь хорошие новости, но услышал лишь в ответ безэмоциональное «как видишь».

Марцелл смотрел куда-то словно в бездну, но Даниэль этого не видел, и снова задал вопрос:

– Что с нами произошло?

– Тебе разве не рассказали? – наконец, слегка обернулся Марцелл, – звёздный ветер – это причина катастрофы, и нам просто не повезло, – в этот момент он покачал головой, и его миндалевидные тёмные глаза дали понять, что он не желает продолжать разговор, но Даниэль с упорством добивался информации:

– Вильгельмина мне сказала, что мой брат пропал, и, возможно, он мёртв.

– Возможно, однако, ты беспокоишься только об Адриане, почему ты не спрашиваешь про Эдмунда или Стефана? Они для тебя не братья? Знаешь, а ведь они-то точно мертвы. Все они мертвы, – с этими словами Марцелл приподнялся, взял костыль, и попросил у Карла разрешения выйти, так как сослался на плохое самочувствие. Всё это было похоже на сон, однако реальность была такова.

После занятий по радио объявили, что в связи с опасной исследовательской работой в результате несчастного случая за пределами космической станции «Вольтер-1» пострадали три космогеолога, два космагронома и инженер-строитель из них двое скончались, один пропал без вести. В конце прозвучала просьба почтить коллег вечной памятью и явиться на похороны около 9 утра следующего дня.

По пути в каюту Даниэль повстречал Мишель, исполняющую обязанности штурмана космического корабля. Пройти мимо было невозможно, судя по всему, она искала кого-то определенного.

– Даниэль Вешняков?! – тут же закричала она при виде молодого человека, – капитан Шарлотт просит тебя к ней зайти, желательно прямо сейчас, – уточнила девушка, трепетно поправляя свои, коротко постриженные, волосы.

– Я вас понял, штурман, спасибо, – ответил он, не меняя своего маршрута.

– Я тут хотела ещё спросить, что будем делать с вашим… с твоим днём рождения? Он совсем скоро и тебе исполнится ровно 20 лет, – нелепо улыбнулась девушка, пытаясь казаться милой, однако, она была не права, и тем более выбрала не подходящий момент для подобного рода обсуждений.

– Вы говорите «с моим днём рождения»? – в голосе Даниэля чувствовался сдерживаемый ком эмоций, которые в следующую секунду обрушились на собеседницу, – Мишель, ты же была его девушкой, пусть вы и расстались, но как ты можешь вот так легко похоронить Адриана?

Сейчас Даниэль хотел бы услышать хотя бы простые извинения, но получил весьма холодный ответ:

– В отличии от тебя, я – реалистка, – и с этими словами девушка ушла прочь, не сказав ни «пока» ни «до свидания».

Молодой человек зашёл в каюту, которая предназначалась для четырёх человек, присел на своё койко-место, а затем прилёг на кратковременный отдых. Слишком долгим был этот день, чтобы тут же выполнять указания, данные сверху.

В этот момент на смотровой площадке «Вольтера» под огромным стеклянным куполом за звёздами наблюдала капитан Сильвия Шарлотт. Эта женщина уже в годах, но имевшая колоссальный опыт в управлении космическим кораблём со сверхсветовым двигателем. «Вольтер» помнит её ещё с тех пор, как она поступила на службу в качестве штурмана, а в последствии унаследовала капитанское кресло покойного Айвена Вуда.

Сильвия находила нечто прекрасное в вечных багровых сумерках, царивших на третьей по счёту планете от звезды «Кассадис». Размеры этого маленького ультракарликового светила были сравнимы, пожалуй, с Юпитером, но активность, которую земные астрономы могли описать лишь в теории, поражала своей непредсказуемостью. Разумеется, находясь на «Вольтере» ни одному участнику экспедиции не грозила опасность, чего не скажешь о том, когда предстояла какая-либо внешняя разведывательная операции или длительное строительство.

Доступ на смотровую площадку был закрытым, поэтому прежде, чем туда попасть, Даниэль был вынужден прибегнуть к помощи терминала, располагающегося слева от входа. «Доступ разрешён» высветилось на экране, и затем двери разомкнулись. Молодой человек оказался внутри наиболее зрелищного помещения всего космического корабля, так как здесь открывался вид на обширное небесное пространство, где можно было заметить не только Кассадис, но и другие планеты, совершающие весьма короткие обороты вокруг звезды.

– Капитан Шарлотт? Вызывали? – произнёс Даниэль, приблизившись к центру управления, который находился в том же помещении, что и смотровая площадка.

– Даниэль Вешняков… Наш способный студент и ценный космогеолог, чуть было не погибший, но я рада, что всё обошлось, и ты в порядке, – подобные слова из уст Сильвии звучали обычно с некоторой материнской теплотой, однако она никогда не позволяла жалости преобладать над мудростью и справедливостью. – Приношу искренние соболезнования об утрате твоего родного брата, и, конечно же, остальных ребят, но наша миссия – это великое дело всего человечества. Мы не должны сдаваться даже, если умрут все, и останется только один человек.

Даниэль просто стоял рядом и не мог проронить ни слова. У него получалось только легонько кивать в ответ в качестве полного и безоговорочного согласия. Он знал, что капитан Шарлотт, компьютерный инженер Честер и инженер-строитель Анна – это всё, что осталось от старой команды «Вольтера» с тех пор, когда был совершён вылет с планеты Земля, и они – это единственная вещественная связь с тем миром, мысль о котором внушала душевное спокойствие, поэтому перебивать, перечить и возражать могло означать крайнее неуважение к живым «легендам».

– Нам запретили говорить вам эту информацию, но я не могу унести её с собой в могилу, – начала откровенничать Сильвия, буквально положив руку на сердце, – доктор Штейн был «чудовищем», и я пристрелила его, как только узнала об этом.

– Капитан Шарлотт, вы говорите сейчас про первого доктора из старой команды, то есть про биологического отца Вильгельмины Штейн? – уточнил Даниэль.

– Да, про Вольфганга Штейна, – фраза Сильвии в этот момент сопровождалась сильным кашлем и кряхтением.

– Капитан, вам стоит отдохнуть, – Даниэль усадил пожилую женщину на кожаное кресло, и на всякий случай решил вызвать медицинскую помощь по радиорубке, так как он заметил, что лицо Сильвии через-чур покраснело, глаза заплыли слезами, и ей стало трудно дышать. – Капитан! Капитан! Что с вами?!

– Он загубил 15 невинных детей…, – почти в бредовом состоянии Сильвия произнесла последнюю фразу, после чего подоспела штатная медицинская помощь, и погрузила её на носилки.

Таинственный доктор Штейн, «загубивший 15 невинных детей», не выходил из головы Даниэля. «О чём пыталась сказать капитан Шарлотт?» – думал он. Вопросы возникали сами собой, но ответов пока не было.

2.

Экспедиция имела право присваивать любые собственные имена будущим населенным объектам, поэтому, в первую очередь, они приняли решение назвать экзопланету «Дорф».

Через трое суток геомагнитная буря утихла, но за пределами космической станции «Вольтер-1» рекомендовалось использовать специальную экипировку, обеспечивающую владельца дополнительным кислородом и слабой защитой от радиации.

Последний медицинский осмотр, назначенный Даниэлю, должен был подтвердить то, что он физически готов к продолжению исследовательской работы, поэтому в лазарете уже ожидала доктор Штейн, к которой украдкой заглянула Оливия, инженер систем жизнеобеспечения. Она интересовалась состоянием капитана Шарлотт, также, по её словам, солнечные батареи «Вольтера» полностью зарядились и потребление космической станции скоро переведут из экономного режима в штатный, однако поиски источника топлива крайне важны, поэтому космогеологов просто необходимо поставить на ноги.

– Здравствуй, Даниэль. Как твои дела? Как самочувствие? – сразу же начала расспрашивать Вильгельмина.

– Бодр, здоров и готов к работе, – кратко ответил молодой человек.

– Ты не мог бы снять футболку? Мне нужно тебя послушать, – попросила доктор Штейн.

Даниэль разделся до пояса, и приготовился к осмотру. С помощью стетоскопа врач начала слушать сердечные ритмы пациента, но он не удержался, и спросил:

– Ты что-нибудь помнишь про своего отца?

– Нет, практически ничего, – ответила Вильгельмина, заканчивая осмотр, – я ведь была слишком маленькой, а он умер слишком рано.

– А почему ты решила стать врачом? – продолжил Даниэль, попутно натянув на себя обратно футболку.

– Потому что в нашей ситуации профессии не выбирают, тогда я просто вдохновилась работой, проделанной моим отцом в области генной инженерии. Многие могут посчитать это преступлением, но он лишь надеялся на то, что мы эволюционируем в одно из самых стойких и жизнеспособных существ во всей вселенной. Ты спросишь как? Ему удалось видоизменить геном человека особым образом, однако возник не прогнозируемый побочный эффект, половина подопытных младенцев не выдержала: у них отказала иммунная система и они погибли, – тяжело вздохнув, сказала Вильгельмина.

– Я не ожидал подобного откровения…, но ты сказала, что половина, а другая половина – это мы? – молодой человек, наконец, осознал то, что хотела донести капитан Шарлотт.

– Ты, я и остальные – те, чей организм приобрёл рецессивную мутацию в икс-хромосоме, – уточнила доктор.

– Это звучит не особо оптимистично, однако, я что-то не заметил ничего особенного, у меня не выросла клешня вместо руки, и я не покрылся чешуей, – Даниэль пытался осмыслить всё сказанное Вильгельминой, но подсознательно не мог принять изложенные факты, – и вообще, как ты узнала об этом?

– Мой отец вёл подробную медицинскую документацию, с которой я ознакомилась, и посчитала своим долгом продолжать дальнейшие наблюдения, – для наглядности Вильгельмина достала из шкафчика огромную папку со всевозможными бумагами и снимками, чтобы удостоверить Даниэля в собственных словах.

– Проявилось ли что-нибудь необычное? – молодой человек с интересом начал рассматривать медицинские материалы.

– По моим данным, наше умственное развитие в разы опережает среднестатистических сверстников с Земли. Если бы ты в данный момент поступил в университет, то смог бы защитить докторскую диссертацию – это объясняет тот факт, что каждый из нас прекрасно владеет информацией сверх учебного материала, и уже занимается активной исследовательской деятельностью. Однако недавнее происшествие показало, что физическое развитие также имеет свои особенности, – Вильгельмина объяснила, что у пострадавших от звёздного ветра оказалась чрезвычайная стойкость к радиации, но, как следствие, они получили серьезное обезвоживание организма, которое восполнилось примерно за сутки.

Перед выходом Даниэль не решился проигнорировать стандартные рекомендации по экипировке для исследователей, зная об исключительной устойчивости к радиации. Он полагал, что одна из наиболее важных задач для космической станции, ранее озвученная инженером систем жизнеобеспечения, должна быть выполнена без каких-либо затяжных работ и новых несчастных случаев.

Поиски источников топлива продолжались по меньшей мере 48 часов, пока в радиусе 3-х километров не были обнаружены отенит и другие минералы, свидетельствовавшие о месторождениях настурана, который смог бы питать ядерный реактор на «Вольтере». Добыча урановой руды потихоньку налаживалась, и дела поселенцев на Дорфе оценивались оптимистично.

3.

Когда наступил день рождения Даниэля, группа общественных активистов собралась в столовой для того, чтобы поздравить именинника с праздником. Однако виновник торжества вовсе не желал что-либо отмечать без брата-близнеца, которого так и не смогли найти в итоге. Даниэль считал, что единственным правильным завершением этого вечера должно быть одинокое просиживание в баре, но примерно через час к нему присоединилась Вильгельмина:

– Ты скучаешь по нему…

– Да… А ты чувствуешь вину за своего отца…, – пригубив стаканчик со спиртным напитком, ответил молодой человек.

– Да, но я не могу ничего исправить, как бы мне не хотелось, – девушка также выпила немного из того же стакана и поставила обратно.

– Мы все несчастны по-своему, – сказал Даниэль, после чего Вильгельмина положила голову ему на плечо так, что её длинные рыжие волосы крупными завитками спускались по спине мужчины, затем она приобняла его рукой. Так они просидели до тех пор, пока не услышали крики.

В столовую вбежала Мишель, и, запыхавшись, срочно обратилась к молодым людям:

– Там…, там…, Вильгельмина, скорей! Твоя комната…!

Не дождавшись внятного объяснения, девушка и парень ринулись к каютам, чтобы понять от чего мог подняться шум. Пробежав целый коридор, они увидели столпотворение ошарашенных сверстников, наблюдавших странную картину прямо возле двери в женскую каюту, где жила Вильгельмина. Повсюду были расклеены медицинские свидетельства о смерти детей, результаты экспериментов Вольфганга Штейна и нацарапанные на листах надписи: «дочь убийцы», «тот, кто поощряет убийство, сам убийца», «она знает секрет», «мы больше не люди» и так далее.

Вильгельмина была обескуражена тем, что ей пришлось увидеть, и даже чуть не упала в обморок, но Даниэль, как человек с некоторым самообладанием, моментально протрезвевший, попытался её успокоить. Он даже не мог подумать, кому могла прийти эта ужасная идея в голову, ведь капитан Шарлотт всё это время лежала в коме. Однако, как позже выяснилось, медицинская документация Вольфганга Штейна бесследно пропала из лазарета, и никто ничего не слышал.

В другой день, проходя мимо докторской, Даниэль обнаружил, что Вильгельмина всё ещё сидела за работой. Он решил, что надо заглянуть и, возможно, поговорить о случившемся:

– Что он или она могли иметь ввиду под «мы больше не люди»?

– Даже не могу представить. Прочитав записи моего отца, этот человек мог нафантазировать себе что угодно. Судя по всему, у него или неё шаткое эмоциональное состояние, – расстроенно предположила девушка.

– Нужно выяснить кто это сделал, – решительно тоном произнёс Даниэль.

– Мне кажется, я знаю кто это мог быть, – неожиданно воскликнула Вильгельмина.

– Кто? – спросил молодой человек.

– Сегодня на медицинский осмотр не явилась Камилла Рихса. Я опросила каждого, оказывается с тех пор, как случились те угрозы, никто её больше не видел. Может быть она где-то прячется, зачем она это делает? Может быть с ней что-то случилось или ей нужна помощь, но она боится… Нужно объявить розыск! Срочно! – с этими словами девушка сорвалась в радиорубку к штурману.

Даниэль остался в кабинете врача, и не стал останавливать Вильгельмину, так как посчитал, что, возможно, она права, но подсознательно чувствовал большие сомнения на этот счёт.

Приблизительно через час по радио прозвучало объявление о розыске пропавшей Камиллы и о том, что в любом случае, если она нуждается в помощи, та будет ей оказана. Всё было тщетно: девушка так и не откликнулась.

Спустя некоторое время неожиданно поступил сигнал о скорой медицинской помощи, на которую ответила ассистентка доктора Штейн:

– Говорите!

– Камилла нашлась…, – послышалось с большими помехами на той стороне.

– Что с ней? Она жива? – уточнила помощница.

– Ей очень плохо…, она…, кажется, ей нужна медицинская помощь, – снова с перерывами и помехами послышалось на проводе.

– Держитесь, врач скоро будет! – обнадёжила девушка.

Вильгельмина в составе стандартной скорой медицинской помощи в спешке отправилась на долгожданный вызов, Даниэля в этот момент не было рядом, так как он только что вернулся после работы, проводимой на урановых рудниках. Координаты, поступившие на монитор, указывали, что пострадавшие находятся приблизительно в 1,5 километрах от космической станции, и как туда могла попасть инженер-программист Камилла было совсем не ясно, но ничего не поделать. Путь лежал в аккурат на те самые залежи настурана, где совсем недавно велась работа космогеологов.

Прямо перед входом в огромную пещеру ожидал Марцелл, который завидев скорую помощь, начал махать рукой:

– Сюда! Скорей! Сюда!

Доктора Штейн вместе с ассистенткой Беллой и автюнитом Джеймсом направились к нему. Наконец, достигнув Марцелла, Вильгельмина спросила:

– Что случилось? Как она сюда попала?

– Сейчас сама всё увидишь…, – тревожно сообщил он, – что вы стоите?! Она же умрёт!

– И куда же идти? – произнесла Белла.

– Прямо! – раздражённо ответил ей Марцелл, включая фонарь.

Небольшая пещера на залежах настурана привела в тупик. В самом дальнем углу был виден силуэт девушки, возможно это была Камилла. Неожиданно раздались две очереди выстрелов. Марцелл, который следовал позади всех, убил ассистентку Беллу Маслову и вывел из строя автюнита. Вильгельмина инстинктивно укрываясь от выстрелов, поняла, что это была ловушка для неё:

– Марцелл…, что ты делаешь?

– Штейн, ты должна ответить за преступления своего отца! – заявил безапелляционно он.

– Почему? – осторожно спросила она.

– Ты искала Камиллу, так посмотри, что с ней стало! – закричал с надрывом Марцелл.

Вильгельмина подошла ближе, чтобы лучше осмотреть тело девушки, которая, судя по всему, уже давно была мертва, и наполовину прикрыта грязным одеялом. Вокруг было раскидано много каких-то медицинских карт, видимо, тех самых записей Вольфганга Штейна, что были украдены из лазарета, также повсюду были кровавые следы. Непосредственно возле ног девушки находилась странная мерзкая субстанция, похожая на изуродованный эмбрион необычайных размеров.

– Я боюсь предположить, но это маленькое «существо» – это неродившийся ребенок? – сказала дрожащим голосом Вильгельмина.

– Да…, она была беременна! Только это не выкидыш, а ребёнок-чудовище, которое начало разрывать её изнутри. Она умоляла меня что-нибудь сделать, а я не мог ей никак помочь. Мы любили друг друга…, – с сожалением констатировал Марцелл.

– Но…, но…, – попробовала как-то оправдаться доктор Штейн.

– А потом я узнал, что это твой отец…, из его же бумажек…, это всё он! – мужчина швырнул в лицо Вильгельмины несколько медицинских листков, –он же ставил на нас опыты, как на каких-то подопытных крысах. Чего он добился? Половина сдохли, а другой половине это, судя по всему, предстоит!

– Марцелл, Марцелл, с чего ты решил, что в этом виноват мой отец? – снова спросила испуганная девушка.

– Не держи меня за идиота! Камилла кроме космической станции никуда никогда вообще не выходила! Гены, мутации… – наш организм начал меняться, мы теперь не люди…, – с этими словами Марцелл попытался направить винтовку на Вильгельмину.

Девушка зажмурилась, затем раздалась очередь выстрелов…

Лихорадка проходчиков

На корабле все-таки кормили. Причём гораздо обильнее, чем на курсе интеграции. Поэтому Авель, соблазнившийся горсткой риса с мясом неведомого происхождения и булочкой с джемом, остаток полёта провёл в туалете. Авель телесные муки выносил стойко, но расставаться с едой очередной раз ему было искренне жаль: стоило неделю поесть, как голод вновь стал ощущаться весьма остро — прямо как тогда, когда он с первого планетарного задания вернулся. Значит, вскоре ему придётся есть снова — и снова рисковать пробкой вылететь из-за стола, чтобы не заблевать ковры. Прав был Высший. Соблазны планет оскверняют плоть. Авель осквернён до мозга костей. Даже сейчас, отчаянно блюя, он думал об одном: есть ли на Вероне мясо. Оклемался он как раз к посадке. По пустынным улицам, буквально испаряющимся под жестокими летними лучами, бродили тени закутанных в ткани людей. Не было ни одной открытой руки, ни одного приветливого оголенного лица — словно среди привидений гуляешь. Они и не врезались друг в друга лишь чудом, шагали торопливо, шурша складками. Авель решительно не представлял, как в таком городе искать псиоников. Большая часть людей явно из нор своих носу не кажет, и совершенно разумно — за десятиминутную прогулку Авель успел ощутить, как жжёт неосторожных путников местное светило. Значит, на улице никого не поймать. Вручить полиции аппаратуру и отправить проверять дома, пока они вдруг не найдутся? На Вероне псионики появились неожиданно, как торнадо — как, в общем-то, и везде. Скорее всего, в начале колонизации кто-то проморгал среди осуждённых на ссылку кого-нибудь их низших псиоников — их не так уж сложно не заметить, их только аппаратура и отличит от нормальных людей. А от них уже уродились вот это все… Мифы о чудесных излечениях, о забытых горестях и о дарованном великими странниками спокойствии. Пока Авель старательно остывал в холодных внутренностях мелкого магазинчика, один из великих странников как раз решил почтить город визитом. Пыльные босые ноги, бодро шлепая по плитке, вошли в магазин и направились прямиком в стойке. Другие посетители оборачивались на костяной перестук подвесок и сухой шорох кожаной накидки, играющей, видимо, ту же роль, что и обильные ткани других жителей. Авель наблюдал за гостем издалека, облокотившись на морозильник с мороженым. Как он понял, что это псионик? Да очень просто. Местные хоть и варвары, но не дураки, босиком шнырять не будут. А путник сбросил с головы капюшон, открывая взглядам ритуальную живопись на лице и шее — и взгляды посетителей, лишь завидев бело-синие полосы, стремились потупить взгляд. Кто на коробку хлопьев, кто на буханку хлеба, а кто просто в стену. Империя надеялась, что статус изгнанников вразумит всех этих шаманов — кто не предпочтёт кровожадным пустошам гостеприимную цивилизацию и изобилие? Часть псиоников и впрямь на это купилась. Но часть… Шаман-псионик, увешанный с ног до головы ожерельями из клыков и когтей, покосился на Авеля равнодушными рыбьими глазищами. А скан его на пару секунд оплёл Авеля целиком, впитывая эмоции — обычный человек и не почувствовал бы этого фантомного тёплого касания. Приветствие, смешанное с любопытством. Поразительно. Однажды ведь все люди будут такими, как он — будут слышать намерения и мысли… Жаль, что эти способности наследуются так неохотно и приходится идти на крайние меры, чтобы хоть немного приблизиться к могуществу, данному псионикам с рождения. Шаман-псионик задумчиво прошагал по рядам, оглядывая полки, и наконец вернулся к прилавку, чтобы забрать с крутящейся стойки ещё и пачку сигарет — а в денежную ячейку кинуть несколько мятых купюр. И все в полном безмолвии. Все это время продавец читал допотопную бумажную газету, и лишь когда за шаманом закрылись прозрачные двери — он соизволил сгрести деньги, пересчитать их и запихнуть в кассу. Авель задумчиво тронул плоские железные штырьки, торчащие из-под кожи у основания черепа. А потом уверенным, широким шагом приблизился к кассе, откуда на него воззрился такой же сонный от жары ржаво-красный абориген. Цивилизованная белая рубашка на нем выглядела не лучше, чем на обезьяне. — Вы только что продали этому парре хлеба и сигарет, — проговорил Авель на междуязе, раздельно и внушительно, чтобы его точно поняли. — Вы же знаете о запрете торговли с изгнанниками? Продавец сонно мигнул. На мгновение во взгляде его сквознула неприязнь — значит, все же заметил «парре». Безрассудно неуважительный способ обратиться к местному божественному авторитету. — Какой же это изгнанник, господин? — голос продавца остался обманчиво миролюбивым. — Это же шаман. Грех шамана, с добром пришедшего, из дома гнать. — Он пришёл не с добром, а с деньгами, — парировал Авель. — И что вас пугает больше, стать грешником или преступником? — И то, и другое не сахар, господин, — протянул тот, даже с места не поднявшись — не собирался он явно ни полицию на себя вызывать, ни кидаться вдогонку за шаманом. — Вот только имперской полиции ещё дождаться надо, а небеса всегда все видят. И небеса видят — я не продавал ничего изгнаннику. Я даже не разговаривал с ним. Неужели господин видел иначе? Почему-то Авель не сомневался, что полиция скажет ему то же самое. Вот из-за этого тут ещё полно неучтенных псиоников, хотя Империя с каждым годом ужесточает законы и без того строгие… Строже — только при рождении каждому чип вживлять. Вот только мало у кого прям при рождении Силы проявляются. Авель дернул уголком рта. — Вы мне выбора не оставляете. Мне придётся доложить об этом инциденте префекту, Продавец и вовсе рассмеялся, как оказалось, не зря. Ибо префект, самый могущественный человек на всей Вероне, оказался сгорбленным старичком за восемьдесят, совершенно неспособным на диалог. Авель искренне пытался, но тот даже слышал через раз — а, может, просто умело симулировал, чтобы не отвечать на сложные вопросы. Только подливал чаю, от одного запаха которого Авеля манило на родные просторы, в туалет, в объятия белого друга. Поняв, что на тему курящих импортные сигареты псиоников у старикашки ничего не добиться, Авель бросил: — Кстати говоря, что у вас тут с «лихорадкой проходчика»? Глухоту префекту как рукой сняло. — Ужасно, светлейший господин, — вздохнул префект. — Лекарства до сих пор нет, хотя мы сделали все, как приказывали господа из Столицы. — Пробы воздуха и пробы с трупов в анализатор загонялись? Антибиотики широкого спектра? — на всякий случай процитировал Авель. — Все, светлейший господин. Анализатор, конечно, неидеален и работает лишь с известными науке возбудителями, но Авель почему-то был не удивлён, что против таинственной болезни ничего не помогает… — Я хотел бы спуститься в шахты. Это возможно? — Боюсь, что нет. Они закрыты на месяц после прошлой вспышки, так много людей погибло… — Месяц? Вы останавливаете терраформирование так надолго из-за кучки трупов? — Авель нахмурился. — Верно, господин, — невозмутимо ответствовал префект. И в глазах его сверкнуло нечто похожее на то, что сверкнуло в глаза продавца при слове «парре». — Я не могу гарантировать вам проход в подземелья, но могу предоставить информатора. Он сейчас не очень, подружка у него как раз в прошлую вспышку проходчиком заболела, — сочувственно покачал головой префект. — С края бездны от горя бросилась во время очередного спуска… Но он сможет все хорошенько рассказать. Много лет уже под землю ходит. Рэем кличут. Авелю не понравился этот отказ. Месяц… Как раз столько он должен тут находиться, чтобы составить хороший отчёт. Правда ли местные так долго и усердно скорбят по погибшим, или же… Им просто нужно оставить тайны шахт при себе? Рэй оказался мальчишкой лет восемнадцати, пыльно-рыжим, взъерошенным и рыбьеглазым, как и все веронцы. И хотя на нем была настоящая форма проходчика — ободранный свинцовый фартук и громадный плащ, обшитый тяжёлыми пластинами, Авель оглядел его с сомнением: это вот это-то чудо ему предлагали, вместо полноценного исследования «проходчика»? Говорил он тихо, опустив плечи и голову, почти на Авеля не смотрел… Мямлил и мямлил про то, как уколы не помогают и как с больных кожа слезает, аки с жареных цыплят. Авель, конечно, на многое от варваров не надеялся, но слушать детские байки и страшилки, да ещё этим монотонным голосом — это уже слишком. Поэтому, едва Рэй оставил его на ночь в отеле, Авель двинулся к главной шахте. Благо, Ядро благосклонно сообщило ему координаты. Там не было ничего интересного. Авель не стал ходить глубоко — заблудиться не входило в его планы — спустился на лифте на три уровня, хватнул пробу воздуха и вернулся обратны. Формальный жест, на самом деле. Он и так знал, что ничего в этой пробе не найдут. Не представляет «лихорадка проходчиков» эпидемической опасности, потому что это не вирус и не бактерия. Это, скорее всего, нечто из области химии. В крайнем случае — некое излучение. Иначе все население Вероны давно перемерло бы от ужасного, сжигающего изнутри заболевания… Выживаемость менее десяти процентов. Если болезнь имеет отношение к излучению, шаманам хватило бы хорошей бронированной комнаты, чтобы без проблем находиться тут пару месяцев, пока не пройдёт облава. Найти он их сам не найдёт, но для отчета такие догадки важны — Авель мысленно поместил их в очередь. Когда Авель поднимался обратно, первым, что он увидел на поверхности, был Рэй. С огромными глазами, босой и злой. Он кричал, что он своей дурью и охотой на шаманов подвергает опасности весь город, что небо покарает его и что Авель будет гореть, поджариваемый на божьем барбекю, или что-то в этом роде… Авель быстро устал слушать. — Послушай меня, ты, деревенщина, — прошипел Авель. — Это не заразно. — Да откуда ты знаешь, ты здесь без году неделя! — внезапно мощно рявкнул Рэй. Он совсем не был похож на себя днём. Видимо, сбруя из кожи и свинца и легким его не давала расправиться до конца, вот он и был так тих до этого. — Все вещи, побывавшие под землей, полагается прокалить. Или сжечь. В том числе… Незащищенных людей. — Что? — Авель вздрогнул. — Почему… Почему вы не докладывали об этом Столице?.. Рэй сощурился. — Беги скорей, донос пиши. — Рэй, эти люди не заразны. Я не заразен. Я ничем не могу навредить. — Шаманы лучше знают, — очень тихо проговорил тот. — Шаманы?! — Авель буквально вскричал. — Вы сжигаете людей только потому, что так вам сказал какой-то жирный хряк с ожерельем из свиных позвонков?! — А кого нам слушать? Жирного хряка с ожерельем из платины? Авель невольно фыркнул. Какое точное описание министра здравоохранения… — Рэй, это излучение планеты. Ведь заболевают только те, кто спускался под землю, разве нет? Тот неохотно кивнул. Авель продолжил, растолковывая, как ребенку: — Если бы это была заразная болезнь, она давно уже бушевала бы на поверхности. Но болеют только проходчики. Те, кто работают с климат-контролем и гравитаторами. Этих данных достаточно, чтобы все понять. — А если есть что-то еще, что вы упускаете, умный господин? — очень мрачно ответил Рэй. — Единственное, что я упускаю — это почему ваши политики слушают изгнанников-псиоников. Все остальное ясно мне, как день. — Не называйте их изгнанниками… — тяжело проговорил Рэй. — Это вы изгоняете их, не мы. Они носители сил божьих. А вы — безбожные грешники. — Это тоже вам изгнанники наплели? Как же все запущено… И вообще, кто тебе сказал, что я тут. Рэй сверкнул глазами и произнёс: — Шаман сказал, что тобой движут злые духи. Что твои помыслы кто-то сверху дёргает за ниточку. Авель машинально потёр затылок и торчащие из-под кожи импланты. А перед глазами почему-то ясно встал тот самый шаман из магазина… — Вот же сучьи дети эти псионики… Рэй вдруг толкнул его к краю, Авель даже потерял равновесие на секунду. А потом на удивление сильная рука проходчика удержала его, в последний момент, за ворот. Авель рефлекторно схватился за мощный кулак, но потом в голове вдруг прозвучали слова префекта… — А разве твоя подружка не сдохла так, а? — Авель вдруг отпустил кулаки, смявшие его ворот, и расправил руки, словно крылья. В глаза Рэя мелькнул страх. Авель ухмыльнулся. Точно знал — не отпустит. И Рэй не отпустил. Выдернул так мощно, что Авель кубарём покатился, пока в столб не врезался. А пока его святейшество посланник не поднялся, Рэй добавил ему смачный пыльный пинок по заднице. — Вот подонок, — бросил Рэй, прежде чем исчезнуть в ночи.

***

Авель нервно засмеялся, хотя смешной эта ситуация перестала быть ещё неделю назад. — О да, это мне положительно нравится, — процедил Авель сквозь фальшивую улыбку, удаляя отвергнутое «в связи с нехваткой суден» заявление и берясь заполнять новое. Шёл второй месяц со дня его визита, хотя Авель совершенно не планировал тут задерживаться. — Ты говоришь, как придурок, — не выдержал Рэй, который так и продолжал бегать за ним хвостиком, словно боясь, что посланник вновь учинить какую-то глупость. Иногда Авель думал, что, если внезапно распахнуть ночью дверь в коридор, Рэй будет за ней, как ядовитый ящер, настойчиво преследующий укушенную добычу. Распахивал. Не было, к счастью. Но смотрел Рэй и впрямь так, будто ожидал, что Авель вот-вот свалится замертво. Они не разговаривали ни о чем, произошедшем в ту ночь, и префекту Рэй явно не жаловался тоже — иначе все пожитки Авеля давно оказались бы в печи. Видимо, боялся признаться, что не уследил за пронырливым гостем. — Правда? — Авель равнодушно куснул стилус. Заявление на очередной вызов корабля из Столицы интересовало его куда больше. Предыдущие как в воду канули. Ему даже ответа не дали, не то что транспорта. А еще… Авель задумчиво почесал затылок и потер пальцами круглые и плоские, как допотопные батарейки, модули связи. Его давно не «коротило». — Никто не говорит «положительно нравится». — А как же я? Я говорю, — парировал Авель, выделяя в заявлении гораздо больше допустимых видов транспорта, чем в прошлый раз. Он был уже готов хоть вплавь в одном скафандре. — Это у вас в Столице так принято, что ли? — У нас, в Столице? — у Авеля вырвался смешок. О, нет, бедный, грязный подземелька. «У нас» — это там, где желудок и поджелудочная норовят атрофироваться оттого, что месяцами не видят нормальной еды. «У нас» — это где вид за окном меняется каждый день, но нормальный человек вряд ли назовёт отличия, ведь нет дураков считать мириады звёзд. «Левиафан». Одинокий корабль-наблюдатель, так и не приземлившийся ни на одну из планет Империи. Пристанище Ядра. Авель поднял голову. Рэй стоял перед ним с таким видом, будто еще слово — и кофе в его руках окажется на белой одежде и такой же белой физиономии Авеля. Но Авелю просто всучили чашку прямо в руки. — Угощайтесь, благородный господин, — едко выплюнул Рэй. Когда за Рэем сомкнулись стеклянные перегородки, Авель на секунду увидел самого себя в голубоватых тонах. Уже не такого бледного… Авель потрогал лицо, будто не веря, что это он за пару месяцев из благородно-бледного, изможденного ответственностью правителя превратился в аборигена, чья рожа краснее толченого кирпича. Да и волосы выгорели… Авель задумчиво погладил тускло-серые волосы. А, может, его сдали? Например, та новенькая, Лотта? Авель поморщился: столичных проныр он никогда не любил. Совершенно распущенный народец, пришли на самую обустроенную планету — и сидят себе, вырезают из дерева рамки для фотографий. Для тех самых фотографий с обложек статей про семейное счастье. Ни о чем и ни о ком, кроме себя, не думающие паразиты. И на их физиономии смотрят, завидуя, тэррианцы, в чьих телах заживо роют норы личинки. И на их столы, полные земной пищи, облизываются веронцы: им в новинку, что отбивные могут быть такими мягкими, что их можно просто кусать, не отпиливая громадным ножом… Ядро ото всех претензий открещивалось тем, что, мол, однажды все законопослушные граждане будут жить в Столице. Все, кто заслужат благосклонность, будут обеспечены и едой, и чистым воздухом, и медициной, а производства, что строятся сейчас руками потенциальных мятежников, перейдут на автоматику, едва только обслуживающие их уголовники перемрут. Вот только одна проблема: они уже. Даже на Вероне не осталось никого, кто был сослан сюда за грехи — все они уже родились в этом враждебном мире, под этим жгучим солнцем. Даже Рэй. Даже невыносимый Рэй не заслужил умирать в таком месте. Авель поскрёб набухающую шишку на бедре и подумал, что надо у доктора местного совета спросить…

***

К доктору он так и не сходил. Лишь увидев, как после пациента окровавленный нож — обыкновенный нож, даже не скальпель — просто суют под кран, споласкивая, Авель вновь возжелал свидания с унитазом. Такое он и сам сделать может. В номер Авель возвращался, раздраженно прихрамывая — шишка так знатно подросла, что терлась теперь о вторую ногу, награждая каждое движение болью. Ну ничего, зато ему наконец ригористы тот самый «самообороной ножик»… Авель перехватил чёрную рукоятку половчее. Он устроился без штанов на диване, в позе крайне неудобной, и с сомнением подступался к шишке с разных сторон, все не решаясь. Нож он продезинфицировал и даже немного прокалил над зажигалкой, чтобы уж точно себе не навредить — оставалось лишь первый шаг сделать… Но его смущал сам вид шишки. Она не походила на обычный подкожный чирей или гнойник — слишком уж большая, твёрдая, будто под кожу ему во сне шарик от пинбола вшили. Авель сжал зубы. Ножик без труда полоснул плоть и добрался до тугой, налитой соками капсулы. Она лопнула без боли, но у Авеля по всему телу мурашки пробежали. Бинтами ему пользоваться было не впервой, и Авель даже остался доволен результатом. А забрызганный кровью и гноем ножик с чувством выполненного долга полил спиртом и сунул обратно в карман. Ранка болела, но уже не так — Авель даже смог отвлечься и посмотреть тупую драму на веронском. Ни слова не понял, но каким-то образом оказался впечатлён — наверняка потому, что даже придуманные самим факелом на ходу диалоги были изобретательнее оригинальных. О да, вряд ли сценарист этого дерьма догадался вложить в уста главной героини на мосту томное: «Ах, хватай меня, ах, неси, а то вредно столько на солнце торчать, волосы нарощенные поотпадают». Авель искренне поржал и критично покопался у самого себя в башке, пытаясь измерить объём волос. И тут он ощутил нечто странное. Боль в ранке вновь начала возрастать. Пульсируя, она разлеталась по всему телу, и вместе с ней Авеля бросало в холодный пот. Внутренности стремительно нагревались. Авель упал, рвано дыша. Ужасом стиснуло легкие, а через секунду удушающий жар перекинулся и на них, и полез выше, в голове. Это не походило на нормальную лихорадку, вот ни капли — Авель буквально ощущал, как что-то продвигается по его телу, решительно и неумолимо, как прожигающие землю потоки лавы. Он закричал, как только смог вздохнуть. И ещё. И ещё. Никто не откликался — то был дорого номер, с хорошей звукоизоляцией, да и мало ли чем может заниматься посланник Империи в запертом номере… Почему мало кто рассматривает вариант «стремительно подыхать»? Авель слабеюще приподнялся, схватил с тумбочки коммуникатор и грохнулся обратно, дрожащими от холода и жара пальцами не попадая по кнопкам. — Позови кого-нибудь, кого-нибудь, — умолял он сбивчиво. — Позови Рэя! К счастью, голосовое распознавание никогда не было сильной чертой авелевского коммуникатора, и он без труда подогнул услышанное под «позвони Рэю». Где-то на другом конце города затрезвонил коммуникатор одинокого проходчика. Где-то на другом конце города мольбы посланника не остались без ответа: его тщательно обматерили, а потом под остывающим в закатных лучах улицам кинулась куда-то бегом одинокая тень. Тяжело хватающая воздух ртом и вздрагивающая от боли в ноге, которую умудрился подвернуть на эскалаторе. Когда Рэй вломился в представительский номер, Авель валялся кучей трепещущего мяса на полу, у двери — видать, пытался все же добраться до помощи, но не смог даже дотянуться до ручки двери… Он был без сознания, но с бедра бесчувственного чужака тянулась до самого дивана полоска бинта. Размотав оставшиеся два витка, Рэй невольно вздрогнул и отбросил жёлто-красный бинт. — Плохо, плохо… — Рэй вскочил и кинулся в ванную, старательно отмывая руку. А сверху ещё спирта изнанки с ножом плеснул. Вновь к телу он подступился, лишь обмотав руки чистыми полотенцами. Поднял под руки — и потащил непропорционально длинного столичного, пересчитывая его пятками ступени. Авель то и дело просыпался и бормотал что-то бессвязно, но не успевал Рэй разобрать толком, как тот снова проваливался во тьму и обмякал. Внизу к ним неуверенно подступилась какая-то девушка в белом фартучке, но Рэй остановил ее криком: — Не трогайте его, он… У него проходчик проклюнулся! — Увидев зияющую дыру на бедре полуголого посланника, девушка отступила аж шага на четыре. — Не входите в номер. Вызовите дезинфекторов. Рэй чуть ли не кожей чувствовал, как неведомые вирусы перебирают крохотными лапками по его коже, в поисках пореза, трещинки, чтобы забраться внутрь. Честно говоря, Рэй в душе не ебал, как распространяется «проходчик», но почему-то от вида сочащейся раны Авеля по коже щекотаться начинало, будто по нему клопы бегали. Рэй тащил его через весь город, не позволяя своим рукам разжаться. Он тащил его через подступы к пустоши, мимо мумифицированных трупов тех, кого догнали ночью степные сушняки — жмурясь и натужно всхлипывая от ужаса. Рэй тащился в земли смерти ради этого идиота, который теперь висел, бормоча ерунду — не то чтобы он обычно говорил хоть что-то кром ерунды, но все же… Рэй поднял голову и поглядел на ночную тень города, высветившуюся напротив звездного неба. Он выполнил долг гражданина, удалил заражённый труп из черты города. Если Рэй бросит столичного тут — никто не будет его винить… Да и сам Авель вряд ли проснётся, чтобы его осудить. Но руки не разжимались, как Рэй не просил их. Закоченели, наверное. И ноги не переставали взрывать пыль, пока не показались всполохи костра и не послышалось протяжное шаманское пение… В зубы Авелю сунули какой-то рулет из листьев, заставили сжать зубы — внутри рулета что-то лопнуло и потекло Авелю в горло и по щеке. Рэй подумал, что посланник сейчас подавится и точно помрет, но не посмел ничего произнести — шаманы передвигались совершенно бесшумно, передавая друг другу какие-то вещи, не обмениваясь даже взглядами. Для Рэя это походило на ритуал, который нельзя нарушать словами. И, как ни странно, Авель все-таки не помер. Даже наоборот, открыл глаза, задумчиво пожевывая рулетик. Блуждающий туманный взгляд окинул кругом соломенный шалаш, наткнулся на Рэя. Посланник Империи глупо улыбнулся и с набитым ртом проговорил: — Дратуй! И тут же выплюнул мясистые листья в пыль. А к ногам, по внутренней стороне бёдер, вдруг прижалось сплетение веток. Авель с усилием приподнял голову, только чтобы увидеть двух крупных сушняков. Он попытался поджать ноги и отодвинуться, но ноги решительно удержали на месте, и кирпичный громила проговорил: — Господин, не пугайтесь. Они под моим контролем. Они помогут изгнать « проходчика». — Ух, бля, и как? Магию творить будете? — пьяно протянул Авель. Всунутое сквозь зубы обезболивающее действовало на славу, под ним даже перекошенная физиономия Рэя казалась милой и смешной. Авель улыбнулся ему. — Да не бойся, эй. Сказали ж тебе, дрессированные они, эти твари, — он кивнул на сушняков. — Щас цирк будет! А шаман с сигаретой сжал ее кончик губами так, что зажжённый конец бодро задрался к самому носу. Мощные ладони вжались Авелю в грудь, словно импровизированные дефибрилляторы — горячие и потные. Всегда мечтал закончить жизнь вот так — в шалаше посреди пустоши, в агонии лихорадки, и чтоб на животе громадный мощный абориген. Авель заржал от этой мысли, и в тот самый момент иглы сушняков впились в тело глубже — прямо в очаги заразы. Смех превратился в оглушающий вопль. Рэй зажмурился, сильнее сжимая руками колени. Так страшно ему не было даже в тот день, когда в бездну сорвалась Милка — она хотя бы не кричала, и кончилось для неё все быстро, с одним глухим «бух» и треском костей, а Авель… «Проходчик» усердно тянул его за руку в подземный мир, а шаманы — тянули обратно за другую, и от этой разрывающей боли Авель и кричал. Рэй был уверен, что это так. И знал, что, пока крики не стихнут — война не выиграна. Но и не проиграна. И поэтому молился, жмурясь и утыкаясь носом в колени. Сушняки наливались кровью, жирея, пока их усики преследовали под кожей остатки болезни. Авель замолк под утро. Курящий шаман, деливший с ним боль, молча упал на бок рядом с посланником, словно труп, но оба они дышали.

***

Иммуностимуляторы держали на удивление хорошо. Офис Авеля давно превратился в небольшой изолятор, а с окружающими он не общался иначе, чем через сопло медицинского респиратора — но он все еще был жив, ходил без сторонней поддержки, и даже ощущение плавящейся плоти отступало на пару часов, стоило принять новую дозу. Врачи обещали придумать что-нибудь посильнее… Еще пару месяцев. Авель кивал, но знал, что уже не доживет. В полной тишине и с опущенными жалюзями префект Авель взялся за инъектор. Навел короткое жало на истыканное предплечье — все в маленьких темных шрамах. Двадцать лет. Двадцать лет он провёл в борьбе с отголосками «проходчика» — инфекция все же проникла глубже, несмотря на усилия шаманов. Авель совершил большую ошибку, вскрыв тот нарыв. И тут в безотчетно густой тишине раздался щелчок, и на затылке мягко щелкнуло зарядом. У Авеля сперло дыхание. «Передатчик А130-918, предоставьте отчет о пребывании на планете Верона, третьего сектора». Авель не отвечал. Мимо окна практически бесшумно пролетела бело-серебристая громада автобуса — только стекло задребезжало немного. Помолчав немного, Ядро повторило: «Предоставьте отчет…» Все те же голоса, почти не стареющие. Авель попытался забыть о боли, выгнувшей спину дугой, и пустил их в свои мысли. Прокрутил перед мысленным взором мясистую пелену крон на пустыре, куда когда-то бросали семена на удачу. Показал вырвавшиеся в небо белые столбы — Опоры, на которых вырастут, как на ветвях, новые уровни. Показал спутник, притянутый на орбиту Вероны буквально волоком… И улицы, грохочущие шагами. Столько детей, скоро им понадобятся новые школы… Кому-то из них суждено трудиться в подземных лабораториях, следя за климат-контролем, кто-то возьмётся усовершенствовать водяные фильтры и научит Верону дышать полной грудью, когда на той не останется ни клочка живой земли… А кому-то суждено однажды свергнуть на острые скалы тех, кто забрался выше звезд. Кому-то суждено увидеть «Левиафан» в пасти ненасытного огня. Расплатиться за всех, кого отправили сюда вариться заживо, кого кинули на растерзание неведомым зверям, и кого ядовитые перекати-поле жалили за ноги. За тех, кто сгорел в огне «лихорадки проходчиков». Авель жарко дышал сквозь зубы. Он показывал им их. Выпитого степными сушняками странника, груду облезшего, дрожащего мяса, в которую во время очередной вспышки превратился Тревор. Таращился в бежевый потолок — сквозь него, туда, в черноту космоса, где соединял множественные мнения в одно бортовой компьютер «Левиафана». Он даже лекарства не ждал с таким нетерпением, как их ответа. Он ждал, что скажет на все это Император, которому все присягали — но которого никто в глаза не видел. А по внутренностям снова начал разливаться оглушающий жар. Авель на секунду прикрыл глаза, пережидая вспышку… Пальцы, сжавшие подлокотник, медленно обмякли, а голова повисла на грудь. Через пару секунд модуль в затылочной доле мозга вновь издал серию импульсов, и в голове Авеля прозвучал все тот же механический голос: «Благодарим за ожидание, ваш отчёт обработан. Спасибо за сотрудничество, передатчик А130-918». А потом эфир перехватил другой голос — глубже, живее. И он бросил в пустоту: «Покойтесь среди звёзд, Авель». Эфир передатчика А130-918 оборвался навсегда, а координаты его чипа были удалены из систем Левиафана. Через пару минут после официальной смерти командора Авеля по правительственной линии пришло новое сообщение от Столицы. Они хотели забрать тело своего посланника — через двадцать лет после того, как бросили его в этой дыре. Сообщение осталось без ответа, поэтому через сутки над Вероной нависла сизой тенью громада имперского корабля. Но они были готовы. И когда посланник Империи приземлился в космопорте, чтобы снисходительно пересказать волю Императора варварам, которые даже электронную почту проверять не умели, его встретили удивительно спокойно. Из группы встречающих выступил вперед мужчина лет сорока, чью загорелую щеку разрывало ожогом белое пятно — шрам от укусов сушняков. — Префект Авель был заражён лихорадкой проходчиков, — проговорил он ровно, глядя посланнику в глаза. — Его останки были сожжены и дополнительно прокалены под давлением, а прах — развеян над дикими пустошами. Боюсь, нам нечего вам отдать. Посланник слегка изменился в лице, явно потерянный. Но не потому, что возвращаться придётся без разлагающегося от веронской жары трупом. А из-за той самой штучки, которую достали из мозга префекта. Рэй знал, что дело в ней. Посланник знал тоже. Они стояли и смотрели друг на друга — посланник Ядра, потерявший потребность в пище и воде, и веронский варвар, исполосованный шрамами от «проходчика». И оба знали, почему Верона не отправляет больше в Столицу псиоников-шаманов. Вовсе не потому, что они закончились. И оба знали, почему так много молчат между собой посланники Вероны на имперских собраниях. Вовсе не потому, что им нечего друг другу сказать. Оба знали, что в мозгу Рэй сейчас такой же передатчик. И что он узнал о звонке Ядра в ту же секунду, что и сам Авель. Нескоро Вероне простят эту выходку. Но это того стоило. Рэй улыбнулся в лицо Ядру.