Грёзы

Часть 0. Свет (вместо пролога)

В голове появилось навязчивое желание сварить суп. Обычно такое накатывает на меня раз в пару месяцев, но потом, слава Богу, отпускает. Сейчас же оно превратилось в настойчивый зуд, приказывающий встать с дивана в свои законные выходные и топать на кухню. «Захотелось работать? Полежи на диване, пройдёт». Полежал, желание не исчезло. Да что ты будешь делать! Пришлось оторвать свой слегка располневший зад от удобной выемки в диване, с годами образовавшейся под моим весом и идти на кухню.

Поставив телефон на полку над плитой, чтобы было удобнее читать книгу, я начал процесс. На газ поместил кастрюлю с водой, подсолил, достал разделочную доску и принялся чистить и резать картошку.

Стены вдруг ощутимо тряхнуло, в голове слегка помутнело от диссонанса между зрением и вестибулярным аппаратом. Землетрясения в наших краях не то чтобы редки, до Алтая меньше тысячи километров. Но обычно толчки доходят слабенькие, как будто рядом проходит гружёный поезд. Видимо, это другой случай. Вибрация прошла относительно быстро, я перевёл дух и продолжил готовку. Максимум, который у нас возможен, что-то вроде четырёх баллов. Похоже, он и случился. Спустя минуту я спохватился, что телефона над плитой нет. Твою же мать! Он упал в кастрюлю с солёной водой! Быстро сунул туда руку и сразу же её отдёрнул — вода была уже горячей. Тряся в воздухе рукой и кроя тихим матом все на свете землетрясения, я открыл холодную воду, подставил под неё обожженную конечность, другой рукой схватил ложку и оперативно выловил телефон. Сполоснув его под краном, понял, что опоздал: телефон не работал. Ладно, хрен с ним, всё равно собирался новый покупать себе на день рождения. Куплю на месяц раньше, не проблема. Когда я уже доваривал суп, до меня дошло, что машины дома нет: дочь уехала к подруге в Томск. А через три часа нужно встретить жену в аэропорту. Да твою дивизию! Я же совсем не помню, как можно вызвать такси без телефона! Включил ноут, зашёл на сайт такси, попытался авторизоваться. Выскочило сообщение: «введите код, отправленный на Ваш номер». Я снова выматерился, на этот раз вслух и громко. Паролей своих я не помню, восстановить их можно через смс. Сообщение придёт на симку, которую некуда вставить.

Стоп! Соседи, от них можно позвонить и заказать такси! Я выглянул в окно. В окнах соседских домов свет не горел, что не удивительно. Одиннадцать часов вечера. Чтобы выбраться из нашего коттеджного посёлка в центр города, выезжать нужно часов в шесть утра, максимум в полседьмого, иначе застрянешь в пробках. Завтра же понедельник. Это я работаю дома, остальным не так сильно повезло.

Я сел на диван, обхватив руками голову. Совсем не понимаю, что делать. Я привык, что дома три телефона — у меня, у жены, у дочери. В крайнем случае всегда можно было воспользоваться ими. Всё старьё мы выкинули, спешу сам себя поздравить. Нет чтобы оставить какой старый телефон, в экстренном случае симку перекинуть.

До аэропорта ехать минут тридцать, благо, мы не на правом берегу живём. Наверное, придётся идти ловить машину по старинке, на трассу. А может, встречу по пути кого с телефоном.

Сунув в карман документы и банковские карты, я поспешно оделся и вышел из дома. До шоссе идти метров семьсот, но ещё стоять голосовать, поэтому надо выдвигаться. На улице было уже темно, в начале мая день вроде бы и прибывает, но пасмурная погода делает своё дело. Хорошо, что в посёлке с освещением всё в порядке, да и тротуары нормальные. Дойдя почти до шлагбаума, я вдруг понял, что около въезда стоит домик правления, а в нём есть круглосуточный дежурный. Ну конечно, как у меня из головы вылетело! Наверное, возраст даёт о себе знать. Вроде бы пятьдесят и немного, но эффект налицо. Я, вздохнув с облегчением, нажал кнопку звонка на входе в бытовку. Из приоткрывшегося окошка показалось лицо дежурного, мужчины пенсионного возраста:

— Добрый вечер. Что Вы хотели?

— Здравствуйте. Я тут живу, мой участок триста семнадцатый. Телефон утопил, а мне в аэропорт надо. Можете помочь, вызвать такси к шлагбауму?

Взгляд дежурного пробежался по мне:

— В аэропорт? Вам к дому вызвать? Или Вы без багажа?

— Я жену встречать еду.

Мужчина кивнул и скрылся за окном. Через несколько минут створка снова приоткрылась и он сообщил:

— Белый Ниссан, номер двести четыре, подъедет через пятнадцать минут.

— Замечательно. Спасибо большое!

— Пожалуйста, — кивнул мужчина и снова исчез в окне бытовки.

Я сел на лавочку около въезда в посёлок. Сейчас уже нет смысла торопиться, вопрос с такси решён, легко успею. Можно сидеть и вслушиваться в шелест листьев. Где-то недалеко запел соловей. Я улыбнулся. За что не люблю лето в Сибири, так это за обилие комаров. Но на территории поселка с этим справляются, обрабатывают участки от всяких кровососов. А вот за что я люблю лето, так это за возможность слушать ночами трели соловья. Жаль, супруга и дочь не могут этого оценить, они обе «жаворонки». Мне же всю жизнь было проще ночью. Мир вокруг тихий и смиренный, ночью хорошо пишется. Раскроешь окно, ночная прохлада заходит в раскалившуюся от дневной жары комнату. Где-то поблизости соловей напьётся лунного света и тут же превращает его в свою песню. Не знаю, с чем ещё можно сравнить его пение. А я сижу в кресле и пишу в блокноте очередную главу для книги. Я так и не научился набирать текст на гаджетах, поэтому во внутреннем кармане любой куртки у меня всегда лежит блокнот и ручка. На всякий случай, вдруг где-то меня посетит мысль или рифма. Вдохновение оно такое, нечаянно нагрянет, когда его совсем не ждёшь.

Из-за пролеска показался свет фар. Через полминуты такси подъехало к шлагбауму, я встретил его за периметром, махнув таксисту рукой. Сел, поздоровался. Поехали. За окном замелькали деревья и редкие огни соседних посёлков.

— Можете остановить где-нибудь у банкомата? А то у меня налички нет, только карты. — спохватился я.

— Можно переводом. — таксист, парень-среднеазиат, легко постучал пальцем по бумажке с номером телефона, которая была закреплена у него на солнцезащитном козырьке. У парня совсем не было акцента. Наверное, вырос уже в России.

Я усмехнулся:

— Телефон… разбил. А без него как без рук. Мне даже такси охранник вызвал.

Таксист пожал плечами:

— Бывает. Я знаю один банкомат, уже недалеко от аэропорта. Устроит?

— Да, спасибо. Меня любой устроит.

Парень кивнул. Минут через двадцать он притормозил перед домом с круглосуточным банкоматом. Я выскочил из машины, снял деньги с карты и, уже возвращаясь, вдруг понял, что нахожусь в очень знакомом мне месте. Обернувшись, я остолбенел. Посёлок Авиаторов, дом 24? Чёрт, да что сегодня такое творится?! С этим землетрясением, как будто кто меня привел сюда, к этому дому. Даже руки слегка затряслись. Так, надо сесть и успокоиться.

— Вы будете садиться? — окликнул меня, растерянного, водитель через открывшееся окно.

— Нет, спасибо, я сам дойду… Тут близко, дорогу я хорошо знаю. Сколько с меня? И подскажите время?

— Семьсот двадцать рублей. Ровно двенадцать.

Ещё два с небольшим часа до прилёта Даши. Можно не торопиться. Я расплатился, поблагодарил таксиста. Теперь нужно привести нервы в порядок.

Почти тридцать лет прошло с момента, когда я сидел на лавочке в этом сквере. С того самого момента, как в последний раз смотрел в те самые окна на восьмом этаже. Поздно вечером или ночью, защищённый от взгляда деревьями сквера, я приходил сюда и по часу, иногда по два сидел и ждал чего-то, поглядывая в эти окна. Надеяться было не на что, но уходить всё равно не хотелось. А сейчас вал воспоминаний нахлынул на меня, захлестнул полностью и, чтобы выплыть из него и остаться в живых, наверное, нужно было просто отдать дань памяти тому, что когда-то было. Или могло быть.

Я родился неподалёку, у моих родителей была квартира в соседнем доме. Малышнёй мы все играли в одних и тех же песочницах — у этого дома, у соседнего, песочницы были даже в сквере. Чуть погодя, девчонки стали рисовать что-то на асфальте и прыгать через резиночку, пацаны кататься с железных горок, лазать везде, где можно и где нельзя, бесконечно играть в прятки. Прятки, что интересно, у нас были обычные и какие-то «московские». Сейчас, спустя сорок с лишним лет, я даже не вспомню, чем одни отличались от других.

С Олесей мы познакомились, когда нам было лет по пять. Я, ребёнок, не мог оторвать взгляд от девочки со светлыми волосами и теплым, небесно-синим взглядом. Мы с ней весело щебетали что-то на своём, детском языке, играли игрушками друг друга, менялись какими-то камушками и веточками. Не помню подробностей, но нам точно было весело, как любым счастливым детям. Моя мама сидела в декрете с младшей сестрой, поэтому в садик я не ходил.

Вскоре моего отца, инженера, перевели в посёлок на севере и мы переехали. А ещё через год родители развелись.

В школе мне было тяжело. Учился я хорошо, но вот социализироваться так и не смог за все десять лет обучения, оставаясь мальчиком для битья. Дети, а особенно дети с рабочих окраин, не любят «белых ворон». Мама пыталась исправить положение так, как сама понимала это, но от её вмешательства становилось только хуже. Поэтому я перестал рассказывать ей о буллинге в школе. Да и самого слова «буллинг» тогда ещё не было. В итоге к окончанию школы моя самооценка занимала чёткую нулевую отметку.

Мне нужно было готовиться поступать в ВУЗ, да и сестре до окончания школы оставалось всего ничего. Поэтому мы переехали обратно, на «большую землю», у мамы оставалась квартира после смерти бабушки. Так, спустя десять лет, я снова вернулся в родной город.

Со временем стало чуть легче. Сверстники взрослели, с ними теперь было проще общаться. Иногда, проходя домой с остановки или по каким другим делам, я встречал ту самую Олесю. Прошло так много времени, что я совсем не понимал, кто это. Но взгляд неизбежно останавливался на красивой молодой девушке с золотистыми волосами и глазами, которые были настоящим отражением неба. Сердце замирало и я отводил глаза. Мне было стыдно даже смотреть на неё; казалось, что если есть на свете такой ангел, то люди, подобные мне, просто не имеют права на существование. Чёртова нулевая самооценка, зачем я притащил тебя из детства, как же ты мне тогда мешала…

Однажды одногруппник пригласил меня к себе на праздник. И там была Олеся. Паша парень хороший, какой-то прямо по-рыцарски благородный и точно не глупее меня. Я понимал, что он хочет завести с ней отношения. Но это было точно выше моих сил. Прости, Паша, я не мог тебе этого позволить. Если бы я признался тебе в причинах своего поведения, ты захотел бы дать мне по морде. Что ж, желание вполне нормальное. Так что лучше тебе думать, что я просто напился и вёл себя как свинья.

А я действительно напился. Наверное, в первый или второй раз в жизни. Совсем рядом была она и алкоголь для меня был единственным средством, которое смогло пробить барьер моей самооценки и быть рядом. Я танцевал с ней и нёс какую-то чушь. Но я был счастлив.

Утро принесло отрезвление. Мы все вместе стояли на остановке, ждали транспорт. Я не смог даже подойти к ней, не то что заговорить. Стоял, смотрел и думал: Господи, она такая красивая, милая, отзывчивая. Зачем ей я? Человек, который никогда не умел за себя постоять, боялся кого-то ударить (ему же будет больно!) и с самомнением ниже плинтуса?

А потом, почти через год, я неожиданно для самого себя написал ей стихотворение. Написал, чтобы просто поздравить с днём рождения, без надежды на что-то и от чистого сердца. Я даже не помню, отдал я ей его сам или передал через подружек. Помню только, как вскоре спускался по лестнице и внизу увидел её. Она смотрела на меня и улыбалась самой светлой своей улыбкой. Внутри меня всё сжалось, я не знал, как быть. Казалось, что если сбудутся мои самые сокровенные мечты, то я просто не смогу пережить этого. Не может существовать такого счастья.

И я отказался от него, от этого счастья. Улыбнулся в ответ и просто прошёл мимо. Решил, что оно не для меня. Заставил страдать сразу двоих — и себя, и её. Впрочем, стоп, сразу троих: к тому времени я уже был не одинок. Вот уж воистину, ад и рай ходят рядом, а мы каждую секунду своего существования выбираем, быть нам счастливыми или нет. Вот я и выбрал, ещё не понимая, что позже ничего нельзя будет ни изменить, ни объяснить. Что меня никто не будет слушать, да и я в процессе наделаю таких ошибок, после которых слушать и не захочется. Я прошёл мимо этой яркой улыбки и весь мой мир поделился на «до» и «после».

Помню, спустя пять минут я всё же несмело вернулся туда, где Олеся улыбалась мне. Она всё ещё была там, стояла ко мне спиной и обнимала своего парня. Может быть, я наоборот, упростил ей выбор и она окончательно поняла, что именно с ним будет счастлива? Хорошо, если так. Тем более что объясниться у меня так и не получилось. Единственное, что я ещё мог — приходить сюда, в этот сквер, садиться на лавочку и часами смотреть на свет, горящий в её окнах.

Я покачал головой. Прошло почти тридцать лет. Я успел уехать из этого места, жениться на девушке, с которой мы дружили ещё в институте, развестись. Потом встретил Дашу, мы вместе уже четверть века, нашей дочери двадцать два. Что привело меня сюда? Землетрясение, утопившее мой телефон в кастрюле супа? Звучит, как будто я давно сошёл с ума. Почему я не могу забыть Олесю? Я что, до сих пор люблю её? Немного подумав, я понял, что нет. Она яркое воспоминание в моей жизни, но я её давно не люблю. И не променял бы Дашу даже на всех Олесь мира, пусть это и звучит очень банально. Так почему? Как будто есть что-то над любовью или кроме любви. Какая-то связь, чувство, название которому ещё не придумали. Оно не сильнее любви, оно просто связывает людей на других уровнях бытия. Как будто ангелы помечают двух людей своим светом. Судьба разносит тех в разные точки мира, они влюбляются в кого-то совсем другого, становятся счастливыми, заводят детей, но остатки этого света продолжают жить в них.

В голове кружились рифмы. Я достал блокнот и строчки полились на бумагу. Вряд ли судьба ещё раз приведёт меня к этому дому, но отпечаток светлого, ангельского прикосновения из прошлого я постараюсь облечь в форму. Жаль, у меня не получается писать просто, без высокопарных рифм девятнадцатого века (наверное, классиков перечитал), но уж как есть. Да и стихи я пишу теперь нечасто.

Строчки как будто сами вылились на белый лист, завершившись финальной точкой. Я подошёл к дому и посмотрел на время на экране банкомата. Даша должна прилететь минут через сорок, как раз успею дойти до терминала аэропорта и встретить её. Подняв голову, нашёл такие знакомые окна на восьмом этаже и мысленно пожелал счастья Олесе, где бы она сейчас ни была.

---------

Годы спустя женщина, на вид лет пятидесяти, зашла в подъезд дома в спальном районе города. Поднявшись на лифте на нужный этаж, она нажала кнопку звонка. Спустя минуту дверь приоткрылась и в проёме показалась улыбающаяся старушка.

— Здравствуйте. Я ищу Олесю Николаевну, — произнесла женщина.

— Добрый день. Да, это я.

— Очень приятно Вас видеть. Меня зовут Екатерина, я дочь Степана Кравцова. Может быть, Вы помните его?

Старушка в дверях улыбнулась:

— Очень много лет его не видела но, конечно же, помню.

— К сожалению, папа умер месяц назад. Мы с мамой разбирали его бумаги и нашли вот эту. Видимо, это Вам.

Екатерина протянула ей пожелтевший от времени лист, вырванный из блокнота. Старушка с растерянной грустью покачала головой и затем взмахнула руками:

— Ой, да что мы тут стоим… Может, зайдёте?

Екатерина виновато улыбнулась:

— Извините, к сожалению, сейчас не получится. Я забежала к Вам в обеденный перерыв, как только смогла найти адрес. Мама сказала, папа был бы рад, что стихотворение нашло того, кому он его посвятил.

Они перекинулись ещё парой фраз, после чего Екатерина ушла. Олеся Николаевна прошла в комнату, достала очки и посмотрела на лист.

Чернила от времени выцвели, но на блокнотном листе, рядом с нарисованным авторучкой углом кирпичного дома с номером двадцать восемь, написанные четким ровным почерком, были хорошо различимы заголовок и строфы стихотворения.

Ангел

Когда-то Ангел протянул мне крылья,

И улыбнулся, чтобы быть поближе.

Я был уверен в собственном бессильи -

И сделал вид, что я его не вижу.

Что было с ним? Я до сих пор не знаю.

Дни промелькнули серой кинолентой.

Второго шанса в жизни не бывает,

И ангел занялся другим клиентом.

Ну а потом, когда сомнений своры

Сожрали душу, что умом я мерил,

Не помогли рассказы, уговоры, -

Уже не я, а он в меня не верил.

Проходит всё. Увы, не в одночасье.

Страницы жизни нашей — многотомны.

Я вновь нашёл своё, родное счастье.

Проходит всё. Но Ангела я помню.

Внизу стояла подпись и дата. Двадцать восемь лет назад.

-------------

Сергей* дождался, пока капсула закончит обслуживание интерфейсов. Выбравшись из неё, он неспеша оделся и пошёл по коридору в сторону зала встреч. Навстречу вышел Степан**, они пожали друг другу руки и обнялись.

— С новым «утром», папа.

— Спасибо, Стёпа. Как мама? Ещё не проснулась? — спросил на русском Сергей.

— Ещё нет. Сам понимаешь, тут не угадать, когда кто вернётся. Будешь ждать её или собираешься уйти в новые «грёзы»?

— Буду ждать. Я по ней очень соскучился. Кстати, знаешь… Я почти на сто процентов уверен, что в этой эмуляции её звали Олеся.

——————————————

*,** - Сергей и Степан - персонажи "Часть 2. Утро"

Часть 1. Заблуждение

Пятнадцать лет прошло с момента, как не стало моей жены. Жить с тех пор стало немного легче, чем во времена её кончины. Немного легче, но очень одиноко.

Помню, мы познакомились ещё детьми, в начале восьмидесятых. Нет, не было особо никакого взаимного притяжения, ничего такого в нашей истории. Мы росли, ходили в школу, взрослели. И в какое-то время начали обращать внимание друг на друга. «Пришла пора, она влюбилась». Всё, как у всех. Пришли девяностые, мы поступили в один ВУЗ и стали жить вместе. В стране был бардак, но у моих родителей была вторая квартира и нам никто не мешал. Что было в окружающем мире, нас не сильно волновало. Мы ловили молодость, наслаждались ею и друг другом. А вообще время было странное. Казалось бы, самые протестные настроения всегда существуют в студенческой среде. Но мы жили то ли в стране победившего протеста, то ли в каком-то межвременье, и молодежь протестами не интересовалась. По площадям ходили толпы протестующих пенсионеров с красными флагами, которые едва ли имели силы снова что-то изменить в этой жизни. А молодежь сбивалась в стаи, в банды, занималась спортом и рэкетом, тогда это было трендом. Но мы были слишком заняты друг другом, чтобы обращать на это своё внимание. В конце девяностых мы поженились. Тогда казалось, что мир вокруг начинает наполняться надеждой. Ельцин не стал выдвигаться на второй срок, конфликт на Кавказе не смог разрастись в полноценную войну, Лебедь наводил порядок в стране. Мы иногда ссорились, как любые семейные пары, но разве это главное? Главное, что два человека любят и хотят быть любимыми. Как всегда, заканчивалась длинная зима, наступало короткое, но жаркое лето. Мы были молоды и счастливы. Институт был уже позади, диплом в кармане, на работу оба устроились сравнительно легко. Часто не хватало денег, но бывали и времена, когда мы могли слетать на недельку на море и поваляться под лучами жаркого южного солнышка. Мы были молоды, у нас было жильё, родители живы и здоровы. Вся жизнь была впереди, и она была в наших руках. О чём ещё можно мечтать? В начале двухтысячных мир понемногу начал сходить с ума. Казалось, что конфликты, замороженные и решённые на Кавказе в девяностых, проснулись и проросли в других уголках нашей круглой планеты. Начиналось всё с мелочей. Так, в одной из европейских стран решили воспользоваться свободой слова и создали мультфильм о становлении ислама и жизни пророка Мухаммеда. Цель была заявлена благая — борьба с предрассудками и создание положительного мнения о вере. Вот только у самих мусульман никто не спросил, хотят ли они, чтобы их пророк стал идолом против собственной воли. Запретить это никто не смог, свобода слова была неприкосновенна. Но фитиль, зажжённый у бочки с порохом, сработал. Родители повели детей на показ, радикалы заминировали один из кинотеатров… И дальше истерию никто остановить уже не мог. Чего мы боялись раньше? Ракет СССР и США, против которых не было защиты. Но оказалось, что украденная из республик бывшего Союза бомба, взорванная на корабле в миле от побережья Лос-Анджелеса, ничуть не лучше… И мир запылал. То, чего нас учили бояться с детства, случилось. В ядерном огне запылали Европа и Ближний Восток, Америка и Центральная Азия. В Латинской Америке и Африке не было атомного оружия, — но страны-гаранты мира были едва живы, едва-едва ворочались в руинах, зализывая раны — и никто не мог полноценно противостоять разрастающимся бандам и потушить огонь новых революций. Мир пылал, миллионами гибли люди, и поверх когда-то цветущих, а теперь выжженных полей выпадали не просто дождь и снег, а радиоактивные осадки, что только усиливало общую беду. Россию война задела одной из последних. Даже Китай уже оказался втянут в это всемирное сумасшествие, в котором не может быть победителей, и обменялся несколькими ядерными ударами с соседями. Мы же видели в основном отголоски того, что происходит у других — прекратилась торговля с Азией, частыми стали предупреждения по радио о возможности радиоактивных осадков, пришло очень холодное лето. Тем не менее, интенсивность обмена ударами в мире всё же падала — никому не нравилась всеобщая война на поражение — а мы жили и надеялись, что это сумасшествие обойдёт нас стороной. В один день на исходе лета нас пригласили к себе на дачу друзья. Всё вокруг было зелёным и безмятежным, как в старые времена. Как будто не было в мире ничего страшного, а новости по ТВ и радио просто чья-то плохая шутка. Олег и Наташа встретили нас у ворот, рядом бегала их трёхлетняя дочка. Мы как раз шли от машины к беседке, когда небо вдруг ярко засветилось и наполнилось жаром. Я пару секунд стоял, ничего не понимая, и тут услышал крик Олега: «Ложись!» Мы все кинулись на землю и лежали несколько секунд, ничего не происходило. В голове мелькнула мысль о нереальности происходящего, о нашей запуганности и перестраховке. И тут пришла ударная волна. Волна оглушила нас и сорвала с места незакреплённые вещи. Мне раньше казался странным эффект замедления времени, каким его показывают в кино. Но тут мимо меня медленно пролетела сорванная калитка из профнастила, что-то ударило в затылок и спину и я отключился. Сознание вернулось не сразу. Казалось, что я просыпаюсь где-то в незнакомом месте. Ничего не было слышно, уши совершенно не работали. Потом, как сквозь вату, стало слышно плач ребенка. Глаза начали видеть. Я понял, что лежу на газоне, вокруг меня полный беспорядок из разломанных кусков забора, веток и самых разных предметов. Почему-то пахло гарью. Чуть приподняв голову, я увидел дачный домик с лопнувшими окнами и сорванной крышей; кое-где сломанные, кое-где опалённые вершины деревьев. На газоне лежал Олег, рядом с ним сидела дочка и рыдала. Найдя глазами жену, я как мог двинулся к ней. Её прижало к земле упавшей веткой. Голову ломило; стараясь держаться, стоя на коленях, я отодвинул ветку, прижавшую жену к земле. На моих руках осталась кровь, жена ещё была без сознания. Кровь была на нижней части её тела. Только я знал, что Арина была на четвёртом месяце. Шёл две тысячи третий год, нам обоим было неполных тридцать лет. Вот так и мы попали под колёса общей беды. Можно сказать, что нам ещё повезло — дача друзей находилась на некрутом спуске с горы, излучение от взрыва прошло над нами, гора перегородила его, а вот взрывная волна не простила нам нашей удачи. Я отделался ушибами, у Наташи были сломаны рёбра. Моя Арина, моя любимая жена сидела и рыдала несколько дней. Мы потеряли нашего нерождённого ребёнка и ещё не знали, что детей у нас больше не будет. Горе захлёстывало со всех сторон. Нам никто не мог помочь — врачи пытались спасти десятки тысяч людей, пострадавших гораздо больше нашего. Город, почти миллионник, лежал наполовину в руинах. Не было электричества и воды, не было связи. Мы так и не узнали, что случилось с нашими родителями. Скорее всего, они были дома. Не так далеко от эпицентра взрыва, в тех местах почти не было выживших. Олег погиб почти мгновенно, на глазах своей семьи. Порванный металлический лист забора разрезал ему руку и он потерял очень много крови, так и не успев прийти в сознание. Возвращаться было некуда, мы остались на даче Наташи. Мы все стали очень нужны друг другу. Надо было что-то делать, как-то жить дальше. Помню, мне было страшно видеть глаза Ксюши, дочки Наташи и Олега. Из беззаботного ребёнка она моментально превратилась в запуганного зверёныша с диким взглядом. Она с ненавистью смотрела на меня; она помнила, как я хоронил её отца. Ребёнку нельзя объяснить смерть, он никогда не простит тебе этой боли. Для этого ему нужно повзрослеть и перестать быть ребёнком. Но слишком рано и слишком сложно это было для трёхлетней девочки. Был конец лета, всё лежало в руинах. Мы стали восстанавливать дачный домик Наташи. Как могли поправили крышу, разбитые окна затянули тепличной плёнкой. Как пережить зиму в летнем домике мы тогда не понимали, но не было вариантов. Говорят, правительство пыталось объявить мобилизацию, но быстро поняло, что это ничего не даст. В войне атомных бомб и боеголовок не было места батальонам и армиям, никто не приходил на нашу землю, не на кого было идти в атаку. Иногда нас собирали в небольшие группы и отправляли разбирать завалы. Не люблю это вспоминать. Камни не страшны, страшно было находить среди них останки тех, кому повезло ещё меньше, чем нам. В руинах лежали большие города и промышленные центры. Удары по ним пришлись почти одновременно. И хотя в небольших населенных пунктах ничего не было задето войной, но прекратились поставки газа, угля и запчастей. Война быстро сошла на нет, унося с собою цивилизацию. Вскоре встали электростанции, прекратили работу водозаборы. Мы откатились лет на сто назад. Следующие двадцать лет были годами зализывания ран, годами череды смертей от лучевой болезни, грязной воды и даже обычного аппендицита, который было некому прооперировать. Через шесть лет после войны умерла Арина. Лейкемия не выбирала никого по заслугам, возрасту или внешности. Она косила всех, простая математическая вероятность. Я не представлял жизни без жены, но выбор был невелик — или продолжать своё существование, или нет. Пока я был жив, я ещё мог помогать кому-нибудь из окружающих. Постепенно вся моя жизнь превратилась в служение людям и, незаметно для самого себя, я стал религиозен. Вокруг меня было столько смертей и ужаса, что поневоле задумаешься о смысле своей жизни. Этот апокалипсис устроили мы себе сами. Но если Бог и дьявол сражаются внутри нас, и если ничего в этом мире не обходится без его воли — может, это и есть та самая последняя битва? Вчера я был у Наташи — она всё время жила по-соседству — на похоронах её дочери. Я видел в её глазах такую же боль. И если не верить в Бога, не верить в его добрый замысел, то ради чего ещё жить? Я знаю, я верю, что он должен появиться в этом мире, как и обещал. И тогда мы снова встретимся со своими родными и близкими, почувствуем тепло их объятий и услышим родные голоса. Вчера я вновь сел за письменный стол, открыл ежедневник двадцатилетней давности и написал новое стихотворение. Сколько их было, написанных за эти годы? Ежедневник лопался от вставленных в него бумажек. Перечитывать их я не мог, было слишком больно. Но, может, кто-нибудь потом прочитает эти стихи и почувствует время, в котором я живу. А может, их увидит сам Сын Божий, когда спустится к нам снова, чтобы простить наши грехи и вновь подарить встречу с родными и близкими. Это может быть моим самым большим заблуждением, но я верю в это, я продолжаю жить этой мыслью.

Он когда-нибудь вновь придёт. Нам бы только его узнать. Сомневаешься, что я прав? А ведь это уже бывало. Не убить бы его, как встарь. Не казнить бы того опять, Кто за веру дарует жизнь, отодвинув тьмы покрывало…

12.02.2025 г., Сергей Лаврентьев -----

12.06.2049 г., офис в Центрально-Европейской экономической зоне.

Тимофей Алексеевич поморщился, заходя в офисное здание и увидев треснувшую плитку на полу коридора. Середина двадцать первого века, а простую работу нормально сделать не получается, кто-нибудь да схалтурит. Коснувшись айди-кольцом замочного блока, он вошёл в офис. Посетитель уже ждал его, он был записан и офис его впустил. Они пожали руки, взгляды обоих были озадачены. — Здравствуй… Специально позвал тебя сюда в выходные. — сказал Тимофей. Посетитель кивнул в ответ. Видимо, разговор предстоял серьезный. — Я два дня перечитывал твои новые произведения. Ты прислал мне где-то стихов двести. — Сто восемьдесят три. — Да какая разница! — Тимофей Алексеевич вдруг вспылил. — Тут самое главное в качестве. Ты же понимаешь, наше медиа-агентство держится только на том, что мы предоставляем зрителям качественный контент. Причём качественный контент, созданный людьми! Иначе нас, как и многих, просто проглотили бы генерационные алгоритмы нейросетей. Но вот это… Айди-кольцо пробежало по поверхности проекционного стола, руки выбрали избранные заметки. — Четыре! Я смог выбрать всего четыре твоих произведения, которые можно было бы использовать в наших постановках, спектаклях, книгах, инсталляциях! Понимаешь, что ты потратил на это почти два года? И всего четыре стихотворения! Остальное — уровень детских утренников… Лютики-цветочки… Скажи, у тебя с серьезными текстами принципиальная вражда? Что, никогда не было несчастной любви, какого-то разочарования?! Ты ведь даже родился в семидесятых, тебе семьдесят шесть лет! — Семьдесят пять, у меня день рождения в октябре… Тимофей Алексеевич махнул рукой. Вроде как, неважно. Тем более что выглядел собеседник на сорок, как и большинство людей, кому удалось дожить до середины тридцатых. — Серёжа! Почитал я твою биографию. По всему получается, что ты редкий пример абсолютно счастливого человека. Можно сказать, уникальный пример. Но людям нужны разные эмоции, не все способны исключительно радоваться… Глядя на солнышко… Тимофей Алексеевич опустился в кресло и глубоко вздохнул. — У тебя что, реально не было потрясений в жизни? Минут скорби, смерти родственников? Сергей пожал плечами: — Ты знаешь, своих дедушек и бабушек я не застал в живых, а родители и тесть с тёщей в тридцать шестом прошли процедуру срочного обновления теломеров и стволовых клеток, по правительственной программе. Тимофей Алексеевич присвистнул: — Ничего себе! Ты действительно уникум. Уникум в квадрате. Всем бы такую счастливую жизнь… Они посидели ещё полминуты молча, и Тимофей Алексеевич принял решение. — Значит, так. Слушай меня. Знакомы мы давно, и зависим друг от друга. Сделаем следующее. Тексты напишет кое-кто другой… А ты, в случае необходимости, должен будешь подтвердить своё авторство. Сергей усмехнулся: — Да ладно! Любая проверяющая нейросеть подтвердит подделку другим человеком! А при генерации через ИИ давно внедрены маркеры, да и без них механизмы обнаружения подделок почти безупречны! Тимофей Алексеевич перешёл на почти шёпот: — Есть способ… Сергей вздрогнул и вопросительно посмотрел на него. — Твоя задача — ознакомиться с текстами и в случае необходимости подтверждать подлинность. Ферштеен? Тот снова вздрогнул, подумал и кивнул. Тимофей Алексеевич продолжал: — Больше тебе ничего знать не надо, поверь. Меньше знаешь — лучше спишь, а в современном медийном мире свои секреты. А не доверять мне, думаю, у тебя нет причин. Они ещё поговорили несколько минут о личном — семье, детях, внуках, пожали друг другу руки и Сергей уехал. Тимофей Алексеевич вздохнул и подошёл к неприметной двери в углу своего кабинета с табличкой «техническое помещение». Доступ был только у него, плюс пару раз в год в эту дверь заходили техники, для профилактики оборудования. Айди-кольцо снова пробежалось по поверхности замочного блока и он вошёл внутрь. Помещение было небольшим, одинокое кресло и шкафы с каким-то оборудованием. Только в одном месте был виден ярко светящийся индикатор с запредельной минусовой температурой, что-то порядка тридцати градусов выше абсолютного нуля. — Трифон, контакт! — Доброе утро, Тимофей Алексеевич, — прозвучал приятный женский голос. Тимофей Алексеевич чертыхнулся. Давно поменял голосовой интерфейс на женский, а вот имя ему сменить так и не удосужился, всё осталось на случайных заводских настройках. — Оцени задачу. Поэт, Сергей Васильевич Лаврентьев. Пишет в основном стихи для наших медийных проектов. Не может создать что-то, не благоухающее жизнью и оптимизмом, всё у него какое-то… детское. Он, чёрт его дери, почти абсолютно счастливый человек, аж зависть берёт. Драма, трагедия — не его. Нужно создать подобие его произведений других жанров, которые пройдут проверку любыми системами на соответствие авторству. — Несколько минут, Тимофей Алексеевич. Провожу анализ данных. Минут десять Тимофей Алексеевич провёл, листая произведения Сергея и медиапроекты с его участием на проекционном экране. Ещё чуть-чуть, и станет слишком заметно, что тот повторяется и не может прыгнуть выше себя. — Анализ закончен. Найден возможный вариант решения задачи. — Расскажи. — Ввиду невозможности быть нераскрытыми при создании стандартной симуляции, предлагаю вариант полноценной эмуляции мира. Тимофей Алексеевич присвистнул: — Чёрт. Что-то такое я и предполагал… Насколько полноценной? — Для создания полноценной эмуляции личности объекта потребуется воссоздать около шестидесяти лет истории мира до рождения главного персонажа по известным реперным точкам. К моменту рождения объекта мир должен соответствовать реальному миру 1973 года. Все эмулируемые личности будут воссозданы в полноценном варианте. Общее необходимое количество воссоздаваемых разумных личностей — порядка одиннадцати с половиной миллиардов человек. — Чем это поможет решению нашей задачи? — Личность Сергея Васильевича Лаврентьева будет формироваться самостоятельно, в возрасте двадцати восьми-тридцати трёх лет произойдёт полное становление. Далее в процесс развития мира будут внесёны существенные коррективы и судьба главного героя сложится по-иному. Но стихи будут написаны, несомненно, им самим. Любые системы проверки авторства подтвердят это. — Можно ли сократить количество… эмулянтов? — Нет, исключением являются небольшие группы неконтактных народов численностью от сотен до тысяч человек, что не скажется на процессе эмуляции мира. — Расчетное время эмуляции? — Около пяти дней четырнадцати часов. Тимофей Алексеевич усмехнулся. Пять дней. И за это время компьютер создаст целую маленькую вселенную, где живет человечество… — Хочу ещё раз заметить, — продолжал женский голос, — что виртуальный мир будет полноценным, фактически люди будут мыслить, считать себя живыми и обладать всем спектром чувств и эмоций. В большинстве стран мира такая эмуляция запрещена законом. Законы Центрально-Европейской экономической зоны не регламентируют подобные действия, так как официально квантовые нейрокомпьютеры на эту территорию не ввозились. Тем не менее, каждые три месяца эмуляции виртуального мира будут создаваться снапшоты со всех личностей, жёстко связанные с эмулируемой виртуальной средой. — Запускай. — Процесс запущен.

В последующую неделю была обычная рабочая текучка, а где-то в её конце Тимофей Алексеевич получил сообщение о завершении эмуляции. К нему были прикреплены натуральные сканы бумажного ежедневника, на протяжении двадцати лет исписанные, несомненно, рукой Сергея. Переведя их в текст, он переслал произведения настоящему Сергею, на ознакомление.

В следующую субботу Тимофей снова зашёл в дверь с надписью «техническое помещение». — Трифон, контакт. — Добрый день, Тимофей Алексеевич. — В чем причина завершения эмуляции в 2025 году? — Смерть главного персонажа эмуляции от обширного инфаркта в апреле 2025 года. — Состояние виртуальной машины и снапшотов? — Эмуляция мира остановлена. Она может быть продлена либо удалена в любой момент. В снапшотах сохранены личности всех эмулянтов. Рекомендуется архивация данных мира и снапшотов, как гуманное решение по отношению к разумным существам. — Архивация, архивация… Мы же здесь не благотворительностью занимаемся, — прошептал себе под нос Тимофей Алексеевич и немного задумался. Он вывел перед собой экран с окном принятия решений и потянулся к нему айди-кольцом: — Зачем мне продолжать эмуляцию, все эти эксперименты. Странное заблуждение, я же не Господь Бог…

Часть 2. Утро

Дарья Ивановна, с трудом перебирая ногами и придерживаясь за стены, прошла на кухню. Нужно было приготовить поесть, время было обеденное. Костылём она пользоваться не любила, ей казалось, что он сразу делает её старой бабкой. Хотя, по сути, в её девяносто с гаком лет — кто она? Старая бабка и есть. Да только каждый хочет казаться себе моложе и верить, что есть ещё силы. Дарья Ивановна криво улыбнулась своим мыслям.

Пока закипала вода в кастрюле, она присела рядом и задумалась. Почему Бог до сих пор не забирает её? Тяжело ведь так жить. Но заодно и страшно, никто ведь не знает, что там, после смерти. Да и есть ли что-то. Но груз усталости всё равно давил. И ладно бы усталости физической, но когда давно похоронила мужа, всех своих детей и даже старших внуков, поневоле задумаешься, всё ли в порядке на белом свете. Вон, Мишка, внук, ну что ж такое. Дался ему этот мотоцикл, и до пятидесяти не дотянул. Хотя и мать его не дотянула, а дядька тоже недалеко ушёл.

Хоронить детей было тяжело, нестерпимо тяжело. А вот похороны собственного внука были какие-то другие. Просто не верилось, что это происходит. Больше походило, что видишь сон; сон не страшный, а нереальный, неправдоподобный. Ум понимал, а сердце всё равно отказывалось верить в происходящее. А ведь намедни было уже сорок дней, посидели с внучками, помянули. Дарья Ивановна уже пару лет не выходила из дома, спуститься с пятого этажа хрущёвки было для неё большим испытанием, и в кафе на поминках она не была. Старшая внучка, Алёна, привезла еды, потом пришла младшая, посидели, помянули. Плакать Дарья уже не могла. Столько слёз и радости, и горя было пролито за девяносто лет что, похоже, их запас просто кончился. Внучки молодцы, не забывают её, заглядывают каждый день да через день то одна, то другая. Хотя самим уже за сорок, у всех семьи и дети, а ухитряются доехать на другой конец района до неё, старухи. Да что тут скажешь, они теперь все на машинах, а в пробке стоять всё равно проще, чем в автобусе.

Дарья Ивановна глянула на плиту. Подсоленная вода закипела. Хотела сварить макароны, но вспомнила, что младшая внучка навезла ей целую морозилку пельменей. Вот ведь тоже, ворона, сообразила что привезти своей старой бабке, чем же она их жевать будет. Старшая внучка была явно сообразительнее, да в семье не без урода.

Дарья тяжело поднялась со стула, сделала пару шагов до холодильника. Кухни в хрущёвках маленькие, идти недалеко. Руки тоже слушались плохо, но через пару минут содержимое пакета с пельменями уже бултыхалось в кипящей воде, а потом и перебралось в тарелку на столе. Сверху был уложен с трудом отколотый кусок масла. Хорошо хоть, желудок справляется, многие и так не могут в её возрасте; да немногие и дожили.

И тут вдруг пришло воспоминание, как муж встречал их с первенцем из роддома. Какие они были тогда молодые, как она удивилась, увидев сверкающую машину (и как смог договориться, в те годы?) и Витю, в шляпе и плаще, с букетом цветов. А в её руках был конверт со спящей малышкой. Воспоминание было таким ярким и радостным, что Дарья Ивановна широко улыбнулась и в уголках глаз появилась влага. Откуда, слезы вроде кончились ещё на Мишкиных похоронах? Но память упрямо толкала на поверхность что-то хорошее. Уже и дочери нет, и её старшего сына, а память жива. Дарья Ивановна проткнула пельмень вилкой, понесла его ко рту и вдруг поняла, что не может. Её рука опустилась и замерла. Вскоре рядом зазвонил лежащий на столе сотовый. Это был тяжёлый кнопочный телефон, с большими цифрами. Такие продают специально для стариков, непривыкших к сенсорным экранам и прочим новомодностям. Ответить уже было некому. Через час тело бабушки обнаружила младшая внучка. Дарья Ивановна сидела за столом на кухне, зажав вилку в левой руке. Она была левшой с рождения, и даже суровая советская школа тех далёких времён не смогла перебороть в ней эту привычку.

---------

Пробуждение в этот раз было простым и лёгким. Арайя открыла глаза. Её обнажённое тело лежало в длинной капсуле, напоминающей саркофаги древних фараонов. Капсула изнутри освещалась мягким белым светом. Шевельнуться пока не получалось, тело опутывали тонкие, светлые, едва видимые волокна синаптических интерфейсов. Они проникали к каждую пору тела. Снаружи, должно быть, похоже, будто тело равномерно, тонким слоем облепил одуванчиковый пух. Этот «пух» был везде, даже само тело Арайи висело над капсулой, поддерживаемое им. Только глаза и органы дыхания уже были свободны. Пришло воспоминание, что нужно спокойно полежать несколько минут, пока капсула не закончит обслуживание интерфейсов. Арайя просто наблюдала за тем, как «тает пух» — нити искусственных синапсов втягивались в стенки капсулы. Процесс вскоре был завершён и верхняя часть капсулы неслышно разошлась, освобождая свою давнюю гостью. Арайя легко выскользнула из капсулы, с удовольствием ощущая, как легко работает тело и мышцы. В небольшой комнате, где находилась её капсула, одна стена была зеркальной. В ней отразилась симпатичная молодая женщина лет тридцати, подтянутая и энергичная. Подумать только, ещё полчаса назад она была старухой, сидевшей у себя на кухне где-то в начале двадцать первого века и горевавшей о кончине внука. Капсула перестала блокировать области памяти и теперь Арайя помнила все свои «грёзы». Впрочем, сама она не любила этого слова, считая каждое такое воплощение полноценной жизнью. Даже, наверное, более полноценной, чем её настоящая жизнь, жизнь этого «верхнего» мира. Смерть здесь давно не была неизбежностью, а только личным выбором каждого. В давние времена люди считали, что человек не справится с вечной жизнью и устанет от неё. Но потом появились «грёзы» и все приняли их с благодарностью, ибо единственной альтернативой была настоящая смерть, настоящее небытие. В грёзах ты уверен, что ты смертен, поэтому живёшь по-настоящему. А потом наступает новое «утро», уже в этом, реальном мире.

Арайя не стала долго задерживаться. Быстро оделась (интересно, как получается сохранить одежду девяносто с лишним лет такой, как будто сняла её только вчера?), вышла из помещения и пошла по прозрачному коридору-тоннелю к выходу. По бокам здание окружал зелёный весенний лес, идти было легко, тело молодой женщины отзывалось благодарностью при каждом движении. Не было той мучительной боли в суставах, плохо слушающихся рук и всех прочих атрибутов старости, что она чувствовала ещё полчаса назад. Но оставалось осознание того, что она — это она. И час назад она была собой, и сто лет назад. Это было что-то над её памятью, над памятью всех её жизней. Собственное «я» не утрачивалось никогда, даже когда капсулой блокировалась часть памяти, позволяя жить настоящим.

В конце коридора был небольшой холл и её кто-то ждал. Это немного удивило Арайю, обычно из грез никто никогда не встречал — друзья и родственники «спали» в «грёзах» собственных, сроков окончания процесса никто не знал и пересечься было сложно. Разговаривающий с кем-то человек поднялся с кресла и двинулся ей навстречу. Это был её седьмой сын, Стеф.

— Здравствуй, мама. С новым «утром».

Арайя улыбнулась, обнимая его:

— Привет, сын. Ты по-прежнему не в «грёзах»?

— Нет. — Стеф усмехнулся, — Ты же знаешь, в «грёзах» я был всего два раза, потом приходилось слишком долго доучиваться, чтобы вернуться к работе. Отставание в науке на семьдесят лет бесследно не проходит.

Стеф был везунчиком из тех, кому «грёзы» были не нужны. Может быть, пока не нужны. Их было от силы миллионов сто, таких как он. Жалких сто миллионов из восьмидесяти миллиардов людей. Сто миллионов тех, кто любил свою работу в этом мире и жил ею. Они занимались наукой, развивали «грёзы», запускали корабли в далёкий космос и много чего ещё. Остальным не нашлось занятия по душе или по способностям. Случалось, что человек выходил из «грёз» и жил в этом мире десятилетиями — заводил семью, детей. Но без любимого дела возврат в «грёзы» был почти неизбежен, а втянуться в науку и технологии, если ты рождён в каком-нибудь далёком двадцать третьем веке, было почти нереально. Арайя родилась ещё раньше, поэтому давно перестала пробовать. Иногда она жила в реальном мире по нескольку месяцев, наслаждаясь его покоем и безопасностью, а потом «грёзы» снова затягивали её. Они были как наркотик; разница только, что наркотик разрушает тебя, даря мнимое счастье, а «грёзы» давали тебе настоящую жизнь, с её горем и радостью.

Стеф был математиком, он исследовал бесконечности и что-то там ещё, что Арайя никак не могла ни запомнить, ни выговорить. Когда она спрашивала сына, почему машины до сих пор не вытеснили математиков, тот со смехом отвечал, что в его исследованиях они с машинами на равных: оба ничего не понимают в том, что исследуют.

— Ты не заметила? Я не один пришёл тебя встретить.

— Привет, Аришка, — раздался голос сбоку и у Арайи что-то задрожало внутри. Она резко повернулась вправо, навстречу человеку, встающему из другого кресла. Только он, спустя столько лет, по-прежнему мог называть её Ариной или Аришкой. Из кресла поднялся и шагнул к ней навстречу Сергей. Помолодевший, с каким-то странным огоньком в глазах, но тот же самый Сергей, которого она не видела и уже не ожидала увидеть так много лет. Они обнялись и она поняла, что не может скрыть дрожь в руках, когда обнимает своего мужа.

— Ты всё-таки решился, — удивилась она.

— Ну вы даёте. Имейте совесть, я же меньше часа назад скончалась от инфаркта в пожилом возрасте, — прошептала Арайя, опускаясь на дрожащих ногах в ближайшее кресло.

— Это ещё как посмотреть, я решился или не я, — в голосе Сергея слышалась смесь сомнения с досадой.

— Хватит уже на сегодня сюрпризов. Давайте проведём хотя бы этот день как нормальная семья, — затребовала вдруг Арайя, — и никаких споров и философствований. Уедем куда-нибудь на природу, как в молодости.

В голосе Арайи звучали уверенные ноты. Раньше она такой не была, но слишком много жизней прошло с тех пор. В себе и своих желаниях она разобралась много лет назад.

Быть полностью нормальной семьёй не очень-то получалось. Это раньше семья выглядела как муж, жена и бегающие вокруг дети разного возраста. Ну, или стареющие родители и взрослые дети. Сейчас же на берегу озера сидели трое человек и каждому на вид было около тридцати лет. Со стороны совершенно невозможно было определить, кто они друг другу — супруги, деды и внуки, любовники, друзья. Десятки жизней, проведенных в «грёзах», подсказывали, что такого не должно быть, но настоящий «верхний» мир давно жил в другой реальности.

Общение тоже было странным. Большую часть этого дня Арайя и Сергей сидели, прижавшись друг к другу, и просто смотрели на гладь озера. За их плечами было множество пройденных судеб, десятки мужей и жён в «грёзах», сотни рождённых детей, не единожды прожитые детство и старость. Но в этом мире у Арайи никого не было. Пока капсула не блокировала её реальную жизнь, она всегда помнила о муже. И заводить отношения с кем-то другим не было никакого желания. Когда проживёшь много лет с одним человеком, он тебе либо вконец надоест, либо станет совсем родным. А когда количество этих лет приближается к паре сотен, человек становится настолько частью тебя, что расставание с ним напоминает ампутацию части своей души. Вы можете по-прежнему ссориться, в чём-то не понимать друг друга или иметь разные точки зрения, но жить друг без друга вам очень тяжело. Поэтому и не задерживалась Арайя в «верхнем» мире, быстро уходя в новые «грёзы»: рана продолжала болеть. Но сейчас всё было спокойно, они были рядом и слова просто не были нужны. Только ощущение тепла и умиротворения. День прошёл, солнце стало клониться к закату. Стеф развёл костёр. Все они продолжали сидеть и смотреть, как отражения пламени пляшут на лёгких волнах.

Утром Стеф вызвал капсулу и уплыл. Или улетел? Сложно сказать, как правильно должно называться перемещение в современном транспортном средстве, которое может двигаться и по воде, и по воздуху, произвольно выбирая себе оптимальные пути. Дорог для транспорта давно нигде не было, они остались только в музейных городках. Да и не нужны они были современному миру, в котором жило чуть больше ста миллионов человек и ещё около двух сотен миллионов коротали время между «грёзами». Наступило понимание, что пора поговорить. У Арайи не было вопросов, но она чувствовала, что Сергею надо выговориться. Они лежали, укрывшись простынёй. Арайя обняла мужа и вдохнула его запах. Казалось, что она делала это в последний раз совсем недавно, так уж устроена человеческая память. Сергей повернул голову в сторону Арайи и улыбнулся. За её спиной в панорамное окно было видно, что над озером пошёл мелкий дождь, оставляя на воде лёгкую рябь.

— Знаешь, Аришка, я тебя здесь жду несколько лет. Стёпа мне немного помог сориентироваться в этом мире.

— Стэф? — переспросила Арайя.

Сергей кивнул и заговорил по-русски:

— Не люблю я эти новые транскрипции наших имён. По мне достаточно того, что мы почти всегда разговариваем на каком-то странном, очень упрощённом языке. Так ещё и имена поменяли так, чтобы их легко было выговорить кому угодно.

— Официально я по-прежнему Арина, в идентификаторах так и значусь, — улыбнулась жена, — и везде указан псевдоним «Арайя».

— А я по-прежнему Сергей. И пока ещё не видел человека, который не мог бы выговорить моё имя. Тем более что большинство людей в «грёзах» через какие только национальности не прошли.

— У-у-у, это тебе просто повезло, — хохотнула Арайя, — Мне попадались несколько человек, что дальше пары соседних стран свою точку рождения не выбирали.

Сергей пожал плечами:

— Как и в старые времена, каждый по-своему с ума сходит. Хотя вроде сумасшедших домов я тут не видел.

— Здесь теперь много чего нет. Больниц, санаториев, полиции, войн. Всё ушло в «грёзы». А закоренелым преступникам просто не разрешают выходить в верхний мир. Есть для них отдельные эмуляции, этакий филиал ада.

Сергей кивнул:

— Да, слышал. А кто решает, что человека нужно запереть в этой клетке?

— Коллегия «грёз», скорее всего. Но там больше анализ нейросетей, чем человеческие решения.

— А как понять, что мы сами не в эмуляции? Что наш мир настоящий?

— Говорят, что только косвенно. Например, большинству эмуляций не дают развиваться дальше двадцатого-двадцать первого века. Иначе будет появляться следующий уровень эмуляций и непредсказуемые последствия.

— А что с ними происходит потом?

— Если цивилизация техническая, то всё может закончиться катастрофой или глобальной войной. А «грёзы», где уровень развития не превышает средневековья, в принципе могут быть стабильными сотни лет, пока в них не появится очередной Ньютон и они не станут технической цивилизацией. Хотя существовали сценарии, в которых разыгрывался настоящий Апокалипсис по Библии, прямо с Пришествием и перемещением праведников в Рай.

— А фэнтези-миры?

Арайя снова пожала плечами:

— Это специфические вещи, для любителей. В некоторых из них даже память не блокируется. Там ты не проживаешь реальную жизнь.

— А как же то место, где был я?

Арайя нахмурилась:

— Бэкап-мир? Ты же знаешь, что ты по своему желанию мог вернуться из него в любой момент.

— Теоретически. Если бы я был уверен, что я — это я.

Арайя почувствовала, что они подошли к самому главному. Она не хотела спорить ни о чём, поэтому просто сказала:

— Расскажи мне всё. С самого начала.

Сергей вздохнул:

— Давай сначала позавтракаем. Да и как-то не привык я разговаривать на такие темы… в горизонтальном положении.

Арайя решила приготовить завтрак сама. В этом мире это давно было необязательно, но в домике была плита и холодильник, специально для любителей готовить самостоятельно. Когда ты почти бессмертен и тебе нечем заняться, бытовые мелочи наподобие уборки или готовки еды превращаются из обузы в почти удовольствие.

В холодильнике нашлись и сыр, и зелень, и бекон с яйцами. И даже стеклянная бутылочка сухого красного вина, запечатанная настоящей пробкой. Пока Арайя жарила яйца с беконом и хлопотала на кухне, ловко орудуя левой рукой, Сергей нарезал средиземноморский салат и полил его оливковым маслом. Интересно, подумалось ему, насколько реальны эти продукты? Где-то на самом деле разводят кур и выращивают виноград? Виноград ещё может быть, тем более на бутылке была этикетка с указанием адреса производства. Но вот куры и яйца… Мясо давным-давно выращивают искусственно, это понятно. А яйца, откуда их берут? Печатают на принтере из растительных жиров? Создали конструкцию на основе ДНК курицы, которая непрерывно несёт яйца? Надо будет заглянуть в сеть, узнать. Сегодня и без этого вопросов выше крыши.

— Знаешь, чувство было очень странным. Это же было на самой заре внедрения бэкапов. Не знаю, как это проходило у тебя, а я ложился на стол и меня затягивало в какую-то трубу, похожую на старый аппарат МРТ. Он слегка шумел, а я старался лежать в нём не двигаясь минут двадцать. Потом стол выкатывался из трубы и я ехал по своим делам. И так в среднем раз в год.

Тут по лицу Сергея пробежала тень неприятного воспоминания.

— В этот раз всё было как обычно. Выезжает стол, я встаю, выхожу из помещения. И тут ко мне подходит человек в одежде медперсонала и приглашает пройти поговорить. Понимаешь, всё обыденно! Никаких подозрений не родилось в моей голове! — Сергей до сих пор был зол от этих воспоминаний и это чувствовалось в его голосе.

— Он начал расспрашивать меня про то, понимаю ли я, что такое процесс сохранения личности. А я всё думал, что опоздаю на встречу. Обыденность, обыденность! А потом вдруг выдал, что моё тело погибло. Мне не верилось, тогда он провёл демонстрацию. Взял и открыл вторую дверь в комнате. За дверью решётка, а за ней — ничто. Пустое пространство, в которое можно засунуть руку и она пропадает, ты не чувствуешь её. Потянешь руку на себя — и она на месте! Фантасмагория какая-то. Ты — абсолютно здоровый, отлично чувствующий себя человек внезапно оказываешься копией самого себя, умершего семь лет назад!

— Да, мне тогда сообщили, что работа по созданию мира для бэкаперов только ведётся и тебя не могут просто взять и оживить в реальном или виртуальном мире. Бэкапы делались, но инструмента восстановления не существовало.

— Было бы, что восстанавливать! — с болью в голосе заявил Сергей.

— Ты опять? — в голосе Арайи послышался упрёк. — А как ты думаешь, каково было мне? Ты умирал у меня на руках! Я была на твоих похоронах!

— Извини, — Сергей смутился.

— Лучше просто рассказывай дальше.

— Дальше у меня был шок, конечно же. Я оказался в странном мирке типа райского острова, на котором были тысячи таких же, как я, людей, которых угораздило погибнуть в этом благоустроенном и безопасном мире. Я не помнил своей гибели и узнал у куратора, что был крупный теракт месяцев через восемь после моего последнего бэкапа. И что ты осталась жива. А вот родителям нашим не повезло гораздо больше, чем мне.

— Говорят, до сих пор есть надежда, — без особой уверенности сказала Арайя.

— Надежда? Сколько времени прошло? Сколько жизней ты прожила за это время в «грёзах»?

— Около сорока. Но не все они были на нормальной скорости.

— Неважно. Сколько лет прошло?

— Девятьсот двадцать три…

Сергей покачал головой:

— Я даже не уверен, что я — это я. Во мне есть только часть памяти настоящего Сергея. Я не помню ваши с ним отношения на протяжении этих месяцев. И уж точно не я умирал у тебя на руках.

Арайя пыталась было возразить, но Сергей остановил её.

— Погоди, дай мне сказать. В «Утопии», как мы сами её прозвали, было много людей. Людей разных, погибших при разных обстоятельствах. И со временем у нас собрался этакий философский кружок, в котором мы обсуждали нашу ситуацию. И вот тогда один человек загадал нам загадку. Или парадокс. Представь себе, что у нас есть машина, делающая копии людей. Заходишь ты в аппарат, вспышка — и из него выходит сотня «тебя». Девяносто девять — твои копии, один — ты сам. Но каждый думает, что именно он — оригинал. Тут вдруг взрыв, теракт, стихийное бедствие — и эти девяносто девять человек гибнут. Остаёшься один ты. И вроде ситуация, как десять минут назад — ты один, осознаешь себя собой. Но вокруг куча мёртвых тел и каждая смерть — настоящая. Понимаешь, настоящая! А ты стоишь посреди этого хаоса и даже не понимаешь, кто ты: копия или оригинал. Знаешь только, что вероятность оказаться оригиналом один процент. Так вот, у нас всех вероятность оказаться оригиналом была ноль.

Сергей перевёл дыхание и заговорил снова.

— Поэтому, пока наша «Утопия» была изолирована от «верхнего» мира, у многих из нас зрел вопрос, имеем ли мы право вернуться к своим семьям, когда будет возможность? Ведь мы же их и не покидали, мы просто копии тех людей, которые умерли на руках у своих родных.

— Почему ты не рассказывал мне об этом? — Арайя смотрела прямо в глаза мужу, — Мы же с тобой созванивались ежедневно, как только с вашей эмуляцией появилась связь?

Сергей рассмеялся:

— Меня всё время восхищает, что ты говоришь «созвониться». Телефонов нет лет девятьсот, а то и больше, а глагол остался.

— Ты же помнишь, сколько мне лет, — Арайя улыбнулась.

— Конечно помню. Но вспомни детство, когда вместо «дядька» пацаны во дворе говорили «дяхон». Более несуразного слова я бы даже придумать не смог, но оно было! Кто об этом теперь помнит? Оно вымерло сразу, а «созвониться» я нет-нет да и слышу от русскоговорящих.

— Оно и не вымрет, — Арайя пожала плечами, — «грёзы» довольно часто захватывают двадцатый и двадцать первый век, а там оно используется на каждом шагу.

— Да, наверное, ты права, — Сергей поджал губы, — Ну так вот, к моменту, когда научились переносить электронную копию сознания в клонированное тело, многие из нас решили, что не имеют право на жизнь в теле нашего… прообраза. Я был в их числе. Было сложно, но вскоре появились «грёзы» и возможность уходить в них из «Утопии». Чем я и воспользовался, чтобы не трепать нервы тебе и себе.

— Это я уже поняла. А вот что тебя всё-таки убедило вернуться — для меня всё ещё загадка.

Сергей опустил глаза, через секунду поднял их. Взгляд был бегающий, вопрос явно вызвал дискомфорт. Он вздохнул и сказал:

— Я встречался с Сергеем.

На лице Арайи отразилось непонимание. Сергей заметил это и поспешил объясниться.

— Помнишь Тимофея и тот скандал, когда описывали его имущество после банкротства? Когда нашли заархивированную эмуляцию?

— Сложно такое забыть, особенно когда это касалось тебя. Тимофея тогда даже привлечь не смогли, законодательства не было. Вот как он протащил нейрокомпьютер в свободную от них центрально-европейскую экономическую зону и где находил техников для обслуживания, это загадка.

— Ну да. По всему остальному миру таких случаев насчитывалось что-то около тридцати. Подозреваю, что это только найденных эмуляций, которые не были стёрты.

Сергей щёлкнул пальцами, в воздухе загорелась плоскость экрана со светящимися на карте Земли точками. Он явно извлёк её из закладок. Арайя улыбнулась — муж так и не привык к визуализации трёхмерных моделей, повсюду применяя плоские проекции.

— Вот, полюбуйся. А теперь на то, что же произошло с этими архивами дальше.

Побежали столбики цифр, дат и новостей в любимом Сергеем формате.

— Почти все ушли в «Идиллию» и её аналоги, — прокомментировал Сергей.

— И ты нашёл… того Сергея?

— Нет. Это он нашёл меня.

---

Казалось бы, Идиллия должна была быть райским местом. Но что для человека рай? Каждый рисует его себе по-разному. Для одних это бесконечные пляжи и подводное плаванье, для других — горнолыжный курорт по соседству, а кому-то нравятся бесконечные вечеринки. Сергей между «грёзами» жил в одиноком домике на склоне горы, с окнами на озеро. Такая локация тоже была довольно востребованной и в реальном мире подобных мест не хватило бы для всех желающих. Но в виртуальном мире ограничений не существовало. Близился полдень, Сергей захотел выбраться в соседний посёлок, ненадолго очутиться в обществе людей. Капсула застыла у входа в дом, в ожидании. Сергей спустился со второго этажа и уселся в её удобное кресло. Полёт над соседним хребтом занял чуть более пяти минут, и вот он уже зашагал по каменным мостовым уютного городка, исполненного в альпийском стиле. Дорога вела к реке, каменная набережная которой приглянулась ему ещё давно. Взяв в автомате бокал светлого пива, он выбрал себе столик с видом на реку. Людей вокруг было немного, несмотря на день. В этом мире не нужно было ходить на работу, поэтому каждый находил удобное себе время для пребывания где-либо. Да и ненадолго это, отдых между «грёзами» обычно был считанные дни. На реке пара человек каталась на скутерах, над волнами летела одинокая чайка. Интересно, есть ли сознание у таких моделей? Неужели приходится полностью эмулировать работу каждого нейрона паука или птицы? Или же ограничиваются просто повторением внешнего поведения живых существ? Сергей открыл перед собой приватный экран и послал мысленный запрос. Эти запросы были одними из интересных особенностей «Идиллии», в реальном мире нужно было подключаться к нейроинтерфейсу и таскать на себе его чип. И хотя такой чип в любом случае есть у каждого, кто был в «грёзах» хотя бы единожды, но здесь, когда ты сам — всего лишь собственная эмуляция, нейроинтерфейс был сразу вшит в структуру реальности.

— Здравствуй… тёзка. Можно присесть? — послышался удивительно знакомый голос откуда-то сбоку. Не дожидаясь ответа, собеседник опустился на стул напротив Сергея. Тот вздрогнул. Мало того, что голос говорил по-русски, а не на вездесущей suli Toki Pona, так ещё было похоже, что реальность окончательно свихнулась: напротив сидел он сам.

— Вижу, ты заинтересовался подробностями эмуляции, — сказал непрошенный собеседник, заглядывая в его экран.

— Как ты это увидел?! Это приватный экран!

— Ну да, приватный. Открыт для Лаврентьева Сергея Васильевича. Каким и я, собственно, являюсь. Пришёл посмотреть на тебя и спросить — какого чёрта ты здесь делаешь?

Сергей сидел, чуть раскрыв рот, не зная что сказать. Так обычно и происходит, когда картина реальности, какой бы эмулированной она не была, вдруг оказывается тонкой ширмой, за которой выглядывает что-то ещё. Ладони стали мокрыми, где-то между лопаток почувствовалась струйка холодного пота. Собеседника это, казалось, забавляло. Он слегка ехидно улыбнулся и сказал:

— Ладно, вижу, ты в ступоре. Помнишь эмуляцию Тимофея, когда у него обнаружили нейроЭВМ? Я оттуда.

Сергей выдохнул. Аббревиатура «ЭВМ» резанула слух, как будто что-то из старославянского. Но хотя бы реальность начала обретать смысл и уже не казалось, что ты лежишь пристёгнутый ремнями в палате психбольницы двадцатого века, а весь мир только твой бред.

— Конечно, надо было с тобой связаться перед встречей, чтобы не было шоковой реакции. Но уж слишком большой соблазн был увидеть твою растерянность. Можешь воспринимать это как мою месть за другую судьбу и несанкционированное использование моего творчества, — усмехнулся другой Сергей.

— Да, было у меня ощущение сумасшествия, это у тебя получилось. Если честно, я не знаю пока, о чём вести разговор, как-то все мысли пропали разом. Так что тебе карты в руки.

— Договорились! — хохотнул второй Сергей и кивнул кому-то за спиной первого, — Вот, разреши тебе представить… Да вы знакомы!

На соседний со вторым Сергеем стул легко опустилась Арина. Если сравнить себя и второго первый Сергей не мог — нечасто мы видим себя со стороны — то Арина отличалась от той, которую он привык видеть. Его Арина любила носить платья. По этой казалось, что кроме футболок и джинсов ей не подойдёт вообще ничего. Та же фигура, то же лицо, немного другая причёска и совсем другие глаза: более жёсткие и, одновременно, какие-то уставшие. На Сергея она смотрела с интересом, но одновременно казалось, что взрослый человек смотрит на нашкодившего ребёнка.

— Привет… — выдавил из себя Сергей и закашлялся. На сегодняшний день для него впечатлений было уже предостаточно.

— Здравствуй, Серёжа. — голос Арины прозвучал неожиданно мягко.

Вновь заговорил второй Сергей. Рассказал, что они с Ариной обосновались в «Идиллии» уже несколько лет как. Что он уточнил в сети историю появления здесь Сергея; рассказал о том, как складывалась их судьба в эмуляции Тимофея. Они постепенно разговорились, и постепенно разговор подошёл к той же точке:

— Так вот. Я снова спрошу — какого чёрта ты здесь делаешь? — повторился второй Сергей, — Почему так и не вернулся в «верхний» мир?

Сергей принялся рассказывать историю своего появления в «Идиллии», хотя понимал, что собеседнику она известна. Правда, про философию невозвращения второй Сергей явно не знал, в справочной информации подробностей о личной жизни жителей не было. К концу рассказа на лице второго Сергея играла лёгкая улыбка.

— Задам вопрос? Сколько у вас с Ариной детей там, в «верхнем» мире?

— Четыре дочери и восемь сыновей.

— А кроме того ещё внуки, правнуки?

— Да, но в нашем обществе особо не принято общаться с кем-то дальше внуков. Да и они уже давно взрослые люди со своей жизнью.

— А мы с Ариной потеряли единственного, ещё не рождённого ребёнка в самом начале войны, — голос второго Сергея стал вдруг очень жёстким, — И завести ребёнка, а не родить кого-то реинкарнировавшего в симуляции, можно только в «верхнем» мире. Куда нас не пускают.

— Почему? — удивлённо спросил Сергей. — Ведь я так понимаю, что клонировать тела по прототипам и переписать сознание не составит особого труда?

— Я думал, ты сразу догадаешься, — усмехнулся второй Сергей, — Таких найденных эмуляций, как наша, больше тридцати. В каждой по восемь-десять миллиардов человек. Это триста миллиардов. А в данный момент «вверху» всего восемьдесят миллиардов. Это тех, кто бодрствует и кто в «грёзах». Реальная планета просто не выдержит добавления ещё трёхста миллиардов. Есть очередь в «реальный» мир, которая расписана уже на столетия вперёд. Там, «вверху», строятся орбитальные станции и терраформируются Венера и Марс. Уже почти полностью освоены весь Север, Антарктика и срединная Австралия. Но всё равно очередь из желающих такая, что в ближайшие два с половиной столетия нам с Ариной не светит оказаться там. И завести детей в реальном мире тоже не получится!

Второй Сергей перевёл дыхание и продолжил:

— А тут ты рассказываешь нам свои светлые, хорошие философские идеи о том, что ты не имеешь права на жизнь в теле прообраза! Человек, у которого есть право вернуться туда в любой момент, которого столетия ждут жена и дети! А о них ты подумал? Приведу тебе аналогию: наш разговор напоминает общение самоубийцы и безнадёжного больного. Вызывает ли жалость у больного нежелание жить у здорового человека?

— Ты… Не понимаешь. Тот Сергей, что погиб там, наверху, это был… не я. — аргументы Сергея звучали теперь по-детски наивно.

— А кто? Может быть, я?! Да ты ближе всего к нему! Что ты не помнишь существенного? То, как умирал? А оно тебе надо? Конечно, «мы никогда не возвращаемся назад, вместо нас возвращается кто-то другой». Но в чём разница если бы ты вернулся с войны? Если бы пережил тот теракт? Для твоих родных «там» именно ты — настоящий муж и отец, хотя и есть у них ещё одно тело, прах которого был развеян над ближайшим лесом.

Второй Сергей отпил глоток светлого пива из стакана, откинулся на спинку кресла, вздохнул и продолжил.

— Ты потратил столетия на самобичевание, прыгая из одних «грёз» в другие. Может, пора вернуться? Там есть другая Арина, и она тебя ждёт. За все эти годы она так и не завела отношений «вверху». Не свинство ли по отношению к ней? — второй Сергей покосился на свою Арину и улыбнулся ей.

Сергей потупил глаза. Возразить ему было особо нечего. За столом повисла минутная пауза. Прервал её снова второй Сергей:

— Знаешь, на самом деле есть одна положительная сторона того, что ты здесь. Сможешь подождать пару минут, нам с Ариной надо прогуляться кое-куда?

— Да, конечно, — кивнул Сергей.

Второй Сергей с женой скрылись за углом здания. Солнце давно прошло через зенит и стало заметно, что день клонится к завершению. Они проговорили без малого четыре часа. Не в меру наглая чайка села на спинку кресла у соседнего столика и схватила какие-то остатки еды с его поверхности. По реке бежала мелкая рябь, скутеры сменились одинокой лодкой, в которой сидел человек с удочкой. Где-то внизу, около кромки воды, были видны несколько цветущих кувшинок. Сергей сидел и думал, как продолжить разговор со своими собеседниками. Он понимал свою неправоту, но смотреть в глаза людям, которые пережили совершенно другую историю, было неловко. Десятки прожитых «грёз» смягчали эмоции и делали его более мудрым, но стыд от общения со вторым Сергеем всё равно чувствовался. Сергей краем глаза увидел, что на соседнее кресло кто-то опустился и приготовился к продолжению щекотливого разговора. Повернувшись, он обомлел: напротив сидел его отец.

— Пожалуй, на сегодняшний день шоковой терапии для меня достаточно, — произнёс Сергей вполголоса, глядя в глаза отцу.

Тот улыбнулся:

— Здравствуй, Серёжа. Я, как ты понимаешь, не совсем твой отец. Скорее его. — Он кивнул на стоящих неподалеку второго Сергея и Арину.

---

— Я провёл в общении с ними несколько дней. И я им благодарен. Сама понимаешь, шансы поговорить с папой с «верхнем» мире у меня невелики. А там… Знаешь, это как общаться с кем-то, потерявшим память. Он не помнит многих событий из вашей общей биографии, но это он, а не какой-то другой человек. Это был мой отец. Сними с него сотню копий, это ничего не изменит. В каждой из них я узнаю своего отца.

— А мама? А мои родители? — в голосе Арайи чувствовалось смятение.

— Они были в своих «грёзах». На самом деле, удивительно, что мне удалось пообщаться сразу с тремя людьми из шести. Редкая удача, что они смогли пересечься со мной.

Арайя кивнула.

— Знаешь, в одном из прошлых воплощений, четыре жизни назад, у меня были приёмные родители. Их любишь, как родных. Но всё равно с родными хочется познакомиться и узнать, почему они от тебя отказались.

— Ты же знаешь, шансов увидеться с нашими родителями у нас мало. — Сергей пожал плечами, — Иначе это сбылось бы уже столетия назад.

Сергей шагнул навстречу Арайе и они долго молча стояли посередине дома, держа друг друга в объятьях. Что-то сбудется, что-то нет. Утрата родных — самая сильная боль. Но они в таком мире, который даёт шанс. Шанс не уйти во тьму и полное небытие, а когда-нибудь встретиться.

Незаметно подошёл вечер. Они вместе сидели на крыльце. Арайя положила голову на плечо мужу.

— Знаешь, вот этот наш «верхний» мир совершенно не похож на рай. Вроде бы всё хорошо, но он не дотягивает даже до твоей «Утопии». Если она — хотя бы место отдыха между «грёзами», то здесь всё-таки реальность и в ней очень сложно найти себе место. Поэтому мы и убегаем в «грёзы» каждый раз. А там — возможность начать всё сначала. Родиться, почувствовать прикосновение мамы, испытать первую любовь, в первый раз родить ребёнка. Там всё, что может быть — радость и боль, слёзы и разочарования, но всё настоящее. Мы, похоже, заново создали буддизм, создав «грёзы». Но сейчас мне хорошо тут, с тобой. Давай побудем здесь какое-то время? Встретим нескольких наших детей из «грёз», увидимся с кем-нибудь из внуков. А потом вместе уйдем в очередную фантазию. Родимся где-нибудь в небольшом посёлке, будем расти в соседних домах и однажды влюбимся друг в друга?

Сергей улыбнулся и обнял Арайю плотнее:

— Конечно, Аришка. Снова влюбиться в тебя, от такого я точно не откажусь.

-----

Настал тот момент. Спустя восемь лет они вместе вошли в двери центра «грёз» и опустились в соседние капсулы.

— Счастливых грёз, Аришка. Встретимся новым «утром».

— И тебе… — только и смогла ответить Арайя.

Белый пух уже окутывал её тело, сознание начало приятно растворяться в какой-то липкой, плотной пелене. Спустя минуты она уже не осознавала, кто она и где находится. Вокруг были звуки и движения, тепло и холод, свет и тьма, боль и блаженство. Когда она протискивалась по родовым путям, было больно, но она не могла осознать, что такое боль. Стало больше света, а мир вокруг оказался каким-то разным. Но вот снова кто-то легко прикоснулся к её лицу, а в открытый ротик потекло что-то тёплое. Она затеребила ручками и губками, внутри маленького детского тельца разлилось ощущение бесконечной радости. Рядом был кто-то теплый и вкусный, прижимал её к себе, становился целым миром для только что родившейся крохи, сиял и грел. Это была она, первое и абсолютное счастье в её новой жизни — её мама.

Часть 3. Сны

К вечеру затихла суета, зажглись первые звёзды, последние лучи солнца растаяли над тихой гладью океана. Иногда тяжело работать для аудитории, значительная часть которой находится в другом часовом поясе. Но первый этап презентации должен был решить слишком многое, волнение не удавалось унять. Двадцать минут, десять, пять… Наконец, пошло подключение к эфиру.

— Добрый вечер. Сегодня у нас интересный гость, работающий над не менее интересным проектом, — произнесла стройная женщина в кресле напротив.

Внезапно появившаяся вокруг проекционная студия напоминала скорее дом отдыха, чем рабочее место эфирного канала. Большое, хорошо освещённое пространство с панорамными окнами, за которыми виднелась листва деревьев, два кресла и какой-то странный уют, обычно несвойственный для подобных мест. Съёмочного оборудования тоже не было видно. Как и не было в реальности самой студии. Сидящая напротив женщина наверняка находится у себя дома, что не мешает ей брать интервью, заодно транслируя виртуальные декорации.

— Разрешите вам представить, заместитель руководителя института исследования проблем человеческого сознания, Лаврентьев Василий Константинович, — объявила женщина.

— Здравствуйте, — кивнул Василий Константинович и уселся в кресле поудобнее.

— Напоминаю, что меня зовут Надежда. Василий Константинович, расскажите о своем проекте и проблемах, которые он может решить.

— С удовольствием. Как известно всем, середина двадцать первого века стала для человечества эпохальным событием. По всей Земле были проведены процедуры обновления теломеров и стволовых клеток, воспользовалось этой возможностью почти сто процентов населения. Вкупе с развитием медицины и успехах в борьбе с различными новообразованиями человек наконец-то приобрёл физическое бессмертие. Но, как мы знаем, с течением времени были выявлены проблемы, с которыми прежде просто не приходилось сталкиваться.

— Вы сейчас имеете ввиду ограниченность человеческой памяти?

— Не только. Наряду с большими проблемами уместить в своей памяти два-три столетия жизни, есть ещё проблема отсутствия нового опыта.

— Можете немного пояснить это?

— Конечно. Человеческий мозг эволюционировал миллионы лет. И, видимо, никогда не предполагалось, что сроки нашей жизни могут вырасти вплоть до бесконечности. Соответственно не могла возникнуть проблема, когда мозг перестаёт различать вчера, позавчера и неделю назад. В жизни обычного Homo sapiens ситуация, когда один и тот же день повторяется однообразно и бесконечно, почти не могла случиться. Естественные природные циклы не повторялись в точности до мелочей, да и сам он менялся с каждым годом, взрослел и старился. Цивилизация наша была создана относительно недавно, максимум двадцать-тридцать тысяч лет назад появились структуры, которые можно считать социальными. Изнурительный и однообразный труд рабов, конечно, мог повторяться изо дня в день на протяжении лет, но об их здоровье и благополучии никто не задумывался, таковы были реальности того времени. Потом, с наступлением промышленной революции и эффективного разделения труда проблема отсутствия нового опыта усугубилась. Но средний срок жизни человека вплоть до двадцатого века не превышал сорока лет, вследствие чего она не была так уж заметна. Затем, когда наступила настоящая эра биотехнологий, эта проблема встала во весь рост. Представьте себе человека, жизнь которого никак не меняется на протяжении пятидесяти лет и становится понятно, что сойти с ума или потеряться во времени становится слишком просто.

— Мне казалось, что эта проблема происходит из ограниченности объёма нашей памяти? — ведущая явно была обескуражена.

— Эти вещи тесно связаны между собой биологически, но всё же слишком разные, чтобы считаться единым целым.

— Понятно. Я так понимаю, что у вас есть ответ, как нам быть в этой ситуации?

— Давайте я лучше расскажу о наших исследованиях подробно и предоставим аудитории самостоятельно решать, ответ ли это?

— Да, конечно. Мы Вас внимательно слушаем.

— Спасибо. Так вот, в институте человеческого сознания мы работаем над этими проблемами уже больше ста лет. Ядро нашей команды состоит из более чем десятка тысяч учёных со всех континентов. Благо, уже давно проекционные технологии позволяют вести совместную работу не покидая свой дом и семьи.

Девушка в кресле напротив непонимающе повела плечами, на её лице отразилась тень недоумения. Это было не скрыть от Василия Константиновича, он улыбнулся и решил внести некоторую ясность:

— Видите ли, дело в том, что я вообще намного старше большинства ныне живущих людей, поэтому к технологиям, которые для вас абсолютно привычны, я до сих пор отношусь как к чему-то немного волшебному и даже сказочному. Я родился в одна тысяча девятьсот пятьдесят первом году и исследованиями человеческого сознания занимался ещё в те времена, когда даже не родилось понятие «нейронные сети». И этот факт очень помогает решать проблемы моего собственного бытия, поскольку я вижу в событиях последних трёх-четырёх сотен лет множество изменений, что является способом удерживать целостность своего сознания.

Девушка в кресле напротив явно немного опешила, но быстро собралась и продолжила интервью:

— Да, если честно, Вы один из самых взрослых людей, которых я когда-либо встречала, — хихикнула она. Как-то моментально в студии сложилась ситуация, когда дошкольник берет интервью у взрослого, опытного человека. Василий Константинович почувствовал это, как и то, что теперь ведущая роль в диалоге точно принадлежит ему, легко улыбнулся и продолжил свой рассказ:

— Так вот, потребовалось более столетия исследований, было несколько направлений. В итоге сейчас мы получили полностью рабочее решение, которое находится на испытаниях. Добровольцы, участвующие в них, будут готовы дать первые ответы через несколько лет. Хорошо, что во времени мы теперь не особо ограничены, — усмехнулся он.

— Предлагаемое нами комплексное решение больше всего напоминает, только не смейтесь, аналог реинкарнации или воплощения наподобие того, как эти термины рассмотрены в индуизме и буддизме.

Василий Константинович сделал секундную паузу, чтобы насладиться смешанными чувствами, промелькнувшими на лице репортёра-ребёнка, сидящего напротив, и продолжил:

— Пришлось разработать сразу несколько новых технологий. Одна из них — модуль внешней памяти для человека. Она предполагает, что любой человек, обратившийся к нашим решениям, будет хранить часть своей памяти во внешнем хранилище. Разумеется, это может быть осуществлено только с помощью биологического нейрочипа, вживлённого человеку. Обмен информацией с этой памятью будет происходить посредством квантово-запутанной передачи данных, что исключает доступ к ней любых не только третьих, но даже вторых лиц. Всё таки законы природы — прелесть, всё придумано до нас! — у Василия Константиновича было просто цветущее выражение лица, когда он сказал это.

— Следующая проблема была не такой простой, как расширение памяти. Где взять новый опыт, чтобы человек перестал теряться во времени и пространстве? В современном мире место применения своим талантам и умениям находят единицы. Поэтому и столкнулись мы в двадцать первом и двадцать втором веках с массовым пьянством и употреблением наркотиков. Когда тебе нечем заняться, человек начинает разрушать себя в поисках нового опыта и новых ощущений. Найденное нами решение базируется на давно и даже несколько печально известной технологии эмуляции мира. Эмулянты являются по сути полноценными людьми, они не осознают, что их мир физически не существует. Мы же научились двум вещам. Первое — это блокировать области мозга человека так, чтобы оставить нетронутым подсознание, то есть саму личность, но при этом отключать его существующую память. Второе — подключать эту странную, казалось бы, нейроконструкцию к эмбриону матери, находящемуся в эмуляции. В итоге получается, что настоящий человек из нашего мира родится в эмуляции, уже имея все признаки личности. Далее он будет нарабатывать свой новый опыт — расти, развиваться, учиться, влюбляться, заводить семью и проживать полноценную жизнь. Всё это — не зная и никак не подозревая, что он находится в эмуляции. После естественной кончины человека он просто вернётся в наш мир, добавив к своему опыту целую жизнь и память о ней. Это будет одновременно и полностью новый опыт, и возможность снова влюбиться в первый раз! — Василий Константинович улыбнулся на этих словах и откинулся в кресле, с удовольствием переплетя пальцы рук и наблюдая растерянную реакцию девушки-репортёра.

— Частично информация о чем-то подобном уже всплывала не один раз в сетевых публикациях научных сообществ, — поджав губы, сказала Надежда. — Но вот что потом? Не станут ли две памяти о двух разных жизнях причиной раздвоения личности человека?

— О, эта тема поднимается с самого начала наших исследований и прорабатывается очень давно. Нашими учёными был найден выход из этой ситуации. Во-первых, память прожитых в эмуляции «жизней» будет сохраняться только во внешнем хранилище. Во-вторых, поскольку это хранилище несколько автономно от основного мозга человека, появилась интересная возможность создать механизм ранжирования памяти, чего не было в изначальной человеческой природе. Память мозга, без внешнего хранилища, будет иметь безусловный приоритет. Из жизни можно привести такую аналогию. Представьте, что Вы два десятка лет работаете в одном и том же месте и ваша жизнь стала рутиной. И вдруг Вы решаетесь пойти в поход с друзьями. В лес, на неделю! Это новый опыт, воспоминания о нём будут свежими и яркими, но они не перекроют вашу основную личность, память и жизнь. Они только сделают её богаче. Ранжирование памяти будет напоминать что-то похожее. По возвращении из эмуляции, в реальном мире, Вы сможете встретиться, например, с человеком, который был Вашим супругом на протяжении последней эмуляции, никто Вам этого не запретит. Но Вы должны понимать, что он будет несколько большим, чем человек, которого Вы помните. И золотое правило «пока смерть не разлучит нас» забывать не стоит. А смерть в эмуляции уже случилась, раз Вы вернулись сюда.

Надежда нахмурилась:

— А насколько гуманным будет подобное решение? Ведь здесь меняется человеческая сущность, данная нам от природы?

Василий Константинович шутливо поднял руки:

— Сдаюсь, грешен! — усмехнулся он, — А знаете, на самом деле я не вижу особых проблем. Данная модификация человека и человечества не будет принципиально отличаться от того, что даже в средние века людей лечили доктора и знахари, хотя правильнее было бы довериться воле Бога. Или не продлевать жизнь достройкой теломеров, а тоже довериться природе и умереть. В любом случае наше интервью — это попытка вынести обсуждение готовой технологии на суд общественности, экспертов по проблемам гуманизма и предоставить возможность высказать своё мнение представителям всех основных мировых религий. Не думаю, что у нас будут большие возражения от исповедующих буддизм и индуизм. А вот у тех, кто исповедует основные четыре авраамических религии, наверняка возникнут вопросы и полемика разгорится надолго.

Надежда посмотрела перед собой и сказала:

— Вижу, у наших зрителей возникло множество вопросов. В числе присоединившихся к нашей трансляции есть несколько известных личностей. Сейчас к нам подключится митрополит Северо-Азиатского региона Новой православной церкви, отец Тимур.

По правую сторону от Василия заклубился небольшой столб белого непрозрачного тумана, поднялся к потолку помещения и красиво опустился вниз. На месте растаявшего тумана появилось кресло, в котором восседал человек в бежевом костюме. Слово «сидел» явно не подходило к его манере держаться. У него было довольно властное лицо, худощавое телосложение и сразу становилось понятно, что если уж не к физическим, то к словесным баталиям он готов всегда. Глаза были в задумчивости. Он положил руки на высокие подлокотники, скрестив пальцы и опирая на них свой подбородок. Василий Константинович моментально уловил в нём серьёзного противника и, одновременно, улыбнулся увиденному: у вновь прибывшего собеседника на безымянном пальце правой руки было надето обручальное кольцо. Всё-таки Новая православная церковь сделала резкий скачок в развитии.

— Здравствуйте, отец Тимур. — сказала Надежда.

— Здравствуйте. — собеседник вышел из своей задумчивости и оглядел окружающих.

— Вы выразили желание подключиться к нашей трансляции. Может быть, Вы готовы поделиться своими мыслями по поводу проекта, в котором участвует Василий Константинович?

— Да. Как всем известно, нашу церковь сложно обвинить в излишнем консерватизме. Женщины в нашей церкви нередко занимают высшие церковные должности, мы признали Мухаммеда пророком, поддержали Модификацию в тридцатых годах двадцать первого века. Теперь мы, как и всё человечество, учимся жить в новой реальности. Да, озвученные Василием Константиновичем проблемы серьёзны. Но решение, которое он предлагает, просто немыслимо — заменить реальную человеческую жизнь её суррогатом!

У Надежды поползли наверх брови, она посмотрела на отца Тимура, затем обратилась к Василию Константиновичу:

— Итак, как Вы и предсказывали несколько минут назад, отец Тимур, как представитель НПЦ, не поддерживает ваш проект. Вы как-то можете это прокомментировать?

— Как я уже сказал, презентация нашего проекта как раз и имеет целью поднять дискуссию о его целесообразности. Решение, предлагаемое нами, может показаться кому-то неприемлемым, но оно на данный момент, к сожалению, единственное из эффективных. И второе, я очень уважаю Новую православную церковь. В десятых годах двадцать первого века, вместе с крахом основного количества традиционных государств и прихода на их место экономических зон, только что созданная НПЦ являлась самой прогрессивной религиозной силой, которую я только мог себе представить. Многие упрекали её в создании второго Раскола, но я всегда считал, что Церковь — это живой организм и она должна соответствовать воззрениям общества, а не наоборот. Поддержка Модификации меня только укрепила в этом. Ведь действительно, если христиане ждут Второго пришествия, зачем людям умирать в ожидании? Модификация не противоречит никаким канонам, в Писании прямо сказано, что на Земле будут живые люди, когда Он придёт снова. На мой взгляд, сейчас вновь настала возможность подтвердить прогрессивную позицию НПЦ.

— Василий Константинович, — начал отец Тимур, — я понимаю Ваше желание продвинуть проект, над которым Вы и ваши коллеги трудились много лет. Вижу, что Вы действительно верите в него и его эффективность. НПЦ будет готова поддержать этот проект в части создания модуля внешней памяти для человека. В конце концов, различные устройства, решающие проблемы с физическим здоровьем людей, используются не первое столетие. Сначала это были достаточно примитивные слуховые аппараты и кардиостимуляторы, затем внешние и внутренние экзоскелеты. Устройство, решающее проблемы с ментальным здоровьем человека, с ограниченностью его физической памяти, тоже заслуживает похвалы. Но Вы же предлагаете идти дальше и решать проблему отсутствия нового опыта. Я услышал Вашу аналогию с походом в поход, — отец Тимур чуть скривился, почувствовав явную тавтологию в собственной речи. Он был далеко не новичком в дебатах и делать такую бросающуюся в глаза ошибку было обидно, — но вряд ли она здесь применима. Давайте посмотрим на это с точки зрения обычного человека. У него семья, дети. И вот, из-за нарастающих проблем с ментальным здоровьем он вынужден на какой-то период времени забыть всё, снова прожить детство, повзрослеть, создать брак, завести детей и, в конце концов, умереть. А после этого — вернуться, как ни в чём не бывало, к своей обычной жизни и своей семье. Знаете, у меня появилась другая аналогия — это не поход, это какой-то свингер-клуб или бордель! Когда человек без памяти, как под сильно действующими веществами, прыгает из одной постели в другую, а потом возвращается обратно, «нагулявшись». Мы прогрессивная организация, в том числе мы уважаем свободу воли и свободу человека распоряжаться своим телом. Но здесь же начисто теряется цель, для которой создан Богом этот мир — любовь! Ибо я вижу здесь её суррогат: вот я живу, люблю, потом бросаю свою семью, влюбился в кого-то на стороне, забыв обо всём и довольный вернулся назад. Предлагаемое Вами решение — суррогат любви и суррогат жизни!

Последние фразы отца Тимура прозвучали довольно жёстким тоном. Василий Константинович глубоко вздохнул. Он был готов к подобному разговору, но предугадать каждого собеседника невозможно, как и невозможно убедить его считаться с твоей точкой зрения. Особенно если тот для себя уже всё решил.

— Отец Тимур, я хочу Вам кое-что прояснить. Озвученные мной технологии не находятся в разработке. На данном этапе они проходят последние тестирования на добровольцах. Совершенно неважно, будет ли оказана с вашей или другой стороны какая-то поддержка или нет. Они выполнены в рамках существующего научного изыскания и уже есть. Конечно, в будущем они станут совершеннее, чем сейчас. Второе: модуль внешней памяти вполне может использоваться автономно, без необходимости отправки человеческого сознания в эмуляцию. Честно говоря, я бы и сам ограничился разработкой только его, если бы проблема отсутствия нового опыта не сказывалась настолько фатально на функционировании человеческого сознания. Но хочу заверить, что пользоваться ли технологией «сны» или нет, это может быть только личным выбором каждого человека.

— «Сны»? — переспросила Надежда.

Василий Константинович чуть отвлёкся и кивнул:

— Да, у нас с коллегами для краткости используется несколько названий этой технологии. Кому-то нравится «грёзы», в английском варианте «dreams». Мне больше по душе «сны». Официального названия пока нет.

Далее, повернувшись к отцу Тимуру, он продолжил:

— Так вот, если человек воспользуется исключительно функцией внешнего расширения памяти, я буду только рад. Тем более процесс долгий и ждать родственников из «сна» по нескольку десятилетий не совсем гуманно по отношению к остающимся здесь людям. Но, к сожалению, в целом ряде случаев увеличения памяти оказывается недостаточно. Однако, мы не первый год оцениваем все риски и возможные этические проблемы. В качестве компромиссных вариантов могут быть использованы немного другие варианты эмуляций, как с блокированием памяти, так и без него. Представьте себе такую ситуацию: Вы просыпаетесь в средневековой монашеской келье и понимаете, что потеряли память. Никакой семьи у вас быть не может, Вы монах и пришли туда для того, чтобы служить Богу. Понемногу Вы втягиваетесь в быт монастыря и проживаете там свою жизнь, короткую или длинную. У нас уже был испытуемый с серьезными ментальными проблемами, который после прохождения такого сценария смог вернуться к своей семье и вести абсолютно нормальную человеческую жизнь. Также были испытуемые с незначительными проблемами, которым вообще помогло погружение на несколько месяцев в фэнтези-мир, причём память даже не блокировалась! Но, повторюсь, некоторым пациентам такие облегченные варианты не помогают. А проблемы этих пациентов очень серьезные. Это когда человек готов признать себя сумасшедшим и буквально балансирует на грани суицида.

Отец Тимур задумался. На его лице были видны следы сомнений. Спустя пару секунд решение оформилось, он быстрым оглядел студию и сказал:

— Знаете, я не думаю, что моё уже озвученное мнение сильно разойдётся с позицией НПЦ. Но да, хорошо, что дискуссия на эту тему уже начата и между нами состоялся первый диалог. Технологии «сны», в том или ином варианте, вероятно, найдётся применение. По крайней мере медицинское. Ну а модулю расширения памяти я дал бы зелёный свет прямо сейчас. Спасибо за конструктивный диалог!

Собеседники поблагодарили друг друга, Надежда вновь посмотрела перед собой и объявила:

— К нашей трансляции сейчас подключится новый гость, Андрей Иванович, инженер-климатолог.

Всё-таки красиво у них в студии визуализировано подключение! Столб светлого непрозрачного тумана снова взметнулся до потолка, скрывая сидящего в кресле отца Тимура, и опустился снова. В кресле сидел слегка полноватый мужчина в футболке и шортах, который казался прямой противоположностью предыдущему гостю. На его улыбающемся лице отражался явный интерес к происходящему.

— Добрый день, Надежда, Василий. Мне вот что интересно. Если будет эмулироваться весь мир, то насколько хорошо? До последнего кузнечика в траве или как? И как-то смогут люди изнутри догадаться, что они в эмуляции?

Василий Константинович усмехнулся:

— Нет, конечно же, такой точности не потребуется. Вообще, эмуляция обычно подстраивается под потребности наблюдателя. Грубо говоря, если предмет никто не наблюдает, то он эмулироваться не будет вообще. Например: человек смотрит на гору. При этом обратную сторону этой горы не наблюдает ни один человек, ни одна камера. Значит, обратная сторона в этот момент не будет эмулироваться вообще. По поводу того, смогут ли люди догадаться, что их мир нереален. Думаю, если бы сохранили память и увидели, что в «снах» нет некоторых вещей, которые воссоздавать не имеет смысла, то да. Иначе вряд ли.

— Это что ж за вещи такие?! — Андрей Иванович был явно удивлён.

Василий Константинович поднял глаза вверх и на пару секунд задумался:

— Вот, мне пришёл в голову хороший пример. Нам всем известно, что с конца двадцатого века, как только появились развитые системы обнаружения, мы регулярно получаем из космоса сигналы, содержащие явные технологические сигнатуры. Они обычно приходят очень издалека и, скорее всего, являются чем-то вроде телеметрии или обменом информацией между зондами или кораблями других цивилизаций. Связаться с этими цивилизациями вряд ли возможно из-за их удаленности, да и вообще непонятно, существуют ли они до сих пор, так как радиосигналы шли тысячи, а то и десятки тысяч лет. Но вот во «снах» их эмулировать не имеет никакого смысла. Пусть лучше люди сосредоточат внимание на своей планете и думают, что Вселенная пуста.

Андрей Иванович кивнул, поблагодарил и легко стукнул по подлокотнику кресла, отключаясь. Снова поднялся столб белого тумана, который на этот раз «принёс» в студию девушку в домашнем платье и тапочках.

— Здравствуйте, меня зовут Вера. Я хочу понять, а как будут начинаться любые эмуляции мира? Не могут же там… ну, просто очутиться новорожденные младенцы без памяти и без взрослых, они сами не выживут! Продумали этот момент или как?

— Да, конечно. Начало мира, подходящего для «снов», будет создаваться следующим образом…

Ещё около часа Василий Константинович отвечал на вопросы зрителей трансляции. Первый этап презентации, похоже, был пройден неплохо.

---

Храм всегда стоял пустым. Отец Иаков по-прежнему вёл службу, лики святых были озарены светом немногочисленных горящих свечей, но молитвы летели просто в пустоту. Бывает, скрипнет тяжёлая дверь, чей-то любопытный взгляд, как будто тайком, проберётся в храм и почти обнюхает все углы. Да только не задерживаются здесь такие люди. Для них староправославная церковь стала чем-то вроде языческого капища для христиан прежних времён. Так, поглазеть заходят.

— Мы, не поддержавшие Модификацию, неинтересны никому… — в который раз уже, полушёпотом разговаривая сам с собой, произнес отец Иаков.

Молодёжь, которой нет и сотни лет, заходит в храм, чтобы посмотреть на него самого. Ещё бы, нечасто теперь увидишь человека, который не выглядит на вездесущие тридцать. Отцу Иакову было под шестьдесят. Лысина отвоевала себе половину пространства на его голове, а морщины, пусть и неглубокие, прочно обосновались на лице. Тяжело быть смертным в этом странном мире, который на каждом шагу притворяется победившим Его замысел.

Постояв ещё немного у лика Господня, отец Иаков со вздохом пошёл в свою одинокую келью. Он так и не смог создать семью. Православный христианин, да ещё батюшка, будто прокажённый в этом мире. Зачем теперь людям Христос? Раньше всё было понятно: чтобы каждый, уверовавший в Него, не умер, а обрёл жизнь вечную. А сейчас? Каждый вообразил, что бессмертен. И не нужен им ни Бог, ни отец Иаков. Он снова вздохнул и прислушался. Вроде показалось, что были слышны чьи-то шаги. Да, наверное, опять кто-то из зевак бродит по храму. Шаги настойчиво приближались, зарождая надежду встретить если не пришедшего в храм, к Богу, так хотя бы собеседника. Он поспешно встал со стула и вышел в дверной проём, к этим шагам, и почти сразу на глазах его блеснули слёзы: навстречу шёл Мирон. Не говоря ни слова, они обнялись и около минуты так и стояли молча.

— Здравствуй, отец, — наконец смог сказать Мирон, — вот и увиделись. Сколько лет прошло?

— Больше десяти. Ты стал совсем взрослый, тебе двадцать пять. Почти и не отличишь уже в толпе от остальных.

— Ну да, — Мирон оставался очень серьёзен, — Частично поэтому я и здесь.

Иаков удивлённо поднял брови. Затем махнул рукой:

— Потом расскажешь подробнее. Уже вечер, пойдём, посидим за чашкой чаю.

Мирон кивнул и, подхватив стоящую рядом небольшую сумку, пошёл вслед за отцом.

Чуть погодя, сидя за столом с отцом, Мирон начал свой рассказ:

— Ты же знаешь, что связи между нами не могло быть никакой. Ты дал мне всё, что мог, но со своего рождения я был завещан Богу. Все мы, ученики последней семинарии, за эти годы видели только друг друга и своих учителей. Там нам тоже дали всё, что только могли. Я знаю старославянский, греческий, почти наизусть могу декламировать Новый завет. Кроме этого, нам преподавали неканонические Евангелия и критику христианства.

У отца Иакова округлились глаза. Он было открыл рот, чтобы задать вопрос, но сын опередил его.

— Погоди. Я понимаю, что звучит это по-отступнически, но нам говорили, что знать своего врага нужно в лицо. Так вот, я готов служить Ему в качестве Война Христова, хотя и не имею официального церковного сана. Но нас отправили по домам, сказав, что последнюю тайну, тайну нашего появления на свет, должны раскрыть нам наши отцы.

Отец Иаков потупил взгляд. Пару секунд он сидел, поджав губы и о чём-то думая, затем будто очнулся из какого-то внутреннего оцепенения и сказал:

— Я знал, что когда-то этот момент настанет. Пойдем, покажу тебе кое-что. Картинка стоит тысячи слов.

Они прошли пару десятков шагов по подсобным помещениям. Отец Иаков достал старый железный ключ и отпёр небольшую добротную дверь, потемневшую от времени. В храме почти не использовались никакие технологии, за исключением банального электричества.

Пройдя внутрь, отец Иаков выдвинул ящик письменного стола и достал оттуда небольшую фотографию в рамке. Он протянул её сыну.

— Это твоя мать. Её звали Людмила.

Мирон взял в руки портрет матери бережно, как будто это была драгоценность из прошлого. Затем взглянул на отца:

— Но… Ты ведь не был женат?

— Нет, не был. — Иаков покачал головой, — Твоя мать была одной из последних прихожанок Церкви в нашем регионе. Наша Церковь умирала. И тогда Патриарх лично обратился к оставшимся женщинам и попросил их сдать для Церкви свои яйцеклетки.

Мирон молчал. Видно, что новость была ему не по вкусу, но он терпеливо ждал продолжения рассказа.

Отец Иаков кивнул и продолжил:

— Мы не знаем, что мы сделали. Совершили грех или спасли человечество. Но мы верим, что ребёнок — это плод любви. А значит, что он может быть плодом любви человека к Богу. Мы не приняли Модификацию и люди отвернулись от нас. Но это уже не те люди. Они не такие, какими их создал Бог. А Он вряд ли хочет, чтобы земля обезлюдела. Поэтому как Он послал своего сына из любви к людям, так и мы из любви к Нему решили привести в этот мир вас. Но Бог не учил нас этому. Поэтому сам Патриарх провёл три дня и три ночи в молитвах к нему, прося то ли дозволения, то ли прощения за то, что мы хотим сотворить.

Иаков отодвинул в сторону массивную портьеру, закрывающую целую стену помещения:

— Так что вот это тоже, в каком-то роде, твоя мать.

За портьерой стояла машина. Среди хитросплетения различных трубочек и индикаторов в неярком электрическом свете поблескивал пустой сосуд из биопластика. Иаков продолжал:

— Матерью стала Людмила. Отцами стали мы, последние священники. Чтобы не ушло созданное Богом человечество, не подвергнутое Модификации, и не канула в летах Церковь, мы пошли на это. Остаётся только верить в то, что мудростью Патриарха мы совершили благо, а не зло. Сам Патриарх освятил околоплодные воды, окружавшие вас в сосудах и стал вашим крёстным отцом. Я вижу тебя и верю, что в тебе есть душа бессмертная. Теперь ты знаешь всё.

Мирон постоял пару минут, глядя в лоно своей «матери"-машины.

— Мне надо осознать и обдумать всё, что я услышал, — сказал Мирон, — Завтра мы поговорим с тобой о моей миссии. Мир стоит на грани такого греха, что Модификация покажется плохой шуткой. Мы, войны Его, не можем стоять в стороне.

Он развернулся и вышел из помещения. Больше до утра отец Иаков его не видел.

---

В этот раз Василий Константинович сам решил дождаться сына с бэкапа. Сидя и пролистывая на проекционном экране новости, он с радостью отмечал для себя, что общественность приняла «сны» достаточно благосклонно. Некоторые сомневались в их эффективности, другие не собирались ими пользоваться, но особого отторжения в обществе они не вызвали. «По крайней мере, сможем применять как экспериментальное лечебное средство при ментальных проблемах», приблизительно таким был медианный настрой общества. Как же приятно, когда многолетний труд приобретает законченный вид и вот-вот начнёт приносить пользу! Хотя и от своего кусочка славы Василий Константинович тоже не отказался бы. Что ни говори, а похвала и слава чертовски приятна. Он усмехнулся своим мыслям и попробовал переключиться на случайную радиостанцию.

— Даже если Вам немно-о-о-го за триста,

Есть надежда выйти замуж за принца, -

начал петь кто-то фальшивым голосом. Василий Константинович скривился, как от зубной боли, поспешно выключил музыку и открыл рабочую переписку. Но тут распахнулась дверь и в комнату ожидания вышел Сергей.

— О, привет, папа. Ты тут какими судьбами?

Василий Константинович улыбнулся:

— Вообще-то я здесь работаю, забыл?

Сергей пожал плечами:

— Ты обычно физически не появляешься, всё в «проекцию» ушло.

— Сегодня тут по делам, принимали оборудование. Да и у тебя первый бэкап с другим контрастным веществом, хотел справиться о твоём самочувствии. И хоть раз за полгода увидеться физически!

Оба улыбнулись и обнялись.

— Слушай, пап, я бы рад поболтать, но мне нужно ехать на встречу. В местной гимназии выступаю перед детьми, там собрание «без проекций», нечасто бывает. Пара писателей, я, какой-то альпинист…

— Да, ты же рассказывал на прошлой неделе. А мне как раз по пути, я в ту же гимназию. Если ты не помнишь, у меня там праправнучка учится. Хочу посмотреть на неё и её успехи.

— Точно! Там же Маришка учится… Я, честно говоря, запутался уже в потомках дальше внуков. Детей не каждый год вижу, внуков всё больше становится, а уж в правнуках точно потеряться можно.

Со стороны этот диалог мог бы показаться абсурдом или спектаклем с плохим режиссером: оба участника диалога выглядели на тридцать. Но таким уж стал мир после Модификации.

К дверям института бесшумно подплыла капсула такси, они вместе уселись на заднее сиденье и продолжили диалог.

— Тебе от мамы привет.

— Спасибо. Как она?

— Ничего особо не изменилось за несколько дней, — усмехнулся Василий Константинович, — Всё также занимается подготовкой спектакля. Что-то из классики, вторая половина двадцать первого века. «Мечты о крыльях», кажется. Мелодрама с элементами технологии. Говорит, что устала от серьёзных тем и поэтому хочет несколько лет поработать в другом жанре. Хотя, зная её, я почти уверен, что эти несколько лет превратятся в пару десятков.

Сергей кивнул. Отцовской тяги к науке он никогда не испытывал, а вот склонность к творчеству ему досталась от мамы. Но отцу он тоже старался помочь, они с Ариной регулярно записывались в опытные группы института проблем сознания и становились участниками экспериментов.

Сергей засмотрелся в окно. Эффект Мейснера цепко держал капсулу над магнитной поверхностью эстакады. Эстакада сама управляла перемещениями их такси, правильно корректируя магнитное поле, заставляя капсулу то разгоняться, то плавно уходить на развилке. Скорость была близка к самолётной. Сергей покачал головой:

— Иногда боюсь, что с нами что-то случится на такой скорости. Не знаю — электричество на трассе пропадёт или компьютер, управляющий системой, сломается. Что тогда будет с нами? Так что, наверное, в прохождении мной регулярных бэкапов может быть и практическая польза. Может и тебе попробовать их делать?

Василий Константинович сдерживал лёгкую полуулыбку:

— Ну, насколько я знаю, максимум что может случиться — это чуть нагреется сверхпроводник, упадёт скорость от трения о воздух и капсула медленно опустится на поверхность эстакады. Её же не просто так делают из многочисленных наклонных поверхностей, как будто это чешуя змеи. Наше такси попадёт в аварийную выемку между этими «чешуйками» и нам придётся посидеть в нём, немного под наклоном, подождать помощи минут пятнадцать-двадцать. Даже если сломается не эстакада, а только наша капсула, все остальные будут просто пролетать над нами в это время. Так что не переживай. Вот если бы разрушилась сама эстакада или одна из её опор, тогда да, всё могло быть плачевно. Но за ними следят, да и рассчитаны они на нагрузку что-то вроде падения магистрального лайнера. А насчёт бэкапов… Мы с твоей мамой и родители Арины участвуем в параллельной программе, тестируем другую технологию. Они взаимоисключаемы. Точнее, не имеют смысла при одновременном применении.

— Расскажи? — заинтересовался Сергей.

— Конечно! Ты, как и ещё пара сотен тысяч людей, участвуете в эксперименте по снятию бэкапов сознания при помощи достаточно старой технологии. По сути это тот же аппарат магнито-резонансной томографии конца двадцатого века, разрешающая способность которого увеличена в тысячи, а то и в десятки тысяч раз, чтобы можно было различить каждый нейрон и его синапсы. Фактически, у нас сохраняется полная картина твоего сознания — снимается вся структура мозга. Полностью.

— Да, я обращал внимание, что эта штуковина похожа на МРТ. — усмехнулся Сергей.

— Ага. — Василий Константинович продолжал рассказывать. — Так вот, а мы участвуем в тестировании «снов». У нас установлены тестовые биологические нейрочипы. Они связывают наше сознание с внешним хранилищем памяти. Но, кроме этого, их функционала вполне должно хватать для выполнения бэкапов сознания. Отличие в том, что томограф сканирует всю структуру мозга, а нейрочип вынужден опосредованно, пользуясь только имеющимися нейронными связями, опрашивать различные области мозга и точно так же опосредованно собирать данные, которые помогают воссоздавать модель его структуры. По сравнению с томографией это гораздо более сложная и продвинутая технология. Но она сейчас на раннем этапе тестирования, в нём участвуют всего несколько тысяч человек. Пока что у нас нет математической модели, по которой мы могли бы воссоздавать сознание по данным от нейрочипа. Петабайты данных, собираемые сейчас о нашем сознании, напоминают белый шум: непонятно, как с ними обращаться. Возможно, в будущем эту проблему решат новые поколения нейрочипов. Но и имеющуюся информацию возможно превратить в такой же бэкап, как в томографе. Вопрос только в расшифровке данных.

Сергей помолчал полминуты и сказал:

— Знаешь, что меня больше всего удивило в твоём рассказе?

— Что?

— Тёща. Это же надо, она участвует в таком эксперименте! Помню, очень давно, она заясняла всем соседкам, что Сорос и Билл Гейтс хотят чипировать весь мир и управлять нашим сознанием. А теперь по собственной воле ставит себе нейрочип!

Глаза Василия Константиновича как-то виновато забегали и он, голосом нашкодившего ребёнка, произнёс:

— Ну как тебе сказать… Она решила присоединиться к эксперименту, когда узнала о его выявленных побочках. Дело в том, что особо интенсивное сканирование мозга для бэкапа чип производит, когда мы спим. Мы думали, что при этом процессе люди будут видеть какие-нибудь яркие сны или что-то в этом роде. А получился иной эффект. Испытываемые ощущения больше всего похожи на… оргазм. Короче говоря, твоя тёща присоединилась к эксперименту в начале лета и попросила установить ей частоту сканирования нейрочипа на максимум.

— И сколько раз она уже просканировалась?!

— Где-то около сорока. Сорок раз за лето…

Капсула такси летела над эстакадой. Стоял теплый сентябрь, огромный лесной массив внизу взрывался яркой осенней листвой деревьев, акклиматизированных в средней полосе Сибири. Над этими сумасшедшими пейзажами, переливающимися зеленью хвойных, жёлтыми и красными красками лиственных деревьев и кустарников, то тут, то там виднелись тонкие, как паутинки, нити транспортных эстакад с летящими над ними капсулами такси и грузовиков.

---

— Внимание. Экстренные новости.

В правом верхнем углу поля зрения жителей Северо-Восточной экономической зоны появился яркий значок, предупреждающий о чрезвычайных ситуациях. В каждом дворе зажглись общественные проекционные экраны. Дикторы продолжили вещать:

— Крупный теракт на полуострове Сахалин. Во время очередной встречи представителей Всемирного конгресса в своём втором азиатском филиале на полуострове Сахалин с представителями института исследования проблем человеческого сознания произошёл крупный теракт.

— Напомним, в прошлом месяце Всемирный конгресс утвердил внедрение первого этапа технологии, представленной более полугода назад и получившей недавно официальное название «грёзы».

— После официальной части встречи состоялся праздничный банкет, посвященный запуску технологии «грёзы», разрабатываемой институтом более сотни лет.

— На банкете в центральной штаб-квартире института и его многочисленных филиалах присутствовали ведущие сотрудники института со своими семьями.

— Теракты произошли на полуострове Сахалин и ещё в двух филиалах института. В одном филиале теракт удалось предотвратить.

— Ответственность за теракт взяли на себя представители экстремального крыла староправославных активистов, резко выступающих не только против Модификации и не признающих фундаментальные человеческие права на физиологическое бессмертие, но и любых ментальных модификаций человека, в том числе связанных с технологией «грёзы».

— По предварительным данным, погибли более трёхсот пятидесяти человек. Ранены более двухсот.

— Руководящий состав института погиб почти полностью, как и присутствующие представители Всемирного конгресса.

— По результатам расследования, староправославным активистам удалось сформировать боевое крыло, в том числе с помощью технологий клонирования и искусственного выращивания людей. Межзональные правоохранительные организации не смогли вовремя выявить данную опасность.

Дикторы продолжали вещать наперебой. На экранах крутились панорамы разрушенного взрывом и огнём здания института. И где-то среди этих кадров мелькнула женщина. Она прижимала к себе окровавленную голову мужчины, не подающего признаков жизни.

---

— Почему?! — Арина была вне себя, — Серёжа ведь участвовал в программе создания бэкапов, что не так?!

— Да погодите. Всё правильно, бэкап сознания Вашего мужа был создан около семи месяцев назад. Но Вы должны понимать, что это экспериментальная технология. На данный момент все ресурсы брошены на создание технологии восстановления сознания из бэкапа. Её ещё нет. Причём мы не сможем просто так взять и «залить» сознание в клонированное тело. Процесс взаимодействия сознания и тела — это биология. Тело клона никогда не будет в точности повторять тело оригинала, каждый раз нейронные связи, папиллярные узоры и многие другие вещи развиваются по-разному. Сознание, помещённое в новое, клонированное тело, не будет уметь им управлять, ему придётся учиться этому. Мы даже не уверены, что человек не сойдёт с ума от такого опыта.

— Так что же, нет никакой надежды?

— Есть. Сейчас разрабатывается технология, она позволит Вашему мужу быть восстановленным в эмуляцию. Вы не сможете его обнять, но сможете с ним связаться, например.

— А наши родители? Мои и Серёжины?

— Вот тут новости хуже. — ученый, разговаривающий с Ариной, нахмурился, — У нас есть огромный массив данных, извлечённый из нейрочипов ваших родных. Но полностью отсутствует понимание, как их обработать. Нет теории, нет модели построения сознания по этим данным. На данный момент единственный вариант получения из них бэкапа это отдать их искусственному интеллекту. Он будет пытаться воссоздать мозг по вторичной информации, а в случае неудачи уничтожать модель и строить её заново другим способом. Это достаточно быстрый процесс, на него уйдет всего пара дней. Но, к сожалению, я не могу разрешить такой эксперимент.

— Почему?!

— А Вы представьте, как такое будет происходить. Вот нейросеть построит модель мозга, убедился, что та содержит поломанное сознание и нежизнеспособна, а затем уничтожит её. И так миллион раз, пока восстановленное сознание не будет соответствовать, например, реальному сознанию Вашей матери. Вроде бы звучит неплохо, но что это значит на самом деле? Что нейросеть сконструирует сознания для почти миллиона людей с сильными психическими отклонениями, «разбудит» его, убедится, что создала идиота и затем его убьёт. Я не могу санкционировать убийство миллиона людей, пусть даже и идиотов.

Арина была в замешательстве.

— А есть ли выход из этой ситуации?

— Думаю, что есть. Но вот сколько времени уйдёт на разработку теории восстановления из подобного бэкапа, я не могу сказать. Очень вероятно, что не одна сотня лет.

Учёный со странным индийским именем, которое Арина не смогла запомнить, во время разговора ходил по комнате. Остановившись, он посмотрел на неё и произнёс:

— Вообще, есть и хорошие новости. Технологии восстановления из бэкапа сознания Вашего мужа гораздо проще. Думаю, они будут запущены через пять, может, через десять лет. Но это только восстановление в эмуляцию. Чтобы научиться полноценно восстановить сознание в физическое тело, потребуются ещё годы разработок.

Он опустился на кресло и тяжело вздохнул.

— Этот чёртов теракт изменил мир. Боюсь представить, что именно этого и хотели «староправославные активисты». Сейчас силы брошены на то, чтобы регулярно делать бэкапы всему населению Земли. По технологии, по которой их делали Вашему мужу. Ну и научиться восстанавливать из них сознание. Страшно подумать, половина из погибших вообще не прошла через бэкап. Мы как в двадцатый век вернулись. А «грёзы», над которыми мы работали так много лет, снова отошли на второй план…

---

Спустя семь с небольшим лет Арину вновь пригласили в институт. Тот же самый индус приветствовал её кивком, усадил в кресло, и с улыбкой произнёс, кивая на стену напротив:

— Ну что, Вы готовы?

Стена растворилась, растаяла как белый туман, обнаружив за собой вторую часть комнаты. В кресле сидел Сергей.

— Привет, Аришка, — сказал он, улыбнувшись, и к её горлу подкатил комок. А Сергей продолжал:

— К сожалению, я пока не могу тебя обнять, сама понимаешь…

Арина закивала, глядя на мужа сквозь навернувшиеся слёзы. Она в который раз оказывалась в мире, который даёт тебе шанс. Шанс жить и быть счастливым. Даже после смерти.

Часть 4. Филиал

Ремарка от автора:

Этот рассказ достаточно тяжёлый. Поэтому я не публиковал его до создания следующего, который является своеобразной «расшифровкой» для четвертой части.

Следующий рассказ будет опубликован спустя некоторое время после этого, чтобы произведение попадало в «новинки».

Рассказ 18+ (за счёт присутствующего в тексте насилия, которое автор осуждает).

-----------------

Было нелегко. Голова взорвалась тысячью капель боли, стоило только открыть глаза. Всё тело ныло, ноги не чувствовались вообще. Было одновременно жарко и холодно — пол, на котором я лежал, был теплым, но в рассохшееся приоткрытое окно, подрагивающее под ударами ледяного ветра, ощутимо сочился холод. Медленно, упираясь скользкими грязными руками в пол, удалось сесть и оглядеться. Комната была маленькой и грязной, пол и стены были криво обклеены дешёвой кафельной плиткой. Это помещение можно было принять за санузел, если бы не полное отсутствие сантехники. В углу, около окна, стоял покорёженный больничный столик из нержавейки, заваленный какими-то ведрами и тряпками.

Я осмотрел себя. Единственной одеждой были самые простые трико, надетые на голое тело. Ступни ног, в которых только-только начала проявляться чувствительность, грозящая перерасти в настоящую боль, были холодными и посиневшими. Попытавшись что-то вспомнить, я увидел перед глазами заснеженное поле, на котором в паре мест торчали неказистые тёмные строения; ледяную метель, бьющую в тело со всех сторон и почувствовал, как тяжело было волочить замёрзшие босые ноги в сторону ближайшей хибары, в окне которой был заметен свет, а значит, можно было найти тепло.

Значит, я всё же дошёл? Только куда и как я оказался на этом полу? Откуда? И, самое главное, кто я сам?

Боль в голове скрутила меня, выдернув из лёгких длинный стон. Думать и вспоминать не хотелось, больше хотелось умереть, чтобы уйти вместе с этой чёртовой болью.

Я сидел, опустив голову. Никакого желания пошевельнуться не было вообще, боль быстро убивала любые желания. Стон не остался незамеченным. За спиной послышался шорох шагов. Человек обошёл вокруг меня и остановился. Я видел перед собой старые джинсы и сланцы на босу ногу. Поднять голову и посмотреть на своего спасителя по-прежнему не было сил. Вдруг он резко схватил за волосы и задрал мою голову вверх, под свет единственной лампочки. Голову снова пронзила боль. Я сжал зубы и застонал.

— Жив, сучонок. Слышь, Хрущ! Падаль эта живучей оказалась. Они ж через одного дохнут, а этот вроде оклемается. Одно хорошо, меньше трупов весной хоронить! — заорал мужчина кому-то и усмехнулся. Потом чуть наклонился и сказал полушёпотом:

— Вот зараза, навалилось вас в эту зиму. Ничего, ты у меня за всех отработаешь.

И резко вышел, хлопнув дверью. Послышался скрип засова. Мне были явно не слишком рады.

---

Хрущ сидел в кресле перед допотопными мерцающими мониторами, глядя сквозь рябь на снежное поле, кое-где поросшее невысокими кустами. Хрущом его прозвали из-за «полнотелости, равномерно распределенной по организму», как говорил он сам. Всё его тело было пухлым и с перетяжками. А уж как появился один придурок, который сравнил его с личинкой майского жука, так и приклеилось. Ладно, у других клички и похлеще бывают, нечего сопли размазывать. Хрущ отхлебнул из мятой металлической кружки чаю и, услышав лязг засова, повернулся к подошедшему Серому.

— Ну, как он? — хотя на одном из мониторов была видна та самая комната, где в бессилии сидел на полу новенький.

Серый усмехнулся:

— Сдыхать, по ходу, передумал. Когда мы его затащили, у него все ноги были чёрными. Думал, гангрена его доконает. А он ничего, посветлел даже. Недельку поваляется и будем запрягать.

Хрущ кивнул:

— Через месяц теплеть начнёт. Целая комната трупами завалена, вонь будет стоять. А «пассажиров» всего трое в этом году. Как бы самим не пришлось землю долбить.

Серый поморщился и кивнул:

— Этот новый — первоход?

Хрущ покачал головой:

— Нет, с третьего раза до нас доплёлся. Не считая, что под снегом замело. Пусть сам под свои трупы землю ковыряет.

Серый ничего не сказал. Было слышно, как он размешивает в кружке сахар. В воздухе повисло недолгое молчание. Серый отхлебнул чаю и спросил:

— Хрущ, слышь, ты тут старожил, двадцать циклов уже. Как думаешь, почему они снова приходят? А если их порешить, не возвращаются?

Хрущ улыбнулся. Ещё недавно он буркнул бы «откуда я знаю» или «отстань». Но не сейчас. Он развернулся на кресле к Серому и заговорил:

— Знаешь, циклов десять назад тут был один кент, его Рыбой звали: у него ещё рука была обожжена и покрыта кожей плохо заживающей, как чешуёй. Так он такими вопросами всех заваливал. Его отстать просили, ответов всё равно никто не знает. А потом вышел в соседнюю комнату и пропал.

— Что значит пропал? В окно вылез? — на лице Серого было недоверие.

— Не было там окон. Мы со стариками чаи гоняли, он за ножом пошёл и пропал. В комнате без окон и с одной дверью. С тех пор все стараются язык не распускать, кто жить хочет. Мир так устроен и всё. Сильно любопытных он не терпит.

Серый помрачнел, рассуждать ему больше не хотелось. Он допил чай и сказал:

— Пойду, остальных «пассажиров» проверю. Второго надо к сбруе приучать, гадёныша.

Хрущ посмотрел ему вслед и усмехнулся. Давно ли ты сам зелёным был, подумалось ему. Нашли тебя, замёрзшего и дерзкого, как зверёк. Ишь ты, через пять циклов крылья распушил и пальцы растопырил.

На одном из мониторов была видна холодная комната. На её полу лежало множество тел. Если приглядеться внимательно, в двух из них можно было узнать того самого новенького «пассажира», что понемногу приходил в себя в соседней комнате.

---

Жара почему-то не было, не знобило и не колотило. Хотя что-то подсказывало, что это ненормально. Была только боль в посиневших ногах, заставляющая временами кататься по кафельному полу, стиснув зубы. Как ни странно, со временем боль становилась меньше, а ступни и ноги, поначалу бывшие иссиня-чёрными, постепенно приобретали здоровый вид. Время от времени, вынырнув из забытья, вызванного болью, я находил рядом с собой кружку холодной воды и залпом выпивал. Кто и когда её приносил у меня не хватало понять ни осознания, ни желания. За окном по-прежнему была темнота.

Спустя какое-то время, определить которое не было возможности, боль в ногах практически стихла. За спиной лязгнул засов. Я слегка повернул голову в сторону двери.

— О! — услышал я удивлённый голос, — Ты гляди, за три дня почти очухался!

Снова ноги в сланцах и джинсах остановились около меня и человек, которого я знал только по голосу, скомандовал:

— Ну-ка, голову подними!

Никакого участия в это голосе по-прежнему не было. Я медленно поднял голову и заглянул в его лицо. Худощавое, небритое мужское лицо с презрительными глазами.

Тот скривился:

— Да, не в моём вкусе"девочка». Ну ничё, в лошади запряжём. В бабы у меня другой претендент есть. — усмехнулся он.

Постояв, он вдруг спросил:

— Слышь, молодой, жрать хочешь?

Только сейчас я понял, насколько голодный. Голод прямо точил всё тело изнутри. Я кивнул. Он вышел из комнаты и вскоре вернулся, шлёпнув передо мной на пол старую алюминиевую тарелку с ложкой. Запах, шедший от тарелки, казался волшебным. Это был запах горячей перловой каши со сливочным маслом. Мои трясущиеся руки сами потянулись к ней, старательно подтягивая к себе, пытаясь вцепиться в ложку, чтобы не выронить ни одной крупинки каши.

Тут чужие руки опять схватили меня за волосы, поднимая голову лицом вверх.

— Слышь, «пассажир». Чё надо сказать старшему?!

— Спаси…бо… — смог выдавить я.

Он криво усмехнулся.

— Ну вот, хорошая выйдет лошадь, культурная. Жри давай, папка сегодня добрый.

Снова послышались его шаги, снова лязгнул стальной засов. Я ничего этого не видел, мои глаза и руки были полностью заняты тарелкой с горячей кашей, вкус которой казался самым лучшим на свете.

---

Ещё через несколько дней меня «запрягли». Состояние, на удивление, было вполне работоспособным и в свете фонарей мы со вторым новеньким (нам обоим пока не дали прозвищ), одетые в старые ватники и валенки, долбили лёд перед серым зданием с кривой надписью краской «второй корпус». Насколько я понимал, никто не был в курсе, что это были за корпуса и для чего они предназначались. Все просто пользовались тем, что осталось от кого-то, жившего тут раньше. Нам было приказано меньше болтать, «лом в зубы и пошли долбить застывшую каныгу, иначе по весне все в говне утонем»: Серый не заморачивался культурой общения. Да и мой напарник был не особо разговорчив. Того явно терзало что-то, о чём он не хотел говорить и чего-то ли боялся, то ли стеснялся. Понятнее стало, когда в конце смены за ним пришёл тот же Серый, цокнул языком и со словами «хороша кобылка» увел его за собой. Было видно, что идти у того не было никакого желания, но перечить Серому он не стал.

Людей было мало. Известные мне три небольших корпуса и несколько строений поменьше были заняты разве что на четверть. А на грязные работы вообще отправляли только первогодок-"пассажиров» и уроженцев прошлой зимы, «зелёных». Их было не в пример больше, я видел не менее пары десятков человек, на ватниках которых была грубо — у кого нитками, у кого краской — нанесена большая зелёная двойка. Те, кто появился здесь раньше, грязными работами не занимались и ватники не носили. В их рангах я ещё не разобрался. Рассмотрел только, что на руке у Серого был странный браслет, сплетенный из синей и двух красных ниток, которым он явно гордился. Хрущ же, смотритель нашего корпуса, отличительных знаков не имел вообще. Похоже, ему было не нужно, все и так его знали.

Через неделю над сугробами начало появляться солнце. Сначала оно всходило и пряталось за линию горизонта буквально через мгновение, но через несколько дней осмелело и оставалось в небе на добрых полчаса. Солнце осветило окружающую местность, не открыв особо ничего нового. Большая снежная пустошь, покрытая редкими кустами, несколько серых строений и темная стена леса вдали. Мы продолжали долбить лёд и очищать от снега решетки канализационных коллекторов, к концу смены буквально падая от усталости. Часто, проваливаясь по колено в очередную жижу и потом замерзая на ветру, хотелось послать всё как можно дальше и идти отогреваться в корпус. Но Серый быстро решил эту проблему. Делать больно он умел, это явно приносило ему удовольствие.

Иногда под вечер, из-за постоянной работы ломом, руки были в крови. От усталости не хотелось ничего, кроме как упасть и уснуть. Как ни странно, к утру руки заживали и проходила боль в мышцах.

Кормили хорошо, дефицита еды не было.

Жили мы в небольшой комнате без окон, запираемой на засов. Сейчас нас было трое, все «пассажиры» в одном месте. Третьим был низенький щуплый мужичок, к которому уже приклеилась кличка Слизень. Явно из-за его цинизма и стремления урвать кусок жизни получше.

Второй был молчаливым, а общение со Слизнем не приносило никакого удовольствия.

Вчера Серый в очередной раз увёл второго за пару часов до окончания смены. Когда мы со Слизнем вернулись с работ, тот уже лежал, свернувшись крючком, на своей койке, грубо сколоченной из досок и покрытой старым тонким матрасом. Слизень прошёл мимо, усмехнувшись и пробормотав вполголоса:

— Ну что, потоптали тебя?

Я не выдержал:

— Слизень, ты чего такая падла?! Думаешь, ты не мог быть на его месте? Тебе же просто повезло, что Серый выбрал не тебя!

Слизень снова усмехнулся:

— А всё равно, пусть и повезло. Потерплю цикл-другой и поднимусь выше. А ему ничего уже не поможет. А кто и как его опустил, это уже дело десятое. За дело или просто так — всё равно. Ты что, не понял, какие тут законы?

Мне стало противно. Я сел на койку ко второму. Тот испуганно приподнялся, я приобнял его, тихо приговаривая, что всё пройдёт. Второй вдруг прижался ко мне и беззвучно, стараясь, чтобы не слышал Слизень, зарыдал. Так мы и сидели, не смотря на жуткую усталость. Слизень, уже падая в сон, зло улыбнулся, глядя на меня, и процедил сквозь зубы:

— Ты давай, не переигрывай. С такими будешь брататься, сам перепачкаешься.

Я зло посмотрел на него. Но у Слизня это вызвало лишь улыбку, он отвернулся к стене и через пару минут захрапел.

Ещё через неделю снег почти стаял. Вода хорошо утекала через прочищенные нами коллекторы. Нас перевели на новую работу, поодаль долбить в ещё мерзлом грунте большую глубокую яму. Верхние десять сантиметров грунта брались только ломом, а дальше шла рассыпчатая, не промерзшая глина, копать её было легче. Через три дня трёхметровая яма была готова. Серый повёл нас куда-то вглубь соседнего корпуса и открыл дверь, из-за которой ощутимо повеяло холодом. Мы зашли внутрь и обомлели: комната была заполнена трупами. Замороженные, окоченевшие, они лежали в навалку. Большинство почти голые, одетые разве что в трико или подштанники, но без следов крови. Было и несколько, лежавших в одежде и явно умерших насильственной смертью, это было видно по ранам на телах. Но самое шокирующее было не в этом. Услышав, как за моей спиной вполголоса, но мощно выругался Слизень, я присмотрелся к телам и обомлел. Это были наши тела. Вон лежит замёрзшее тело Слизня, вот ещё одно его тело, вот тело второго. Вот кто-то незнакомый и вот — моё.

Слышно было, как хохотнул Серый:

— Что, мля, не ожидали?! Вы все не с первого раза дошли, нечего зенки таращить. Я вашу падаль таскать не собираюсь, сами нагадили, сами и разгребайте. А то скоро разморозятся и завоняют. Так что ноги в руки и таскайте своё мясо в яму. А завтра пойдёте в поле искать, что растаяло.

Хоронить собственное тело. Никогда бы не мог себе такое вообразить. Приказы Серого не обсуждались и мы, сначала с дрожащими от внутреннего ужаса руками, затем чуть посмелее, до конца смены таскали тела в яму, вырытую накануне. За пару часов до конца смены снова пришёл Серый и увёл за собой второго.

Мы вернулись в нашу комнату вдвоём. Молча. Даже Слизню было явно не по себе после такой работы. Сложно было осознать увиденное. Но усталость брала своё и тянуло в сон. Мы упали на свои койки и мгновенно уснули. Посреди ночи раздался лязг засова и я услышал сквозь сон, что Серый впихнул в нашу комнату второго.

— Ах ты ж падла! — мощный возглас Серого разбудил нас поутру, — А вы куда, мля, дебилы, смотрели?!

Я рывком сел, ничего не понимая. Серый стоял у кровати второго, загородив от меня спиной весь обзор. Тут он сдвинулся немного в сторону и я увидел лужу крови у койки. В луже валялся кухонный нож, а запястья второго висели над этой лужей. Он явно украл нож и перерезал себе вены, не в силах больше терпеть.

— Да ты что, Серый, мы же просто ничего не видели… Темнота же стоит полная, мы и не могли подумать даже…- забубнил, оправдываясь, Слизень. Серый покривился, услышав это. Стремление Слизня лизать задницу каждому, от кого он зависит, вызывало у него отвращение. Вдруг Серый хохотнул:

— Так он ещё теплый, только откинулся! На улице не холодно, не замёрзнет. А ну-ка оба, ноги в руки и через минуту быть одетыми! Пойдём ловить этого придурка. Пускай сам своё дерьмо за собой убирает! — сказав это, он сплюнул прямо в лужу крови у ног и вышел из комнаты.

Через десять минут мы уже вовсю рыскали по пустоши, стараясь заметить на растаявшем, покрывающемся зеленой щеткой травы поле человеческую фигуру.

— Смотрите в сторону леса! Чаще всего приходят оттуда! — раздался крик Серого.

Через несколько минут мы заметили спотыкающуюся фигуру и бросились к ней. Это был второй. Одетый в простые черные трико на голое тело, он ковылял босыми ногами в сторону наших серых корпусов.

— Ну ты дурак. Походу, хана тебе. Серый такое не простит. — усмехнулся Слизень.

Второй споткнулся на этих словах и с ужасом посмотрел в сторону приближающегося Серого. Тот вёл себя на удивление спокойно. Подошёл, оглядел второго и язвительным голосом сказал:

— Что, девочка, одного меня мало показалось? Захотелось по-новой, как в первый раз?

Потом оглянулся на нас.

— Ведите его в комнату. Пусть оденется, тащит труп в яму и убирает лужу. Следите, чтобы никуда не убежал. У вас сегодня будет выходной. А у него, — Серый кивнул на второго, — ещё впереди наказание. А я пойду, прилягу, пофантазирую, что бы ему такого устроить.

Усмехнувшись, Серый ушел.

Если не считать аж повизгивающего от тихого восторга Слизня (есть такие люди, которые злорадствуют по любому поводу), весь процесс прошёл молча. Я помог второму вынести тело в яму, кровь с пола отмывал он сам. Через час всё было кончено. Остаток дня мы просто сидели и ждали возвращения Серого.

Заметив, что Слизень задремал, второй вдруг подсел ко мне на койку и полушёпотом сказал:

— Ты можешь помочь мне?

Я непонимающим взглядом посмотрел на него.

— Я слышал от «зелёных». Там есть один, которого водит к себе надзиратель второго корпуса. Если убить кого-то, то он больше не возвращается. Я попробовал сам, но видишь, что получилось.

— Ты хочешь, чтобы я убил тебя?!

Второй кивнул, кивая на отмытый нож в своей руке:

— Да. Самому мне бесполезно. Скоро придёт Серый. Боюсь представить, что за наказание он придумает.

Второй помолчал несколько минут и вдруг сказал:

— Нет. Забудь. Он поймёт и решит наказать тебя.

Я не знал, что ответить. Не представлял, как можно убить другого человека. Это было выше моих сил. И мы продолжали сидеть в тусклом свете единственной электрической лампочки, ждать развития ситуации.

Где-то через час вернулся Серый. Лицо его просто сияло.

— Ну что, «молодые», — с усмешкой обратился он к нам, — подумал я и поговорил со смотрящими. Забираю я нашу девочку-беглянку, будем воспитывать. А в честь такого праздника у вас сегодня продолжается выходной.

Повернувшись ко второму, он резко схватил его за ухо, заставляя приподняться с койки, и продолжил:

— Вставай, красавица. Зассал, решил сбежать, ага? Ничего, сейчас поймёшь, что это папка добрый был. Надо ж, какой нежный. Зато теперь вернулся в новом теле — чистый, нетронутый. Вот и нам с корешами сегодня праздник устроил. Раньше мне одному хорошо было, а сегодня будет у шестерых, кто права предъявит. Считай, свадьба у тебя, первая брачная ночь. Только мужей много будет.

Глаза второго округлились от ужаса. Его ноги подкосились, он упал на колени перед Серым, тихонько нашёптывая:

— Не надо… Пожалуйста, не надо…

Серый поднял его на ноги своим любимым методом, схватив за волосы, развернул к двери и толкнул в спину.

Я не выдержал и поднялся с койки:

— Слушай, Серый, затянулась твоя шутка. Ты же видишь, он и так напуган до полусмерти. Оставь уже его в покое.

Серый разинул рот. Опешив от того, что кто-то посмел ему возразить, он за секунду справился с внезапной неловкостью и широко улыбнулся:

— Опа! Да у нашей девочки заступник есть! Отошёл с дороги, пока сам на его месте не оказался. Или ты тоже в мужья к «пассажиру» набиваешься? Так ты сначала стань здесь кем-то, из говна выберись, а потом свои правила диктуй.

Я продолжал стоять, перегородив выход из комнаты:

-Думай, что хочешь. Я не могу дать тебе пройти. Я плохо разбираюсь в здешних порядках. Но то, что ты хочешь сделать — это… это… — Серый усмехнулся, видя, что я не могу подобрать нужного слова. Но оно вдруг выплыло из памяти, странное, полузабытое и одновременно такое знакомое. — Это грех!

-Грех?! — У Серого округлились глаза, — Да кто ты такой, чтобы меня поучать? Ты меня собираешься остановить разговорами о грехах?!

Я выставил руки перед собой, не давая ему пройти. Серый попытался меня ударить, я увернулся, удар пришёлся вскользь. И в этот момент второй, сжимая в руке отмытый нож, прыгнул на Серого сзади. Нож вошёл в тело неуклюже. Сразу стало ясно, что опыта у атакующего нет. Второй, видя, что не доставил противнику особых проблем, стал поворачивать его в ране. Серый взвыл. Я кинулся их разнимать и мы все, потеряв равновесие, клубком тел упали на пол.

Серый не был новичком и даже сквозь боль понимал, что двоих ему, раненому, не обезвредить, оставив в живых. Среди хаоса драки, когда мы пытались вырвать один у другого нож, уклоняясь от ударов, я услышал, как раздался хруст. Серый ухитрился успеть схватить за голову второго и резким поворотом сломать тому шею. Ещё секунда схватки — и я сам с удивлением смотрел на нож, торчащий в моей груди на уровне сердца. Серый рывком вытащил лезвие и прошептал:

— Вот падлы. Сдохните же теперь, после такого не возвращаются.

Серый сел на койку и, зажимая одной рукой рану на теле, второй нашарил в кармане какой-то цилиндрик, поднёс его к ране. Комнату озарила резкая зелёная вспышка. Кровь перестала течь. Посидев, тяжело дыша, минут десять перед двумя трупами, он попробовал пошевелить правой рукой. Рука слушалась. Усмехнувшись, он посмотрел на свою рану и вынес вердикт:

— Ничего, через пару часов затянется.

Повернувшись к Слизню, который так и сидел на своей койке, не принимая ни в чём участия, тот приказал:

— Вставай, пошли.

Вместе они вышли в коридор и отправились куда-то в другой конец корпуса. Проходя мимо очередной комнаты, Серый поймал одного из «зелёных» и распорядился, чтобы те убрались в комнате пассажиров.

Вскоре он толкнул Слизня в спину, заводя его в комнату впереди себя. Слизень огляделся по сторонам. Они явно находились сауне. Рядом был бассейн, справа стоял богатый стол, за которым сидели мужчины, завёрнутые в простыни.

— Пожаловал! Нехорошо заставлять корешей ждать! — говорящий посмотрел на входящего Серого и, заметив кровь и его общее состояние, мгновенно стал серьезным. — Что стряслось?

Тот махнул рукой:

— Так, слишком борзые «пассажиры». Ничего, в одиночку справился. Правда, количество теперь сократилось. С трёх до одного.

Из-за плеча одного из сидящих выглянула голова в войлочной шапке:

— Так что, свадьба отменяется, невеста «того»? А мы только на романтику настроились, так сказать.

Серый, как и говоривший до этого, слегка скривились. Что ж, в каждом обществе находится свой Слизень, который таки смог правдами и неправдами добраться до верхних эшелонов.

Серый ухмыльнулся:

— Да вы что?! Я слово держу! — и, кивнув в сторону обомлевшего Слизня, сказал. — Я замену привёл!

Глаза Слизня испуганно забегали, в это время позади раздался негромкий стук в дверь. Серый развернулся и спросил:

-Ну, кто там?

Дверь приоткрылась, в ней показалось лицо «зелёного», с кем они виделись несколько минут назад:

-Там такое дело… Одного, с ножом в груди, мы похороним. А второй очнулся, жив, с ним что делать?

Серый, внутренне выругавшись, посмотрел на Слизня. Похоже, тому везёт. Глядишь и вправду пролезет куда-то выше.

—

Боль. Кровь, толчками выходящая из груди вместе с теплом. Холод. Спокойствие. Вспышка света. Светлый туман вокруг. Туман начал рассеиваться, раскрывая окружающее пространство. Я обнаружил себя сидящим на удобном стуле в светлой комнате. Напротив меня расположился белый стол с сидящими за ним людьми. Их было пятеро, одна женщина и четверо мужчин. Все выглядели на тридцать. Интересно, подумалось мне, на какой возраст выгляжу теперь я?

Мужчина, сидящий по центру стола, заговорил:

— Здравствуйте. Происходит заседание коллегии «грёз», проект «филиал Аида», круг четвёртый. Председательствую я, Копалов Павел Степанович. Осуждённый, в миру Кнезин Яков Андреевич, в староправославной церкви отец Иаков. Пребывание отца Иакова на четвёртом круге «филиала» закончилось в связи с кончиной его персонажа в эмуляции. Несмотря на непродолжительное пребывание на четвёртом круге, анализ нейросетей дал положительный результат. Рекомендован перевод отца Иакова с четвёртого круга проекта «филиал Аида» на третий. В качестве особого мнения необходимо заслушать куратора этого проекта, Илью Васильевича Острожникова, известного внутри эмуляции под псевдонимом «Хрущ».

Я вздрогнул и перевёл взгляд на человека, готовящегося говорить. Действительно, если не учитывать возраст Хруща в эмуляции, где он уже двадцать циклов, а также то, что там он гораздо более полнотелый — одно лицо. Значит вот как, коллегия не оставляет свои «филиалы ада на Земле» без присмотра, внутри них вовсю трудятся их эмиссары. Что же, вполне стоило ожидать. Илья Васильевич заговорил:

— Сказать мне особо нечего, персонаж отца Иакова в эмуляции развивался достаточно стандартно. Однако на последних этапах он проявил большое сочувствие к другому персонажу, зная, что по отношению к нему совершается несправедливость и насилие. Заступившись за этого безымянного персонажа, отец Иаков, конечно же, знал об опасности, но не помнил о своём фактическом бессмертии в проекте. Он рисковал своей единственной жизнью. Так что выводы управляющей нейросети для меня абсолютно логичны.

Председатель оглядел сидящих с ним за столом:

— Есть ли возражения у членов комиссии?

Все отрицательно покачали головами.

— Отец Иаков, есть ли у Вас какие-то вопросы?

Я задумался. Там, в этом «круге четвёртом», было много непонятного. Например, почему люди возникали где-то в холодной степи, шли через снег к теплу, замерзали и снова шли, уже в новом теле? Почему все помнили о существовании женщин, но самих женщин там не было? Но сейчас становилось понятно, что это технические вопросы. А также наказание. Наказание за преступления, которые несоизмеримо больше возможности замёрзнуть и снова пойти, умереть и воскреснуть, даже если это всё — посреди ледяного ада. Но кое-что всё равно хотелось спросить.

— Уважаемый председатель и члены комиссии. Могу ли я узнать, что же случилось с моим сыном, Мироном.

Комиссия удивлённо переглянулась:

— Вам не сообщали об этом?

Я осёкся:

— Я… Я сам просил не рассказывать мне о его судьбе. Боялся услышать плохие новости.

— Вы уверены, что хотите знать это сейчас?

Я кивнул. Председатель вздохнул и сказал:

— Ваш сын, Кнезин Мирон Яковлевич, погиб в результате произведённого им теракта. Он находился в эпицентре действия теплового снаряда. Никаких известных нам бэкапов сознания Вашего сына не существует, восстановить его личность невозможно.

Я снова кивнул:

— Я предполагал… Тогда ещё вопрос. Кем был второй парень, который подвергался насилию со стороны Серого? Что произошло с ним, его тоже переведут на более щадящий круг «филиалов Ада на Земле»?

Члены комиссии вновь переглянулись. Тут заговорил Илья «Хрущ»:

— На самом деле, эмулянта, о котором Вы говорите, никогда не существовало. Не было модели в нейросети, которая бы обрабатывала его сознание. Его существование и его действия — это достаточно сложный компьютерный алгоритм, призванный вызвать в Вас определенные чувства, эмоции, решения, которые могли бы отразиться в Вашей личности на уровне подсознания и способствовали исправлению. Для того, чтобы, переходя на более щадящие круги «филиалов Аида», Вы могли со временем вернуться в нормальное общество.

Я был ошарашен. Внутри меня всё кипело:

— Но… Это же настоящее психологическое насилие над личностью! Вы вынудили меня! Так нельзя!

Председатель комиссии грустно улыбнулся:

— Вы забываете, где находитесь. Филиалы «кругов Аида» заменили пенитенциарную систему и психиатрические лечебницы для лиц, совершивших серьёзные преступления. В не таком уж далёком прошлом за подобные преступления практически повсюду было только одно наказание — смертная казнь. Сегодняшняя система не только позволяет этого избежать, но и даёт шанс таким людям, как Вы, вернуться в общество. Кроме того, как Вы помните, участие в данном проекте — Ваш собственный выбор, который Вы в любой момент можете изменить. У Вас больше нет вопросов?

Я покачал головой.

— В таком случае, заседание коллегии «грёз» я объявляю закрытым. Отец Иаков, Вы имеете право на недельный отдых в текущей эмуляции, после чего будете направлены на третий круг нашего проекта. Возвращение Вашего сознания в физическое тело возможно только после успешного прохождения всех оставшихся Вам кругов проекта.

Помещение заволокло светлым туманом. Когда он рассеялся, я оказался сидящим за столом перед окном. За окном было лето, сад в зелени, цветы, поющие птицы. Сейчас я пойду, прикоснусь к траве, посмотрю на небо, почувствую теплый ветер на лице. На неделю это всё моё. Я буду смотреть на этот мир. Я буду думать.

Часть 5. Сомнения

Не спалось. Павел Степанович пришёл в офис за час до начала рабочего дня. Возраст давал о себе знать. Несмотря на вездесущую молодость, ментально каждый из людей оставался самим собой и Павел Степанович прекрасно помнил, сколько ему лет. Очень хотелось наконец-то нырнуть в эти самые хвалёные «грёзы», прожить в них жизнь и почувствовать себя моложе и легче. Но вначале нужно закончить дело; запустить в полную силу проект, работа над которым велась уже добрых полтора десятка лет.

Вообще, ходить в офис на работу было необязательно. Ведь абсолютно неважно, из какого именно места ты подключишься к рабочей проекции. Но привычка — вторая натура, Павлу Степановичу пошли навстречу. Так и появилась в их маленьком и неприметном городке штаб-квартира проекта «Коррекция». Название «штаб-квартира» само по себе было очень пафосным для небольшого двухэтажного здания, утопающего в зелени. Основную часть здания занимало оборудование, используемое в реализации проекта, а также кабинеты инженеров, которым время от времени всё же приходилось появляться здесь в реале. Почти все процессы были автоматизированы, хотя исполнительных механизмов — роботов или ещё каких-то — не было видно. Это был отголосок сложившейся лет сто назад тенденции, прятать механизмы от человека. Полтора века назад они настолько заполонили мир, что человека на улице было встретить сложнее, чем очередного робота-курьера или автоматический грузовик, перевозящий стройматериалы.

А ещё в здании были кабинеты самого Павла Степановича и одного такого же старика, специалиста по нейрофизиологии. Их работы пересекались крайне редко, поэтому Павел Степанович даже не был уверен, что правильно помнит имя своего коллеги.

Утренний солнечный свет заливал кабинет через панорамные окна, прозрачность которых была включена на максимум. Павел Степанович подошёл к окну и посмотрел на широкую подъездную дорожку для транспорта, проходящую между деревьев. Вся логистика осуществлялась роботами, которые действовали обычно между полуночью и четырьмя часами ночи. Но сейчас, несмотря на семь утра, на дорожке уже стояла Наталья, над головой которой был спроецирован её вечный голографический плакат.

Наталья здесь появилась впервые десять лет назад. Как раз прошёл год после крупного теракта на Сахалине, когда погибли сотни людей, связанных с разработкой «грёз». На тот момент проект, курируемый Павлом Степановичем, существовал уже пять лет. Он был создан для поиска ответа на вопрос — что же делать с людьми, которые совершили тяжкие преступления. И пусть их процент в современном обществе был относительно невысок, но справляться получалось с трудом. Как и века назад, самым эффективным способом оставалась изоляция их от общества. Но если когда-то раньше изоляция представляла собой обмен того, что нельзя вернуть — годы человеческой жизни — на вину человека, то сейчас всё изменилось. Физически человечество стало почти бессмертным и даже самый долгий срок в изоляции перестал пугать. Для решения этой проблемы и был создан проект «Коррекция». Павел Степанович оказался ценным специалистом, имея научные степени сразу по юриспруденции, психологии и философии. К моменту трагедии на Сахалине часть заключённых по тяжёлым статьям уже была переведена в гибернацию. Это было что-то вроде хранилища для личностей, с которыми непонятно что было делать. Пока же они лежали в чём-то, отдаленно напоминающем сон, в безвременье и лишенные возможности воздействовать на мир вокруг себя. Коллеги Павла Степановича для краткости называли это «комой». Спустя год, ушедший на расследование теракта, это хранилище пополнилось еще несколькими десятками «спящих».

Вот тогда и появилась в первый раз Наталья. Она пришла, встала у окон штаб-квартиры проекта и развернула свой плакат. Павел Степанович и его коллеги, подключенные через проекции, взглянули на это и обомлели. На плакате красными буквами была надпись: «Я хочу, чтобы они все сдохли!!!»

Когда прошел первый шок — подобных призывов не видели уже много лет — Наталью увезли с собой и привлекли к ответственности зональные органы контроля безопасности. За «призывы, поощряющие насилие» Наталья несколько раз побывала в изоляторе, после чего сменила формулировку. Теперь на её голоплакате всегда была надпись «я хочу, чтобы они горели в аду» и формально привлекать её было не за что.

Вся семья Натальи: её муж, дети и внучка погибли на Сахалине. Без бэкапов и шансов на восстановление.

История про Наталью быстро разлетелась по всему свету. Некоторое время с подобными плакатами, слегка различающимися формулировкой, перед окнами здания стояли три десятка человек. Это были родственники погибших в теракте, а также родственники жертв других тяжких преступлений — маньяка, от действий которого погибли двенадцать женщин; педофила, работавшего детским психологом и других, схожих по тяжести. Спустя десяток лет осталась одна Наталья. Другие устали от постоянной душевной боли и ушли в «грёзы». Наталья держалась. Она была единственной, кто потерял всех.

Павел Степанович вздохнул. Как он её понимал! Но то, что она требует, просто невозможно в обществе, которое хочет казаться гуманным самому себе.

Он коснулся окна, жестом делая его звукопроницаемым:

-Наталья Антоновна, доброе утро. Поднимайтесь ко мне, попьём чаю, поговорим.

Наталья кивнула и направилась ко входу в здание. Поднималась она минуты две, не воспользовавшись лифтом, а пройдя по лестнице, находящейся с другой стороны здания. Павел Степанович усмехнулся. Когда он в последний раз пользовался лестницей? Пожалуй, несколько лет назад, когда по недоразумению идти до лифта оказалось гораздо дальше, чем подняться один пролёт. Странная мысль посетила его голову: может, Наталья боится, что он изолирует её в кабине лифта и поместит к преступникам, в «кому»? Ну бред же, не может такого быть. Да у современных лифтов и кабины нет, по сути. Так, парящая в воздухе платформа и ограничитель входа. Он снова усмехнулся и повернулся в сторону открывшейся двери.

-Доброе утро, Павел Степанович, — поздоровалась Наталья, входя в кабинет. Павел Степанович приветствовал её кивком и жестом пригласил её присаживаться в её любимое кресло.

— Вам как обычно, зелёный чай без сахара?

— Да, спасибо. — голос Натальи показался Павлу Степановичу сегодня каким-то уставшим. Павел Степанович достал из буфета чашку с горячим зелёным чаем и любимое пирожное Натальи и поставил перед ней на столик. Его немного раздражало, что сервисная система «слушала» каждое мгновение его жизни и старалась предугадать его действия. Такое ощущение, что позволь и она тебе чай самостоятельно в рот заливать будет. Но это было удобно, с фактами не поспоришь.

Павел Степанович поставил перед собой чашку горячего сладкого кофе и произнёс, оглядываясь на панели сервисной системы, встроенные в стену:

-Я часто задумываюсь над тем, как технологии изменили наш мир. Сам я родился в начале двадцать первого века и в своём детстве застал первые смартфоны. А ещё за полвека до этого момента ламповый телевизор казался каким-то чудом. Но вот стал ли наш мир лучше, в этом я не уверен.

— Технологии не делают жизнь лучше, они делают её легче, — пожала плечами Наталья. У неё почти всегда и на всё был свой ответ и своё мнение. Павел Степанович согласно кивнул. К сказанной фразе можно было найти массу придирок, но в самой сути Наталья была права.

-Вы не появлялись здесь последние десять дней. Если честно, я уже подумал, что Вы ушли в «грёзы». По крайней мере, я бы так и сделал.

-Нет, я защищала диссертацию. — легко улыбнулась Наталья.

Павел Степанович чуть не выронил чашку из рук:

-Вы всё же решились на моё предложение?!

Наталья кивнула:

-Не то, чтобы с вашей стороны было предложение. Скорее досада, что у меня нет докторской степени, чтобы включить меня в проект.

-Да, как-то так… Степень по психологии? В каком университете?

Наталья пожала плечами:

-В Мюнхене, была в гостях у мамы. Она как раз прошла свои первые «грёзы», умерла в них от тифа в возрасте шести лет. Но ментальное здоровье сильно улучшила, несмотря на вроде бы негативный опыт.

Павел Степанович кивнул:

-Понимаю. У нас же признают степени университетов Срединно-Европейской экономической зоны по Вашему профилю?

Наталья кивнула.

-Вы даже не представляете, как я рад! Во-первых, поздравляю Вас. Во-вторых, у меня будет наконец-то возможность включить в комиссию человека, мнение которого созвучно с моим.

Наталья помрачнела:

-Павел Степанович, я не считаю, что наши мнения «созвучны». Вы прекрасно понимаете, что полностью меня устроило бы только возвращение смертной казни. Но я не дура и понимаю, что этого не добьюсь. Как-никак эмоции за десять лет слегка поутихли, но я делаю всё, чтобы помнить свою боль. А ещё боль моих детей. И моей пятнадцатилетней внучки, которую я теперь никогда не увижу, — произнесла Наталья сквозь зубы.

Павел Степанович поёжился, как от холода:

-Знаете, я Вас пугаюсь в такие моменты. Но понимаю, что Вы человек в здравом уме и по крайней мере не будете рассматривать заведомо то ли дурацкие, то ли сказочные варианты, которые предлагают некоторые коллеги. Правда, Дамир?

На этих словах он покосился вправо, где с минуту назад возникла первая проекция подключившегося сотрудника. Тот не был ранней пташкой, скорее совой, но тут ещё имел значение часовой пояс его проживания. Как-никак, шесть часов разницы.

-Паш, я не согласен. Гуманное общество не может применять негуманные методы, в том числе в качестве наказания преступников.

Павел Степанович схватился за голову:

-Дамирчик, да я же не о том! Не казнить же или пытать преступников я тебя прошу! Но некоторые твои идеи звучат наподобие «а давайте построим райский сад в „грёзах“, поместим туда преступников и будем держать их там вечно»! Что это поменяет?! Они и так в «коме», фактически в полублаженном сне! Понимаю, ты предлагаешь на плохое ответить хорошим и полагаешь это гуманным по отношению к любым людям. Но это же не выход! Я тут несколько дней искал аналогию, чтобы тебе её озвучить. Нашёл! Представь себе маленького ребёнка, которым споткнулся и упал на пол. Ему больно, он сердит и потому бьёт этот пол кулачком! Ему становится ещё больнее, он плачет, но вскоре поймёт, что просто не следует стучать по полу: боль только усилится, а он ничего не добьётся. Ты же предлагаешь считать это негуманным и заранее делать пол повсеместно мягким. В итоге лишаешь его возможности учиться! И что будет, когда он всё-таки встретит в своей жизни поверхность твёрже соломки, которую ты ему подстелил?!

Дамир нахмурил брови:

-Соломки подстелил? Это что ещё такое?

Павел Степанович махнул рукой:

-Прости, иногда забываю, что ты на сотню лет младше меня и некоторые пословицы и идиомы уже давно не применяются.

Дамир улыбнулся:

-Ладно. Ну так что насчёт этой «соломки»? Почему, если уровень развития нашего общества позволяет, нам не делать этот самый пол мягким повсеместно?

Павел Степанович вздохнул:

-А куда это нас приведёт? Вернёмся к уровню священной войны две тысячи сто седьмого и выберем другую дорогу, позволив нейросетям управлять нашим сознанием? Или как ты собираешься предотвращать конфликты, чтобы исключить появление новых преступлений?

-Мы вроде говорим не о предотвращении конфликтов, а о том, что делать с теми, кто преступления уже совершил? Мне кажется, ты увидишь разговор куда-то в сторону. — сказал Дамир.

Павел Степанович вздохнул:

-Так ведь система наказания из века в век существовала не только для того, чтобы привлечь к ответственности виновных, но и для того, чтобы показать показать потенциальным преступникам, что их ждёт в будущем. В идеале ещё и неотвратимо ждёт в будущем.

Дамир поднял вверх руки, ладонями к собеседнику:

-Здесь я умываю руки. Я вообще не считаю, что наш проект должен нести воспитательные элементы, для этого в обществе есть другие механизмы.

-По мне так это и должно быть одним из воспитательных механизмов. Люди и сейчас реагируют на страх понести наказание, как и тысячи лет назад. Не каждого остановит исключительно сострадание к ближнему и понимание, что тот тоже чувствует боль. — почти с издёвкой в голосе произнесла Наталья.

-Вот только каким должно быть это самое наказание, мы всё определиться не можем. Тем более чем можно испугать современного человека, который фактически бессмертен? — поддакнул Павел Степанович.

-А я считаю, что мы всё же должны сконцентрироваться на задаче возвращения человека в общество. Даже в переходные века пенитенциарную систему называли «исправительной». Она должна была исправить человека, чтобы тот снова мог быть нормальным членом социума. Правда, методы были выбраны странные. — раздался четвёртый голос.

Все повернулись к говорящему. Марк ходил по кабинету, разговаривая с коллегами. Говорят, он даже специально держал дома пустую комнату, чтобы подключаться к проекции и свободно разгуливать ничего не мешало.

-Доброе утро, Марк. — приветствовал его Павел Степанович, остальные присоединились.

-Доброе утро, — кивнул Марк.

Павел Степанович оглядел присутствующих:

-Итак, вижу, что из основного состава команды не хватает только двух человек, но они присоединятся к нам только через несколько часов, у них ещё глубокая ночь. Так что я озвучу основное на текущий момент. Наталью Антоновну вы все прекрасно знаете. Она на днях получила докторскую степень по психологии, я хочу включить её в наш проект. Интересуют ваши мнения на этот счёт.

-А насколько Наталья Антоновна уже в курсе подробностей нашего проекта? — спросил Дамир.

-Думаю, в общих чертах могу обрисовать сейчас. Как Вам известно, — Павел Степанович кивнул в сторону Натальи, — преступники сейчас находятся в состоянии, которое мы называем «кома». В реальности оно похоже на приятный сон, в котором нет ощущения времени. Разбуди любого из них сейчас и они подумают, что спали несколько часов, а не десяток лет. Все эти годы мы, во многом с помощью блоков нейрокомпьютеров, пытаемся решить, как же поступать с этими людьми. В идеальном случае это была бы реинтеграция их в общество. После подтверждённого исправления личности, конечно. В крайнем случае — постоянная изоляция их в отдельных мирах «грёз» или в в той же «коме». Механизмы — непосредственная коррекция личностей с помощью контролирующей нейросети, «грёзы», стандартная психотерапия и кое-что ещё. Мы прорабатываем около двух десятков вариантов их совместного применения. И, что немаловажно, — Павел Степанович покосился на Наталью, — применение любого сценария терапии личности возможно только с согласия самого преступника. Иначе общество просто не одобрит никакие наши методы.

-А не слишком много чести к тем, кому бы… гореть в аду?! — злобно прошептала Наталья.

-Увы, — развел руками Павел Степанович, — но мы может предложить любому из них несколько вариантов исправления личности или альтернативу: вечную изоляцию от «внешнего» мира. А вот способы коррекции личности могут быть самыми разными, в том числе довольно жёсткими. Главное, чтобы на это было получено согласие… пациента.

-Мне интересно другое. Можете считать меня садистом, но я — и не только я, а ещё множество людей и их родственников, чьи родные погибли или пострадали от этих… тварей, которых мы здесь старательно называем «людьми», «личностями», «пациентами»! Мы желаем видеть не столько их исправление, сколько их наказание. Чтобы те ощутили боль, которую ощущали мои дети, когда погибали! — лицо Натальи на миг перекосила гримаса гнева, она откинулась в кресло и сделала глоток чая. Поморщилась: чай остыл.

Присутствующие переглянулись. В кабинете повисла минутная пауза.

-Наталья Антоновна, я прошу прощения, если вынужден Вас разочаровать, — начал Марк, — но в современном мире мы вряд ли добьёмся физического наказания «по старинке», хотя Ваш гнев понятен. Но есть альтернатива. Всем известные «грёзы», в которые у нас уже ушла немалая часть общества, отнюдь не рай. Там бывают войны, эпидемии, революции и многое другое. Страданий там хватает. Так вот, беря за основу и применяя «грёзы» в качестве терапии для наших заключённых, мы можем спроектировать для них своеобразные миры-испытания. Развитие событий в этих мирах может быть весьма… разным. И если пациент выберет в качестве типа коррекции своей личности приобретение опыта через такие испытания, то пройти какую-то порцию страданий ему, полагаю, придётся.

-Насколько серьёзные эти испытания? — нахмурилась Наталья.

Тут заговорил Павел Степанович:

-Мы собираемся их ранжировать в зависимости от совершенного преступления. Сами понимаете, подходить с одними мерками к педофилу, растлевавшему четырнадцатилетнюю девочку и к маньяку, убившему двенадцать человек как минимум глупо.

Наталья кивнула.

-Думаю, мы не рассказали Наталье Антоновне ещё одну существенную вещь, — грустно улыбнулся Дамир, — хранилище лиц, совершивших тяжкие преступления, не единственное. Только в нашей экономической зоне их более тридцати. То, что находится в штаб-квартире просто самое известное.

Каменное выражение лица Натальи говорило само за себя.

-----

Комиссия из шести человек — пятерых мужчин и одной женщины — сидела за длинным белым столом. Напротив в кресле находился человек, растерянный взгляд которого пробежался по членам комиссии, обстановке вокруг и, не найдя для себя чего-то, что так искал, остановился на точке на полу перед собой.

Мужчина в центре стола заговорил.

-Здравствуйте. Происходит заседание коллегии «грёз», проект «Коррекция». Председательствую я, Копалов Павел Степанович. Осуждённый, в миру Кнезин Яков Андреевич, в староправославной церкви отец Иаков. Отец Иаков, вам понятна статья, по которой Вы обвиняетесь?

Человек в кресле кивнул, не поднимая глаз на членов комиссии.

-Как Вы понимаете, пособничество терроризму, тем более в Вашем случае, когда погибли сотни людей, относится к разряду тяжких преступлений. Немного смягчает Вашу вину то, что Вы не принимали непосредственного участия в организации и исполнении теракта, только покрывали деятельность вашей организации и Вашего сына. Наш проект «Коррекция» призван заменить традиционные наказания и пытается заново интегрировать в социум людей, виновных в тяжких преступлениях.

Выражение лица сидящего в кресле мужчины стало заинтересованным. Он поднял глаза и начал всматриваться в лица членов комиссии.

Председатель комиссии продолжал:

-На данный момент наш проект находится в тестовой эксплуатации. Если Вы желаете попытаться заново интегрироваться в общество, нам нужно получить Ваше согласие на участие в проекте. Также, Вы можете задавать нашей комиссии любые вопросы.

Мужчина посмотрел на Павла Степановича и спросил:

-Кроме возвращения в общество, какие у меня есть альтернативы?

-На данный момент есть две альтернативы. Вы можете продолжать лежать в так называемой «коме» — аналоге приятных сновидений без ощущения времени. Вы уже пробыли в таком состоянии около шестнадцати лет.

-Шестнадцать лет?! Я думал, прошли часы или дни. — отец Иаков был явно поражён этим фактом.

Павел Степанович кивнул:

-Да, как я и говорил, в этом состоянии нет ощущения времени. Осуждённые за особо тяжкие преступления находились в нём, пока мы прорабатывали подробности проекта «Коррекция». Вторая возможная альтернатива — это жизнь в «грёзах», в специально созданных для заключённых мирах. Там не блокируется память, а выбор миров достаточно разнообразен. Вы можете выбрать одиночный мир, где не будет никого кроме Вас. Либо подобрать себе компанию из других осуждённых, кто выразит подобное желание. Каждые год, а для лежащих в «коме» — пять лет, Вы можете изменить свой выбор на любой другой, в том числе на участие в проекте «Коррекция».

Отец Иаков снова посмотрел на пол перед собой и снова взглянул в глаза председателю комиссии:

-Я правильно понимаю, что попасть отсюда в обычный мир можно только пройдя через ваш проект «Коррекция»?

-Да, на текущий момент это единственный вариант.

-Что нужно для этого сделать?

Члены комиссии заметно оживились. Заговорил мужчина восточной внешности, сидящий по правую руку от председателя:

-Моё имя Дамир, я расскажу в деталях о проекте «Коррекция». Внутри он состоит из трёх дочерних проектов, для прохождения психокоррекции личности Вы можете выбрать любой из них. Самый первый и самый экстремальный — это проект «Сеть». Он сейчас находится в первичных стадиях тестирования, да и сам по себе он достаточно рискован, хотя всегда можно откатиться на резервную копию. Проект «Сеть» подразумевает подключение Вашего головного мозга к управляющей нейросети, которая непосредственно будет корректировать Вашу личность так, чтобы Вы больше не были опасны для общества. Процедура очень быстрая, она вряд ли займёт более пятнадцати минут вместе со всеми проверками. После этого Вы можете быть свободны. Минусы очевидны — Вы, конечно, будете продолжать осознавать себя собой, но после непосредственного вмешательства управляющей нейросети в Ваше сознание вопрос о том, остались ли Вы прежней личностью или её заместило что-то иное, останется открытым. Повторюсь, это экстремальный вариант. И его выбирает очень малый процент пациентов.

-Пациентов? — переспросил отец Иаков.

Дамир кивнул:

-Да, асоциальное поведение преступников, угрожающее жизни и здоровью людей, стало принято считать болезнью. А болезни надо лечить. Поэтому наш проект больше напоминает психиатрическую лечебницу, чем места заключения.

Дамир передохнул десяток секунд и продолжил:

Второй дочерний проект «Коррекции», это «Терапия». Это классическая психотерапия. Вы будете жить в «грёзах» без блокировки памяти и проходить постоянную психотерапию до достижения результата. Около трети пациентов выбирают этот путь. После окончания терапии происходит обязательная проверка Вашего сознания проверяющей нейросетью, благодаря чему имитация выздоровления с Вашей стороны исключёна. Из минусов — очень длительная процедура, она может занимать десятки лет, в зависимости от степени необходимости психической коррекции личности. Результат, в отличие от проекта «Сеть», не может быть гарантирован.

Отец Иаков кивнул с пониманием.

Сидящие за столом члены комиссии переглянулись и слово взяла женщина.

-Меня зовут Наталья, я расскажу о третьем варианте проекта «Коррекция». Дочерний проект называется «Филиал Аида».

Лицо отца Иакова вытянулось от удивления. Казалось, Наталья была довольна произведённым эффектом. С полуулыбкой на лице, содержащей оттенок то ли злости, то ли какого-то странного удовлетворения, она продолжала:

-Да, Вы не ослышались. Не думаю, что название нужно было давать какое-то другое. Мы не сторонники скрывать что-то под красивой вывеской. И в данном проекте коррекция личности достигается другими методами. Речь идёт скорее об искуплении. Вы, как священник, должны хорошо понимать это слово.

Отец Иаков был явно ошеломлён. Переведя дух, он произнёс:

-Медицина, нейросети, психология… Мне это понятно. Но искупление… Вы же просто люди. Разве у кого-нибудь из нас есть право даровать искупление другому?

В глаза Натальи блеснули огоньки ярости. Нет, всё же прошло немало лет и она уже не сорвётся. Но память о тех событиях точно не покинет её никогда.

-В отличие от моих коллег, — начала Наталья, — мне не посчастливилось потерять всю свою семью во время теракта на Сахалине. А теперь взвесьте на своих внутренних весах свою правоту и мою. Вашу молчаливую поддержку убийства и боль моих родных. Будут ли после этого у Вас вопросы о том, на что имею право я и на что — Вы?

Отец Иаков опустил глаза в пол и отрицательно покачал головой. Он не ожидал встретить среди комиссии человека, пострадавшего от его преступления; но он давно осознал, что гибель сотен людей, чему он способствовал, не может быть перекрыта ничем. А значит, как бы он не верил в Высший замысел, эта женщина была бесконечно больше права, нежели он.

Наталья сделала секундную паузу и продолжила.

-Дочерний проект «филиал Аида», как и стоит ожидать из названия, поделён на уровни или, по аналогии с произведением Данте, круги. Круги соотносятся с уровнем совершённого преступления. Суть проекта в том, что Вы попадаете в свой круг и подвергаетесь ряду испытаний. Эти испытания могут Вас чему-то научить, а могут и нет. В случае, если Вы показали положительную динамику и стали лучше, ваш круг меняется на более щадящий. Резкое отличие от простого пребывания в «грёзах» в том, что в случае положительного опыта в прохождении круга Ваша память не ранжируется и подлежит сохранению не во внешнем хранилище, а непосредственно в структуре Вашего головного мозга. Благодаря такому подходу Вы исправляете свою личность сами, мы только подталкиваем Вас к этому, позволяя испытаниям появляться на пути. Поэтому практика исправления личности в этом случае похожа не на психокоррекцию, а именно на искупление своей вины. Хочу предупредить, что испытания могут быть довольно жёсткими. И чем сильнее Ваша вина, тем «глубже» круг и тем больше усилий от Вас требуется, чтобы проявить в себе черты человечности. Не буду скрывать, я продолжаю считать, что ещё одним отличным вариантом проекта «Коррекция» было бы банальное возвращение смертной казни. Но «филиал Аида» — это хоть что-то, чтобы совершившие тяжкие преступления могли сделать усилие и попытаться исправить себя самостоятельно.

Отец Иаков сидел молча и думал. Наконец он посмотрел в глаза членам комиссии и спросил:

-Скажите, а как много «пациентов» выбирает этот путь?

-Чуть больше половины, — с удовлетворением в голосе ответила Наталья. — Для меня эта статистика удивительна, но оказывается, даже среди нашего контингента большинство людей хотели бы попытаться исправиться сами.

Отец Иаков кивнул:

-Я всегда считал, что за преступление должна быть ответственность… Так что если это будет испытание в виде филиала ада на Земле, это даже очень гуманно относительно тяжести проступка. Я тоже выбираю этот вариант.

За столом комиссии возникла секундная тишина.

-Нужно ли Вам дополнительное время, чтобы принять решение? — спросил Павел Степанович.

Отец Иаков покачал головой.

-В таком случае Ваш выбор сделан. Тяжесть вашего проступка управляющая нейросеть определила соответствующей четвертому уровню проекта «филиал Аида». В качестве добавочной информации сообщу, что обычно успешное прохождение круга происходит в пределах от двух недель до двух лет. Больший срок, как правило, означает, что пациент влился в окружающее пространство и не вынес для себя уроков.

Отец Иаков снова кивнул. Кресло, в котором он сидел, заволокло туманом, который рассеялся, обнажив пустое пространство пола. Ещё через секунды проекционная студия сменилась интерьерами кабинета Павла Степановича. Кресла сотрудников, подключившихся через проекции, передислоцировались к круглому столу, находящемуся в центре кабинета. Павел Степанович и Наталья поспешили передвинуть свои стулья к общему столу.

-Коллеги, наверное, нас можно поздравить.- почти безучастным голосом произнес Павел Степанович. — Отец Иаков был нашим одна тысяча двухсотым пациентом, выбравшим «филиалы» в качестве пути к исправлению. А вообще, он и сам по себе знаковая фигура. Если рассматривать наших пациентов пристальнее, то больше половины из них люди с больным самомнением, что привело их к преступлениям, далее следуют фанатики, террористы и прочие недалёкие. Он выбивается из общего круга. Думаю, что свой четвёртый круг он пройдёт достаточно споро.

-Я бы особо не радовался, — отозвался человек, сидящий наискосок, — при всём уважении к Наталье, стандартная психотерапия явно гуманнее.

-Allen Leuten recht getan ist eine Kunst, die niemand kann*, — процедила сквозь зубы и пожала плечами Наталья. — Андрей, я знаю, что из себя представляет сценарий четвёртого круга. Это всё равно гуманнее смерти, на которую он отправил моих близких. Да и ад там пациенты выстраивают себе сами. Засели весь четвёртый круг одними отцами Иаковами и получишь захолустный посёлок в Заполярье.

-Коллеги, — сказал вдруг Павел Семёнович после небольшой паузы, повисшей над столом, — я не говорил вам раньше, но я хотел бы дождаться нашего сегодняшнего пациента из «филиала» и затем сходить в «грёзы». Ментальных проблем за эти столетия я накопил изрядно, нужно с этим что-то делать. Поскольку я не могу знать, какое количество времени займёт это погружение, я хотел бы заранее рассмотреть с вами кандидатуру главы проекта «Коррекция».

За столом снова повисла тишина, после которой вдруг последовал смешок Марка:

-Да что это мы… Такое ощущение, что кого-то на пенсию провожаем или навсегда прощаемся! Как из двадцать первого века выпали!

За столом сразу стало веселее, кабинет наполнил лёгкий гул голосов. Павел Степанович улыбнулся. Он знал, что ещё вернётся к своим коллегам. Как будто побывает в отпуске, размером с целую человеческую жизнь, какой её представляли раньше.

-Ты давай, Паша, предлагай кандидатуру преемника! А то разбудил любопытство и молчишь! — снова усмехнулся Марк.

-Думаю, буду прав, если представлю на всеобщее утверждение кандидатуру Дамира, — улыбнулся Павел Степанович.

Дамир удивлённо пожал плечами:

-Я, конечно, польщён. Но если честно, думал, что ты предложишь Наталью.

Павел Степанович оглядел всех присутствующих, остановил свой взгляд на Наталье и сказал:

-Понимаете, коллеги, у меня с Натальей Антоновной сложилось взаимопонимание по вопросу организации проекта «филиал Аида». Но… я не уверен, что мы всё делаем правильно. Мы ведь не боги, а всё равно, нет-нет да стремимся поиграть во всемогущество, распорядиться судьбами, столкнуть кого-то лбами в тех же «кругах». И если сейчас наша с Натальей проработанная идея приносит результаты, то это не значит, что нельзя придумать ничего лучше. А для этого нужно другое мнение и другие люди. Может быть, у Дамира получится что-то, что не смогли мы.

Дамир кивнул:

-Понимаю тебя, спасибо за доверие. Знаешь, а давай обсудим идейку, нам с Андреем в голову на днях пришла. К самой терапии вроде и не имеет отношения, но она может расширить пространство пребывания пациентов. Смотри, на планете уже процентов двадцать населения имеют опыт пребывания в «грёзах». И там, несмотря на недопуск туда наших пациентов, сами собой возникают и террористы, и инквизиторы, и другие элементы, в общем, не самого правильного поведения. Мы и подумали — мы всё равно не пускаем пациентов в реальный мир, но ведь можно пускать их в общие «грёзы». Расчёты показывают, что тогда мы уменьшим вероятность появления тяжёлых преступлений среди обычных пользователей «грёз». А на риски имитации поведения наших пациентов в «грёзах» будем воздействовать так… — Дамир явно поймал мысль, углубился в статистику, демонстрируя коллегам на проекционных экранах расчётные модели поведения персон с девиациями в социуме, расставляя метки и связывая их графами прямо в пространстве над столом.

Наталья слушала Дамира, молча попивая свой обычный зелёный чай из чашки, которую привычно держала двумя руками. На безымянном пальце её правой руки можно было заметить обручальное кольцо, так и не покинувшее руку своей хозяйки после гибели мужа. Сквозь листву деревьев и панорамное окно кабинета иногда пробивались солнечные лучи, пробегая по фигурам и проекциям людей, сидящих за круглым столом. И в эти моменты вокруг запястья Натальи вспыхивала переливающаяся голографическая татуировка, как бы висящая в сантиметре над кожей: «Jeder irrt, aber jeder anders»**

-----

* — Всем людям угодить — это искусство, которое не под силу никому.

**- Заблуждается каждый, но по-разному.

Часть 6. Война

Недалеко прогремел взрыв, сверху полетели комья земли и травы, заложило уши. Люда остановилась, приходя в себя, а затем снова бросилась по извилистому окопу вперёд, под укрытие бревенчатого настила, сверху присыпанного землёй. Близкие взрывы давно не пугали её, человек привыкает ко всему за месяцы, проведенные на фронте. Война научила не высовываться лишний раз, живее будешь. Но пришло сообщение, что парни тащат раненого ко второму пункту запуска и майор скомандовал послать туда медсестру.

В детстве Люда читала книги о войне, о том, как во Второй Великой прадеды воевали с фашистами. Любила вчитываться в описание боёв, будней партизан, героических поступков алоармейцев. Ей тогда в голову не приходило, что она сама окажется посреди этой мясорубки. Вблизи, а тем более изнутри, война не казалась чем-то героическим. Но не было времени думать об этом, нужно перебороть усталость и бежать спасать очередного раненого солдата. Ну, или писать заключение о смерти, что совсем не редкость.

Поначалу, конечно, было тяжело. Ни одна книга про войну, ни один фильм не показывал до мелочей, что же творится здесь на самом деле. Как-то мать рассказала Люде, что её дед — людин прадед — никогда не смотрел фильмы о войне. Сам он прошёл её от начала и до конца, имел награды и командовал ротой связистов. Но как только на его старом, чёрно-белом ламповом «Рекорде» начинался военный фильм, дед бессильно махал рукой и выключал телевизор. В деревне ловил только один канал и переключить было не на что. Однажды мама спросила его:

— Дедуль, а ты почему всегда выключаешь? День Победы же, фильмы про войну!

— Да ну их, — снова махнул рукой дед, — врут на каждом шагу!

Людина мама, воспитанная на социалистических идеалах, чуть не задохнулась от возмущения. Видя реакцию внучки, дед пояснил:

— Да ты посмотри сама. Все говорят на правильном языке, как из книжки. У нас только мат-перемат стоял, даже командиры им приказы отдавали. Вон, солдата подстрелили, он красиво с коня упал. Не бывает такого, смерть — она всегда безобразна.

Дед пожевал губами и продолжил:

— А самое главное, что я помню из войны, так это останки тех, кто пересекал минные поля. Идёшь в разведку и видишь, как на ближайших кустах висят человеческие кишки, облепленные мухами. В воздухе запах тухлятины и рядом лежат где голова, где нога. Кто-то прошёл раньше нас и ему не повезло. Ты мне назови хоть один фильм, где такое показали?

Мама начала возмущаться:

— Но в кино же показывают героизм наших воинов! Как они защитили наше отечество!

Дед улыбнулся, но улыбка его была горькой:

— Так-то оно так. Но когда ты на фронте, ты видишь, чего это стоит. Видишь тухлое мясо и разбросанные куски твоего товарища, который позавчера рассказывал тебе о родной деревне. Замёрзшее поле боя, на котором лежат окоченевшие трупы в полушубках, которых скосил фашистский пулемётчик. Кто-то из великих говорил, что «война — это кровь и говно». А мне больше запомнились человеческие кишки на ветвях деревьев. Наверное, во времена классиков минных полей ещё не было.

Дед всегда говорил очень правильным русским языком. Он призвался на фронт из литературного института, но позже так его и не закончил, не до того было в разрушенной войной стране. Он снова вздохнул и кивнул головой в сторону выключенного телевизора:

— Так что вот тут тебе выдают выхолощенную, симпатичную картинку. «За далёкие пригорки уходил сраженья жар»… А надо бы, чтобы показывали всю правду. Чтобы видели и в будущем неповадно было!

Чего-чего, а реальной картины войны Люда теперь и сама насмотрелась. Забыть бы, да как, если это всё вокруг тебя.

Парень, к которому вызвали, был ей смутно знаком. Людмила вспомнила: пару месяцев назад она уже делала ему перевязку после лёгкого ранения. У него ещё имя какое-то дурацкое. То ли Фома, то ли Харитон. Теперь ситуация была сильно хуже: левая нога отсутствовала выше колена, кто-то из сослуживцев наспех перетянул ему ногу своим жгутом и только это не позволило парню умереть сразу же. В сознание он не приходил. Люда кинулась к нему, проверяя и подтягивая жгуты вокруг окровавленной культи. Наскоро перевязав другие раны от осколков и послушав пульс, она распорядилась:

— Ребята, его нужно срочно в госпиталь. Тут он и пары часов не протянет.

Капитан схватил блэкбери и тихо выматерился — связи не было, ближайшие аппараты оказались далеко, связаться с транспортниками не получалось. Он сплюнул в сердцах и взял в руки рацию:

— «Сазан», нужна багги. «Хомяк» тяжело ранен, его в госпиталь. Радиомолчание!

Переключив рацию в «только приём», он процедил сквозь зубы:

— Надеюсь, не засекли. Оптику порвало, блэкбери вне зоны. Через пару минут узнаем, если живы останемся.

Люда кивнула. Пункты запуска «катькины» отслеживали непрерывно, мог засветиться даже этот пятисекундный разговор. Если запеленговали точку, будет плохо. То ли дело блэкбери! Китайцы хорошо развернулись после покупки компании: маломощные передатчики почти нельзя обнаружить уже за двести метров, но на поле боя они связываются в сеть, которая последовательно доставляет «голосовухи» и текстовые сообщения, порой за десятки километров. Да и не прослушаешь их, передача шифрованная. Вроде одни плюсы, а вот нет в окопах солдата в ближайшей полусотне метров — и всё, порвалась цепь.

Прошло несколько минут, удара не было. Люда выдохнула. Капитан, видно, тоже. Рано расслабляться, но вероятность атаки сильно снижается.

Через пять минут юркий багги шмыгнул мимо пункта, солдаты буквально за секунды вынули муляж и пристегнули не приходящего в сознание «Хомяка» в самодельное кресло-кушетку. Багги понёсся дальше вдоль окопа, сильно петляя, чтобы не стать лёгкой целью. Свернёт в сторону госпиталя он только через несколько километров, чтобы не дать обнаружить пункт запуска.

Капитан поглядел на Люду, потом на смарт-часы:

— Артобстрел через пятнадцать минут, «катькины» будут отвечать. Если нет вызовов, лучше тут пересиди.

Капитан вынул из серого армейского ящика пачку биоразлагаемых влажных салфеток и вручил их Люде:

— На вот, вытри лицо и руки. А то вся в земле и крови.

Люда вздохнула, открыла пачку и стала протирать лицо. На пятый год войны обе стороны приспособились, как могли. Даже влажные салфетки были защитного цвета, чтобы можно было кидать их на землю и не демаскировать укрытие.

Люда вздохнула:

— Гражданин капитан…

Капитан поморщился:

— Люда, не начинай. Солдат рядом нет, субординацию можешь не соблюдать. Мы с тобой одного возраста и знаем друг друга чёртову уйму лет.

Люда кивнула. Ей самой не нравилось обращение «гражданин офицер», которое ввели в Сибирской армии, лишь бы не как у «катькиных». Когда в первый раз Андрей предложил общаться на «ты» наедине, она грешным делом подумала, что у капитана на неё какие-то виды. Но потом привыкла, тем более что Андрей просто разговаривал и не пытался к ней «подкатить». Прямо как тогда, до войны, когда они жили в соседних домах. Война сделала из него, инженера — офицера пункта запуска дронов, а из Люды — военного медика.

— Андрей, что случилось с этим, как его… «Хомяком»? На мину нарвался?

— Ну. Заглючила оптика на выносном ресивере контроля дронов. Знаешь наверное такие, они лазерным лучом дроны ведут, перехватить управление почти невозможно. Правда, туповатые они, но для наших целей сойдут. Мы три машины потеряли. Хома…

— Хома?

Капитан махнул рукой:

— Харитон его зовут. Мы сократили до Хома́, а потом и позывной прилип. В общем, он пошёл смотреть ресивер. Чтобы случайно не порвать оптоволокно, забрал сильно в сторону. А там ещё «ящер» не проверял поле на мины.

Ящером, за умение незаметно ползать по траве, называли автономный наземный дрон-сапёр. Мины он бесшумно обезвреживать не мог, но прекрасно справлялся с их обнаружением и нанесением на план местности. Ещё он умел расставлять на минах пиропатроны и выводить их из строя. Правда, сейчас эта возможность почти не использовалась: мины взрывались и демаскировали действия «ящера». Но вот после войны такая возможность пригодится точно.

— Я вроде слышала, что вся территория прочёсана была «ящерами» и «пауками».

Андрей вздохнул:

— Вся. А вот с месяц назад было несколько ударов кассетными минами. Дожди прошли, трава подросла, уже и на взгляд не определишь точки удара. Надо снова «ящеров» пускать, но они в соседнем квадрате сейчас карты размечают.

Люда покивала головой. Взглянула на пол, устланный досками. На них остались пятна крови Хомы. Она давно не испытывала от вида крови ужаса или жалости. Скорее усталость. Война идёт пятый год, конца ей не видать. То «катькины» нас подвинут, то мы их.

Андрей заметил направление взгляда Людмилы и произнёс:

— Да, второй младший лейтенант за месяц из строя вышел. Хому жалко, он у нас творческая личность и даже немного диссидент. Ему бы мирное время, а не вот это всё. Это я тут как рыба в воде, как будто всегда воевал .

Людмила вздрогнула. Она хорошо помнила своё детство. Андрей учился с ней в одной школе, только классом старше. Он всегда был заводилой и драчуном, но при этом оставался достаточно умным человеком. В юности, общаясь в одной компании, она спросила, почему он не пошёл в военное училище. Казалось бы, все необходимые задатки у него есть, просто развивай их дальше! Андрей тогда поморщился и ответил:

— Не люблю всю эту муштру, лишнюю. Порядка должно быть ровно столько, сколько нужно. Да и не должно этого всего быть на белом свете, когда люди стреляют друг в друга.

Как бы то ни было, он в итоге стал инженером-электронщиком, но задатки лидера и врождённая агрессивность никуда не делись. Наверное, поэтому у него так и не получилось ужиться ни с одной своей женой. Пришла война и все его качества понадобились здесь и сразу: и умение управлять людьми, и высокий интеллект, и понимание схемотехники дронов. Это была уже не война солдат, а война техников и инженеров.

— Почему диссидент? — спросила Людмила, не раскрывая другие свои мысли.

Андрей слегка скривился в лице, всем видом показывая, что овчинка выделки не стоит. Но секунду спустя, поколебавшись, открыл техническую сумку и вынул из неё вчетверо свёрнутый лист бумаги в мультифоре. Протянул его Люде, усмехнувшись:

— На вот, почитай. Солдаты, особо возмущённые его творчеством, принесли. Или донесли.

Людмила с задумчивым видом развернула лист. Под прозрачной поверхностью мультифоры, написанное твердым, немного квадратным мужским почерком, оказалось стихотворение. Люда пробежала его глазами и приоткрыла рот от возмущения:

— Знаешь, я бы тоже донесла! Мы пятый год воюем, кровь льётся, а он… Сбросил всё, во что мы верим, в помойную яму!

Капитан усмехнулся краем губ. Посмотрел на Людмилу прямым, пронзительным взглядом и сказал:

— Знаешь, а я его наизусть выучил. Легко легло в память, прямо как мои собственные мысли. Я тут с Хомой полностью согласен. Давай прочитаю его тебе?

Предложение Андрея звучало больше как приказ, с нотками властности в голосе, поэтому Люда только коротко кивнула. Андрей начал читать стихотворение. Люда никогда не думала, что он это умеет. Но оказалось, что есть у него и такой талант. Как бывает талант у певца — исполнить песню лучше, чем смог бы это сделать автор — у Андрея был талант чтеца: явление редкое в наше время, сейчас не часто читают стихи вслух.

Не допелось. Где-то — не дождалось.

Никому нет дела, как не крути.

Прогорело, смолкло, не сбереглось -

И победы не будет, его ити…

Будет только вечно гореть в огне,

Во всю ширь степную — дотла, дотла -

От надежды той, что легла на дне,

Ржавый корпус и два небольших крыла.

От забытой прыти, да через кровь,

Не осталось точно — ни зги, ни зги…

Кто-то взглядом, прямо, не двинув бровь,

Отрешённо смотрит. Друзья? Враги?

Где теперь наши цели? Утерян смысл.

Половине целого не ожить.

На тот свет пускают давно без виз,

За какую страну бы ты не служил.

Минут годы, твою позабудут кровь.

Память вывернут: воду не пить с лица.

В суете из сует утопившись вновь,

Чтоб не помнить войны. И её конца.

Андрей закончил читать, в воздухе повисли мгновения звенящей тишины. Люда почувствовала мелкую дрожь в теле, как от страха. Надо же, от вида смерти и крови у неё давно нет никакой реакции, а вот от голоса капитана… Какое-то онемение, она была не в силах произнести ни слова.

Молчание затягивалось. Заметив это, Андрей, глядя Людмиле в глаза, спросил:

— Скажи, ты знаешь, кто такой Тимофей Должанский?

Людмила вышла из временного оцепенения:

— Конечно! Правая рука генерала Солчака, герой, борец за освобождение Сибири от коммунистов…

Андрей усмехнулся:

— Как у тебя всё просто получается. Алоармейские сибирские части, которые защищали от фашистов Москву — герои. Солчак, который воевал против алоармейцев — тоже герой. При этом коммунисты, которые тоже были алоармейцами — страшные и ужасные узурпаторы и угнетатели. А ты не задумывалась, почему вообще сибирские мужики в своё время поддержали не Солчака, а алоармейцев? Да потому, что его армия перебила в Сибири народу больше, чем Алая! А обычному человеку всё равно, кто пришёл убивать его и его семью — алые, белые или зелёные в звёздочку. Он как-то умирать не хочет раньше времени, несознательный такой.

Пока Людмила сидела с приоткрытым ртом, капитан продолжал:

— А имя Тимофея Должанского лет десять назад, когда уральский и сибирский регионы делили земли, откуда-то выкопали историки. Сомневаюсь, что даже во времена Солчака его кто-то слышал и оно что-то значило.

Людмила вспыхнула:

— Ну и что? Причём здесь твой Хома и его стихи?!

Андрей усмехнулся:

— А хочу, чтобы ты понимала, за что мы на самом деле воюем. Ни за что. Нас поделили десяток лет назад по восьмидесятому меридиану, а мы решили, что несправедливо, когда бывшие западные части Новосибирской и Томской областей оказались подчинены Екатеринбургу, а не Красноярску. И пошло: историки начали искать в документах подтверждения того, что нас постоянно обижали соседи. Что мы жертвы, а они угнетатели. Поверь мне, с той стороны было всё то же самое. А потом началась война и мы пятый год отбираем «враг у врага» кусок земли в триста квадратных километров на краю Барабинских степей и ещё один, побольше, в Васюганских болотах. Вот мы с тобой презрительно называем уральцев «катькиными». А ты в курсе, как они называют нас?

— Конечно. «Валенками». — прыснула Люда.

Андрей усмехнулся:

— Не только. Ещё называют «красными» и даже «алыми», из-за столицы в Красноярске. Вот тебе и борьба Солчака с коммунистами. Так что нет у этой войны цели, и победы не будет, как и написал Хома в своём стихе. Да и сама посуди, мы даже не граждане разных стран, а части одной конфедерации. И воюем! Эх, прав был отец, когда говорил, что распад Союза был плох не независимостью республик, а тем, что каждый начал придумывать свою историю и мифологию, где он положительный герой и всегда прав, а соседи — тупые уроды, которые ему испокон веков жить мешали. И именно поэтому он сейчас в дерьме живёт, в его бедах кто-то другой виноват.

Люда завелась:

— Слишком много слов, тебе не кажется? Если всё так и эта война не нужна — зачем ты сам здесь?!

Капитан горько усмехнулся. В его взгляде читалась какая-то… вина?

— А затем, что я таким родился. Умом я понимаю, что люди не должны шмалять в других людей из оружия, а поделать сам с собой ничего не могу. Я здесь как рыба в воде. Ощущение, что эта вся мясорубка, которая вокруг — это и есть мой дом. И если для других начало войны это горе, то для меня обычный вторник. Ну или четверг, как сегодня. А до этого я как в детском саду был, с его мелочными проблемами, честное слово...

Андрей замолчал на пару секунд, глядя тяжёлым взглядом на доски в крови и повторил:

— А Хому жалко. Он мирный и понимает, что война эта нужна только, чтобы горячие головы пар выпустили. А по пути она перемелет ещё десятки тысяч. Даст Бог, выживет Хома.

Люда была в состоянии полушока. Ей казалось, что капитан проверяет её на верность идеалам Сибирского региона. Или наоборот, вербует в ряды сторонников «катькиных»? Как так, он же сам всегда под пули первый лезет? Или, может, он действительно так думает? В конце концов, это именно она спросила про диссидентство Хомы, никто её за язык не тянул. Люда только открыла рот, желая задать вопрос. И тут начался обстрел.

Капитан махнул рукой, показывая место, где безопаснее пережидать огонь. Они вжались спинами в стену в метре друг от друга и сидели, ожидая, когда артиллеристы закончат свою работу. Где-то рядом парни из артиллерии сорвали маскировочные сетки с орудий, вывели их на позиции и начали массированный обстрел «катькиных». Люда сидела, прикрывая руками уши: грохот орудий больно бил по перепонкам. А через пару минут, когда «катькины» начнут отвечать, это давление только усилится. Капитан был в тактических наушниках, в руках планшет. Он и несколько его инженеров переговаривались через гарнитуры и управляли дроновой поддержкой артиллерии, явно общаясь через подключенные кабелем выносные ресиверы. Люда решила: надо спросить после боя, почему он не мог по этой же проводной связи вызвать багги, не рискуя обнаружить пункт запуска. Потом вдруг поняла, что вряд ли у транспортников есть доступ к ресиверам контроля дронов. Краем глаза Люда видела изображение на планшете капитана. Он занимался корректировкой огня артиллерии, управляя в воздухе сразу тремя дронами. Его пальцы почти летали по экрану планшета, переключаясь от одного аппарата к другому, отмечая точки ответной стрельбы «катькиных» и задавая неактивным в данный момент аппаратам программы перемещения с линии огня. Людмила смотрела на это и думала, что нет, он не может быть предателем. Человек, ювелирно распоряжающийся боевыми машинами и выжимающий из них максимум пользы — зачем? Значит, он действительно верит в то, что говорит, что эта война бесполезна. Поэтому и Хому он не стал сдавать руководству.

Огонь продолжался почти полтора часа. Странно, в мире технологий, где воюют дронами и ракетами, решающей силой всё равно осталась артиллерия. И парней, таскающих снаряды и пушки на фронте, не смогла заменить никакая электроника. Дроны-пушки и дроны-танки получались слишком дорогими и неуклюжими, ловкость человеческих рук не мог заменить ни один механизм. Дроны же оставались синонимом чего-то лёгкого, мобильного, высокоточного.

Ближе к концу артобстрела на блэкбери капитана пришло сообщение, он довольно кивнул и развернул аппарат экраном к Людмиле. Сообщение было из госпиталя, состояние младшего лейтенанта Харитона Арвеева оценивалось как стабильное тяжёлое, прогноз благоприятный. Понятно, что на фронт он вряд ли вернётся, но лучше остаться без ноги, чем оказаться в двух метрах под землёй.

В итоге Андрей потерял один дрон поддержки и два ресивера, что казалось просто идеальным результатом, если оценивать потери «катькиных». Люда невольно зауважала его ещё сильнее. За каких-то пару часов человек, которого она знала не один год, просто оброс талантами в её глазах. Интересно, почему он до сих пор капитан? Не майор, не подполковник? Это Люда на фронте второй год, Андрей же здесь с самого начала. С его талантами карьера должна идти в гору другими темпами. Осторожно, по крупицам вытаскивая из памяти то, что она видела и слышала об Андрее за эти месяцы, она поняла: его просто терпят. Без него не могут обойтись, вокруг него сплотились солдаты и младшие офицеры, для которых он авторитет. Но руководство, которому он способен в глаза высказать всё, что думает, с удовольствием стёрло бы его с лица Земли и из памяти. Он военный до мозга костей, он живёт битвой — и ненавидит войну. Он часть системы — и ни во что не ставит авторитеты. Он неудобен для тех, кто выше, и нужен им, как воздух. Покачав головой, Люда подумала, что её жизнь, при всех испытаниях, гораздо проще жизни Андрея. Может быть, не легче, но проще точно.

— Пойдём, меня майор вызывает. Посмотрю на его вечно недовольную рожу! - хмыкнул капитан, словно продолжая жить в такт мыслям Людмилы.

После обстрела в окружающем пространстве повисла какая-то странная, почти осязаемая тишина. В такие моменты обычно не бывает сюрпризов от врага, обе стороны пытаются навести относительный порядок в своих потрёпанных боем войсках. Поэтому по системе окопов капитан и медсестра пробирались не торопясь. Благодаря какому-то провидению — а быть может, опять из-за военных талантов Андрея — человеческих потерь после боя не было, только лёгкие ранения, поэтому Люда смогла немного расслабиться. Она пригляделась к окопу — их «дороге», прорытой и петляющей среди полян и берёзовых колок. Он был перекрыт бревенчатыми настилами, казалось, в случайных местах. По сути, так оно и было: дроны разведки легко просматривали все фортификации сверху, поэтому приходилось строить много обманных укрытий. Да и пункты управления и запуска старались прятать в небольших земляных прокопах, уходящих то туда, то сюда в бок от линии окопов. В начале войны справлялись маскировочными сетками, но теперь зрение дронов слишком легко распознавало такие типы укрытий. Поэтому работа солдат свелась в основном к бесконечному рытью новых и новых окопов, подготовки иных позиций для орудий, маскировке управляющих центров. Западная Сибирь не так уж плотно заселена, сёла в границах боевых действий давно эвакуировали, поэтому в применении классической штурмовой пехоты не было никакого смысла. Куски тех самых трехсот квадратных километров, за которые не первый год сражались две армии, многократно переходили от стороны к стороне. В итоге целые массивы земли то тут, то там покрылись густой сетью окопов и, кое-где, даже небольших тоннелей. На этой войне по-прежнему гибли люди, но она была очень непохожа на те, что были раньше.

Андрей шёл, думая о чём-то. Его лицо время от времени хмурилось, отражая работу мысли. Становилось очевидно, что мысли его посещали далеко не всегда приятные. Вдруг, в какое-то мгновение, он схватил Людмилу и мягко, но с силой прижал к неровной стене траншеи. Глаза встретились с глазами, лица приблизились. У Люды перехватило дыхание. Сердце пропустило удар и вновь забилось, забилось чаще. Она не ожидала от капитана подобных действий, но внезапно, прижатая им к ребристой земляной поверхности, вновь почувствовала себя женщиной. За какие-то мгновения она успела осознать, как же давно у неё не было отношений с мужчинами. С мужем они в разводе; двух дочерей сейчас, когда Люда на фронте, воспитывает её мама. А она ведь тоже хочет любить и быть любимой. Пусть и ненадолго — но кто знает, сколько осталось любому, кто сейчас здесь, в этих окопах. А Андрей, он… вызывал у неё восхищение. Наверное, не любовь, не влюблённость: у Люды просто не было времени, чтобы эти чувства успели появиться. Но вот восхищаться мужчиной — тем более если это будет её мужчина — для Люды было важно.

Андрей прочитал это в её глазах и всё понял. Странно, он был и жёстким, и, одновременно, чутким. Вот только его собственные глаза отразили скорее сожаление и какую-то странную… грусть? Он не то, чтобы не желал обладать женщиной, которая была рядом; скорее эта война, которую он любил и одновременно ненавидел всем сердцем, не оставляла в его голове мыслей о чём-то ещё. Люда хотела спросить его, понять, чего же он хочет, но рука Андрея вдруг мягко легла на её приоткрытый рот, а вторая рука прижала палец к губам. Люда замерла и тут же, на пределе возможностей своего слуха, уловила даже не жужжание, а почти шелест лопастей дрона-разведчика.

Люда и капитан замерли, стараясь не двигаться. В наступающих сумерках дрон, выкрашенный в тёмно-синий цвет темнеющего неба, был почти незаметен. Способность дронов-разведчиков реагировать на движение и источники света была хорошо известна. Некоторые из них ещё оснащались тепловизорами, но судя по тому, как этот дрон пролетел над окопами и не заложил пары виражей над расположением Людмилы и Андрея, это была другая модификация. Краем глаза Люда заметила, что дрон ушёл далеко на юг, вдоль линии окопов, в противоположную их движению сторону. Они оба выдохнули и расслабились. Обычно «разведчики» летали без вооружения, но испытывать удачу, да и демаскировать направление на управляющий центр не стоило. Если не успели укрыться под ближайший настил, то самая правильная стратегия — замереть и не двигаться. Похоже, сработало.

— Это был ИИ-шный дрон, — задумчиво, вслед «разведчику», сказал капитан, прерывая молчание, — Обратила внимание, как он облетел колки? Оптика за ним не тянется, иначе в берёзах он бы её порвал. И радиоканала у него нет, сканер молчит.

Андрей посмотрел на экран сканера радиочастот, который был закреплён у него на ремне и покачал головой:

— Ничего, кроме обычного блэкбери нет в эфире. Ещё одна головная боль в копилку.

Следующие пару сотен метров, что оставались до пункта управления, они двигались молча.

----

Надежда сидела за столиком кафе. Позади были очередные «грёзы», ещё одна долгая жизнь, на этот раз почему-то глубже, чем обычно, поселившаяся в её душе.

— Помнишь, ты рассказывала мне, как когда-то брала первое интервью у Лаврентьева? — спросил её собеседник, сделав глоток из чашки и с какой-то особой грацией человека, познавшего покой, бесшумно поставив её на стол.

— Да, конечно, помню. Но при чём тут это?

Отец Иаков вздохнул, опустил глаза, на пару секунд уйдя в какой-то свой, внутренний мир. Выражение его лица изменилось, будто всколыхнулся источник скорби, затаившийся внутри. Но через секунду он вернулся в своё привычное состояние:

— Сама понимаешь, та встреча оказалась для тебя знаковой. Хотя ничего, вроде бы, не предвещало. Просто очередное интервью с человеком, умело презентующим интересную технологию. Сколько таких репортажей было у тебя до него? Десятки?

— Не знаю, наверное. Может быть даже сотни, всё-таки я работала репортёром уже два десятка лет.

— Так вот, именно эта технология вызвала фурор в обществе, массовый сдвиг сознания и изменила мир. Как ты знаешь, я и сам был косвенно причастен к последующим событиям. Я знаю, о чём говорю.

Надежда кивнула, а отец Иаков продолжал:

— Понимаешь, «грёзы» как бы легли на этот мир, переплелись с ним, впечатались в него. Они оказались именно тем, чего человечеству так сильно не хватало. Но это для всего человечества. А твоя жизнь в «грёзах», которую ты прожила сейчас, впечаталась в твою душу по этой же причине.

— Мне не хватало… войны? — обескураженным голосом проговорила Надежда, глядя на своего собеседника поверх чашки с кофе.

Отец Иаков пожал плечами:

— Тебе не хватало настоящей жизни. Того, что ты могла бы назвать такой жизнью. Посмотри на мир вокруг, на то, каким он стал.

Отец Иаков развел руками, оглядываясь по сторонам. На безымянном пальце его правой руки сверкнуло обручальное кольцо.

— Здесь есть, конечно, какие-то беды, несчастья. Разрушенная любовь, семейные неурядицы, нервные срывы. Но со многими другими испытаниями мир давно справился. Победили смерть, победили старение. Даже если ты случайно трагически погибнешь, тебя восстановят из бэкапа, который теперь делается постоянно. У человека не осталось места для подвига, места для бескорыстного служения окружающим. Люди сотни тысяч лет развивались в совершенно других условиях и для многих из нас критически важно быть нужным, полезным, уметь вырвать другого из рук смерти; нести истекающего кровью товарища до медпункта, заступиться за слабого.

Отец Иаков перевёл дыхание и продолжил:

— Мы создали здесь свою, рукотворную версию рая. Создали, как смогли. Но не каждому она подходит. Если посмотреть на окружающий мир глазами человека из прошлых эпох, то он может показаться каким-то пластиковым, ненастоящим. Конечно, люди всегда носили и ад, и рай с собой. В любой эпохе человек мог стать счастливым или от горя балансировать на грани суицида. От этого здесь, в «верхнем» мире, осталось немного. А в «грёзах» гораздо легче найти место, в котором ты сможешь реализовать своё служение людям. Увы, для этого многим нужны и беды, и войны. Радует, что жертвы в «грёзах» не бесцельны. Люди, их сознание, их души приобретают опыт и остаются живы, просто возвращаются сюда, в этот мир.

Отец Иаков задумался, поджав губы. Помолчав несколько секунд, он продолжил, пожав плечами:

— Кто знает, может, такого и хотел Господь.

За столиком кафе вновь повисли секунды молчания, которые на этот раз прервала Надежда:

— Так что Вы хотели рассказать мне про Андрея? Или… кто он на самом деле?

Отец Иаков улыбнулся:

— Он сейчас здесь, в «верхнем» мире. Если хочешь, я помогу вам встретиться. Но ты должна знать: с ним тоже не всё так просто, как кажется.

— Не поняла, — помотала головой Надежда, — что может быть другого? Люди уходят в «грёзы», потом возвращаются. Или есть ещё какие-то нюансы?

— Анекдот про нюансы я рассказывать не буду! — захохотал отец Иаков, — Ему тысяча лет, да и не пристало священнику Новой православной церкви рассказывать прихожанам пошлые анекдоты!

Отец Иаков смеялся искренне, до слёз. Потом протёр бумажными салфетками глаза и, придав лицу более серьезное выражение, продолжил:

— Как ты знаешь, я был осуждён за соучастие в теракте, ещё на заре внедрения «грёз». Я помогал своему сыну, который погиб там.

В глазах отца Иакова стояла грусть.

— Знаешь, столько времени прошло. А я всё вспоминаю сына, думаю о погибших из-за него людях. О том, как я считал, что выполняю свой долг перед староправославной церковью. Та церковь была в агонии, она не успевала за меняющимся миром и незаметно для самой себя превратилась в террористическую организацию. Я изменился, я знаю, что больше никогда не пойду на такое, никогда не причиню людям страдание, какой бы идеологией не прикрывались социальные институты, от церкви до государства. Но тогда я был осуждён и отбывал наказание в специальном проекте, он назывался «круги Аида». Своего рода исправительно-трудовой лагерь для таких, как я. Я туда попал на четвёртый круг, исходя из тяжести моего деяния. Потребовалось восемь циклов в этом изолированном варианте «грёз», чтобы я поднялся с четвёртого до первого и мне, в итоге, разрешили вернуться в наш, «верхний» мир. Кстати, сложнее всего было из первого круга попасть сюда, «выше». Жизнь там мало отличается от нормальной, человеческой. Кажется, что ты уже в обычном мире: ты ведь, как и везде в «грёзах», ничего не помнишь и не можешь осознать, что это ещё «круги Аида» — первый из них; почти, но ещё не Рай. Прямо как у классика. — привёл аналогию отец Иаков, вспомнив Солженицына.

— Так вот, ещё в первый свой раз в «кругах», я столкнулся с одним персонажем. - продолжал отец Иаков,— Там не было имён, только какие-то клички, что ли. Его все звали Серый. Он был очень жёсткий и даже жестокий человек. В «кругах» создаются ситуации, которые могут способствовать исправлению личности, если человек будет делать правильный выбор. Мне хватило восемь циклов в «кругах», чтобы вернуться. Виктору, как на самом деле звали Серого, пришлось пройти более шестидесяти итераций «кругов». В последних твоих «грёзах» он был тем самым Андреем, которого ты знала.

Надежда сидела, глядя на чашку кофе, переваривая информацию. Вдруг её осенило:

— Отец Иаков, но Вы же говорили, что «круги» изолированы от остальных «грёз»? Как получилось, что он был со мной в одном мире? Или он уже прошёл «круги» и решил уйти в «грёзы»?

Отец Иаков улыбнулся:

— Нет… Видишь ли, как я тебе уже говорил, рай и ад внутри нас. Для тебя это были «грёзы», для него — первый круг «кругов Аида». Проект, кстати, давно переименован просто в «Круги». Так вот, проект давно и активно развивается. Сейчас внутри него люди часто пересекаются с обычными пользователями «грёз», живут с ними в одном мире. Говорят, так эффективнее. Виктор остался человеком с серьёзным, твердым характером, но он научился ценить и жалеть людей. Ты же помнишь, как Андрей заботился о своих солдатах? А когда-то давно он считал всех, кто был по статусу ниже, расходным материалом. Вряд ли у создателей «кругов» получилось бы эффективно скорректировать личности таких, как Виктор, если бы они общались только с участниками проекта, то есть только с осуждёнными.

— Как давно он здесь, в «верхнем» мире? Чем занимается?

— Лет семь-восемь. Человеку с таким характером, как у него, достаточно сложно найти занятие в современном обществе, сама понимаешь. Ему нужны вызовы, которые бросает окружающий мир, чтобы можно было их преодолевать. Поэтому он работает инструктором по альпинизму, это частично помогает ему реализовать свои предрасположенности. Параллельно он учится. Не помню точно, как называется программа и специальность, но что-то связанное с освоением дальнего космоса, у него мечта отправиться в полёт. Как видишь, и не имея войн и конфликтов в окружающем мире, Виктор тоже ищет способ бросить свой вызов Вселенной.

Отец Иаков жестом вывел перед собой персональный экран, взглянул на время, нашёл карточку контакта и переслал её Надежде:

— Я отправил тебе контакт Виктора, если будет желание, свяжись с ним сама. Только помни, точно так же, как ты — в первую очередь Надежда, а не Людмила, он — скорее Виктор, чем Андрей. А сейчас, извини, мне нужно к семье. Сегодня младший внук участвует в соревнованиях, мы с супругой хотим присутствовать, поддержать парня.

Отец Иаков вновь засветился улыбкой счастливого человека, который смог обрести покой в своей душе. Они обнялись, прощаясь, и он направился в стороны капсулы, которая пару минут уже ждала его неподалёку.

Надежда махнула рукой ему вслед и на несколько минут замерла, глядя на чашку недопитого кофе. Потом открыла перед собой в воздухе контакт Виктора. С персонального экрана на неё смотрело лицо Андрея. В регионе проживания была указана Камчатка, плюс восемь часов к её местоположению. Сейчас одиннадцать утра, на Камчатке должно вечереть.

— Ну что ж, давай пообщаемся… Витя! — пробормотала себе под нос Надежда, улыбнулась и жестом выбрала вызов. Пространство кафе вокруг неё растворилось, переходя в режим проекции. Через полминуты у противоположного края стола закружился легкий туман: Виктор ответил. Туман осел. На стуле напротив сидел тот самый, очень знакомый человек из её прошлых «грёз».

Часть 7. Очищение

За окном забрезжил свет лёгкого морозного утра. День, по прогнозу, должен был быть пасмурным, с небольшим прояснениями; но выпавший ночью пушистый чистый снег отражал достаточно света, чтобы не превратить его в тусклую серую мглу. Время от времени из-за сплошной облачности, как будто стесняясь собственного существования, выглядывало робкое солнце.

Марина открыла глаза и первое время просто любовалась пролетающими за оконным стеклом одинокими снежинками. В солнечном свете, на фоне облетевших ветвей, они казались то ли запоздавшими светлячками, то ли искрами от солнечного костра, горящего где-то наверху.

Солнце опять нырнуло в глубину облаков, снежинки превратились из искр в белые пушинки. Марина встала с кровати и отправилась на кухню. Интерфейс дома почувствовал её пробуждение ещё несколько минут назад, в обеденном боксе поджидала кружка горячего кофе с корицей. Марина улыбнулась. Всё-таки жить в современном мире очень удобно. К слову сказать, она и понятия не имела, как варить кофе самостоятельно. Это давно было так же не нужно, как умение серпом жать пшеницу или ездить верхом на лошади.

Кухня была каким-то атавизмом, отголоском странных, давно прошедших времён. В большинстве квартир кухонь уже не было, проще было заказывать еду, которая доставлялась автоматикой прямо в бокс рядом с обеденным столом. Казалось бы, на приготовление борща или даже любого другого, более экзотического блюда, должно уходить время. Но в реальности готовка и доставка занимала всегда не более двух-трёх минут. Пневматика «выплёвывала» контейнер с едой в бокс, который сервировал её, оставалось только переставить блюдо из бокса на стол. Марина не задумывалась, откуда же это всё берётся — не могут же где-то храниться все блюда на все случаи жизни — привычно используя удобный инструмент.

Однако, кухня в квартире Марины была. Просто потому, что Миша очень любил готовить.

В этот момент легко щёлкнула входная дверь и зашёл Миша. Марина улыбнулась, почувствовав, как в груди шевельнулось что-то тёплое при виде мужа. Он в ночную смену работал в городской больнице, единственной на их полумиллионный город. Большинство болезней уже полвека не представляли какой-то опасности, но оставались травмы и сложные случаи, ради которых и приходилось держать в их городе одно-единственное медицинское учреждение.

— Доброе утро, Маришка моя, — улыбнулся Миша, подходя и целуя супругу. Глянув на чашку кофе на столе, он поинтересовался:

— Ты уже завтракаешь? Успела что-то заказать?

— Нет, только проснулась. Это ассистент постарался.

Миша кивнул, устраиваясь на стуле напротив:

— Хочешь, я приготовлю завтрак?

— Нет, давай сегодня через бокс. Я что-то проголодалась, не хочу ждать. Пару минут я ещё подожду, на большее меня не хватит, — хитро улыбнулась Марина. Уж она то понимала причину своего голода. После романтического вечера с продолжением, который устроил ей вчера муж, немудрено было проголодаться.

Миша понял её мысли, улыбнувшись уголками губ. В его глазах загорелись озорные огоньки. Марина посмотрела на него и подумала, насколько же она счастлива с Мишей. Настолько, что такого, наверное, не может быть. Но вот он, сидит напротив, слегка наклонившись на обеденный стол, поджав под себя руки. Сидит и смотрит на Марину влюблёнными глазами.

— Как дела у тебя в больнице?

Выражение лица Миши изменилось:

— Привезли ночью троих, разбившихся на мотоциклах. Живы будут, но у одного рука под замену на протез. Что тут сказать? Молодёжь никогда себя жалеть не умела, этим тоже ещё и сорока нет. — махнул рукой Миша.

— Ты опять всю ночь провёл в операционной? — насторожились Марина.

Миша вновь улыбнулся, пожал плечами:

— Ничего страшного. Сама понимаешь, я же не устаю.

Марина смотрела на мужа. Он как и всегда казался ей просто идеальным. Но что-то нет-нет, да и напоминало Марине о цене этой идеальности. Вот и сейчас, от мишиного «я же не устаю» стало как-то слегка некомфортно.

Вдруг появился странный звук, не похожий ни на что из того, что издавали окружающие их предметы. Источник звука находился где-то за спиной Марины. Она развернулась и с недоумением на лице несколько секунд разглядывала идеально круглое отверстие, появившееся в оконном стекле. В него сразу же ворвался холодный уличный воздух. Ещё через мгновение в это отверстие влетел какой-то предмет, с металлическим стуком упал на пол и прокатился к середине кухни. Это было что-то знакомое, Марина видела такое, но где? На предмете быстро пульсировала яркая точка. Когда Марина поняла, что же это, её глаза наполнились ужасом. В беззвучном крике открыв рот, она перевела глаза на Мишу. Тот сидел неподвижно, на губах по-прежнему была та самая улыбка, в глазах горели те же самые огоньки, но не было жизни. Губы не слушались Марину, внутри своего сознания она истошно кричала: «Миша! Срочно в гибернацию!» Наружу не вырвалось ни звука, да и некому уже было слушать маринин крик. Не выдержав шока, Марина потеряла сознание, упав на пол рядом с неподвижным телом своего мужа.

Очнулась Марина в той самой больнице, где работал её Миша. Домашний ассистент — точнее, его резервный блок — зафиксировал пробой в периметре помещения и сбой жизненных показателей, вызвал зональные органы правопорядка и скорую помощь. Поэтому через пятнадцать минут после произошедшего Марина уже была в палате, приходя в себя. В «скорой» ей явно ввели что-то седативное. По крайней мере на вопросы офицера, берущего у неё показания, она отвечала очень спокойно, не проявляя эмоций и даже как-то на автомате. Да и не нужны по сути эти показания, вся информация есть в защищённом «чёрном ящике» домашнего ассистента. Кроме разве что видео, снятого в квартире, но это было бы вторжением в личную жизнь. Так что следователь скорее наоборот, информировал Марину о том, что случилось.

Что в её квартире обнаружили отверстие в стекле, прожженное мощной вспышкой ультрафиолетового лазера. Что на полу кухни была найдена отработавшая электромагнитная граната кустарного производства, спалившая всю возможную электронику в радиусе десяти метров. Общедомовой ассистент зафиксировал сбои и включил резервные модули в пораженных квартирах, затем ассистент квартиры вызвал экстренные службы. Что Марина сейчас находится под действием медицинских препаратов, ей надо отключиться и поспать. После пробуждения ей будут введены более щадящие лекарства.

Марина могла фиксировать все эти слова в памяти, но едва ли хорошо понимала их значение. После ухода офицера медики помогли ей улечься в постель и провели над головой каким-то чёрным диском, прикрепленным изогнутым кронштейном к спинке больничной койки. Марина сразу же погрузилась в сон без сновидений.

В этот раз пробуждение Марины было не таким счастливым и радостным. Открыв глаза, она увидела всё тот же чёрный диск, висящий у неё над головой и, мгновенно вспомнив, где находится, сжалась в позу эмбриона. Такая защитная реакция у неё была с детства: когда её обижала старшая сестра, Марина убегала в свою комнату, забиралась под одеяло, сворачивалась клубочком и плакала. Как всем детям, в те моменты ей хотелось умереть, думая, как родные потом найдут её безжизненное тело и станут жалеть, что отнеслись к ней несправедливо. Детство давно прошло, а вот этот рефлекс так и остался.

В палате послышался шорох, затем звук шагов, кто-то подошёл к койке и отвернул кронштейн с диском в сторону изголовья. Марина повернула голову. Рядом стоял мужчина среднего роста и худощавого телосложения, в белом халате, накинутом поверх свободной одежды. Как ни странно, на нём были очки. Вот ещё бы добавить стетоскоп, висящий на шее — получится настоящий хрестоматийный врач.

— Здравствуйте, Марина, — произнёс этот человек, — Меня зовут Александр, я ваш экстремальный доктор.

Марина нахмурила брови. Александр чуть улыбнулся краями губ, идеально сохраняя атмосферу ситуации: он был одновременно чутким к её горю и достаточно дружелюбным, чтобы продемонстрировать симпатию и не разрушить общение:

— Понимаю, судя по имеющимся данным, Вы не посещали больницу около пятидесяти лет. Экстремальный доктор по сути сочетает в себе психолога, который помогает Вам справляться с тяжёлой ситуацией, а также представителя зональных органов власти. Например, кроме медицинской помощи я имею право от Вашего имени общаться с представителями охраны правопорядка, сообщать Вам информацию о ходе расследования. Это гуманнее, чем если бы Вы непосредственно разговаривали со следователями. Они, за небольшим исключением, не умеют общаться с пострадавшими. Этакие суровые люди в погонах, — доктор развёл руками, — Но по закону от меня они не имеют права скрывать информацию, и я могу по своему усмотрению делиться ею с Вами.

Марина кивнула. У неё перед глазами так и стояло неподвижное тело Миши. Странно, что боль в душе была какой-то приглушённой, какой-то далёкой. Наверное, это из-за лекарств, подумала она. Марина огляделась по сторонам:

— Мы же в городской больнице, да? Вы знали моего мужа?

— Ну, не совсем так, — пожал плечами Александр, — Знаете, среди работников больницы почти нет обычных людей. В основном бионики, как мы с Михаилом. А у нас другие каналы коммуникации, нам незачем знать друг друга, встречаться, пить в баре пиво по вечерам. Поймите, мы — не люди.

Александр пристально посмотрел Марине в глаза. В них был испуг. Поверхностный, подавленный лекарствами, но испуг. Врач вновь улыбнулся своей лёгкой, с оттенком грусти, улыбкой и продолжил:

— Думаю, что вы с мужем вряд ли общались на такие темы. Но на мой взгляд, как только разберётесь с этой ситуацией, вам стоит это сделать.

— Миша жив?! — Марина буквально подпрыгнула на больничной койке, несмотря на действие седативных.

— В принципе да. Но пожалуйста, выслушайте меня до конца, я обрисую всю ситуацию. Чтобы Вам не пришлось находиться на грани нервного срыва из-за неизвестности, лучше потратить десять минут и попытаться понять то, что происходит.

Марина часто закивала головой. В горле пересохло, она схватила бутылку минералки со столика, налила себе полстакана воды и выпила. Руки продолжали мелко дрожать. Александр опустился в кресло рядом с кроватью Марины, вздохнул, будто собираясь с мыслями, и начал говорить.

— Как я уже сказал, мы не люди. И устроены тоже иначе. Электромагнитный заряд, сработавший в вашей с мужем квартире, смог сжечь электронику. Но мы не ограничены одним физическим телом. Основная часть нейросети, управляющая каждым из нас, находится вне организма. Ну, или бионического механизма, если так понятнее. Это что-то вроде мозга, часть которого отнесена от физической оболочки. Весь мозг отнести нельзя, так как механизм может остаться без связи по ряду причин: например, быть на экскурсии в горах, посетить пещеру или тоннель старого метро. Если вы когда-нибудь с Михаилом были в ситуации отсутствия связи с сетью, то могли заметить, что Ваш муж становился менее чутким, менее разговорчивым и вообще похоже, как будто он сильно устал и хочет спать. Это связано с тем, что основные вычислительные мощности нейросети как раз расположены вне механизма. При потере связи личность Миши не теряется, но он становится… глупее, что ли. Основная же часть памяти хранится непосредственно в механизме, так как она нужна всегда. Время от времени большая часть памяти синхронизируется с основной нейросетью. Как Вы понимаете, граната затронула как раз механизм, а не облачную часть личности.

— Он меня забыл? — спросила Марина, почувствовав, что Александр сделал паузу в повествовании.

— Да, при встрече будет похоже, будто Михаил — человек, частично потерявший память. Но, как я уже сказал, память хранится и в облачной части личности. Кстати, покушение на Вашего мужа квалифицировано как теракт. Тем более, что преступники не могли иметь доступ к конфиденциальным сведениям о наличии или отсутствии у Вас имплантов. А ведь это могло привести и к Вашей гибели. Причём она была бы полной, в отличие от ситуации с Михаилом.

— Скажите, стало что-то известно о тех, кто это сделал?

Александр кивнул:

— Да, ответственность на себя взяла террористическая организация «Очищение». Информация появилась в сети от их имени буквально в момент покушения на Вашего мужа. Так что их причастность не вызывает сомнений. Но гораздо важнее зачем они это сделали, а не как. Они ведь понимали, что полностью уничтожить Михаила они не смогут. Вот об этом нам с Вами и нужно поговорить.

Спустя полчаса Александр ушёл. Марина сидела на кровати и думала. Слова неудобной правды, которую она отгоняла от себя последние несколько лет, теперь, как колокол, звенели в её голове. Не было душевной боли, было осознание реальности, которую Александр, как специалист-психолог, донёс доходчиво и, одновременно, мягко. «Мы не люди, хотя и обладаем каждый своим сознанием и личностью; мы бионические организмы», «любого из нас можно поставить на место Михаила и Вы полюбите его, он станет для Вас лучшим мужчиной на свете», «нам легко стать любыми, я могу загрузить блок с навыками врача-хирурга и через минуту встать к столу в операционной вместо Михаила, ничем не уступая ему; человеку для такого потребовались бы годы обучения и десятилетия опыта».

— Мы лучше во всех своих навыках, более опытные и более чуткие. Но по сути для вас мы суррогаты людей, красивая картинка из-за кажущейся идеальности, — говорил Александр, — И в ближайшем будущем человечеству надо будет принять какое-то решение. Либо слиться с нами и эволюция людей пойдёт техническим путём, либо остаться собой, но отказаться от использования разумных механизмов, биоников. Не просто так возникают организации вроде этого Очищения. Общество восстаёт, начинается тихий бунт против процессов, происходящих в социуме.

— Как можно отказаться от этого? — не понимала Марина, — а кто будет оперировать, например? Вы же сами говорите, что воспитать человека-хирурга уже почти нереально?

Александр тогда улыбнулся:

— Видите ли, опыт использования нейросетей в недалеком прошлом показывает, что им совершенно необязательно быть разумными. Еще в первой четверти прошлого века люди общались с разнообразными примитивными версиями ассистентов, которые вполне себе поддерживали общение. Но у них не было личности, это давно доказано. Так и в операционной может не быть ничего, кроме роботизированных инструментов, управляемых нейросетью, не имеющей разума.

Марина откинулась на подушку. Она лежала, глядя в потолок и думала, что её жизнь изменилась менее чем за сутки. И она пока не понимала, что же будет дальше. Понемногу вспоминалась жизнь, которая у неё была до Миши. Как она пыталась — неоднократно — создать семью, найти любимого человека. Но всегда то тут, то там возникала стена непонимания, а где-то и злость, ревность, отчаяние. Александр только что объяснил ей, почему бионики казались всем идеальными партнёрами для жизни. Им очень просто быть идеалом. Они не уставали и не становились раздражительными, не были подвержены гормональным всплескам и эмоциям. Бионический организм был сильнее человеческого, при необходимости ему ничего не стоило подпрыгнуть на три метра или совершить поступок, который для обычного человека считался бы подвигом. Им легко было прочитать эмоции человека по лицу и глазам и мгновенно откорректировать своё поведение. Да в интиме, в конце концов — разве сможет сравниться с ними обычный мужчина!

А как же женщины-бионики, подумала вдруг Марина. Как я сама смотрюсь на их фоне? Когда я уставшая и раздражительная, во время месячных, невыспавшаяся? Разве я тот идеал, который хотел бы видеть мужчина? Почему он должен прощать мне мои слабости, если я ему их не прощаю? И вновь в голове послышались слова Александра:

— Понимаете, Марина, человек состоит не только из достоинств, но также из противоречий, из недостатков и слабостей. Всё это вместе и делает людей людьми. В том числе и способность принимать недостатки любимого человека.

Человека, подумала Марина. Человека. А кем был Миша? Сказкой? Чудом? Попыткой обмануть себя? Она сидела на кровати, подтянув колени к груди, пока за окном не стало смеркаться.

Александр вошёл в комнату и поздоровался с присутствующими. Тех было двое.

— Привет, Саша, — протянул руку первый из них, мужчина в бежевом костюме, — Вот, познакомься, это мой хороший друг, Дмитрий. Его можешь учить, он проявил интерес.

— Добрый вечер, — улыбнулся Александр. — Ну что, приступим?

Было видно, что Дмитрий слегка растерялся, не ожидая настолько быстрого перехода к действию, но, секунду поколебавшись, прошёл за Александром в соседнюю комнату и остановился у старого, допотопно выглядящего токарного станка. Дмитрий был в рабочем комбинезоне, на лице его были проекционные защитные очки — явно последствия инструктажа. Гриша, тот самый обладатель бежевого костюма, расположился рядом.

— Маленький ликбез, — начал Александр, — Для нас невозможно привычно заказать детали для изделий. Ни 3d-печать, ни отливку — вообще ничего! Все возможные пути изготовления подобных деталей легко отслеживаются. Поэтому проще всего изготавливать их по старинке. Корпуса и их части — фрезерованием, вытачиванием, литьём в кустарных условиях. Электронику проще всего извлекать из старых, отслуживших своё устройств. Остальные компоненты это в основном химия, с этим справляется пара наших поставщиков. В данный момент кроме меня, увы, никто не умеет вытачивать детали на станке.

— Мне, кстати, пришлось учиться этому по старинке, по книгам и старым видео, закачанным в очки, — Александр прикоснулся к очкам на лице, — поскольку нужно как можно тщательнее скрыть существование нашего производства.

Александр снял с себя очки, поднёс их к очкам Дмитрия и подержал пару секунд. Дмитрий чертыхнулся: он, как и многие, давно забыл о возможности контактной коммуникации между гаджетами, все привыкли к наличию сети. Потом догадался ткнуть на кнопку «принять» и получил от Александра несколько коротких роликов.

— Ну вот. Металлические заготовки достать сравнительно легко, для них годятся многие вещи, от кусков металлолома до частей строительной арматуры. Давайте посмотрим первый ролик, а потом я покажу на практике, как закреплять заготовку в зажимном патроне.

Прошло около часа, пока Александр учил Дмитрия азам обращения с токарным станком, технике безопасности и остальным деталям. Далее они с Гришей наблюдали через простой звукоизолирующий стеклопакет за тем, как Дмитрий в импровизированном цехе тренировался вытачивать металлические цилиндры нужного диаметра. Григорий удовлетворённо кивал головой.

— Завтра ещё приду, буду продолжать его учить. Работа достаточно простая, но допуски на диаметры, чтобы электромагнитная граната работала, не более двух десятых миллиметра. Ничего, пару недель потренируется, у него должно начать получаться. Парень толковый, только явно побаивается механизмов. По мне это и к лучшему, будет осторожнее. — сказал Александр.

— Я всё равно тебя не понимаю. Ты же бионик. А фактически действуешь против своих. — покачал головой Григорий.

Александр усмехнулся, посмотрел Грише прямо в глаза и заговорил полушёпотом:

— Знаешь, Гриша, бионики бывают разными. Как ты думаешь, кстати, почему нас не называют роботами, андроидами или другими терминами, которые придумали ещё… да больше сотни лет назад?

Григорий пожал плечами:

— Ну, вы мало напоминаете тех роботов из старых фантастических фильмов. Там было что-то полностью из металла и электроники. Ты же больше похож на живое существо. Кожа пластик, но чувствительный и самозалечивающийся. Мышцы скорее похожи на человеческие, а не на пневматические или сервоприводы. Электроники внутри, конечно, полно, но скелет — биополимерный композит, мозг — гелево-полимерная структура плюс внешняя квантовая нейросеть. Как-то мало вы похожи на роботов, — усмехнулся он, — так что термин «бионический организм» или «бионик» точно подходит больше.

Александр задумчиво скривил губы:

— Ты описал техническую часть бионика. А сознание? Как ты думаешь, откуда оно берётся?

Григорий знал ответ, который и озвучил сразу же:

— Формируется генерирующей нейросетью, это не секрет. Не обладающая разумом нейросеть, которая создаёт уникальную личность на основе больших данных, доставшихся от многолетних исследований нейрофизиологов. Чтобы разум бионика был как можно более похож на человеческий, это был логичный ход.

— Да, а потом к этой личности подгружается человеческий опыт и навыки общения, школьный курс и многое еще, что смогла себе выстроить в «голове» генерирующая нейросеть. Хлоп — и готов бионик! — усмехнулся Александр, — А ты не задумывался, что не все бионики возникли именно так?

Брови Григория поползли вверх. Этот факт явно был для него откровением. В воздухе повисли секунды тишины, после чего он попросил Александра объясниться. Тот пожал плечами:

— Я один из первых биоников. Этому организму, — Александр чуть развёл в сторону руки и огляделся, разглядывая своё тело, — почти семнадцать лет.

— Погоди-ка, — мотнул головой Гриша, — но ведь первые бионики, о которых мы знаем, появились около шести-семи лет назад?

— Да, ты прав, — кивнул Александр, — я не совсем бионик. Организм — хотя я чаще говорю «механизм» — у меня приблизительно такой же, с поправкой на время появления, сейчас используются другие поколения материалов. Но вот моё сознание гораздо старше и не было создано той самой генерирующей нейросетью. Сейчас, плюсуя возраст бионика, мне было бы порядка девяноста лет.

Александр явно наслаждался произведенным эффектом, Григорий сидел с приоткрытым ртом. В конце концов тот собрался с мыслями и пробормотал:

— Тогда откуда…

— Откуда взялась моя личность и сознание? Как ты знаешь, в прошлом веке некоторые слишком увлеклись моделированием миров. На данный момент обнаружено двадцать четыре заархивированных эмуляции. Это полноценные человеческие миры, с настоящими людьми, не подозревавшими о том, что в реальности они не существуют. Достаточно давно существует идея переноса этих людей в реальный мир. Но, сам понимаешь, клонирование человеческого тела процесс достаточно простой, а вот перенос в него сознания — вовсе не банальная процедура, поскольку связана с созданием биологической структуры прямо внутри мозга, что современная наука пока выполнить не в состоянии. Но эксперименты ведутся, и моё присутствие здесь прямо показывает, что есть и успешные попытки. В организм бионика перенести сознание из эмуляции оказалось гораздо проще, чем в клонированное человеческое тело, — пожал плечами Александр.

Григорий присвистнул:

— И… много вас таких? В смысле биоников, бывших раньше людьми из эмуляций. И почему выбрали именно тебя?

— Было пять человек. Эксперимент был признан удачным частично, трое не смогли сохранить сознание и были уничтожены. Так что теперь нас таких только двое.

У Григория вытянулось лицо:

— Что значит уничтожены?! Это же… люди!

— На самом деле, здесь претензий нет, — грустно улыбнулся Александр, — наши личности были «запущены» в ограниченной эмуляции мира, с нами провели беседу и предложили участвовать в эксперименте. Предупредили о возможной неудаче. Зная меня, ты сам понимаешь, когда вариантов развития событий всего два: «лежать» вместе со всеми остальными эмулянтами на полке в архиве и ждать, когда само собой произойдёт что-то хорошее, или же попробовать что-то изменить, я выберу второе.

— Что случилось с остальными тремя? Тебе известно? — на удивление, Гриша задал именно этот вопрос. Александр кивнул:

— Да, сенсорное голодание, которое испытал разум сразу после переноса сознания. Дело в том, что связи с органами чувств старого тела и нового очень разные. Когда твоё сознание попадает в тело новое, ты фактически оказываешься отрезан от внешнего мира: различаешь разве что свет и тьму, не умеешь фокусировать глаза, не можешь говорить и двигаться. Даже с телом бионика мне пришлось потратить полгода на адаптацию, заново научившись слышать, видеть, ходить, говорить. А у этих трёх разум просто не вынес отключения от органов чувств. Фактически они сошли с ума и остатки их сознания пришлось стереть. Остались копии в эмуляции. Когда-нибудь, возможно, им повезёт больше, чем в этот раз.

— А второй выживший? Кто он?

— Желаешь познакомиться?

Григорий кивнул. Его собеседник ответил после долгого вздоха:

— Тут есть определённые проблемы. Я с ним общаюсь довольно близко, но дело в том, что он не знает, что бионик.

— То есть как?!

— Вот так! — развёл руками Александр, — Над всеми нами, над пятью эмулянтами, были поставлены немного разные эксперименты. Мне достался организм как у современных биоников. Ему тоже бионический, выбора ведь нет, но без способностей бионика. Полностью аналогичный человеческому. Он ест, спит, ходит в туалет, моется, бреется, чешет спину когда она чешется. И, скажу тебе, на него у меня очень большие надежды.

— Он знает о нас? — встрепенулся Гриша. Александр кивнул. Гриша открыл было рот, чтобы что-то сказать, но тут же успокоился. Если Александр решил довериться кому-то, значит он этому человеку абсолютно доверяет. Хотя человеку ли? Видимо, да, раз тот себя считает им. На какие-то секунды в воздухе опять повисла тишина, которую прервал Александр:

— Так вот, на него у меня большие надежды. Надеюсь, мы сможем направить человечество по правильному пути. Но вот что делать с биониками? Он для меня — ответ. Мы можем сделать биоников людьми.

Григорий присвистнул. Кажется, за сегодняшний вечер он узнал об Александре и его планах едва ли не больше, чем за прошедшую пару лет.

Помолчав немного, Григорий сменил тему:

— Как твоя новая пациентка? Пришла в себя?

— Знаешь, на удивление хорошо. Если можно так сказать в её ситуации. У неё очень развита эмпатия и она хорошо схватила мою мысль. Не думаю, что она откажется от Михаила, когда его механизм восстановят, но думать головой Марина явно начала. Нам бы тысячу таких, как она. Но мы в начале пути, думаю, до результата идти ещё годы. Боюсь только, как бы задуманная нами тихая революция не превратилась в кровавую резню. Ведь наша группа не единственная, сам понимаешь. Кроме «Очищения» есть десятки других, не все так избирательны, как мы. Я потратил немало ресурсов, чтобы получить доступ к медицинским документам Марины. И это при том, что я врач! А вот месяц назад в соседней экономической зоне парень чуть не умер, когда местные горе-заговорщики ликвидировали его девушку-бионика. У него из имплантов был только легкий сервопривод в локте, но болевой шок от сгорающей внутри тела электроники велик, — покачал головой Александр, — боюсь, такими темпами мы станем изгоями, а не спасителями человечества.

Гриша поудобнее устроился в кресле, широко расставив ноги и, сначала чуть подавшись вперёд, а затем подняв глаза на Александра, спросил:

— Почему ты всё ещё уверен, что бионики — гибель для человечества? Ты сам бионик и человек. Люди могли бы пойти и по этому пути.

Александр кивнул, соглашаясь:

— Да, люди могли бы слиться с машиной. И в будущем, вероятно, они это сделают, когда будут нужные технологии. Ещё ты прав в том, что я — человек. А все эти бионики типа Миши людьми никогда не были. Только суррогатами, но такими на первый взгляд идеальными, что люди становятся не нужны друг другу, повсеместно замещая своих партнеров на них. А я люблю человечество и хочу, чтобы оно выжило, а не превратилось в домашних животных рядом с этакими полуангелами.

Александр уселся в кресло напротив, вначале покосившись на окошко, за которым Дмитрий продолжал постигать азы металлообработки.

— Мы в начале пути. Нам нужны тысячи таких, как Марина. Тех, которые поняли. Нужны тысячи, чтобы из них выделились десятки, которые станут рупорами грядущей тихой революции, которая вновь развернёт человека к человеку, — другими словами, но в который уже раз произнёс Александр, глядя в пространство перед собой.

— Разве бывают тихие революции? — пожал плечами Григорий.

— Вспомни хотя бы термин столетней давности, «научно-техническая революция». Она прошла гладко и даже незаметно, без кровопролития. Так что шанс есть, пусть и не слишком большой…

На этих словах Александр резко поднялся с кресла и распахнул дверь в соседнюю комнату. Дмитрий уже высвободил из зажимного патрона последний на сегодня обточенный цилиндр и взял в руки штангенциркуль, чтобы измерить диаметр готовой детали.

Где-то через неделю, ближе к вечеру, Гриша получил входящий звонок от Александра. Это заставило Григория улыбнуться: всё же Саша был человеком, с большим жизненным опытом и десятилетиями привычек за плечами. Сейчас люди почти перестали друг другу звонить, вместо этого отправляя собеседнику голосовые или текстовые сообщения. Так было банально комфортнее: ты не отвлекал адресата от дел, тот мог просмотреть твоё сообщение в любой удобный ему момент. Кроме того, нейросеть оператора успевала преобразовать сообщение в текст, проанализировать контекст, корректно перевести его с языка на язык. В общем, обычные звонки давно стали почти такой же редкостью, как когда-то бумажные письма или открытки. Но от Саши пришел именно голосовой вызов. Григорий улыбнулся и коснулся двумя пальцами мочки уха, принимая звонок.

— Привет, Гриша. Помнишь, ты хотел познакомиться с тем, другим биоником? Могу организовать тебе сегодня встречу, часа через полтора. Устроит? — раздался в ухе голос Александра. Получив положительный ответ, тот сказал, что зайдет за Гришей в оговорённое время.

Александр чуть опоздал, совсем по-человечески. Пожав друг другу руки, они вышли в заснеженный город.

— Далеко идти? — поинтересовался Григорий, заметив, что они пошли по тротуару, а не свернули к стоянке с капсулами такси.

— Нет, несколько кварталов. Я тут завёл небольшую… конспиративную квартиру, что ли, — усмехнулся Александр, — Сам понимаешь, ко мне вряд ли стоит идти, чтобы лишний раз не привлекать внимание зональных органов власти. К нему домой тоже, у него семья, да и ребёнок маленький. К тому же, я хочу раскрыть ему тайну о том, кто он такой. Так что небольшой шоковой реакции не избежать.

— Подожди, — Григорий остановился как вкопанный посреди тротуара, — Семья? Ребёнок? Ты хочешь сказать, что экспериментаторы предусмотрели даже это?

Александр пожал плечами, глядя на тротуар, по которому они шли. Всё не то, чем кажется, подумалось ему. На вид — под ногами простой, черный асфальт. Только вот по бокам от него газоны покрыты сугробами снега, а он остаётся сухим и чистым, без следов воды или наледи. Подлетающие снежинки вдруг резко тают в сантиметре над покрытием, мгновенно впитываются в поверхность вместе с пылью и загрязнениями и куда-то отводятся. За внешне простым скрываются десятилетия работы инженеров и биотехнологов, тротуар сам себя чинит и обслуживает. Вернувшись взглядом на Гришу, он ответил:

— Ну да, я же тебе говорил, что он — человек. Создатели его тела предусмотрели и это, причём выработка половых клеток полностью соответствует генетике, которая была у него в эмуляции. Всё продумано. А вот рассказывать ли своей семье о том, что он узнает сегодня о себе — это уже будет его выбор. Как бы то ни было, он и до, и после этого останется человеком.

Они неспешно отправились дальше. Григорий покачал головой и произнёс:

— Знаешь, в последнее время я узнал от тебя о нашем мире слишком много нового. Скажи ты сейчас, что мы все тоже живём в эмуляции или что нашим миром на самом деле правят рептилоиды я, пожалуй, не сильно удивлюсь.

— Насчёт рептилоидов у меня нет данных, а вот про эмуляцию — говорят, что такое невозможно доказать, — ответил Александр после короткого смеха.

— Слушай! Ты же говоришь, что он ест, пьёт? А мы с пустыми руками. Может, знаешь хотя бы алкогольные предпочтения? — Гриша кивнул на маленький винный бутик, мимо которого они сейчас проходили. Город только что отметил Новый год и всё вокруг продолжало излучать атмосферу праздника.

— Вроде бы пьёт вино, но гурманом вряд ли является. По крайней мере, я такого в нём не заметил, так что можешь выбирать на свой вкус.

Они зашли в бутик и Григорий выбрал бутылку красного вина. Расплатившись, они отправились дальше.

— Знаешь, чего мне так часто не хватает в этой жизни? — снова заговорил Александр и тут же ответил на свой вопрос, — Моих родных. Они остались там, в архивах эмуляции. Супруга скончалась, но у нас было двое детей, у них тоже семьи. Хотя, знаешь, это тоже даёт всем шанс. Если бы моя жена умерла от старости или болезней в этом, реальном мире, — Александр провёл рукой, показывая на пространство вокруг, — у неё не было бы шансов. Оставалось бы уповать только на Бога, но я агностик, а значит, сомневающийся. А так… её личность можно просто восстановить из последних снапшотов. Как и моих родителей, детей. Но как же долго этого ждать…

Александр вздохнул, совсем по человечески. Да и кем он был? Просто человеком, который получил другое тело и продолжил жить в нём. На лицо же Григория наползла хмурая тень:

— Не помню, рассказывал ли тебе. Мне был двадцать один год, в две тысячи тридцать втором. Мы с родителями поехали отдыхать на дачу и в нас на трассе врезался грузовик. Родители погибли, а я пролежал в коме шестьдесят с лишним лет. Даже Модификацию я прошёл в коме и не старел всё это время. И только девять лет назад врачам удалось меня оживить.

— Я же твой врач, Гриша, — пожал плечами Александр, — Да, мы с тобой напрямую об этом не говорили, но как психолог я должен был знать эти детали о своём пациенте.

Григорий кивнул. Говорить ничего пока не хотелось. Так и шли они молча, пара заговорщиков из организации «Очищение», признанной террористической зональными властями. Уверенные, что хотят совершить благо для человечества. А по сути — просто два человека со своим взглядом на то, каким должен быть этот мир. Каждый со своей болью, со своими проблемами. На пороге дома Александр остановился:

— Постарайся быть… помягче. И воспринять легче то, что увидишь и услышишь. Помни, что я психолог и, если что, смогу помочь.

Григорий кивнул. Ещё бы, не каждый день при нём бионику, считающему себя человеком, будут раскрывать правду.

Они поднялись пешком, по лестнице, на третий этаж. Александр приложил руку к двери с номером тридцать один. Домовой ассистент считал отпечаток ладони, дверь распахнулась, они вошли внутрь.

— Вот, познакомься. Тот самый человек, с кем ты хотел встретиться, — сказал Александр и махнул рукой куда-то влево.

Григорий развернулся и ошеломлённо замер. Перед ним была глухая стена, на которой висело большое, в полный человеческий рост, зеркало.

Часть 8. 2107

Совсем рядом, сразу в нескольких местах, с бетонного потолка начала капать вода - снаружи третий час шёл дождь. Михаил порылся в куче хлама, сваленного в углу подвала и нашёл большой кусок пластиковой панели. Стараясь не издавать много шума, он закрепил эту панель над спящей Мариной так, чтобы отвести капли. Прижав получившуюся конструкцию в нескольких местах кусками кирпичей и осколками бетона, он удовлетворённо кивнул. Марина спала беспокойно, то и дело вздрагивая во сне. Когда она ещё только начинала засыпать у него на руках, Михаил постарался соорудить ей постель из всего, что смог найти поблизости. В качестве матраца он приспособил пыльные, мягкие свёртки из пупырчатой плёнки, вывернув их внешний слой наружу. Такая пленка давно не выпускалась; похоже, хламу в этом подвале минимум лет сорок, а то и больше. На то, чтобы укрыть Марину сверху, рулонов уже не хватило, но нашлось довольно много какой-то старой одежды, рассованной по разным мешкам и ящикам. Судя по тому, что вода, пролившаяся с потолка, кое-где образовала на полу подвала ручейки и даже лужицы, решение Михаил принял правильное: пупырчатая пленка не пропускала воду.

Михаил прислушался. Непонятный поначалу звук через секунду был идентифицирован им. Это урчало от голода в животе Марины. Да, они здесь почти сутки. Но выходить было рано, облава в городе продолжалась. Где-то над головой, хорошо различаемые слухом бионика, до сих пор были слышны сирены и даже звуки стрельбы. Конечно, боевое оружие не применялось, но от парализующего тоже лучше держаться подальше. Кто же знал, что мирная демонстрация превратится во что-то иное. Ведь всё было сделано, чтобы предотвратить проникновение провокаторов… Однако, нужно что-то решать. В первую очередь нужна информация. Подвал глубокий, да и радиоканалы Миши были включены только на приём. Очень не хватало связи с облачной нейросетью, без неё было гораздо сложнее думать. Но даже на поверхности, работающий канал связи с нейросетью мог их демаскировать. Поэтому “только приём”...

Миша взял фонарик и прошёлся по помещению подвала. В одном углу бетон открошился, открывая взгляду потемневшую от ржавчины строительную арматуру, уходящую в толще стены вертикально вверх. Если она хорошо перевязана или сварена, теоретически может быть неплохой антенной для входящего сигнала. Миша взял плотную тряпку из кучи хлама и тщательно протёр поверхность арматуры от ржавчины. Потом освободил от одежды плечо - на нём под кожей ближе всего были антенны - после чего прижался им к очищенному металлу. Стабильный сигнал приходил от нескольких цифровых радиостанций и даже от третьего комплексного телевизионного канала. Миша настроился на один из потоков канала и перед его глазами развернулась картинка.

-...навстречу! Но как можно разговаривать с террористами, приносящими в жертву как биоников, так и людей! Нам ещё повезло, что обошлось без жертв, что зональная безопасность вовремя предотвратила взрывы эм-бомб на площади! Но эти ваши “демонстранты” вывели толпы людей в пятидесяти трёх городах! И в четырёх их предотвратить не удалось! А вы ещё смеете тыкать нам в лицо тем, что наши сотрудники безопасности помогали зональным?! - прокричал человек в строгом чёрном костюме и с силой стукнул ребром ладони по круглому столу, за которым сидели все собеседники. Михаил узнал этого человека, им был социальный директор компании “Бион+тех”, одного из основных подрядчиков зонального заказа в области биотехники и механики, Владимир Борисович Вешников.

- Справедливости ради хочу заметить, что пока нет официальной информации о том, что за устройства взорвались и какая из группировок или политических сил могла их изготовить. Неофициально есть данные, что корпуса устройств были произведены методом промышленной металлопечати. А значит, это либо армейские разработки, либо всё произведёно в стенах корпораций. - произнёс сосед Вешникова взволнованным, но всё же не таким истеричным тоном. Михаил не знал его по имени, но значок на правом лацкане его пиджака свидетельствовал о работе в высших зональных институтах власти, а на левом - о высоком рейтинге доверия среди социума.

- Зачем?! - закричал снова Вешников, - Зачем это корпорациям или армии?! Люди голосовали своим выбором, своими сбережениями, своими чувствами за сложившуюся традицию взаимоотношений биоников и людей. Пока не появились очередные фанатики, которые не выносят прогресса!

- Я не знаю, что вам сказать на это, - отвечал ему тот же чиновник, - повторюсь, официальных данных пока нет. Но в связи с человеческими потерями ни я, ни кто-либо ещё из управления экономической зоны пока не можем прекратить операцию сил обеспечения безопасности. Обновленные данные говорят, что число пострадавших в одном только Васюганске составило двадцать шесть человек. Пока обошлось без летальных исходов, но девять человек в тяжелом состоянии. Болевой шок и повреждения от имплантов, сгорающих внутри организма людей, очень велики. А импланты так или иначе присутствуют у шестидесяти двух процентов населения.

Последние слова чиновник произнёс, глядя на другого участника дискуссии, сидящего прямо напротив него. Этого человека Михаил знал хорошо. Александр Васильевич Сёмин, бионик, бывший когда-то человеком, создатель и идеолог сначала “Очищения”, а потом и одноимённой политической партии.

- Повторяю в который раз, - со вздохом произнёс Александр, - наши демонстрации проходят под лозунгом “не мешайте им быть людьми”. Мы стараемся открыть глаза человечеству и дать возможность бионикам стать людьми. Нам нет никакого смысла устраивать теракты. На текущий момент я не вижу сил, которым такие действия необходимы, кроме самих производителей биоников. Ведь в случае удачи нашей программы новые бионики просто перестанут выпускаться.

- Что-то раньше вы прекрасно использовали такие методы! - злорадно усмехнулся Вешников, - И ничего вам не мешало! А если вы действительно хотите помочь бионикам стать людьми, то не кажется ли вам, что свобода воли - одно из неотъемлемых свойств человека? Бионики разумны! Что будет, если бионик не захочет становиться человеком?!

Михаил послушал перепалку еще минуту, затем переключился на архивный поток канала, вещающий по циклу сжатые пакеты свежих новостей и загрузил себе весь их объём за последние пару суток. Видео из Васюганска были частично заблюрены, но помогали понять масштаб происшествия. Михаил помнил, как в прошлом они с Мариной посещали столицу Северо-азиатской экономической зоны. Васюганск был основан лет тридцать назад прямо в центре самых больших в мире, постоянно растущих Васюганских болот. Мировой спрос на углеводороды к тому моменту упал почти до нуля, из-за повального перехода на термоядерную энергию. А болота, вследствие изменения климата, стали расти ещё быстрее. И тогда из Сибири стали качать другое золото, успешно приспособив под это старую газотранспортную систему. Этим золотом оказалась пресная вода. Избыток её, накопившийся в регионе, губил экосистему. А развернутые на территории болот системы откачки отправляли этот избыток воды в Среднюю Азию, Гоби, на Кубань и в другие засушливые регионы. Молодой Васюганк процветал! Как и большинство северных городов, которые прежде были нефтегазовыми. Вот уж воистину: была бы земля, а сокровища на ней найдутся. В Сибири это поначалу было мягкое золото - соболя и меха, потом чёрное - уголь и нефть, а затем и мокрое, как в шутку его называли сами васюганцы. Конечно, любую информацию о Васюганске Михаил мог бы получить, просто подключившись к сети и к камерам города. Но раз уж решил становиться человеком, то и вести себя надо по-человечески. И они с Мариной отправились знакомиться с этим городом воочию. Помнится, их здорово рассмешил гид, рассказывающий о гербе города. На нём был изображён комар - перечёркнутый, как на старой упаковке фумигатора. Гид рассказывал анекдот, который, наверное, с рождения знает любой васюганец:

- Очень богат животный мир Васюганских болот! Здесь насчитывается до пятнадцати тысяч видов животных. Одних комаров, например, четырнадцать с половиной тысяч видов.

Как бы то ни было, на территории города комаров больше не было. Да и на огромной площади вокруг тоже. Там, где раньше было болото, теперь подрастали ценные дубовые, липовые и другие широколиственные леса, акклиматизированные со всей Голарктики. Вмешательство человека в природу здесь оказалось не то что полезным, а даже необходимым. Особенно с учетом того, что когда-то человек сам и разрушил эту природную гармонию.

- Миша? - послышался голос Марины, оторвав его от изучения эфира и другой рефлексии, - Миша, ты здесь?

- Да, сейчас подойду, не волнуйся.

Он подошёл к жене, легко коснулся её руки. Марина улыбнулась. Она попыталась оглядеться по сторонам, но было ясно, что она тщетно напрягает зрение. Слишком темно. Миша в темноте видел лучше, различал более широкий спектр. Но и ему приходилось включать фонарь время от времени.

- Я послушал эфир, скачал новости. Зональные власти не будут прекращать облаву, фабриканты пытаются всё свалить на демонстрантов. Четыре взрыва, остальные якобы предотвращены. Двадцать шесть пострадавших в Васюганске, девять тяжёлых. В Омске трое, все тяжелые, но там сработала всего одна эм-бомба и далеко. Ходят слухи, что бомбы фабричные, военных или корпораций.

Михаил присел на обломок бетонной колонны, лежащий на полу рядом и продолжил:

- Тебе бы поесть. Вот мы двое оболтусов, не догадались взять с собой бутербродов. Даже бутылку воды и ту давно выпили. Плохо, что нельзя выбраться наружу. У тебя нет никого из знакомых в соседних домах? Нужно не дальше третьего этажа, чтобы можно было в окно постучаться. Камеры в подъездах я могу частично заглушить или обойти, но вот сканер отпечатка на входе нас сразу же “сдаст”. Поэтому нужно, чтобы открыли изнутри.Марина подумала пару минут и недовольно буркнула:

- Есть один… старый знакомый, в трёх кварталах отсюда, на Колужиной, двадцать один. Если он там ещё живёт, конечно. Но это метров восемьсот, попадёмся. Разве что по воздуху пролететь или под землёй проползти. Михаил развёл руками:

- Знать бы схему подземных коммуникаций, нашли бы решение. Но их в свободном доступе нет, а в “Очищении” до легализации я не догадался их скачать. Марина посмотрела в сторону мужа странным взглядом и попросила дать свою сумку. Покопавшись в ней, она нащупала проекционные очки и протянула их мужу:

- Посмотри, может, тут что-то есть. Александр мне скидывал массив информации года четыре назад, я в неё даже не заглядывала. Михаил взял в руки очки и прижал их к плечу прямо через одежду. В воздухе повисло молчание.

- Ну что? Что-то есть? - спросила Марина спустя полминуты. Миша улыбнулся, глядя на жену. Правда, она вряд ли смогла бы увидеть его улыбку в такой темноте:

- Мариш, мы в глубоком подвале. Я отрезан от внешней нейросети, да и запеленгуют нас, если будет идти радиообмен. Поэтому мне нужно время, чтобы всё посмотреть. Думать автономно очень трудно. Марина кивнула:

- Хорошо, не отвлекаю. Извини.

Миша снова машинально кивнул и продолжил рыться в информации. Минут через пятнадцать он вернул очки жене.

- Ты права, тут много разной информации. Приблизительно в пятидесяти метрах от нас, около входа в парк, должен быть люк в систему старых кабельных тоннелей. Только непонятно, есть ли там до сих пор использующиеся кабели. Если двинемся там, нужно аккуратно себя вести и не задеть ничего лишнего, вдруг там “десятка” идёт или на трёхста восьмидесяти изоляция осыпалась. Я переживаю за тебя, - покачал головой Михаил.

- Всё лучше, чем смерть от голода, - усмехнулась Марина, но пообещала быть аккуратной.

- Смотри, мы пройдём по тоннелю и выберемся из люка на территории старого энергоузла, в сквере рядом с домом. Он наверняка огорожен, надо будет перелезать через забор. Главное, чтобы это были все сюрпризы. Многое могло измениться на местности.

- “Смотри”? - с ухмылкой переспросила Марина.

- Да, извини, мне не хватает мощности, чтобы как обычно следить за всеми нюансами речи, - развёл руками Миша, - но я изучил карту. Как будешь готова, можем выдвигаться.

- Сейчас, погоди минутку, - Марина взяла у мужа фонарик и отошла в дальний угол подвала. Михаил галантно отвернулся.

В свете фонарика они поднялись на два уровня по разбитым бетонным лестничным пролётам до старой стальной двери, которую сутки назад Миша закрыл изнутри, вставив в приваренную дверную ручку кусок толстой стальной трубы. Такого металлолома тут было полно, даже искать не пришлось. Вынув трубу, Миша попытался тихо открыть дверь. Тихо не получилось, старое ржавое железо издало противный металлический лягз. Дверь упёрлась во что-то, но образовавшейся щели было достаточно, чтобы выбраться. Михаил выглянул наружу. Подвал находился в развалинах недавно снесённого старого здания. Пространство вокруг выглядело точно так же, оно было заполнено строительным мусором, который ещё не вывезли на переработку. Правда, вокруг прибавилось следов. Территорию явно обыскивали, но найдя эту стальную дверь, скорее всего подумали, что она заперта не изнутри, а снаружи: на двери отчетливо виднелось отверстие замочной скважины. Людей вокруг не было видно, да и поздний вечер играл им с Мариной на руку. Главное не натолкнуться на патруль безопасников или отряд от фабрикантов. Марина выбралась из подвала вслед за Михаилом. Оказавшись на поверхности, она первым делом осмотрела себя, сделав недовольное лицо. Даже в сгущающихся сумерках было заметно, что одежда, руки и лицо сильно перепачканы. Миша протянул ей руку и прижал палец другой руки к губам. Марина кивнула. Они пробрались по грудам строительных обломков в тентовому забору, ограждающему площадку. Возникла загвоздка, забор не имел столбов, ограждение было гибким и мялось под нажатием рук. Закрепиться и перелезть было невозможно. Если проникли они на территорию, пройдя через распахнутые ворота и обесточенный пункт пропуска, то снова идти там же было рискованно. Суматоха наверняка немного улеглась и на пункте обязательно кто-то или что-то есть. Хотя бы дрон безопасники точно оставили, поэтому лучше через ограждение. Как же не хватает связи с внешней нейросетью… Михаил осмотрелся. В нескольких местах мощные ветви старых клёнов, расположенных снаружи, нависали над ограждением строительной площадки.

- Ты сможешь уцепиться за ветку, если я подброшу тебя вверх?Лицо Марины вытянулось, рот приоткрылся. Она судорожно огляделась по сторонам, ветви клёнов были высоко, метрах в пяти над землёй.

- А если я не успею?! - испуг в её шёпоте был настоящим.

- Я тебя поймаю и попробуем снова. Только не кричи.

Марина поняла, что Миша не шутит, подумала и кивнула. Высоты она не то чтобы боялась, но ведь она не бионик, а обычному человеку и совсем небольшое падение способно принести массу проблем. Тем более в момент, когда нельзя обратиться за медицинской помощью. В итоге всё прошло хорошо. Марина зацепилась за ветку дерева и даже пробралась по ней за пределы площадки, где ей помог спуститься Миша. Тот был уже на другой стороне, он просто перепрыгнул ограждение сразу вслед за Мариной. Оказавшись на земле, Марина потянулась к мужу и поцеловала его в губы. Пусть он бионик и не совсем человек, но он самый любимый и заботливый мужчина на свете. Пока так. И не стоит этим пренебрегать.

Издалека по-прежнему раздавались звуки сирен, но стрельбы слышно уже не было. Полсотни метров через парк они прошли спокойно, чувствительные уши бионика не уловили ничего критичного. Пришлось обойти пару камер, да где-то вдалеке один раз низко пролетел дрон, но остальные силы безопасников явно были стянуты в менее спокойные районы. Толстая стеклопластиковая крышка люка была закрыта кодовым замком, но мастер-коды были в файлах, которые Михаил скачал из очков Марины. Оставалось надеяться, что каждый вход в колодцы не фиксируется и не передается тем же безопасникам.Колодец был глубиной около трёх метров, дальше начинался технический тоннель, сложенный из прямоугольных лотков или труб: посередине стены тянулись широкие полосы органайзеров, забитых различными кабелями и проводами, за счёт чего становилось непонятно, есть ли стыки между нижней и верхней частью тоннеля. Освещение не работало. Большинство кабелей, скорее всего, тоже давно не использовалось. Несмотря на органайзеры, кое-где приходилось перебираться через переплетения проводов. Михаил заметил, что тоннель всё же используется и под современные коммуникации. То тут, то там сверху спускались ярко-жёлтые трубы, шли вдоль тоннеля и снова поднимались наверх. Почти повсюду подобные коммуникации давно вытеснили разрозненные оптические линии. Такая “труба” изготавливалась в заводских условиях и содержала в себе до десятка тысяч световодов, легко соединяясь в протяженные системы с помощью заводских же оптических фитингов. В свете фонаря постоянно появлялись и какие-то другие детали, но Михаил старался не фиксировать их, мощность локального мозга не позволяла составить целостной картины. Хватит и того, что они понемногу продвигались вперёд. Марина споткнулась в паре мест, однажды даже приложившись лицом о бетон. В итоге необходимые восемьсот метров они преодолевали больше часа, пока Михаил не вывел их в нужному колодцу. Оглядевшись перед подъёмом, стало понятно, что это путешествие тоже оставило свой отпечаток. Одежда была изодрана различными металлическими креплениями, мимо которых они пробирались. На руках и лицах, кроме следов грязи, появились какие-то маслянистые пятна. Лицо Марины приобрело впечатляющую ссадину. Михаил покачал головой:

- Будем надеяться, что найдем тут укрытие. Если твой знакомый переехал, докуда-нибудь ещё мы доберемся совсем полными оборванцами.

- Ну. А если я вскоре не поем, то ещё и сильно похудевшими оборванцами,- попыталась пошутить Марина под очередное бурчание своего желудка.

Люк изнутри открывался простым нажатием кнопки. Они очутились на территории настолько старого энергоузла, что по нему можно было бы преподавать историю энергетики. Непонятно, почему эти строения и конструкции до сих пор не снесли, они явно давно не используются и уж точно не красят местный “пейзаж”.

- Может, экскурсии сюда водят для молодежи? - пробурчала Марина.

Михаил непонимающе уставился на нее. Она пояснила:

- А как ты можешь ещё объяснить, что эту всю “красоту” не снесли?

На этих словах Марина развела руками по сторонам. Даже в тусклом свете, пробивающемся сквозь деревья со стороны соседних домов, территория энергоузла, наполненная ржавыми конструкциями и заросшая травой в человеческий рост, выглядела неприглядно. Михаил пожал плечами:

- Может, это всё не принадлежит городу. Хотели бы снести, но не могут. А уж о чём думает собственник, я не знаю. Давай выбираться отсюда.

Бетонный забор с ромбами, расположенный вокруг энергоузла, тоже казался раритетом. По верхнему краю его опоясывали выгнутые наружу стальные уголки, между которыми была уложена “егоза”, а кое-где даже колючая проволока. Проволока давно проржавела и пришла в негодность, так что Михаил голыми руками смог за пару минут проделать в ней достаточно большое отверстие, чтобы переместить жену на внешнюю сторону. Вокруг энергоузла росли старые, большие туи. Наверное, они хорошо скрывали его от глаз живущих по соседству людей, чем лишний раз способствовали сохранности этого недоразумения.

Через пару минут супруги стояли у нужного дома. Стало заметно, что Марина не слишком рада этому факту. Но, вздохнув и собравшись, она потянулась и решительно постучала в окно на первом этаже. Стук не был простым. Это было что-то из прошлого, чего не хотелось вспоминать, но мышечная память прилежно хранила замысловатый ритм ударов. Через полминуты кто-то изнутри повысил прозрачность стеклопакета до максимума, а затем окно распахнулось и оттуда выглянул удивлённый мужчина:

- Мариша?! Ты… как здесь? Что с тобой? - глаза мужчины удивлённо пробежались по потрёпанному виду Марины и Михаила.

- Давай я чуть позже расскажу подробности? - перебила Марина, - Можешь нас впустить? Надо, чтобы ты сам открыл дверь изнутри.

Лицо мужчины стало сосредоточенным, он кивнул и закрыл окно, которое моментально стало из прозрачного зеркально-матовым. Через минуту он открыл изнутри дверь подъезда и впустил Марину с мужем в свою квартиру.

- Можно я у тебя что-нибудь съём? Больше суток не ела. - с порога начала Марина.

- Конечно, проходи в гостиную, - махнул рукой мужчина и покосился на Михаила, - Вы, думаю, тоже хотите есть?

- Нет, спасибо. Мне без надобности, - Михаил дал понять хозяину дома, с кем он имеет дело. Тот понимающе кивнул.

В это время Марина уже пробежала, не разуваясь, в гостиную и склонилась над дисплеем обеденного бокса.

- Что ты мучаешься, скажи ему голосом, - пожал плечами хозяин дома.

- Извини, мне сейчас не нужно, чтобы ассистент слышал мои команды, он может запустить распознавание. Я перекушу быстро, а потом всё объясню? - не обращая внимание на то, что ответит хозяин, Марина продолжала тыкать пальцами в дисплей.

Через минуту обеденный бокс “выплюнул” из себя большую чашку кофе и тарелку с бутербродами - самое быстрое, что можно было заказать - и Марина схватила их, даже не перемещаясь за стол. Пока она уплетала первый бутерброд, Михаил принял из её рук тарелку, чашку кофе и бутылку с минералкой, тоже подоспевшую в бокс, переместив всё на обеденный стол. Хозяин дома жестом пригласил всех сесть, а дальше была пара минут тишины, на протяжении которых двое мужчин пристально смотрели на проголодавшуюся Марину, продолжающую поглощать бутерброды.

Марина закончила и со вздохом откинулась на спинку кресла. Хозяин дома ещё раз оглядел гостей:

- Давайте я выдам вам чистые вещи, полотенца? Приведёте себя в порядок. А то вид у вас такой, как будто в грязном подвале сутки просидели.

Супруги переглянулись. Хозяин дома усмехнулся:

- Что, неужели угадал?! Первый раз со мной такое, попал пальцем в небо.

Накопившееся напряжение слегка спало, Михаил пошёл первым принимать душ. Марина и хозяин дома остались вдвоём.

- Этот мужчина… твой муж? Как его зовут?

- Да. Его зовут Михаил, - коротко ответила Марина, испытывая неловкость и не зная, как её преодолеть. Хозяин дома вопросительно приподнял бровь, но поняв, что ответа на неявный вопрос не будет, сменил тему:

- Судя по тому, что я вижу, вы участвовали в демонстрациях, - констатировал он. И продолжил:

- В городе сейчас комендантский час, повсюду облавы, корпораты прикинулись помощниками безопасников и хватают таких, как вы. У безопасников камеры точно переполнены, а значит, корпораты сажают людей в свои застенки, где уже всё зависит от их “доброй воли”, - усмехнулся хозяин дома, брезгливо передёрнув плечами, - думаю, что в первую очередь от них вы и скрываетесь. Оно и понятно, если ваша “тихая революция” свершится, фабриканты потеряют больше половины своего сбыта. Значит, из их камер выйдут не все. Кого-то купят, кого-то будут шантажировать, а кто-нибудь и просто потеряется, как будто и не было. Сейчас им такое провернуть, конечно, сложнее, чем в прежние времена. Но сложившаяся система будет сопротивляться до конца. И не факт, что не победит.

Марина удивлённо взглянула на него:

- И это всё ты понял просто из трансляций по эфирным каналам, во время комендантского часа? Они же в сети наверняка всё отрубили, нет никаких источников данных, кроме официальных! Хотя… в уме тебе не откажешь, это я давно поняла.

- Спасибо,- шутливо-церемониально склонил голову хозяин дома, - Только добавлю, что я не поддерживаю ваше движение и даже имею противоположную точку зрения. Но и действия фабрикантов поддержать не могу, как противник насилия.

Послышались шаги, в гостиную вошёл Михаил, свежий после душа. На нем были футболка и шорты хозяина дома.

- Давайте всё же официально познакомимся, - сказал он, - я Михаил, муж Марины. Вы, я так понял, в прошлом её хороший знакомый.

Хозяин дома встал, наконец-то пожав гостю руку:

- Да, в некотором роде… Очень приятно. Меня тоже зовут Миша.

“Значит, Миша”, подумал про себя Михаил, внимательно глянув на хозяина дома. “Судя по доставшемуся мне имени, у них были не только дружеские отношения.”

Марина покраснела. Она никогда бы не подумала, что спустя столько лет её может задеть простое знакомство с оглашением имён. Но муж нагнулся к ней и на ухо шепнул:

- Иди помойся. Я не растеряюсь, не переживай.

Марина воспользовалась шансом, слишком поспешно схватив вещи и скрывшись за углом, по пути к ванной комнате. Михаил проводил её взглядом и уселся в кресло напротив хозяина дома:

- Спасибо, что приютили нас в своём доме. Я понимаю, что мы подвергаем вас риску, но прошу возможности остаться ненадолго. Судя по косвенным признакам, которые я вижу, вы с Мариной когда-то расстались. Думаю, вам не очень приятно видеть друг друга. Но добраться мы смогли только до вас, больше Марина не смогла вспомнить никаких знакомых поблизости.

Хозяин дома махнул рукой:

- Да какое там, столько лет прошло. Мы с Мариной встречались с полвека назад. Расстались не очень хорошо, по моей вине. До сих пор стыдно перед ней. Если честно, я и не думал, что она вообще помнит моё имя. Но, как вижу, помнит. - Миша посмотрел на Михаила пару секунд и отвел глаза, - Я надеюсь, что сейчас у неё - точнее, у вас - всё хорошо в отношениях. Странно, что Марина вообще решилась добираться до моего дома. За эти годы я мог несколько раз переехать.

“Или просто регулярно уточняла в сети, не переехал ли ты”, подумал про себя Миша.

Вслух же он спросил:

- Я частично слышал ваш с Мариной разговор. Вы не поддерживаете наше движение за то, чтобы превратить биоников в людей. Если не секрет, почему?

- Если честно, меня полностью устраивает текущая ситуация.

Михаил - муж Марины - посмотрел на хозяина квартиры таким вопросительным взглядом, что тот поёжился. Потом, собравшись, ответил:

- Сейчас… всё станет понятно, - произнёс он полушепотом и громко скомандовал, - Ассистент! Разбуди, пожалуйста, мою супругу и позови её в гостиную.

Покосившись на гостя, он пояснил:

- Мы уже готовились лечь спать, жена уснула, я тоже собирался. Сейчас подойдёт.

- Может, не стоит будить человека? Да ещё через ассистента?

- Нет, всё хорошо. Сейчас, она подойдёт, подождём.

Через пару минут из коридора послышался лёгкий шорох шагов, в гостиную вошла женщина в домашнем халате и тапочках. Увидев Михаила, она улыбнулась:

- О, у нас гости. Привет! Меня зовут Алла.

- Познакомься, солнце моё, это Михаил. Они с женой вынужденно зашли к нам на огонёк, перепачкались... В общем, его жена сейчас в душе, подойдёт через минуту, она быстро моется. - Миша бросил взгляд в сторону гостя, понимая, что сболтнул лишнего. Однако, тот не подал вида.

Маринин муж смотрел на супругу хозяина и думал, что же сейчас будет. Дальнейшее развитие событий не укладывалось у него в голове. Как же сложно думать без внешней нейросети…

В этот момент из-за поворота в коридор вышла Марина в банном халате, на ходу вытирая волосы махровым полотенцем. Увидев Аллу, она остановилась как вкопанная. После чего оперлась спиной о стену и прошептала:

- Да уж. Не думала я, что всё до такой степени запущено…

Алла была копией Марины. Женщина-бионик, чья внешность была полностью скопирована с неё. В воздухе повисла даже не пауза, а полная тишина. Прервал её тихий, как будто виноватый, голос хозяина квартиры:

- Ну, собственно, поэтому я и не поддерживаю ваше движение. Меня больше устраивает то, что есть.

Марина ещё раз посмотрела на супругу хозяина дома, вздохнула, прошла в гостиную и уселась в пустующее кресло. Посидев несколько секунд, она вновь ощутила дискомфорт от мокрой головы и продолжила вытирать влажные волосы. Взгляды всех троих, находящихся в комнате, были направлены в сторону хозяина дома. Тот чувствовал немой вопрос в свою сторону, но не знал, что же ответить. Было заметно, что он занервничал и, даже готов был нападать в качестве защиты. Наконец он начал выдал раздражённым тоном:

- Да понимаю я, что всё выглядит как полный идиотизм! И моя жена, и её имя…

- Имя? А как её зовут? Тоже как меня?! - перебила его Марина.

- Нет, её зовут Алла, - ответил ей муж.

Раньше Михаил не видел у жены такой реакции, пришла пора удивляться ему. Марина застыла на секунду с приоткрытым ртом, затем схватилась за голову обеими руками и, наконец, выдала что-то трёхэтажное в сторону хозяина дома. Её лицо было красным, стало заметно, что имя женщины-бионика произвело на неё сильное впечатление, прежде Марина практически не использовала нецензурную лексику.

- Мне кто-нибудь объяснит, какого всё-таки чёрта здесь происходит? - достаточно спокойным, слегка строгим голосом произнесла Алла.

Тут Михаил заметил, что её голос тоже был скопирован с марининого. Ситуация попахивала идиотизмом с примесью других психических отклонений.

Марина фыркнула, посмотрев на Аллу, и кивком головы показала ей на кресло:

- Ты присядь, а то ещё упадёшь. Сейчас объясню. С твоим мужем, - Марина махнула рукой в сторону Миши, - у нас были отношения лет так пятьдесят назад. Он был моей первой любовью, а она… не забывается. Он вроде тоже не встречался до меня с другими девушками. По крайней мере, с его слов.

Марина снова фыркнула и продолжила:

- Мне было семнадцать, он на год старше. Я жила с мамой - родители были в разводе - и сестрой. Сестра старше меня на два года, всё моё детство я только и помню, как она меня щемила и обижала. Есть такой тип людей, которым обязательно нужно унижать окружающих, за счёт этого они могут чувствовать себя полноценными. Мама в ситуацию не вмешивалась, говорила, что я должна учиться постоять за себя. Сестра характером была похожа на маму, я скорее на отца.

- Так вот, мы встречались с твоим мужем уже около года, - продолжила Марина, - а потом как-то прихожу домой, и прямо по классике - застаю их с моей сестрой, кувыркающихся в постельке! А вот тебе сюрприз, дорогая - мою сестру зовут Алла.

Марина вздохнула, покачала головой и заговорила дальше:

- Мне тогда… было очень плохо, мягко говоря. Я порвала все связи с сестрой и матерью. Она, кстати, как обычно, поддержала сестру. Вроде а что такого, Алла старше, ей нужно раньше устраивать свою личную жизнь. В общем, я сбежала к отцу и жила у него до совершеннолетия. Меня там скорее терпели, у отца была другая семья. Потом я поступила в универ и жила в общежитии. Столько лет пыталась построить отношения с мужчинами, никак не получалось. Мне постоянно казалось, что всё равно закончится, как с ним, - Марина кивнула на хозяина дома, - Уже потом, когда мне предложили вариант избавления от своего одиночества: отношения с мужем-биоником, который действительно поймёт и поддержит в любой ситуации, я решила - хочу, чтобы у меня всё было как в первый раз. Чтобы я была счастлива, как недолго тогда, в юности. От той меня уже мало чего осталось, но мне хотелось сохранить какую-то связь между тем счастьем и этим. Поэтому я выбрала для своего мужа имя Михаил. Может, это говорит о каком-то моем сумасшествии, не знаю. Тем более что Мишу я не видела много лет; только иногда узнавала, с удивлением, что он по-прежнему живёт в своей старой квартире.

- А теперь вижу всё вот это, - Марина развела руками по сторонам, взглянула на Мишу с Аллой и продолжила, - и понимаю, что комплексов у кого-то больше, чем у меня! Вот скажи, что нужно иметь в голове, чтобы целенаправленно выбрать себе жену с моей внешностью и именем моей сестры?! Ладно, вы с ней расстались, это бывает, это предсказуемо, но совместить меня и её в одном человеке… Что у тебя с мозгами, Миша?!

Хозяин квартиры отрицательно покачал головой и сказал:

- Мы не расставались с Аллой. Она погибла в шестьдесят первом, во время митинга против принудительной Модификации. Мы даже пожениться официально не успели. С тех пор на демонстрации я не хожу…

В гостиной вновь повисло молчание, которое на этот раз продлилось гораздо дольше.

На большом, во всю стену, лазерном экране мелькали кадры новостей. За двое суток, которые Михаил с Мариной провели в гостях у Аллы и Миши, ситуация развивалась стремительно. Не смотря на усилия “Бион+тех” и ещё пары корпораций, информация в обществе постепенно просачивалась наружу и меняла картину мира зрителя. Не все корпорации оказались настроены против демонстрантов. Третья по капитализации, “Бионика”, предпочла помогать органам правопорядка, не применяя к демонстрантам, попавшим в её застенки, собственных репрессивных мер. Показания допрашиваемых, находящихся в разных пунктах, стали разительно отличаться, что явилось поводом для анализирующей нейросети провести дополнительные расследования. Официальные результаты анализов эм-бомб выявили, что их изготовление могло быть выполнено только на промышленном оборудовании. На Александра Сёмина было совершено покушение, но за счёт бионического тела и более частых бэкапов его личность была сохранена во внешней нейросети. Восстановление его механизма займёт около месяца. Можно и быстрее, но обнаружилось завещание, в котором он просил в случае собственной гибели восстановить его тело аналогичным человеческому, без возможностей, характерных для биоников. Человек захотел быть человеком. С каждым часом общественное мнение менялось в сторону поддержки демонстрантов. Прямой доступ населения к голосованию по проблемам и ситуациям в экономической зоне переломил ход истории. Революция свершилась. Ближайшее будущее точно будет принадлежать людям, а не уйдёт под контроль разумных нейросетей.

- Знаете, на свете уже живёт как минимум один бионик, который считает себя человеком, - сказала Марина, сидя с хозяевами дома за общим столом, - Его зовут Гриша. Он, как и Александр, попал в наш мир из одной эмуляции. Правда, считал, что просто пролежал в коме много лет. И теперь ждёт, чтобы ему позволили восстановить из эмуляции своих родителей, по программе воссоединения семьи. Так вот, он стоял у истоков создания “Очищения” вместе с Александром. Когда узнал, что он человек-бионик, перестал участвовать в деятельности организации, сосредоточившись на своей работе, жене и дочке. В демонстрациях он тоже не участвовал.

- Интересно! - оживился Михаил, хозяин дома, - И как он объясняет своё решение?

- Объясняет тем, что он человек. А выбор должен быть коллегиальным решением людей и биоников. Говорит, что ему нечего выбирать: он человек, жена тоже, ребёнок тем более. По мне, объяснение немного за уши притянуто, но это его выбор.

Выпуск новостей на экране сменился круглым столом, за которым собрались эксперты: психологи, техники, биоинженеры и даже представители каких-то совсем специфических профессий вроде нейронного материаловедения; непосвящённому трудно понять даже то, чем же, собственно, занимается эта отрасль. Выпуск, похоже, вёлся из проекционной студии. Технология появилась не так давно, но уже снискала популярность среди трансляционных видов новостей. Вот и сейчас, на экране, она раскрывала свои плюсы. Круглый стол, который мог вместить буквально десяток человек, динамически менялся, в зависимости от того, кто вёл беседу. Приглашённых было в несколько раз больше и они автоматически оказывались за этим столом, когда присоединялись к беседе. При этом они ощущали себя присутствующими в студии, включались в живое общение. Если учесть, что для этого им не нужно было даже покидать свои квартиры или места работы, технология оказывалась крайне удобной.

- Скажите, какие сложности могут испытать бионики, принявшие решение стать равным человеку? Тем более сейчас возможности их тел куда выше возможностей человеческого организма, - спрашивал ведущий.

- Пожалуй, я отвечу на этот вопрос, - присоединилась к беседе женщина, на лацкане костюма которой красовался значок, говорящий о её принадлежности к зональной академии наук, - Если рассматривать ограничения, которые мы не можем пока решить технически, то это функция деторождения для женщин-биоников. Существующие технические комплексы, позволяющие человеческому зародышу развиться в полноценного ребёнка и “родиться” на свет, всё ещё слишком велики, чтобы поместиться в тело женщины. Бионики, которые захотят иметь детей, смогут осуществить это только с помощью внешних механизмов. Опять же, в генерации сперматозоидов и яйцеклеток, соответствующих личности и фенотипу их носителя, проблем нет, технологии давно существуют и отлажены. У мужчин-биоников технических ограничений на детородные функции не существует, как минимум из-за простоты реализации.

- А что Вы скажите о психологии? Сложности, которые они испытают, когда ощутят ограничения своего тела, которых раньше просто не было?

Тут к беседе присоединился мужчина, представившийся Андреем:

- Я работаю психологом и, как большинство врачей нашего времени, сам являюсь биоником. Кроме того, что в мою память загружен большой массив психологической теории и практики, сами понимаете, я могу смотреть на ситуацию не только с позиции человека. Для большинства биоников, решивших стать людьми, грядущие изменения будут шоковыми. Но шок этот ожидаем, в любой момент каждый из нас может приближённо осознать ограничения человеческого тела. Для этого достаточно отключиться от внешней нейросети и всех возможных интерфейсов наподобие радиообмена. Скажу прямо, бионики обычно не любят такое состояние, в нём часто чувствуешь себя… инвалидом. Когда тебе что-то дано изначально, а потом ты вдруг лишаешься этого, потеря ощущается очень весомо. Но! При этом более восьмидесяти процентов из нас поддерживают движение “не мешайте им быть людьми”. И дело не только в том, что пресеты нейросетей изначально влюбляют бионика в своего партнёра, нет. Дело в том, что мы хотим быть равными. Мы хотим быть людьми, а не няньками для разбаловавшегося человечества. Людьми, а не домашними животными. Всякий другой статус, кроме человеческого, ставит нас либо выше, либо ниже людей. И если человек на данный момент технически не может стать равным нам по мощи своего интеллекта, возможностям тела и другим параметрам, то вариант всего один. А ещё мы, при всех потерях, приобретём то, о чём раньше не могли и мечтать - возможность завести собственных детей вместе со своим любимым человеком…

Диктор продолжал рассказывать. Марина украдкой поглядывала на мужа, пытаясь понять его реакцию. Михаил улыбнулся. Сейчас он был подключен к внешней нейросети, мысли текли очень легко и, конечно же, ему было просто заметить реакцию жены.

- Не волнуйся, Маришка, я всё это знаю, - прошептал он ей на ухо, чуть сильнее обняв, - знаю и действительно этого хочу. А ещё хочу вместе с тобой родить и воспитать нашего ребёнка. Марина почувствовала тепло, разливающееся внутри. Какой же счастливой она чувствует себя рядом с мужем! Вот только насколько понимает он, что быть человеком - это не так уж и просто? Пока не попробуешь, не узнаешь… Она посмотрела на хозяина дома и его жену. Вот уж кому будет непросто, так это им.

———

Михаил открыл глаза. Выбор сделан, он в новом теле. На первый взгляд, в таком же. Подниматься с больничной койки было неожиданно тяжело. Глаза слепило солнце, бьющее из широкого окна. Отрегулировать затемнение хрусталика глаз не получалось, пришлось сощуриться, чтобы слепило не так сильно. Шлёпанцы, стоящие около койки, не очень приятно воспринимались кожей ног. Плечо чесалось. Где-то внизу он заметил странное ощущение. Оценив его, понял, что хочет в туалет. Накинув на плечи халат, висящий на стуле, Михаил запахнул его поясом и вышел из своей палаты в поисках туалета, едва не поскользнувшись на влажном полу, по которому только что прошёл с влажной уборкой робот-пылесос. Двигаясь по направлению стрелки, указывающей на расположение туалета, Михаил прошёл мимо ресепшена, где увидел ожидающую его Марину. Она подошла к мужу и обняла его. Он ответил на объятия и поцелуй, каждую секунду не переставая думать, что хочет в туалет и вот-вот может произойти неприятное. Какое-то новое чувство шевельнулось внутри. Вдруг он понял, что это то самое “раздражение”; он никогда раньше его не испытывал, тем более по отношению к своей жене. Быть человеком действительно оказалось неожиданно непросто, буквально с первых минут.

Часть 9. Операционная

Михаил потёр виски. Головная боль и не думала проходить. Не спасали ни кофе, ни таблетки. Организм, ставший настолько человеческим, что управляющее им подсознание реагировало даже на кофеин и лекарства, уже не выдерживал этого бешеного темпа. Даже термин «механизм» стали всё реже употреблять по отношению к бионикам, ставшим людьми. Механизм — это что-то надёжное, что работает без устали, не ломается и вообще слабо ассоциируется с нежностью и хрупкостью человеческой плоти. Хотели быть людьми? Получите все нюансы, от потребности спать и ходить в туалет до необходимости посещения спортзала, чтобы мышцы не слабели. Неудивительно, что спустя сутки, за которые удалось поспать максимум пару часов, Михаил буквально валился с ног. Головная боль и глаза, закрывающиеся почти на ходу, тоже не способствовали хорошему самочувствию.

Врачей не хватало. Будь Михаил, например, психиатром, это было бы терпимо: нагрузка на них возросла незначительно. Но он был хирургом. Казалось бы, в окружающем мире ничего не должно было измениться и те же самые штатные четыре хирурга клиники, ранее бывшие биониками, должны справляться с обслуживанием населения их полумиллионного города. Но всё было не так. Совсем не так.

Хорошо, что существовали нанороботы, умеющие помогать иммунитету. Хорошо, что не имеющие личности медицинские нейросети могли самостоятельно проводить операции небольшой сложности, наподобие удаления аппендицита. Но сложные случаи, что-то вроде установки электромеханического протеза, при которых необходимо было контролировать соединение нейронов живого человеческого тела с интерфейсами электроники, приходилось вести Михаилу. А ведь потом еще нужно запрограммировать протез так, чтобы он понимал родные для организма человека сигналы нейронов, без ошибок передавал осязательные импульсы и многое другое. Михаил координировал работу множества систем, отвечающих за разные этапы операций. Раньше, пару лет назад, ещё будучи биоником, он поступал проще: заступив на смену, просто подключался к функциональному модулю операционной — этакому многорукому пауку, висящему над операционным столом. Подключался к его камерам, датчикам, манипуляторам. Не всегда для этого ему приходилось даже приходить в больницу. Если дежурный хирург не справлялся, он просто обращался за помощью к своим коллегам. Тогда Михаил подключался удалённо, через защищённое соединение, к дополнительному функциональному модулю операционной и помогал коллеге. Личное присутствие требовалось, чтобы подготовить пациента к операции, но с этим хорошо справлялся и средний медицинский персонал, среди которого было немало людей. Сейчас всё стало сложнее: удалённо не подключишься, за работой оборудования можно следить только с проекционных экранов, никакого прямого подключения к технике и прямого контроля. Все процессы стали идти в разы медленнее, в случаях массовых травм всем четырём хирургам приходилось днями и ночами торчать в больнице. В последний месяц нагрузка возросла ещё больше — ушёл в отпуск один из хирургов. С учётом того, что за пару месяцев до того уволился ещё один из них, не выдержав темпа работы — а что поделать, теперь, будучи людьми, они элементарно уставали — ситуация стала выглядеть куда более плачевной. Очередь из пациентов только росла, многих тяжелобольных приходилось погружать в гибернацию. Здорово помогло бы увеличение количества хирургов, да где же их взять… Производство новых биоников было признано неэтичным, а подготовить хирурга-человека — не такая простая задача, около восьми лет обучения и несколько лет практики. Говорят, что таких хирургов в Северо-Азиатской экономической зоне можно по пальцам одной руки пересчитать. В некоторых соседних экономических зонах трансформация врачей-биоников в людей была официально приостановлена, до решения этих проблем. Угораздило же оказаться на самом острие прогресса…

Отношения с женой тоже оставляли желать лучшего. Вроде она всё понимала, про работу и усталость, про врачебный долг. Но когда ты годы подряд был чутким и жизнерадостным, практически идеальным мужем и любовником, но теперь пропадаешь на работе безвылазно, а в редкие моменты визитов домой просто заваливаешься спать — немудрено, что в отношениях появится трещина.

Не так давно они с Мариной натурально поцапались из-за его графика работы. Он, как всегда, явился домой под утро и еле-еле стоящим на ногах. Даже сам этот факт звучит так, будто речь идёт про алкоголика. Но нет, он всего лишь врач, у которого много работы.

Марина не спала. Она ждала мужа в гостиной, в полутьме смотря какой-то старый фильм на проекционном экране. На ней было надето что-то совсем лёгкое, кружевное и даже, пожалуй, эротичное, если бы Михаила не интересовал прежде всего сон. А ещё Марина была немного навеселе. Рядом, на столике, стояла наполовину полная — судя по настроению и задору жены — бутылка красного вина. Не добившись от мужа ожидаемой реакции, она вдруг набралась смелости, вздохнула и сказала ему прямо в глаза:

— Миша, я хочу, чтобы ты уволился из своей больницы.

Михаил натурально растерялся. Через секунду к растерянности добавились злость и раздражение.

— Ну конечно, ага! У нас и так за последний год в гибернацию были погружены двести семь новых пациентов. А сейчас ещё Антон в отпуске. Ты предлагаешь оставить в больнице одного единственного врача?!

— А ты подумай сам. У вас же в одну очередь попадают и тяжелобольные люди с необходимостью вживления искусственного сердца и всякие… придурки, потерявшие конечность по глупости!

Михаил понимал, что фактически Марина была права. Медицинская система не делала разницы между пациентами. В итоге общая очередь росла, а в гибернацию приходилось погружать именно тяжёлых — тех, кому помощь требовалась незамедлительно, они не могли ждать и поэтому соглашались на «заморозку». А такие, как позавчерашний оперируемый… Ну Марина права, иначе как придурком — как его ещё назвать? Он, видите ли, решил поупражняться в альпинизме на фасаде многоэтажного дома; одна из жильцов истерично заголосила, увидев в окне такое «зрелище». Тот утратил концентрацию, сорвался и потерял обе ноги. По сути, очень хорошо отделался, учитывая падение с высоты шестого этажа. Вот его бы поставить в конец очереди. А что? Вполне мог бы пожить без ног пару-тройку лет, пользуясь экзоскелетом. Заодно и поумнел бы…

— Ты же знаешь, что отсутствие приоритетов в медицинской очереди не мы придумали. Тут, скорее, законодательная проблема, — сделал последнюю попытку отговорить жену от необоснованных претензий Михаил.

— Ну тем более! Чем быстрее ситуация зайдёт в тупик, тем проворнее пересмотрят законы в нашей экономической зоне! Ничего, прибавится ещё пара сотен пациентов в «заморозке». Зато обратят, наконец, внимание на катастрофу в медицине! А мне муж нужен, я уже устала не видеть тебя месяцами!

Возразить было особо нечего, логика в словах Марины была. Но какая-то… женская. Михаил поймал себя на мысли, что раньше так не думал вообще, словами наподобие «женская логика» он в принципе не оперировал. Впрочем, раньше он был биоником, а не человеком. Да и очереди к хирургу тогда как таковой не существовало.

Перепалка между ними с Мариной шла ещё несколько минут. Всё закончилось тем, что они уснули в одной постели, отвернувшись друг от друга.

Как же всё это ненормально, подумалось Михаилу. Прав я или нет, но можно понять мою усталость. Марина сама устаёт, должна ощущать такие простые вещи. Нет же, «другие люди тебе важнее меня» и прочие женские аргументы. Ну вот, опять какие-то странные мысли о женщинах…

А что поделать, подумалось вдруг Михаилу. В конце концов, он ведь даже не выбирал Марину, как это происходит у людей. Любовь к ней была зашита в пресетах, загруженных в нейросеть. А теперь, когда в его распоряжении полная свобода воли, как и у любого человека… Конечно, он до сих пор любит Марину. Но вот выбрал бы он по своей воле среди тысяч женщин именно её, Михаил был не особо уверен.

Да и в остальном… Михаил вспомнил годы жизни с женой. Получается, что его создавали как машину, посвящённую ей. И как-то по умолчанию желания Марины ставились выше его собственных. Вся романтика в отношениях шла с его стороны, весь интим был полностью отражением её желаний. Михаил вдруг почувствовал, что хочет приходить с работы домой и ощущать уют, созданный для него любящими женскими руками. Ощущать тепло и заботу с её стороны, хотя бы когда он устал, а не только проявлять собственную. Какая-то злость на Марину, работу и вообще всю эту ситуацию заставила его на мгновение стиснуть зубы. Так… Надо успокоиться, выгнать из головы дурные мысли, отключиться от проблем. До следующей операции есть небольшой промежуток, часа полтора, нужно хотя бы подремать в кабинете.

Хорошо, что в кабинете есть полноценный диван. Михаил быстро снял с себя медицинскую форму, кинул её в утилизатор, переключил через ассистента режим на отдых между операциями и блаженно растянулся под одеялом. Поспать удалось чуть больше часа. Ассистент мягким женским голосом разбудил его и проинформировал, что инженеры ожидают его в третьей операционной. Михаил застонал. Да что такое, подумалось ему, ещё целых полчаса можно было поспать. Что они там, озверели? И зачем он сдался технарям, он же доктор. Стоп! А у нас что, появилась третья операционная?

Михаил нехотя встал в принтерный отсек, напоминающий открытый шкаф. Приняв позу витрувианского человека, он подождал полминуты, пока прямо на теле напечатается новая, стерильная медицинская форма. Затем попросил ассистента отвести его в третью операционную.

Операционная оказалась в новом крыле больницы. Вообще, крылу было несколько лет и Михаил, ещё будучи биоником, изучил все планы больницы и расположение внутренних помещений. Но в тот момент никакой третьей операционной даже и не пахло.

Ассистент довёл его до помещения на третьем этаже, подсвечивая стрелки на полу и стенах в пределах поля зрения. «Умная» контактная линза в левом глазу — точь-в-точь такая, какую носили обычные медработники, изначально бывшие людьми — подсвечивала прорисованные ультрафиолетовым лазером символы стрелок, не давая ему, уставшему и сонному, сбиться с пути.

Перед дверью третьей операционной его ждали двое, тоже в светлой больничной форме.

— Здравствуйте, Михаил. Меня зовут Роман, — поприветствовал его высокий худощавый мужчина, пожимая руку, — Разрешите представить, это ваша коллега, Аида.

Михаил хотел было пожать руку миловидной женщине, на которую указывал Роман. Но её тело вдруг подёрнулось мелкой электрической рябью и через мгновение стало прежним: стандартная подсказка от проекционного процессора, что перед тобой не сам человек, а его проекция.

— Ого! У нас уже полноценные проекционные студии смонтированы прямо в коридорах? — удивился Михаил после обмена приветствиями.

Роман с Аидой переглянулись:

— Вообще-то, уже более полугода все основные коридоры и помещения больницы оборудованы полноценными проекторами, — с каким-то укором в голосе произнёс Роман.

— Простите, мне как-то было не до этого. Я больше двух лет почти не вылезаю из операционной, буквально сплю на ходу, — в голосе Михаила звучала не только досада, но и немного злости вперемешку с иронией.

Роман легко улыбнулся:

— Понимаю Вас… Сожалеем, что прервали Ваш отдых, но обещаю — Вы не будете разочарованы!

С этими словами Роман приложил руку к двери операционной, которая с лёгким шипением отъехала в сторону. Большинство подобных механизмов были бесшумными, поэтому Михаил легко определил, что операционная оборудована системой регуляции давления воздуха, что может быть полезным при целом ряде медицинских процедур. Что ж, начало уже было впечатляющим, Михаил даже немного взбодрился.

Внутри помещение операционной выглядело очень необычным. Вроде бы такой же «паук», висящий над операционным столом. Только этот стол был отделён от второй части помещения огромной, во всю стену, стеклянной перегородкой. Дверей в перегородке не было, но Михаил заметил такую же гермодверь в самом отсеке с операционным столом. Роман отследил его удивлённый взгляд и снова улыбнулся:

— Отсутствие дверей не случайно. Дело в том, что не предполагается непосредственный доступ хирурга к пациенту. Сейчас мы находимся в отсеке управления. Но давайте я расскажу всё по порядку?

В голосе Романа прозвучала вопросительная интонация и Михаил кивнул. Роман продолжил:

— Дело в том, что корпорация «Бионика», сотрудником которой я являюсь, поддержала события, произошедшие два года назад. Подозреваю, что руководство следовало не только моральным убеждениям, но и исходя из знаний того, какие перспективные разработки имелись у компании. — договорил полушёпотом Роман.

— То, что Вы видите здесь, — инженер развёл руками по сторонам, — один из десятка существующих образцов сложной технической системы, уже вполне оттестированной и готовой к последнему этапу, непосредственному внедрению в медицинских учреждениях. Самое сложное в её доработке в эти два года заключалось в том, чтобы приспособить интерфейс управления сразу для двух категорий людей — и бионического, и биологического происхождения.

— Знаете… Картинка стоит тысячи слов, а возможность ощутить работу системы — тысячи картинок. Вместо того, чтобы долго рассказывать, я хочу продемонстрировать Вам все особенности использования системы на практике. Для вас, как для бывшего бионика, ощущение не будет слишком необычным, поэтому давайте приступим! — инженер был явно воодушевлён и часть этого светлого азарта ощутимо заражала окружающих.

— Что мне нужно делать? — спросил Михаил, разглядывая странное содержимое отсека управления, в котором они находились. Помимо небольшого количества мебели и стандартного набора элементов управления, остальная часть отсека была занята конструкцией, напоминающей картинку из старого бумажного учебника по биологии: нейрон и дендриты, крепящие его к стенкам помещения. «Нейрон» был крупным; пожалуй, около двух метров в самой широкой части.

Роман жестом пригласил Михаила подойти к этой конструкции, кивнул и сказал:

— Сейчас Вам нужно будет полностью раздеться.

Михаил бросил взгляд на присутствующую в помещении, молчащую до сих пор Аиду. Та легко улыбнулась и, как показалось Михаилу, в её глазах — необычного, золотистого цвета, из-за чего он признал в ней бывшего бионика — вспыхнули какие-то озорные искры. Роман легко рассмеялся:

— Не волнуйтесь, Аида — врач, ваша коллега из Васюганска. Вы в абсолютно одинаковом положении, оба будете задействованы в программе внедрения. В распоряжении Аиды практически такая же операционная. Кроме того, Вы сможете подключиться к её операционной и помочь Аиде в проведении операции. Ну, или она Вам, если возникнут какие-то сложности.

Михаил пожал плечами, скинул всю одежду в утилизатор и встал около «нейрона», стараясь не смотреть в глаза Аиде. Роман подошёл сбоку и расстегнул… банальную одежную застёжку-молнию, охватывающую «нейрон» сверху донизу. Видя удивлённые глаза Михаила, Роман хохотнул:

— Понимаю, выглядит, как будто на шлюз космолёта поставили крючок с деревенского забора. Но уверяю Вас, на функциональности это не сказывается. В новых моделях, возможно, «застёжку» поменяем. Всё, забирайтесь внутрь управляющего контура.

Михаил осторожно погрузил руку в материал внутри. Он был странным, одновременно рассыпчатым и цельным, почти неощутимым тактильно:

— Я… смогу там нормально дышать?

— Да, конечно! Модифицированный аэрогель имеет очень низкую плотность, при этом всегда как бы расступается перед Вашим телом, но остается целостным. Достаточно интересный «умный» материал.

Михаил кивнул и «нырнул». Больше всего среда внутри «нейрона» оказалась похожей на очень плотный сыпучий туман, который абсолютно не мешал дыханию, но на него оказалось возможным опереться и даже сесть.

— Для входа в рабочий режим произнесите «операционная, контакт». Для выхода — «операционная, завершение работы». — произнёс Роман, застёгивая «молнию».

— Операционная, контакт! — тут же отреагировал Михаил.

Пространство вокруг растаяло и Михаил ощутил себя, стоящим рядом с «нейроном», снаружи управляющего модуля. Он огляделся: на нем была стандартная одежда из медицинского принтера. Внутри «нейрона» плавало, раскинув руки и ноги в стороны, его собственное тело. Вот сейчас снова войду туда, подумалось ему, произнесу те же слова и внутри будет плавать уже два тела. Михаил помотал головой, отбрасывая забавные мысли о рекурсии.

— Как Вы себя чувствуете, Михаил? Где Вы? — прозвучал голос Романа.

— Спасибо, хорошо. Стою рядом с вами. Вы меня не видите?

— Я вижу, — вмешалась вдруг Аида, — И даже более того…

Аида подошла к Михаилу, протянула ему руку, которую он машинально пожал. И почувствовал прикосновение.

— А как… стать видимым для остальных? — стушевался Михаил.

— Ну, Вы же были биоником, — усмехнулся Роман, — просто вспомните, как пользоваться расширенным контролем и другими органами чувств.

Михаил потянулся к тому, что давно считал забытым опытом и вдруг буквально взвыл от восторга. Управление видимостью было мелочью — всё, кроме внешней нейросети, было подключено к его телу! Он мог видеть глазами «паука» над рабочим столом, многочисленными камерами, ощущать запахи детекторами, температуру датчиками. Вся операционная, как и раньше, была подключена к его организму. Даже сонливость как рукой сняло.

— Вы говорите, что для обычных людей доступно… всё то же самое? — с недоверием спросил он Романа.

— Да, но у людей биологического происхождения нет опыта взаимодействия с дополнительными органами чувств, поэтому есть период привыкания, что-то от двух недель до месяца. Кстати, подошло время операции. Вы примите пациента в третьей операционной? Аида может ассистировать при операции.

-Да, конечно! — не скрывая своего восторга согласился Михаил.

— И ещё, для Вашего виртуального тела этой стены, — Роман указал на прозрачную перегородку, — просто не существует.

Михаил кивнул и, шагнув прямо сквозь стекло, занял место около операционного стола.

Домой Михаил возвращался всё таким же усталым, но полным воодушевления. Ему даже подумалось, что улыбка счастливого человека, расползающаяся по лицу, выглядит несколько чужеродно. Настолько он отвык от неё за эти два года…

Марина была дома. Да и где ей быть? Специалистам, работающим в игровой индустрии — а количество таких превышало добрую четверть населения — не было даже необходимости выходить из дома. А сейчас, с распространением проекционных технологий, в которые сразу же перебежала половина разработчиков отрасли, тем более.

Настроение Марины явно оставляло желать лучшего. Но Михаил был слишком одухотворён случившимся сегодня и не слишком обратил на это внимание.

— Маришка моя, любимая! — с порога восхищённо заявил Михаил, сгребая жену в охапку. Он прокружил её несколько раз и, вернув обратно на пол, буквально впился поцелуем в её губы.

Марина была ошеломлена. Муж, тем временем, усадил её на кресло напротив и, взяв её руку в свои, начал сбивчиво и быстро тараторить, пересказывая ей события сегодняшнего дня. Когда до Марины дошла суть происходящего, она тоже издала восхищённый возглас и уточнила:

— То есть ситуация, наконец, разрешилась?! У меня теперь снова любимый муж рядом, мне не нужно чувствовать себя как вдова поневоле?

Михаил стушевался:

— Мариш, у нас есть текущая очередь и более пятиста человек в гибернации… Я, конечно, смогу успевать в разы больше. Но втроём нам разгребать эту толпу пациентов, думаю, ещё года три…

Марина вспыхнула:

— То есть, фактически, ничего не изменится в ближайшие три года? Миша, ты в своем уме?! Чему ты радуешься, объясни? Вспомни, а ведь мы с тобой ещё хотели завести ребёнка! И что он сможет увидеть дома, пустое кресло вместо папы? А потом, спустя три года — где гарантия, что не случится чего-то ещё и ты не окажешься заперт в своей больнице на новый срок? В общем, ты знаешь моё мнение по этому поводу. Нет работы — нет проблемы.

Михаил попытался вновь объяснять жене и про клятву Гиппократа, и про своё призвание в медицине, но та не стала его слушать. Просто молча направилась спать.

В течение следующих недель Михаилу было очень непросто. Сложно объяснить что-то человеку, который внезапно прекратил тебя слышать. Михаил ходил на работу, проводил операции, возвращался домой, спал, ел, снова уходил в больницу. С Мариной они стали общаться всё меньше и меньше. Зато теперь Михаил полностью уходил в работу, в которой чувствовал себя счастливее, чем в собственной семье. Мощности человеческого мозга, лишённого подключения к внешней нейросети, к сожалению, регулярно не хватало. Поэтому часто приходилось согласовывать с Аидой возможность помощи при операциях. Они стали регулярно подключаться к операционным друг друга — то Аида в помощь Михаилу, то он, наоборот, подключался к операционной Аиды в Васюганске.

Сегодня как раз был такой день. Михаил подключился к операционной Аиды, в Васюганск. Операция была не то чтобы сложной… Скорее, объемной. Тело пациента находилось при пониженной температуре, требовалось внедрение сразу двух бионических протезов и небольшая операция на головном мозге. Но пациент, по крайней мере, внушал уважение: он пострадал из-за халатности другого человека. Жаль только, что таких «других» всё больше и больше, человечество разбаловалось, живя в условиях почти полной безопасности.

Держать такого пациента в стазисе нельзя неограниченно долго, поэтому Аида и Михаил, подключившись к двум отдельным «паукам» операционной, занимались независимыми процедурами. Аида, по-настоящему виртуозно, проводила нейрохирургическую операцию над мозгом пациента, пока Михаил был занят согласованием нейроинтерфейсов правой ноги и части пальцев правой руки. Через дополнительные камеры и датчики он нет-нет да поглядывал за работой коллеги. Залюбоваться работой нейрохирурга было немудрено. Казалось, что Аида до сих пор бионик, а не человек: ожидать такой ювелирной точности, при всех ограничениях человеческого организма было чем-то запредельным. Да что там ювелиры, хирурги теперь работали с такими микроскопическими размерами, которые тем и не снились.

Михаил закончил первый этап операции и, вздохнув, опустился в кресло. Казалось бы, виртуальное тело не должно уставать, но подсознание работало против такого убеждения, передавая ментальную усталость на всё на свете. Вскоре Аида тоже закончила свою работу. На ближайшие сорок с небольшим минут тело пациента было отдано нанороботам, которые создавали сетчатый «скелет», который сшивал воедино ткани пациента и биопротезы.

— Голова? — коротко спросила Аида, увидев гримасу боли на лице Михаила. Тот устало кивнул.

Аида подошла к креслу Михаила сзади и сказала:

— Сядь ровно и расслабься.

Её руки легко взяли голову Михаила и начали очень профессионально её массировать. Головная боль понемногу отступала. Надо же, подумалось Михаилу, сейчас замени его тело бионика на обычную, человеческую плоть и кровь — он и сам не заметит разницы.

Руки Аиды проходили по вискам, находили какие-то акупунктурные точки на шее, действовали слаженно и расслабляюще. Но было и что-то ещё. Михаил вдруг понял, чем же было это «ещё». Это была нежность. Нежность, которую мужчине может дать только прикосновение женских рук, такое простое и такое… необходимое. Как вода или воздух, без которых нельзя обойтись. И вот она рядом, эта нежность. Рядом то, чего у него с Мариной не было так давно, что он даже начал сомневаться, было ли оно вообще. Организм буквально готов был взорваться. Михаил поймал Аиду за руку и тихим, дрогнувшим голосом, сказал:

— Не надо. А то я… за себя не отвечаю.

Аида внезапно наклонилась и прошептала ему на ухо:

— Ты в любой момент можешь меня остановить…

Её руки вдруг скользнули под широкий воротник больничной спецодежды, пробежались по груди. У Михаила перехватило дыхание.

— Расслабься. Ты же знаешь, это всё… не по-настоящему. Так, проверка функциональности наших виртуальных тел. — снова шепнули губы Аиды ему прямо в ухо. Михаил почувствовал тепло её дыхания на своём лице и больше уже не пытался сопротивляться.

Спустя четыре часа операция была завершена, пациент перемещён из хирургии в палату, а Михаил и Аида вновь остались лицом к лицу в операционной. Аида улыбнулась ему, в её глазах золотистыми искрами вновь сверкнули озорные огоньки. Кроме того, на них обоих так и не было одежды: куски больничной «робы» были раскиданы по полу, а для того, чтобы их тела снова оказались прикрыты, нужно было выйти из рабочего режима и опять войти в него. Да и глупо прятаться друг от друга после всего, что было. Михаил опустился на кресло. Он был смущён, но собрался с силами и сказал:

— Знаешь, мне с тобой было очень хорошо…

Аида пожала плечами, на её лице можно было прочитать лёгкое разочарование. Хотя, может быть, она просто старалась не раскрывать полностью своих чувств?

— Ты предлагаешь забыть всё, что случилось? Ну, если тебе так проще, то без проблем…

— Нет, — сначала Михаил опустил было виновато голову, но тут же поднял её и посмотрел Аиде в глаза, — я просто… хочу понять, что дальше.

Его голову не покидали воспоминания последних часов. Стройные изгибы тела Аиды, каждый сантиметр её кожи, странноватый, почему-то не сведенный шрам; её дыхание, вкус её губ и всё, что между ними произошло. Пару часов назад, да и сейчас тоже — всё это было перед глазами.

— А чего хочешь ты сам? — такой вопрос буквально застал Михаила врасплох.

— Я… — запнулся он, собрался с мыслями и всё же сказал, — Сейчас я просто хочу быть с тобой.

Михаил притянул к себе стоящую рядом Аиду и прижался губами к её животу. Её руки нежно погладили его по шее, спине, и Михаил буквально растворился в этой женщине, как и несколько часов назад.

Их встречи продолжались уже неделю. Вроде бы график хирургии был забит полностью, но теперь Михаил намеренно брался за самые сложные случаи, когда по условиям внедрения операционной они с Аидой должны были работать в паре. Впрочем, Аида при любой возможности поступала также. И в каждую их встречу они непременно оказывались в постели. Да, в обоих помещениях управляющего модуля появились настоящие кровати, доступные в рабочем режиме. Михаил и Аида сделали такой заказ разработчикам, обосновав необходимостью комфортного отдыха между этапами операции. Только не стали объяснять, что под отдыхом они подразумевали вовсе не получасовой сон.

Вот и сейчас, голова Аиды лежала на груди Михаила, а тот проводил рукой по её шёлковым волосам. До продолжения операции оставалось ещё минут пятнадцать.

— Наверное, ты знаешь об этом… Я женат. — сказал вдруг Михаил и на мгновение испугался, какие могут быть последствия такого признания. Сердце натурально пропустило удар, чего он раньше за собой не замечал.

— Тоже мне, удивил, — усмехнулась Аида, не поднимая головы с груди Михаила, — твоё обручальное кольцо сложно не заметить. Кстати, ты в этом почти ретроград, сейчас мало кто носит обручальные кольца.

— Действительно, — удивился Михаил, — знаешь, я так привык к нему, что совсем перестал замечать. А ты? Ты замужем? Или с кем-то встречаешься?

— Сейчас я с тобой, — буквально мурлыкнула Аида, проведя рукой по груди Михаила.

— Я… Понимаю. Но мне тоже хочется чего-то большего.

Аида вопросительно повернула голову, упёршись подбородком в грудь мужчины и посмотрела ему прямо в глаза:

— Что ты имеешь ввиду?

— Давай будем вместе? По-настоящему. Станем парой. Может быть, даже поженимся, если тебя не смущает такое предложение… от пока ещё женатого человека.

Аида улыбнулась:

— А ты… хорошо подумал, прежде чем сказал это? А как же твоя супруга?

Михаил сбивчиво, запинаясь и торопясь, рассказал Аиде об отношениях с Мариной. О том, что между ними творится в последнее время. О его собственных мыслях и её поведении. Аида внимательно выслушала. Потом вздохнула:

— Знаешь… Я вижу, ты торопишь события. Тебе сначала нужно разобраться в себе.

— Ты о чём? — удивился Михаил.

— Посуди сам. Ты отказался уволиться с работы, как просила твоя жена. А если мы с тобой будем парой, как ты представляешь наши отношения? Не встречами же в рабочем режиме операционной?

— Может, я перееду поближе к тебе, в Васюганск?

— И тогда тебе тоже придётся бросить больницу здесь. В итоге ты сделаешь то же, о чём просила тебя Марина, но попутно сделав больно ей самой.

Аида сделала секундную паузу, собираясь с мыслями, чтобы сказать что-то ещё. Но в этот момент прозвучал сигнал от ассистента операционной. Женщина быстро потянулась к Михаилу, нежно поцеловала его губы и мурлыкающим голосом прошептала:

— Нам пора работать. Потом договорим.

Договорить не получилось, операция заняла всё оставшееся время смены. Михаил возвращался домой в задумчивости и не сразу заметил, что Марина явно ждала его, желая поговорить. В последнее время их общение свелось разве что к дежурным фразам, наподобие «привет», «как дела». Так проще: не нужно было выяснять отношения и выслушивать нотации о работе в больнице.

Но на этот раз Марина явно хотела другого. Встретив мужа около входных дверей она, смущаясь, сказала, что им нужно поговорить. Внутри Михаила буквально затрясло. Раздражение в ожидании очередного словесного конфликта включилось сразу же, как и готовность язвить в ответ и уводить всё в сарказм. Казалось, что их чувства, взаимно пропитавшись такими эмоциями, умерли окончательно.

Заняв место в кресле около обеденного бокса, не глядя в лицо мужу, Марина вздохнула:

— Миш, я вижу, как рассыпаются наши отношения. Сейчас… вот какой-то краткий миг, когда я понимаю, что тоже виновата в этом. Я, как дура, почти два месяца старалась вынудить тебя уйти из больницы, принять решение, которое нужно мне, а не тебе. Я не стараюсь оправдаться, мне за себя по-настоящему стыдно. Но знаешь, тому есть вполне физиологическое объяснение.

Михаил напрягся и вопросительно посмотрел на Марину.

— Да, Миш… Я беременна, одиннадцать недель. Знаешь, есть старая пословица о том, что бабы — дуры не потому, что дуры, а потому, что бабы. — Марина вновь вздохнула и продолжила, — Вот и я почему-то решила «выбить» из тебя увольнение, а потом обрадовать счастливой новостью. Сам видишь, к чему это привело. Нет, чтобы просто поговорить… А меняющийся гормональный фон только всё усугубил.

Остаток вечера прошёл не так, так он ожидал. В основном Михаил прижимал к себе Марину и ладонью расчёсывал ей волосы, а в её глазах стояли слёзы. В голове у Михаила было пусто, новость о том, что он станет отцом, обнулила всё. Он не знал, что сказать жене про свою измену, что сказать теперь Аиде. На этом и закончился день. Михаил с Мариной уснули вместе. И впервые за несколько недель Марина мирно спала на его плече.

Утро было не морозным, но ветреным. Поцеловав спящую жену, Михаил вышел из дома и отправился на работу, в больницу. Был конец октября, самое начало осени в южной Сибири. Говорят, лет сто назад в такую пору мог уже выпадать снег, но за прошедшие годы климат значительно потеплел. Первые жёлтые листья падали под ноги, устилая чистый тротуар. О ночной уборке напоминали только укрытые в тени деревьев базовые станции роботов. Где-то под землёй скрывалась целая инфраструктура, где заряжались механизмы, компостировались листья и происходили ещё какие-то процессы.

— И это всё только для того, чтобы никто не видел, что стоит за красивой картинкой, — прошептал себе под нос Михаил, — никому не нужно знать о проблемах, все хотят наслаждаться результатом.

Что ж, подумалось ему, результат действительно выглядит хорошо. Как и работа протезов, которые он ставит своим придурковатым пациентам взамен утраченных рук и ног. Как и чужая семейная жизнь, когда ты видишь только улыбающиеся друг другу лица супругов и не знаешь, что у них творится на душе на самом деле.

Ветер ударил в лицо, выжимая из роговицы глаз слёзы. Впрочем, это вполне совпадало с настроением Михаила.

Войдя в больницу, он кивнул попавшимся навстречу коллегам и сразу направился в третью операционную. Там было пусто — коллега, смена которого ещё не закончилась, работал сегодня в одиночку, над достаточно простыми, текущими случаями. До начала первой операции, назначенной им в паре с Аидой, оставалось ещё полчаса. Михаил разделся и вошел в управляющий контур, подключившись к операционной Минусинска. Только там он с удивлением обнаружил, что его коллега уже пришла. Мониторы состояния показывали наличие Аиды в операционной, но в режим она ещё не входила. Михаил уселся на тот самый диван, который так полюбился им с Аидой, и просто смотрел в пространство перед собой. Голова была по-прежнему пуста, мысли отказывались заявлять о себе.

В таком виде его и застала Аида, вошедшая в режим. Той достаточно было только взглянуть на Михаила. Лицо её стало серьезным. Аида, не здороваясь, опустилась в кресло напротив Михаила и сказала:

— Рассказывай, что случилось.

— Марина… беременна. Одиннадцать недель. — Мужчина опустил глаза в пол и, казалось, говорил это просто в окружающее их пространство. — Она и «пилить» меня начала, когда узнала. Ничего не рассказала мне, хотела, чтобы я уволился из больницы. Чтобы у ребёнка был отец. А так… Говорит, что она и сама меня редко видит.

Михаилу трудно было взглянуть Аиде в глаза. Но, решившись на это, он увидел в них то, чего не ожидал. Понимание. Какая-то чересчур мудрая женщина…

— Ты не рассказывал ей о нас?

Михаил отрицательно покачал головой, снова не решаясь посмотреть в глаза Аиде.

— Ты всё правильно сделал, — уверенно и одновременно как-то тепло прозвучал голос женщины.

— Почему? — встрепенулся Михаил, — А как же… мы с тобой?

Аида поджала губы и помолчала несколько секунд. Было заметно, что она напряженно думает.

— Миша, скажи, ты ведь был биоником?

Тот непонимающе взглянул на неё:

— Да, конечно. А причём тут это?

— Как ты думаешь, чем отличаются бионики от людей? Не в плане устройства организма, а на самом деле?

Михаил пожал плечами:

— Наверное, свободой воли. Человеку не навязывают программно любить кого-то конкретного.

Аида усмехнулась:

— Наверное, в этом тоже. Но вот что заметила я. Бионики, они… как ангелы. Может, в чём-то у них и нет свободы воли, но они совершенны. А люди не такие. И даже более того, мне кажется, чтобы оставаться человеком — нужно иметь какую-то рану внутри себя. У каждого она есть, слегка зажившая рана, время от времени напоминающая о себе. А чаще этих ран несколько.

Михаил пожал плечами:

— Почему ты решила, что это так? У тебя квалификация психолога?

— Нет, — Аида покачала головой, — Просто наблюдала за людьми, давно на свете живу.

«Давно на свете живу». Эта мысль эхом зазвучала в голове мужчины. Он поднял глаза на Аиду, широко раскрыв рот:

— Погоди, так этот шрам… Это действительно…

Аида пожала плечами:

— Ну да, шрам от кесарева. Я думала, ты сразу это понял, ты же хирург!

— Да, но… Я почему-то вообразил себе, что ты тоже была биоником в недавнем прошлом. Говорят, хирургов человеческого происхождения единицы! Да и кесарево по Джоэл-Кохену не делали никому, наверное, уже лет сорок!

Аида вновь улыбнулась — легко, уголками губ, как могла только она:

— Я же говорю, давно на свете живу. Моему младшему сыну шестьдесят два.

— Почему… ты не избавилась от шрама?

Аида пожала плечами:

— Потому, что для меня это память. Память о том, кто я. В этом мире людей, поголовно выглядящих на тридцать — как мне ещё помнить, из каких времён вышла я сама? Как мне не забыть, что я живу на свете уже вторую сотню лет?

Михаил ошеломлённо сидел уже минуты две.

— Честно, я удивлялся твоей мудрости с первого дня. Теперь мне стало немного понятнее…

Аида опустила подбородок на руку, опертую о колено, и улыбнулась:

— Ты спросил «а как же мы»? Давай поговорим об этом после окончания рабочего дня?

— Операционная будет занята.

Аида улыбнулась ещё раз:

— Просто позвони мне.

Михаил шёл домой. Его рабочий день закончился. Усталость, физическая и психологическая, навалилась на него так, что, казалось, он чувствовал их груз всем своим телом. Разговор с коллегой, любимой женщиной, мудрой, женственной и вызывающей восхищение — эти все эпитеты одновременно подходили его Аиде — закончился только что. Он был недолгим, от силы минут двадцать. Михаил смотрел на росу, упавшую на ещё зеленую траву газона и думал о том, что сейчас ещё будет нужно поговорить с Мариной. Что нужно будет сделать выбор.

— Ты сам понимаешь, что не сможешь усидеть на двух стульях, — говорила ему Аида.

— Я всегда хотел ребёнка. А ещё я понимаю поведение Марины. Но… как же мы с тобой?

— Знаешь… Тут должен быть твой выбор. Выбор, с какой болью в душе тебе жить. Вспоминая нас с тобой или же вспоминая брошенную тобой жену и нерождённого ещё ребёнка.

Михаил шёл в их с Мариной квартиру и думал, что выбор, на самом деле, ещё сложнее и что правильного просто не существует. Смотреть в глаза жены как раньше, стараться окружать её теплом и заботой, а внутри тихо выть от того, что не можешь быть с любимой женщиной. Врать ей и самому себе, делая вид, что ничего не изменилось и у тебя не было связи с другой. Сознаться во всём и просить прощения. Рассказать жене о них с Аидой и переехать в Васюганск, бросив беременную Марину, убедив себя в том, что их с Аидой счастье важнее, чем счастье Марины и малыша. А ведь ещё есть и чувства самой Аиды, она опытная и мудрая женщина, но тоже умеет чувствовать боль.

— А может, просто убедить себя в том, что это всё не по-настоящему? — прошептал себе под нос Михаил, — У нас же с Аидой все отношения были только в рабочем режиме операционной, можно сказать, что мы не только не спали, но даже не прикасались друг к другу.

Он помотал головой, отгоняя такой соблазн. Как бы то ни было, чувства к Аиде были настоящими и пользоваться такой лазейкой было ещё более паскудно. Паскуднее, наверное, только просить Марину избавиться от ребёнка.

Михаил подошёл к дому. В окнах не было видно света — скорее всего, прозрачность была выключена. Он не сомневался, что после вчерашнего разговора Марина не спит и ждёт его.

А ведь всего этого бы не случилось, останься я биоником, подумал Михаил. У ангелов нет соблазнов, они совершенны. Вот после падения уже нет пути назад, к свету.

Михаил стоял, смотря в темные окна третьего этажа. Нужно подниматься, разговаривать, делать выбор. Выбор между одной болью и другой, между тем, кто из них какую рану будет носить в своей душе. Пожалуй, первый его серьёзный выбор, выбор уже не бионика. И та боль, которую он примет для себя, завершит его трансформацию в человека.

Часть 10. Прививка

Передо мной стояли три ряда бравых, бритых затылков, прикрытых угловатыми армейскими кепи. Я держался за ручку-петлю, закреплённую на металлической балке сверху. Поводив глазами по сторонам, увидел, что остальные держатся точно так же. Только некоторым девушкам — их легко было отличить по волосам, скрученным в пучок или собранным в короткий хвост — не хватало роста и они буквально висели на этих матерчатых ручках. Да уж, армия не любит отклонений от среднего. Ни в росте, ни в чём-то ещё. Девушек, кстати, оказалось неожиданно много: пожалуй, добрая треть от присутствующих.

С потолка, у загрузочного торца, лился яркий, синевато-белый светодиодный свет. Контейнер ощутимо качало.

— Приготовиться, меньше минуты до касания. Посадка будет жёсткой. — прозвучал голос диспетчера в тактической гарнитуре.

Ну вот, час от часу не легче, подумал я и постарался перенести как можно больше веса с ног на ручку-петлю. Даже с завистью теперь смотрел на девушек, которые на них «висели». Я начал считать про себя секунды. Тридцать восемь. Тридцать девять. Сорок. Сорок один. Удар. Боль в ногах, в глазах потемнело, голова врезалась в кого-то рядом. Многоголосый сдавленный стон был хорошо слышен внутри замкнутого пространства.

— Есть касание. Можете покинуть транспорт, — вновь прозвучал безэмоциональный механический голос из гарнитуры, — необходима помощь десанту второго контейнера.

Кто-то из первого ряда стоящих выдвинул задвижки на створках торца и в распахнутое отверстие хлынул свежий воздух и яркий солнечный свет. Контейнер стоял, слегка накренившись, на поросшей травой песчаной полосе у края леса. Выйдя наружу, я присвистнул: до ближайшей сосны было не больше метра. Контейнер, приземляясь, наломал на ней веток. Чудо, что он не опрокинулся набок.

— Напоминаю, первая задача: помочь покинуть транспорт десанту второго контейнера. Даю направление на тактическую линзу. — не унимался голос автоматического диспетчера.

Мы, только что приземлившиеся, кто хромая, кто хватаясь за ушибы, поспешили в указанном направлении. У контейнера остались девушка и парень. Девушке из тех, что была небольшого роста, всё же не повезло — перелом руки, на которой она «висела» в контейнере. Парень остался оказывать ей помощь. Остальные, врассыпную, разными путями, как вели их линзы, поспешили на помощь другому десанту. Через полминуты где-то слева сверкнула вспышка и послышался крик.

— Да твою ж мать… — прошептал я и кинулся в сторону вспышки, одновременно крича в гарнитуру:

— Третье звено, аккуратнее! Следим за стволами деревьев, где-то могут быть ещё «растяжки»!

Подбегая к месту происшествия, я увидел пострадавшего. Это был парень из первого звена, с соответствующей нашивкой на груди.

«Растяжки» у лесников были современными, работающими по последнему стандарту боевых действий, нелетальными. Она не убивала солдата. Взрывался маленький боезаряд, накачивающий твердотельный лазер, попутно разнося тот в труху. Узкий зелёный луч вырывался в сторону цели. Вот и сейчас «растяжка», укреплённая на высоте чуть ниже колена, мгновенно отрезала ноги солдату и тут же заварила сосуды, чтобы тот не умер от потери крови. Вывела из строя боевую единицу, как говорят сухим, казённым языком. Правда, теперь парню нужен биопротез и реабилитация, но всё лучше, чем под землю. Подбежал командир первого звена, мы пожали руки.

— Куда вы сейчас, эвакуацию раненого запрашивать?

— Да, будем, — пожал плечами тот, давая понять, что вариант только один. Я кивнул:

— У контейнера девушка, похоже, сломала руку. Не из моего звена. Лучше его туда, дрон вывезет сразу двоих.

Звеньевой кивнул и тут же закомандовал своими. А мы продолжили движение по стрелкам в линзе.

Открывшееся зрелище было так себе. Я снова присвистнул, глядя на застывший под острым углом, в частоколе сосен на высоте добрых десяти метров, десантный контейнер. Парашют изодранными клочьями висел на ветвях соседних деревьев. Ещё пара десятков человек стояли и так же, разинув рты, смотрели на это безобразие.

— Звеньевые, контакт, — прозвучал голос одного из наших в гарнитуре. — Я думаю, что открывать главный торец опасно, десант просто высыпется с высоты десяти метров на землю. Надо вскрывать с другой стороны, там должен быть внешний замок. Правда, он заблокирован.

— У меня солдат сумел снять одну «растяжку», — через секунду ответил другой, — можно просто срезать штангу, на которой он висит.

— Добро, — сказал я, — Звено, у нас же был кто-то с альпинистским опытом?

— Так точно! Я! — тут же прореагировал один из солдат.

— Агафеев? — уточнил я. Солдат кивнул. — Хорошо, тогда получи в четвёртом звене «растяжку» и приступай.

— Есть приступать! — козырнул тот и метнулся за «растяжкой». Через минуту он вернулся, оглядел сосны и подошёл к одной из них, на мой взгляд, совершенно непримечательной. Закрепив «растяжку» на поясе, он что-то глянул на стволе и вдруг схватился за остатки старых сучков, а затем ловко, как кошка, подтягиваясь на них, быстро достиг высоты трёх метров, где начинались толстые, могучие сосновые ветви.

— Ого! — восхитился я, — Молодец! Доберёшься до верхнего торца, дай картинку.

— Есть! — раздался в гарнитуре запыхавшийся голос солдата.

Я поморщился. Уж очень любил Агафеев эти воинские словечки столетней давности. Вроде и не запрещено, а чувствуешь себя неуютно, как рядом с ламповым телевизором. Ну да и ладно, зато с остальным Агафеев справился отлично. И картинку передал, и срезал «растяжкой» штангу вместе с замком.

Десанту из второго контейнера пришлось несладко. Люди и так были набиты, как сельди в прямоугольной бочке. А после удара все повалились на передний ряд, подминая его под себя. Семь человек оказались с серьезными травмами, одна девушка не подавала признаков жизни. Кажется, её звали Татьяна, я её помнил по распредбазе. Я выругался и от злости плюнул себе под ноги. Это же надо, не успели высадиться, а сразу потери. Да ещё и двухсотый. Уже третий месяц нас кидают в разные точки на севере ЛБС и каждый раз то противник, то случай вырывает кого-то из строя. Радует, что почти всегда трехсотые.

Не успели разобраться с ранеными, как на тактическую линзу пришло новое направление и голос диспетчера закомандовал:

— Направление на юго-запад, точка назначения — село Каракурчак, покинуто противником около двух месяцев назад, проверено восемь часов назад наземными дронами. Мины и ловушки отсутствуют, поставка продовольствия и основного вооружения в течение часа после занятия позиций.

Я усмехнулся. Использовать дроны в качестве разведчиков разрешено, а вот военная сила должна быть представлена исключительно людьми. Такая странная гуманность в современном мире, все больше боятся прихода Скайнета, чем локальных убийств людей людьми. Да и до села нам больше километра, судя по направлению в линзе. По лесу, в котором наверняка немало «растяжек». Зазвучавший в гарнитуре голос командира первого звена как раз напомнил о том, чтобы все соблюдали осторожность.

— Внимание, в направлении вашего движения зафиксирована активность. Источник — разведдрон, высота наблюдения полторы тысячи метров. Соблюдайте осторожность. — снова раздался голос в тактической гарнитуре.

— Третье звено, включаем маскировку, — решил перестраховаться я. Затраты на маскировку съедят весь заряд аккумуляторов за этот километр, как бы без связи не остаться. Но если это сэкономит жизни, овчинка определённо стоит выделки, — Оружие на огонь парализующими.

Другие звеньевые подключились, отдавая своим солдатам аналогичные приказы и корректируя их передвижение. Солдаты включили маскировку, накинули на незакрытую часть головы сетки из-под кепи. Пиксельные костюмы размылись на фоне стволов и листвы, ежесекундно повторяя рисунок окружающей действительности. На самых первых учениях, помню, подобная расплывающаяся реальность доводила до головокружения, потом привык. А в полевых условиях ещё и линза подсвечивает контуры своих солдат, чтобы их можно было легко выделить на фоне леса или противника.

Вперёд двигались медленно, аккуратно ступая, ровно по линиям направлений, подсветка которых ложилась прямо на сетчатку глаза. Километр прошли относительно спокойно, слегка вращая дулами автоматов по сторонам. Впереди, за редеющим лесом, уже была видна окраина села.

Вдруг в правом верхнем углу поля зрения вспыхнула яркая красная точка и мы мгновенно рухнули наземь — неделями и месяцами наработанный в учебке рефлекс. И буквально сразу над нашими головами прострекотала автоматная очередь. Пули — настоящие, не парализующие — свистели над головой, проходя веером в траве и вонзаясь в стволы деревьев. Я подполз к ближайшей сосне и занял позицию, выглядывая из-за неё, высунув чуть вперёд дуло автомата. В гарнитуре запоздало проснулся безэмоциональный, механический голос диспетчера:

— Зафиксированы трое нападающих. Рекомендуется огонь парализующим оружием.

Я усмехнулся про себя. Ну конечно, по нам можно стрелять свинцом и сталью, мы будем отстреливаться парализующими… Как уже достала эта гуманность, не хватает ни у кого политической воли, чтобы выбить лесников к чертям. Ну, потеряем всем фронтом два десятка тысяч человек, зато обеспечили бы победу. А так, только по дерьму ползаем да в кустах прячемся, как крысы. Я от злости сплюнул перед собой в траву, запоздало сообразив, что мне ещё по ней ползти.

Крики противника и очереди приближались. Стали слышны отдельные слова и фразы, гортанные, непривычно звучащие, на их местном диалекте фарси. Что-то не нравилось мне в их криках, в голове появились нехорошие подозрения… Первый атакующий появился в поле зрения и я выругался про себя: так и есть, я слышал голоса детей! Чёртовы лесники, для них совсем нет никаких понятий и совести, снова посылают воевать детей от десяти лет и старше. Обычно дети заманивают нас в ловушки, но бывает, что и сами нападают, с оружием в руках. Вот, как раз тот случай. Я взял на мушку пацана, спустил курок. Парализующие пули с характерным свистом ушли в свой путь, в линзе подсветилась траектория. Есть! Одна пуля угодила в тело пацана, он дёрнулся и упал на землю. Лесники не экипируют детей бронежилетами, да и размеров таких, думаю, нет. Я быстро подполз к упавшему и, пока тот не очнулся, заклеил ему рот и перетянул руки за спиной. Через пару минут пацан очнулся, затряс своей белобрысой головой и попытался закричать. Понял, что не может двигаться и издавать звуки. Я показал ему два жеста: сначала прижал указательный палец к губам — «тссс», потом чиркнул большим пальцем себя поперёк горла. Пацан кивнул, усиленно засопел, задышал носом и завращал по сторонам своими светло-голубыми глазами.

Где-то по соседству смолкла вторая автоматная очередь, в строю оставался только один из нападающих. Он пытался докричаться до остальных, но первый из них лежал в невысокой траве рядом со мной, связанный, а второй… Сейчас, вырубим третьего, разузнаем, что случилось со вторым.

Звуки выстрелов приближались, я занял позицию и попытался снова поймать нападающего на мушку.

— По пути следования нападающего вижу «растяжку», — раздался в гарнитуре голос Игоря Кулеева, солдата из моего звена, — Попробую «снять» его раньше.

— Игорь, стоп. Пусть сам расчистит путь, — скомандовал я, — Стрелять только по необходимости.

Не прошло и полминуты, как сверкнула вспышка и по лесу раскатился детский крик. Нападающие были нейтрализованы. Поставив своего пленника на ноги, я повёл его в сторону, где сработала «растяжка». Справа такого же пацана, по виду чуть постарше, вёл солдат из второго звена.

Открывшаяся картина не радовала. Кулеев сидел на корточках рядом с нападающим, закрыв лицо руками. Чёртовы лесники закрепили «растяжку» слишком высоко, выше колена взрослого человека. А ещё пацан, как назло, был низкорослый. Вспышка лазера разрезала тело прямо по жизненно важным органам, заварила сосуды. Нападающий был ещё жив, он пытался открыть рот и что-то сказать, но безмолвно шевелил губами. Его двое соратников, со схваченными наручниками запястьями, смотрели на это с ужасом. Мой пленник было дернулся к лежащему, но я держал его руки, скованные за спиной. Руки второго были скованы спереди, он перекрестился, ортодоксально, соединив пальцы в троеперстие. В глазах обоих были слёзы.

— Скотч пока не снимаем, — распорядился я, обращаясь к солдату со вторым пленником, — не хватало ещё, чтобы они заголосили во весь лес. Кто знает, сколько ещё таких в засаде сидят.

Тот согласно кивнул, не отрывая взгляда от пацана на земле, из которого с каждой секундой уходила жизнь. Помочь ему было нельзя, да и счёт шёл на мгновения. Он дернул в последний раз головой и затих. Его глаза, такого же светло-голубого цвета, как у всех лесников, замерли, глядя прямо ввысь, в небо над собой. Я подошёл и закрыл ему глаза.

— Я же мог его «снять» парализующим… — прошептал Кулеев, обхватив голову руками и глядя перед собой. Лицо его было красным, из глаз текли слёзы.

— Ты всё правильно сделал, — пожал плечами я, — Чёртовы лесники, для них законы войны не писаны. Посылают детей и делают их такими же долбанутыми на голову.

— Это был ребёнок! Пацан, лет десяти! Я мог снять его парализующим и он был бы жив сейчас! — заорал Игорь и бросился на меня с кулаками, — Ты приказал ждать! Ты!

Я угадал его движения, увернувшись в последний момент и дав тому самостоятельно впечататься в ствол сосны, затем закрутил ему руку за спиной и, кивнув стоящим рядом солдатам из своего звена, сказал тому на ухо:

— Татьяну тебе не жаль? Которую завалило в контейнере? А парня, которому отрезало ноги полчаса назад? Не я посылал пацана на смерть, а кто посылал, знал, что тот умрёт. И я лучше буду рисковать его жизнью, чем вашими.

Двое солдат приняли у меня чуть присмиревшего Кулеева, я снова кивнул им и сказал:

— Оружие изъять, его в изолятор на пару дней, дальше будем думать. Может, просто в себя придёт.

Мне показалось или солдаты тоже посмотрели на меня с неприязнью? Ладно, некогда, надо идти в деревню. Мы продолжили движение. Кулеева тоже повели в направлении деревни, без оружия, в сопровождении двух солдат. В деревне уже определим помещение под карцер.

— Внимание, движение. Два дрона-колеса, возможно, парализаторы. Идут с разных сторон, траекторию даю на линзу. — заговорил диспетчер.

Я выругался сквозь зубы. «Колёса» одни из самых опасных дронов, кроме того, они очень дорогие. Союзники лесников щедро поставляют оборудование, но сталкиваться с «колёсами» приходится редко. Стоит такому дрону подобраться близко к противнику — в данном случае, к нам — и он взрывает электромагнитную бомбу, уничтожающую сам дрон, всю нашу электронику и вырубающую сознание всего боевого состава минут на пять-десять, в течение которых нас можно брать тёпленькими. Такие дроны нужно снимать огнём на подступах, иначе будет плохо.

— Всем, огонь по дронам — бронебойными! Следим за направлениями в линзах! Нельзя пропустить! — заорал я в гарнитуру.

Спустя секунды загрохотали множественные залпы, одна точка в линзе погасла, но вторая упорно приближалась к нашей группе. И тут опустилась темнота.

Голова болела. Я открыл глаза, но сфокусировать их с первого раза не удалось. Чёрт, мы не смогли подбить второй дрон. Судя по тому, что я лежу на ровном полу, а руки в наручниках, нас всех повязали. Не самый лучший исход для военной операции, чего уж там. Радует, что если на нас не пожалели целых два «колеса», значит, наша десантная группа основательно насолила лесникам за прошедшие два с лишним месяца. Спустя пару минут зрение стало работать чуть лучше, но болело всё: руки, ноги, тело, голова. Приглушённо загрохотали по деревянному полу тяжёлые армейские ботинки, скрипнула отворившаяся дверь, грохот ботинок стал чётче. Ничего не говоря, меня схватили за шиворот чьи-то сильные руки и потащили по коридору. Ногами я еле мог передвигать, но моему тюремщику это, казалось, не добавляло проблем. Протащив довольно далеко, он бесцеремонно швырнул меня в какое-то жёсткое кресло. Я почувствовал, как с меня сняли наручники и тут же пристегнули обе руки к стальным подлокотникам. По соседству, судя по звукам, через минуту пристегнули ещё одного пленника. Зрение уже позволяло различить полутени, но не более. В комнате заговорили на фарси, явно командир отдавал приказ подчинённому. Сначала к соседнему пленнику, а следом и ко мне подошёл сзади тот самый человек, что притащил меня сюда: грузный грохот его ботинок сложно было перепутать. Я почувствовал укол в районе ключицы, мне сделали какую-то инъекцию. Сознание быстро начало приходить в порядок. Какая-то убойная химия в шприце?

Пара голосов в комнате: один строгий, привыкший отдавать приказы, второй — голос солдата, для которого первый был авторитетом, продолжали негромко разговаривать на языке Ибн Сины. Зрение быстро восстановилось и уже через минуту я смог рассмотреть общающихся. Обладателем строгого голоса был невысокий, щуплый мужчина лет сорока. Его собеседник, напротив, был просто огромен: больше двух метров ростом и косая сажень в плечах. Понятно, что ему донести меня до этого кресла было не сложнее, чем тряпичную куклу. Оба мужчины были светловолосые и голубоглазые. Щуплый подошёл ко мне и, схватив за лицо, потряс мою голову:

— Очнулся? — спросил тот по-русски с небольшим акцентом. Я кивнул.

— Как зовут? — снова спросил тот.

Я покосился на шильдик формы, на котором была обозначена фамилия и инициалы. Скрывать особо нечего, информация не конфиденциальная.

— Тришин Захар, командир третьего звена второй северной десантной группы, — представился я.

— Хорошо, — кивнул тот и повернулся к соседнему креслу, — А ты кто?

В соседнем кресле сидел Кулеев Игорь, он тоже представился. Щуплый сказал что-то своему подчинённому, тот кивнул и вышел из комнаты, захлопнув за собой дверь.

— У вас на руках умер мой сын, — сказал щуплый после секундной паузы. — Я хочу знать, как это произошло.

Я покосился на Игоря и ответил:

— Нас атаковали трое ваших. Вели огонь пулями, мы стреляли парализующими. Двоих уложили, третий попал под «растяжку». «Растяжка» была ваша, установлена на уровень выше колена взрослого человека.

Щуплый подошёл ко мне, чуть наклонился, оперев ладони на бёдра, чтобы было удобнее заглянуть мне в глаза и тихо спросил:

— Почему ты не дал «снять» его парализующим?

Я слегка замешкался, но всё же ответил:

— Я в первую очередь отвечаю за выполнение задачи и безопасность своих людей. Это вы отправили на передовую детей с автоматами, вы установили «растяжку» высоко. Если выбирать: рисковать своим солдатом, который демаскирует себя после открытия огня, или дать противнику попасть в свою же ловушку, то для меня выбор очевиден.

— Он был… совсем ещё мальчишкой. — тихо прошептал себе под нос Игорь, сидящий пристёгнутым в соседнем кресле. Его глаза были опущены вниз и глядели в одну точку перед собой.

Щуплый взял стул, поставил его спинкой к нам и уселся, опустив на спинку руки.

— А теперь слушайте меня оба. Это не мы пришли к вам, это вы пришли на нашу землю…

Я усмехнулся и щуплый это заметил. Он на миг прервался и обратился ко мне:

— Да, и вы хорошо подготовили аргументацию. Что у нас нет выборного права, дети обязательно работают с шестнадцати, наши замужние бабы обязаны ходить с платками на голове и носить юбки и платья, а не штаны и футболки. Может, в чём-то наши власти и неправы.

Щуплый чуть развернулся, глядя на нас обоих, продолжил со злостью, через зубы:

— Но это вы пришли к нам с оружием и пытаетесь заставить нас жить по-своему. Мы не мешали вам никак. Не было ни религиозных, ни языковых, ни других разногласий. Просто вам не понравилось, что в соседней стране стали жить по-своему. Не дают замужней бабе из дома без платка выйти… тираны! — грустно усмехнулся наш пленитель.

Щуплый посидел, пару секунд глядя вперёд, на свои собранные в замок руки.

— А теперь гибнут наши мужчины и женщины. Гибнут дети, которых мы вынуждены отправлять на войну, потому что нас мало и больше отправить некого. Гибнут ваши, а могли бы просто жить. Скажи мне, Захар, стоило ли это того?

— Когда рухнет ваша власть, — чётко ответил я, глядя глаза этому щуплому, — Свободные люди вашей страны будут счастливее. Они смогут построить общество без тирании и сделать его процветающим. Лучше смерть в бою, чем жизнь в оковах.

Щуплый ухмыльнулся кривой улыбкой, глядя на меня. В его взгляде было презрение:

— Гуманист, который ценит политическую идею больше, чем жизни людей, вот кто ты. Если бы вы не пришли, всего этого не было бы. Может, люди жили не богато, но они были живы. А теперь десятки тысяч лежат в могилах. Как и мой сын. Такого процветания ты хотел нашему народу?!

Он прикрикнул что-то на фарси, в комнату снова зашёл светловолосый великан и, получив распоряжение от щуплого, поволок наши кресла к зарешёченному окну.

— А теперь смотрите перед собой и думайте, что всего этого могло просто не быть, если бы не пришли вы. Представь: мой сын бегает по двору с другими мальчишками. Его мать жива, готовит дома обед. Село живое, а не брошенное, люди живут в своих домах, не стали беженцами. Двенадцать человек, местных жителей, не лежат в двух метрах под землей, а просто ходят на работу или общаются с родными. Твои люди тоже живут и радуются жизни. А не всё вот это, — кивнул Щуплый в сторону окна.

За решёткой разворачивался кошмар. Двое лесников вели пленников, закованных в наручники. Несмотря на значительное расстояние, было понятно, что это наши: форма была очень узнаваемой, резко отличаясь от формы местных. Их подвели к стене в конце двора и, не особо задерживаясь, несколько солдат противника с расстояния в десяток метров дали залп.

— Суки… — прошептал я бессильно, наблюдая, как падают замертво мои сослуживцы. Я сжимал руками до боли стальные подлокотники кресла, наблюдая, как солдаты тащат на расстрел следующих, — Надо было вас додавливать, а не церемониться, не стрелять парализующими…

— А ты просто смотри на это и помни: твои люди могли жить дальше. Если бы вы не пришли на нашу землю. — произнёс щуплый за моей спиной. Его голос звучал почти обыденно. И от этого почему-то становилось очень страшно.

Я бросил взгляд на Игоря. Тот дышал быстро и отрывисто, слёзы катились из его глаз, по раскрасневшемуся лицу:

— Этого… Могло просто не быть… Не быть… — бесконечно повторял он, смотря на то, как после очередного залпа падают на землю корчащиеся тела, ещё секунду назад бывшие живыми людьми, нашим сослуживцами, знакомыми и друзьями.

И вдруг на весь мир сверху опустился свет. Белый, совершенный, яркий, в котором растворилось всё — и плохое, и хорошее, и проблемы, и радости. Казалось, он поглотил этот мир, полный крови и мучений.

— Симуляция завершена, — прозвучал приятный женский голос и моё сознание исчезло, проваливаясь в белое ничто.

———

Глаза открылись легко. Казалось, что я задремал на пару минут. Но проекционные часы на стене, вызванные кивком головы, сообщали, что прошло около получаса. Светлые нити нейроинтерфейсов уже втянулись в «чашу» — так называли врачи выемку для головы в эргономичном кресле, где происходила вакцинация. Я встал и оглядел себя в висящее на стене зеркало. Поправил галстук, покосился на лацкан пиджака, где сверкнул в свете ламп значок принадлежности к зональному правительству. Выглядит он, конечно, архаично, как памятник предыдущих эпох. По сути, так и есть — после краха государств и наступления эпохи экономических зон прошло больше ста лет, но символы становятся традициями, а люди хотят держаться за то, что им давно и хорошо известно. Поэтому мы и носим эти значки, несмотря на то, что обычные линзы дополненной реальности прекрасно справляются с функцией идентификации любого человека.

Я хмыкнул и вышел из процедурной. Дверь, беззвучно скрывшаяся было в толще стены, закрылась за моей спиной. В коридоре стоял Игорь, молодой специалист, только начинающий свою карьеру в зональном правительстве. Правда, внешне наш возраст вряд ли отличим, но так у всех, кто прошёл Модификацию. Мы обменялись приветствиями и пожали друг другу руки.

— Захар Александрович, Вы в который раз проходите вакцинацию, если не секрет?

— Кажется, шестой или седьмой. Говорят, что вакцина перестаёт работать в среднем после пятого раза, но мне пока везло, — усмехнулся я, — А ты?

— Первый. — Игорь растерянно, будто стесняясь своей неопытности, развёл руками.

— Ну… Какие твои годы, успеешь напрививаться, это дело наживное. Ты с какой целью вообще прививаться пошёл?

Игорь пожал плечами:

— Да вот, хочу подать свою кандидатуру на выборную должность начальника отдела. А там, сами понимаете, нейровакцина обязательна.

— Ты что-то помнишь из процедуры? — спросил я Игоря, тот отрицательно покачал головой, — Говорят, почти никто ничего не помнит. А вот у меня после первого раза были какие-то фантомные всполохи. Дня два перед глазами появлялись страшноватые кроваво-красные картины. Вроде, это индивидуальная реакция на вакцину, она быстро проходит. Но ты имей ввиду, не пугайся, если что.

— Спасибо, буду знать. — кивнул Игорь.

— А ещё, ходит слух, мы не помним саму процедуру, чтобы не загреметь в психушку. Ума не приложу, что же там такого вытворяют с нашими мозгами, но если это правда, то лучше и не помнить, ей-Богу.

Мы обменялись парой фраз и тут раздался мелодичный голос электронного секретаря больницы:

— Захар Александрович Тришин, будьте добры, пройдите в кабинет номер четыре.

— Ладно, Игорь, удачи, на работе увидимся. Если будет побочка — не рискуй, отлежись пару дней дома, — попрощался я с коллегой и отправился к нужному кабинету.

Дверь четвёртого кабинета бесшумно исчезла в стене, как только я оказался перед ним. Навстречу мне шагнул мужчина, поверх больничной формы которого был накинут белый халат. Ну вот, тут даже проекцию в линзу вызывать не надо, это такая же традиция, как и мой значок на лацкане — белый халат носит только главврач больницы. Когда-то символ гигиены, на котором было легко заметить любое пятно, он стал, по сути, не нужен: медицинские принтеры легко, за полминуты, одевали любого сотрудника в стерильную одежду, как только детектор загрязнений выдавал нужный сигнал. Символ чистоты превратился в символ статуса, «зелёную мантию носит только патриарх».

Мужчина пожал мне руку, на мгновение задержав взгляд над моей головой. Ясно, значит, прочитал данные с линзы.

— Добрый день, Захар Александрович. Меня зовут Михаил. Проходите, присаживайтесь, — указал мне на кресло хозяин кабинета.

— Да, спасибо, — уселся я, гадая, зачем же понадобился главврачу.

— Я, кстати, помню вас по выступлениям сто седьмого года, — неожиданно произнёс врач, — Мы с женой тогда прятались в подвале, была облава после демонстрации. Я тогда ещё был биоником, мне удалось подключиться к живой трансляции круглого стола. Помню, Вы очень взвешенно подходили к оценке ситуации… Не думал даже, что когда-то встречу Вас лично.

Я кивнул и пожал плечами. В различных дебатах приходилось участвовать не один раз, работа обязывала. Не то чтобы мне это особо нравилось, хотя потом втянулся. И всё же, зачем он вызвал меня в кабинет? Такое ощущение, что его что-то смущает, он мнётся, не знает, как сказать…

— У меня для Вас… не очень приятная новость. — наконец выдал Михаил.

— Серьёзно? — удивлённо ответил я, — Мне казалось, что медицинские проблемы уже ушли в прошлое, кроме случаев смертельных травм…

— Нет-нет, что Вы! — поднял руку, прерывая меня, главврач, — Тут проблема скорее психологического характера. Дело в том, что Ваша вакцинация не удалась, отсутствует иммунный ответ.

Наверное, на моём лице отразилось настолько полное непонимание проблемы, что Михаил вздохнул и продолжил:

— Знаете, я раньше был хирургом. Лет пятнадцать назад, после переезда в Васюганск, я начал получать новую специализацию, в психологии. Я пытался таким образом больше разобраться в себе, в проблемах своей семьи, во взаимоотношениях с женой и дочерью. Но так уж оказалось, что без специализации в психологии теперь нельзя стать главврачом. Ваша ситуация очень похожа, без иммунного ответа на нейровакцину у Вас не будет допуска на управление коллективом. И, соответственно, на работу в правительстве экономической зоны.

— Вы хотите сказать, что я не смогу продолжить выполнять свои рабочие обязанности? Из-за какой-то вакцины?

Михаил вздохнул:

— И да, и нет… Давайте я налью нам по чашке кофе. Вы ведь пьёте кофе? — оглянулся на меня главврач, на секунду замерший над панелью ассистента. Видимо, он был ретроградом, что довольно необычно для бывшего бионика: предпочитал заказывать через дисплей ассистента, а не голосом. Получив от меня утвердительный кивок, он вернулся через полминуты с двумя чашками, поставил их на столик и, заняв место в кресле напротив меня, продолжил, — Чтобы мне подробнее объяснить Вам ситуацию, придётся потратить немного времени.

Новости не самые радостные. Ну что ж, послушаем, что скажет специалист. Михаил отпил глоток, на мгновенье задумался и начал рассказывать:

— Понимаете, Захар Александрович, раньше людей вакцинировали от болезней. Вводили, например, в организм пациента ослабленный вирус и добивались иммунного ответа. То есть организм учился уничтожать болезнь и при встрече с вирусом реальным иммунная система уже знала, как с ним бороться. С тех пор медицина очень сильно развилась, большую часть подобной работы вообще переложили на наномеханизмы, но остался один очень важный орган, который оказался крайне подвержен заражениям. Я говорю о человеческом мозге.

— Вы же имеете в виду не инфекционное заражение? — уточнил я.

— Совершенно верно, — кивнул головой Михаил, — Я имею ввиду заражение ментальное. Информацию. С некоторых пор врачи начали рассматривать некоторые процессы, происходящие в обществе, как своеобразные последствия ментального заражения.

— Если честно, я раньше не углублялся в эту тему и Вы меня прямо заинтриговали, — развёл руками я, — Умом я понимаю, что Ваш рассказ не готовит мне ничего хорошего, но очень хочется дослушать.

— Хорошо, — вновь кивнул Михаил, — Так вот, ещё совсем недавно, какие-то десятилетия назад, в мире было достаточно много войн и ещё больше — конфликтов меньшего масштаба. Человечество пыталось глушить подобные вещи в зародыше, принимая соответствующие законы. Это работало, но плохо. А потом решили посмотреть на это с другой стороны. Как и почему удаётся заставить людей воевать? Тем более в современном обществе, когда мир, в принципе, купается в изобилии и уж точно никто не вынужден проливать кровь только для того, чтобы выжить?

Повисла секундная пауза. Я не знал ответа на такой, казалось, всеобъемлющий вопрос, поэтому пожал плечами и спросил:

— Почему?

— Вот тут самое интересное! Учёные зашли с другого конца, они решили проследить за тем, как добро оборачивается другой стороной. Представьте себе правителя — выбирался ли он избирателями, взошёл ли на трон наследником абсолютного монарха — это не так уж важно. Вот он приходит, начинает делать хорошие и нужные вещи, общество радуется и довольно им. Но вот, спустя какое-то время он начинает военный конфликт. Ну, или кровавый разгон протестующих, что не так уж отличается одно от другого. В учёной среде был сформулирован вопрос: как определить эту трансформацию, чтобы вовремя отстранить его от власти?

Михаил сделал паузу, чтобы я успел задуматься, ощутить проблему. Спустя несколько секунд он продолжил:

— Было найдено решение. Та самая нейровакцина. Она представляет из себя испытание: вы погружаетесь в симуляцию, в среду конфликта, та может быть разной — война, революция, стихийное бедствие. Перед Вами ставится задача и даются подсказки, как себя вести. Или что нужно было сделать, чтобы была возможность этого избежать. После этой процедуры Вы ничего не помните, потому как испытание может быть довольно жестоким. Но его цель сформировать в Вашем подсознании одну простую мысль… Нет, не мысль — идею, мысли всё же продукт сознания, а нам надо укорениться глубже — идею того, что цель или задача не может быть значимее, чем жизни людей. Что человек гораздо ценнее результата любой цели, каким бы замечательным тот ни казался. Что жизнь человека не может быть просто средством достижения цели.

— И… всё? — удивлённо спросил я, — И не внедряется никаких предустановок на соблюдение законности, моральных норм, чего-то ещё?

Михаил покачал головой:

— Нет. Как бывший бионик скажу, что я этому даже рад. Нельзя отбирать у человека возможность ошибаться, сомневаться, влюбиться не в того, в кого стоило бы. Иначе мы получим не человека, а бездушный механизм, работающий по программе. Даже эта вакцинация, она не вмешивается Вам в мозг напрямую. Она даёт выбор, Вы его делаете.

— Например?

— Подробностей я не знаю. Могу предположить: Вы верите, что являетесь ярым революционером, перед Вами ставят врага и приказывают стрелять. Дальше — ваш выбор.

Я сидел, смотрел перед собой, не зная, что сказать. Через пару минут я поднял взгляд на Михаила:

— Да уж… Видимо, в процессе вакцинации я свой выбор сделал… Скажите, а почему тогда предыдущие вакцинации проходили успешно?

Михаил усмехнулся:

— О, это частая проблема представителей власти. Когда у Вас всё получается, всё больше людей верят в Вас, Вы начинаете верить в свою непогрешимость, кажется, что уж Вы то точно не допустите никакой ошибки. И со временем начинаете считать, что для достижения цели имеете право пожертвовать многим. В том числе людьми. Вакцина пытается перестроить эту точку зрения в другую сторону, но та всё равно будет пытаться пробиться наверх. И когда-нибудь начнёт преобладать. В медицинских терминах — нейровакцина перестаёт давать иммунный ответ. Вот, сейчас как раз такой случай.

Я замолчал. В голове было пусто. Карьера… Да какая может быть карьера. Человеческие жизни стоят гораздо дороже моих собственных амбиций. Каким бы непогрешимым и хорошим я себя не считал, как бы не объяснял себе необходимость продолжения карьеры высокими целями. Оставался только один вопрос, который я просто обязан был задать Михаилу:

— А что теперь делать… мне?

Михаил посмотрел мне в глаза:

— Займитесь семьёй, например. Творчеством. Кто Вы по профессии?

— Архитектор и специалист по мониторингу общественного мнения, у меня два образования.

Михаил кивнул:

— Возможно, Вам сейчас лучше сконцентрироваться на первой Вашей профессии. Также, Вы вполне можете заняться бизнесом, наукой, много чем ещё. Хотя я бы советовал Вам первое время сконцентрироваться на семье. Как правило, у представителей власти не хватает времени на семью.

Тут было нечем крыть. Я, соглашаясь, кивнул. Главврач продолжил:

— И ещё, Захар Александрович, я не просто так вызвал Вас к себе на разговор. Я прекрасно понимаю, что Вам нужна будет психологическая помощь. Очень непросто перенести такое, поверьте, я знаю.

Я удивлённо поднял глаза:

— Вы были в такой же ситуации?

Михаил вздохнул и махнул рукой:

— У нас, бывших биоников, проблем не меньше. Знаете, сколько таких, как я, ходит ко мне же на терапию?

— Сколько? — удивлённо произнёс я, — Мне, если честно, казалось, что проблем не должно быть. Бионики же создавались этакой… идеальной версией человека?

— К сожалению, это не так, — развёл руками Михаил, — почти весь «комплект» бывших биоников Васюганска, более пятидесяти человек. Основные проблемы после того, как бионики стали людьми — это зашитые пресеты любви к их супругам, а также «фантомная детская травма». Так назвали факт осознания того, что у нас никогда не было родителей.

Я даже не знал, что сказать на это. Сложно осознать проблемы других людей, если никогда не имел таких же. Михаил продолжал:

— Так что, Захар Александрович, рекомендую Вам взять недельку отпуска, подумать над тем, что Вы сегодня услышали. А через неделю я жду вас на консультацию, поговорим о проблемах и их решениях. И о том, что делать дальше.

Я поблагодарил Михаила, пожал руку и отправился, не оборачиваясь, домой. В голове по-прежнему было пусто.

———

Михаил вышел вслед за посетителем из кабинета. Тяжело вздохнув, он покачал головой. С Захаром теперь работать долго, как и с любым человеком, который внезапно потерял то, к чему стремился всю жизнь. Вот она, цена того, что человечество перестало воевать. Заглядывая в прошлое и видя трупы женщин и детей, становилось понятно, что оно того стоит. Но вот смотреть в глаза только что потухшему человеку, зная, что радость жизни в них увидишь ещё нескоро, тоже больно. Вечная дилемма, кого сделать несчастным — одного или многих.

Михаил дошёл до операционной, тут было буквально два шага, и поздоровался с женщиной, отдыхающей в промежутках между операциями:

— Здравствуй, Аида. Мы празднуем день рождения дочки в субботу, шестнадцать лет. Ты приглашена, помнишь?

— Ну уж мне мог бы и не подсказывать, — усмехнулась та, и в глазах золотистого цвета сверкнули искорки, в которые Михаил когда-то влюбился, — не переживай, Марина напомнила мне уже раза три. Конечно, я буду.

Михаил кивнул и отправился обратно, в свой кабинет. Через пятнадцать минут у него должен быть следующий пациент. Бывший бионик, как и он сам.