Грани мира сего.

Глава 1

Я стою на Маганском кладбище, в низинке с номерными захоронениями. Здесь пусто, тихо, холодно и страшно. Эта осень была долгой и слякотной, снега на земле ещё мало. Поверхность растоптана, раскатана и прихвачена холодом, голые деревья похожи на чьи-то зловещие фигуры, силуэты существ не от мира сего. Чёрно-серая земля, чёрно-серые деревья и грязно-серый снег под грязно-серыми тучами.

"Агрессивный некротично-инфернальный информационный фон" - так бы охарактеризовал окружающую обстановку Михалыч, чей прах покоится под покосившимся столбиком. Он прожил долгую и интересную жизнь, многое увидел и узнал на своём некоротком веку. И он пронял через себя, что "многия знания - многия печали", что "всё проходит - и это пройдёт".

Три года назад, тогда нас было пятеро: Михалыч - полковник КГБ при Союзе и искатель денег и приключений после распада СССР; Прохор, Ильяс и Руслан - бродяги-уркаганы (*1), сидельцы с более чем полувековым на троих сроком по ту сторону колючки; и я - в давнем прошлом офицер-топограф, потом полевик-геодезист, потом пасечник-единоличник и сейчас просто пенсионер-раньте, постоянный клиент частной психиатрической клиники. В живых осталось двое, я и Прохор. Я хорошо загорел в далёкой Мексике и совсем ненадлого выбрался сюда, чтобы отдать долги и вновь вернуться под жаркое Солнце. Прохор недавно откинулся с кичи (*2), куда "нырнул" сам, чтобы ненадолго отсидеться за колючкой по лёгкой статье, а не за убийство троих человек. Которые сейчас лежат под номерными столбиками.

Мои долги - вернуть имена тем, кто здесь лежит под ржавой табличкой с номером. И отдать Прохору его долю. Три года назад недалеко отсюда, под Кангалассами, пролилась кровь, погибли три человека и тварь, охоту за которой организовал Михалыч; и которая сама оказалось более искусным охотником, чем мы пятеро. Мир его праху. Наверно, скоро придёт и мой черёд, когда за мной придёт та, которая приходила уже трижды и не смогла меня взять. Но та, которая рано или поздно приходит за всеми.

Мой отец прошёл всю войну, от начала и до конца, с небольшим перерывом на госпиталь после страшного лета 1942 года. Рядовым-связистом от Бессарабии дошёл до предгорий Кавказского хребта уже лейтенантом, от Сталинграда до западной границы командовал дивизионной разведротой, а май 1945 в весенней Европе встретил начальником разведотдела ударной армии. Пять орденов, четыре медали, пять ранений, три контузии. В 1947-ом году вышел в отставку по здоровью и с молодой женой уехал за Урал начальником геодезической партии. В 1948-ом году родился я, раньше срока, в бревенчатой таёжной заимке. И сразу же получил пневмонию.

Мать была ещё совсем слаба из-за послеродовой горячки, до ближайшей больницы было больше двухсот километров. По распадкам и сопкам, сквозь дремучую тайгу. Два десятка мужиков валили лес, расчищая взлётку для санитарного У-2, отец и два его товарища прошли за ночь почти полсотни километров к рации в базовом лагере, и вызвали санитарный самолёт. Так я выиграл первую схватку за жизнь, сразу же как появился на свет.

Отец с матерью часто переезжали с места на место, по всей стране, вдоль и поперёк - Сибирь, Приморье, Урал, Кавказ, Заполярье. Первые пять лет жизни я видел родителей с декабря по март, а всё остальное время жил у тёток, благо их у меня было аж семеро. А потом я подрос и путешествовал уже вместе с родителями. В школу пошёл в Красноярске, закончил в Новосибирске, успел поучиться в Мурманске, Ленинграде, Владикавказе, Перми, Хабаровске и Магадане. Даже в Лейпциге поучился немного, пока там родители преподавали на геодезических курсах для слушателей из братских стран и третьего мира.

Каждое лето я проводил в поле с родителями, с мая по сентябрь. Геодезические партии "поднимали страну на планшеты" - создавали крупно- и среднемасштабные карты для нужд экономики и обороны СССР. Это была интересная, но очень трудная работа. Всё лето, независимо от погоды, работа с теодолитом, рейкой и планшетом, а осенью и зимой - сведение полевых кроков на карту (*3). Весной была подготовка к следующему полевому выходу.

Работа родителей была захватывающей и романтичной, но в своей взрослой жизни я хотел стать офицером, как и все послевоенные мальчишки. Перед окончанием школы я подошёл к отцу поговорить на эту тему. А он улыбнулся и протянул мне вызов из Ленинградского военно-топографического училища! Я даже не знал, что есть такая военная специальность, а отец, ничего мне не говоря, сам всё устроил через фронтовых друзей, через ГУГК (*4).

Пять лет курсантской жизни пролетели незаметно. Отец с детства приучил меня к зарядке, распорядку дня и к методичности учёбы, так как сам часто учился на различных курсах. В 1970-ом году я получил звание техника-лейтенанта и отбыл к постоянному месту службы - на Памир, в Горно-Бадахшанскую автономную область.

Вот там я впервые столкнулся с трудностями, к которым не был готов. Шесть тысяч метров над уровнем моря с непривычки сильно ударили по здоровью, сказались последствия пневмонии во младенчестве. По глупости я пытался преодолеть горную болезнь усиленными тренировками, и чуть не умер из-за этого. Из носа постоянно шла кровь, любая мало-мальская нагрузка стала взывать кашель, перешедший в астму, стало падать зрение.

Мне помог мой начальник, майор Нечаев. Он сам был не топографом, а спортсменом-альпинистом, знал, что такое горная болезнь и как с ней бороться. Адаптация к горам должна быть постепенной, первые несколько дней лучше вообще провести в пеших прогулках, а не в пробежках и силовых занятиях.

Нечаев освободил меня от служебных обязанностей, заставил неделю отлёживаться в санчасти. Я попытался саботировать приказ, но он поступил как грамотный наставник-воспитатель: позвонил моему отцу. Батя приехал сразу же. В своей подполковничьей форме, с наградами и нашивками за ранения. Он явно воспользовался помощью своих бывших сослуживцев по Разведупру, иначе бы вряд ли сумел за два дня добраться до Памира, попасть в погранзону, привезти здоровенный мешок с мёдом, рыбьим жиром и сухофруками. Он поговорил с Нечаевым и сказал, чтобы я первые три месяца не напрягался. Иначе меня могут списать по здоровью.

Ослушаться отца я не мог, жизни своей вне армии тоже не представлял. Поэтому до ноябрьских праздников занимался учёбой. Зимой начал понемногу ходить в горы, сначал по хозяйственной надобности, а потом и в рабочие выходы. Нечаев натаскивал меня, рассказывал про горы, учил их понимать и покорять. Через три года, когда он вышёл в отставку, я уже сам учил молодых лейтенантов и солдат-срочников.

За время службы я побывал на всей советской части Памира, хорошо узнал горы и научился командовать людьми. Мне несколько раз приходилось стрелять в нарушителей, а они стреляли в меня. В то время памирская граница была "прозрачной", мы ещё не могли держать на замке все тропы и перевалы. Враг постоянно засылал через горы диверсантов, не киношных, а настоящих. Они пытались спуститься вниз и нанести удар по мирному населению: поставить мины на дорогах, обстрелять советские учреждения, бросить отраву в колодцы. Но это им удавалось очень редко.

Осенью 1975-го года я проводил очередную топосъёмку. Со мной было три солдата второго года службы, не раз ходившие в горы. Я им доверял, и поэтому перед спуском по леднику не проверил крепление страховки. По правилам, страховочный конец должен был быть жёстко закреплён на обвязке (*5) у каждого, но это неудобно, страховка или путается под ногами, или дёргает, сбивая с ног. Поэтому бойцы, идущие в середине, не закрепив свободно пропустили страховку через карабин (*6).

Мы двигались цепочкой, я шёл первым. Когда вдруг под ногами раздался скрип и хруст, мы все упали, с размаху вонзив ледорубы в поверхность ледника. Трещина, скрытая коркой заледеневшего снега, была под замыкающим. Первые трое прошли по ней спокойно, но под четвёртым она провалилась, и он полетел вниз. Если бы страховка была правильной, то боец просто повис бы, привязанный к карабину идущего перед ним. Но верёвка не была закреплена как положено. Боец, идущий третьим, упал как надо, вонзил ледоруб, но, видя, как верёвка пролетает сквозь его карабин, инстинктивно попытался её ухватить. А делать этого категорически нельзя! Ему нужно было прижиматься к поверхности и крепко держать ледоруб, чтобы не быть сдёрнутым. Он же схватился за верёвку и, оторвавшись от опоры-ледоруба, поскользил за ней вниз. Сорвавшись в трещину, он пролетел вдоль страховки и ударился об уже зависшего замыкающего. Последовал сильный рывок, и я сорвался с ледоруба, поскользив к трещине вслед за тянувшей меня вниз верёвкой. По пути я сбил последнего бойца.

Нас нашли быстро, через несколько часов, но ребятам помощь уже не понадобилась. Я остался жив, получив переломы конечностей, травмы внутренних органов и пневмонию из-за сильного переохлаждения. Почти год провёл в госпитале, жил на одних антибиотиках и обезболивающих. Как только меня переставали колоть - начиналась сильная астма и жуткие боли, я корчился и задыхался. Родители всё время были рядом, врачи от них ничего не скрывали. С точки зрения официальной медицины я был обречён.

Мой лечащий врач в войну был фельдшером в партизанском отряде, у него было своё мнение по поводу лечения, но оно не всегда шло совпадало с официальными предписаниями, инструкциями и наставлениями. Он долго разговаривал с родителями и убедил их, что единственный для меня шанс - народные средства. Отец написал расписку, и под свою отвественность увёз меня на Украину, на глухую лесную пасеку. Через год я вернулся в госпиталь на комиссию. Ещё не выздоровевшим, но и не умирающим. Так я второй раз ушёл от той, которая приходит за всеми.

Мне присвоили вторую группу инвалидности и комиссовали из армии. В 28 лет я оказался у разбитого корыта. Здоровья нет, семьи нет, пенсия позволяет жить, но нет никаких целей. Ещё сильнее пострадали мои родители. Отец надеялся, что после обкатки службой на Памире я пойду по его стопах, отучусь в Академии Генштаба и буду служить в Разведупре. Мать, после моего рождения, не могла больше иметь детей, она ждала от меня внуков. Обычно люди в таких случаях быстро спиваются.

Меня из этой ямы вытащил отец. Родители вышли на пенсию и батя всех нас увёз на ту же пасеку. Семья зажила кулацкой единоличной жизнью. Бортничали - собирали мёд, растили сад и огород, завели коров и коз, прочую дворовую живность. Отец с матерью откармливали меня овощами и мёдом. Сослуживцы отца присылали ему сухофрукты и медвежье сало. И через два года я снова появился в госпитале, но не лечиться, а поблагодарить спасшего меня врача. Никаких хрипов, никакой астмы, здоровье было как до армии и имелась чёткая цель. Я не стал проходить медкомиссию, а просто сжёг свою медицинскую карточку в печке. Мы с родителями обсудили нашу дальнейшую жизнь. Они хотели остаться на Украине, я хотел работать по своей специальности. Отец поддержал, мама повздыхала, но тоже поддержала. Я уехал в далёкую Якутию, опять став топографом-геодезистом, только не военным, а гражданским.

Пять лет работы пролетели, как зимние каникулы у школьника. Работа была не просто интересной - она меня затягивала. Происходили качественные изменения в нашей работе: к обычным рейкам и теодолитам стали появляться оптические дальномеры и черновые планшеты аэрофотосъёмки, в прошлое ушли землянки и долгие пешие походы. Нас забрасывали вертолётами сразу на место съёмки, мы строили нормальные базы с рубленными банями и дизель-генераторами. А главное было в том, что мы работали не одни - вместе с нами шли изыскатили из гелогоразведочных партий! Мы наглядно видели результаты своей работы, то, какую пользу мы приносим стране. На планшетах рядом с нашими кроками и теодолитными ходами появлялись прогностические данные по полезным ископаемым и минералам. Мы уже не просто "поднимали" карту, а вчерновую расчерчивали на ней полигоны и карьеры, дороги и улицы будущих поселений.

В мае 1983-го года, за день до полевого выхода, когда снаряжение и продукты уже были упакованы и загружены в машины перед отправкой на аэродром, меня вызвали в первый отдел (*7). Секретчик долго и нудно разъяснял мне о системе ГУ ИТУ (*8), о "некоторых социально-вредных уголовных элементах", о побегах и об опасностях встречи с беглыми зэками. Полоскание мозгов длилось больше часа и я уже начал откровенно злиться. Секретчик это уловил и протянул мне на подпись ведомость на получение оружия - нагана.

Я удивился: пистолеты (наган конечно же револьвер, а не пистолет, но сути это не меняет) выдавались обычно лишь начальнику партии, изредка - командирам групп и очень, очень редко - радисту. Обычному геодезисту такое оружие никак не положено. Стал понятен и нудёж секретчика: хоть я и расписывался за получение, но часть ответственности всё равно оставалась на нём. Видя, что сам он ничего говорить не будет, я напрямик спросил, зачем мне это надо и кто распорядился. В ответ секретчик развёл руками, сказал - "Вы офицер, капитан запаса...", и протянул мне на роспись ведомость на выдачу патронов. Я расписался, получил наган с боеприпасами, проверил механизм и осмотрел патроны, после чего вышел.

Придя к себе в кабинет, я выложил перед собой оружие с патронами и принялся рассуждать о произошедшем. Факт первый - всё выданное мне было получено по отдельной, а не по общей ведомости. Факт второй - секретчик не сказал, кто и зачем отдал распоряжение. Факт третий - количество патронов, 42 штуки.

На Памире я усвоил главный урок - мелочей в жизни не бывает. Мой наставник, майор Нечаев, любил присказку: "Лучше сто раз покрытся по'том, чем один раз инеем". Когда молодой боец завязал неправильный узел, он заставил его завязывать тысячу раз. Выдал ему десять сорокаметровых верёвок и приказал на каждой завязать сто узлов. Боец завязал почти три тысячи - в первый раз он схалтурил, думая, что командир не будет считать количество узлов; во второй же раз Нечаев отчитал его за "кривость и некрасивость вязки". И такой метод воспитания не был блажью или чисто военной придурью. Правильный узел держит крепко и цепко, неправильный может развязаться, соскользнуть, ослабить верёвку, уменьшить её прочность.

Поэтому, вычленив три необычных факта, я попытался дать им обоснование. В первом случае, скорее всего, решение выдать мне оружие было принято совсем недавно. Моя ведомость датирована позавчерашним днём, а начальники партий в свою ведомость были внесены месяца два назад.

Второе: секретчик либо не знает инициатора, либо скрывает его. Не знать не может, ведь не сам же он внёс меня в ведомость, а по чьей-то команде. И в то же время, нашему руководству скрывать свою причастность бессмысленно, мы ведь не шпионы. А вот у секретчиков кроме нашего главка есть ещё одно начальство, из Комитета государственной безопасности. С высокой долей вероятности возможно предположить, что инициатива вооружить меня пришла именно оттуда.

Третье, самое главное. 42 патрона, 3 плоские картонные коробки по 14 штук, всего шесть накатов (*9). А должны были дать 14 патронов, только одну пачку. У нас не армия и не милиция, пистолет не столько оружие или даже не символ власти; это скорее уже отжившая традиция из послереволюционных времён. Официальные случаи стрельбы из пистолета можно пересчитать по пальцам. Нет, если есть свои патроны - стреляй сколько тебе вздумается, главное потом почисти и гильзы забрось подальше. Или, если стрелял по животным, чтобы отпугнуть или убить - при сдаче оружия пишешь рапорт о расходовании патронов, прилагаешь объяснительные свидетелей и гильзы, тогда всё нормально.

Но если ты стрелял в людей, пусть даже и не в них самих, а в воздух, то рапорт с гильзами тут же уходят в прокуратуру, которая возбуждает уголовное дело. Тогда был такой закон, один для всех - и для милиции, и для военных, и для госбезопасности, и для наших ПВО (*10). После факта применения оружия прокурор обязан возбудить уголовное дело и в его рамках провести проверку правомерности этого применения. И даже если ты ни в кого не попал, прокурорские отписали "правомерно", и никто никаких к тебе претензий не имеют, то всё равно в твоём личном деле появляется запись "находился под следствием". И жизнь такая строчка в анкете портит в ста случаях из ста. Начальство тебя уволит при первой же возможности, а если возможности не будет, то она обязательно сорганизуется. Никому не хочется иметь в подчинении "запачканного" работника.

Поэтому факт выдачи шести накатов к нагану говорит о том, что, возможно, придётся стрелять, и стрелять много. А мне это не нравилось, категорически. Мелькнула даже мысль о том, чтобы отказаться от поля, закосить бронхит или ревматизм. Подумав, я всё же решил не малодушничать, но быть осторожным, как сапёр на минном поле.

Следующие четыре дня мы все пахали как лошади. Сначала грузили бутор всей партии на аэродроме в вертушку, потом выгружали его на лесной площадке, потом перевозили на автотранспорте с вертолётной площадки до месторасположения будущего базового лагеря. Там распаковывались и обустраивали лесное жильё. Первым делом вырыли нужник, и зря смеётся тот, кто не жил в лесу. Это одно из самых нужных (это не тавтология, это жизненное наблюдение) мест для человека. Если дело пустить на самотёк (каламбур, блин), то через несколько дней вокруг лагеря поднимается запах и тучи мух, а передвигаться придётся, как по минному полю. Потом начали рубить баню, раскинули палатки, соорудили балок для радиостанции и дизель-генератора, заглубили в землю запас топлива. Вырыли ледник и два капонира для тракторов, подняли на лабазы (*11) продовольствие, поставили навес над лесной столовой и умывальниками, сделали загон для лошадей (лошадь - самый надёжный и неприхотливый в тайге транспорт). Работа была ломовая, устали мы тоже как лошади. Начальник партии всё осмотрел, нашёл и покритиковал недостатки - мы ему с умным видом покивали. А потом приняли по сто грамм "для укрепления нервной системы". Закат был красным, друзья-товарищи весёлыми, а жизнь - прекрасной! Но только внешне. Внутри у меня уже сидела большая заноза и ныла, как старый перелом на смену погоды.

Утром нас распределили по изыскательским группам и вертолётом раскидали по точкам. В моей оказалось восемь человек - старший, Николай; трое изыскателей из Ленинграда - Олег, Наташа и Денис; радист Алексей и двое разнорабочих, Сергей и Михаил. Командир казался человеком опытным и бывалым, не раз бывавшим в поле. У ленинградцев самым опытным был Олег, мой ровесник, а Наташа и Денис впервые оказались в тайге, только-только после окончания института; на свою институскую практику они ездили в Заполярье, в тундру. Лёха был чуть младше меня, но опытнее - сразу после срочной службы он завербовался радистом в Мингеологии и имел за плечами 12 полевых сезонов. Мы с ним и с Олегом быстро нашли общий язык. Разнорабочие были студентами-геологами. Мишка был нормальным парнем, поступил учится на геологоразвдочный факультет после армии, всегда сначала слушал, а потом говорил, не суетился. Сергей был его полной противоположностью - тощий, нескладный, с юношескими прыщами и сильными комплексами из-за возраста, внешности и опыта. Было видно, что он единственный ребёнок "из интеллигентной семьи" - влезал в чужие разговоры, судил резко и безапелляционно, "говорил правду в глаза". Это была главная неприятность в нашей группе.

В полевом выходе главные проблемы отнюдь не бытовые неудобства, гнус и антисанитария. Самое главное и самое опасное - взаимоотношения внутри коллектива. Всегда есть различия по возрасту и опыту, и городские ребята, выросшие в небольших семьях с одним-двумя детьми, не всегда умели находить общий язык с окружающими. Из-за чего атмосфера межличностных отношений накалялась, любой пустяк мог спровоцировать серьёзную, до мордобоя, ссору. А учитывая специфику полевого выхода - наличие оружия в группе, полную автономность от власти и удалённость от милиции, драки могли кончиться трагически. Я не раз слышал подобные истории, и даже видел их: и когда ходил в поле с родителями, и когда уже сам вёл работу.

Отец меня учил в таких случаях сначала понять, что движет конфликтной личностью, от чего и какие струны звенят у него внутри, а потом найти в группе хорошего настройщика, наставника, который сможет притушить душевный надрыв или направить его в созидательное русло. Любой опытный полевик знает такие тонкости и умеет так или иначе сгладить ситуацию, главное было тактично объяснить это новичку. Слушая выпады и выходки Сергея, его рисование перед Наташей, мы с Олегом и Лёхой переглядывались. Выходило, что осаживать его придётся мне, так как Николай же сразу отстранился от руководства, принявшись втихаря посасывать из фляжки водочку, а хороший командный опыт был только у меня.

Ещё при погрузке на борт я понял, что главную проблему Сергея звали Наташей. Он как павлин распушивал перед ней перья, хорохорился и задевал окружающих. Я и Лёха были почти вдвое старше его и выглядели в тайге как дома, на него не реагировали никак и нас он вскоре оставил в покое. Денис был полным увальнем в толстых очках и "опасности" для Сергея не представлял, Николай тихарился с фляжкой и забил болт на окружающую действительность, Мишка был ему почти свой; поэтому весь его пыл обрушился на Олега. Тот потихонечку закипал, но держал себя в руках.

Когда вертушка улетела, оставив нас в тайге, Олег сам подошёл к Сергею и "высказал ему критику прямо в глаза". Поступил он правильно, потому что назревший конфликт решить миром уже было нельзя. Сергей, приняв спокойствие Олега за страх, перешёл черту, за которой уважающий себя человек будет спокойно ждать примирения. Практикант вскинулся и попытался заехать Олегу в глаз, но сам получил кулаком по лицу и упал. Наташа поджала губы, но не отвернулась, Денис снял очки и принялся их неловко протирать. Николай сидел на своей планшетке и остранённо глядел на всех по очереди, никак не решаясь что-либо сказать или сделать. Я стоял рядом, потому что у всех, в том числе и у драчунов, на поясах висели ножи. Лёха стоял у бутора, где на куче рюкзаков лежало оружие. А второй практикант явно решил поучаствовать в ссоре, на уже пострадавшей стороне. Сергей вставал с перекошенным лицом, Олег развернулся к Мишке. Я жёстко и громко скомандовал "Все сели на землю и замолкли!!!". Олег сразу же сел, демонстрируя желание прекратить драку, Сергей, так и не встав, тоже присел, а Мишка развернулся ко мне и скривился, показывая свою независимость. Лёха свистнул и крикнул ему "Сядь!". Мишка глянул на него, на меня, снова на Лёху и сел, где остановился. Наташа демонстративно села на землю, Денис тут же плюхнулся рядом, Лёха с улыбкой уже сидел у бутора, стоять остался я один.

Всем стало ясно, что руководство группой перешло ко мне явочным порядком, конфликт должен был решать я и никто, кроме Николая и не думал возражать. Он же попытался встать и с матом заорал, мол чего это, того-сего, я, такой-сякой, здесь, так-и-сяк, раскомандовался, так-сяк-и-разэтак. Лёха подошёл к нему сзади, взял за ворот энцефалитки и уволок за рюкзаки. Чего он ему негромко говорил, никто не слышал, но Николай замолчал и больше борогозить даже не пытался. Я поставил задачу по разворачиванию нашего лагеря, определи каждому его фронт работ и ребята молча занялись работой. Конфликт был погашен, но не исчерпан.

Работали допоздна. Когда над костром закипели чай и каша, солнце уже село, и над нами шатром раскинулись летние таёжные звёзды. Огромное, необъятное, бесконечное звёздное небо; кто не бывал летом в тайге, тому трудно объяснить, что это такое, а тот, кто видел эту картину, никогда её не забудет. Усталость после тяжёлой работы и романтика тайги тоже внесли лирическую нотку в нашу разобщённую компанию, я позвал всех вкруг костра и предложил по очереди высказаться, начиная с Сергея.

Мишка явно с ним побеседовал, пацан понял свои ошибки. Качать права и предъявлять претензии он не пытался. Буркнул, что считает себя не правым, и что он больше ничего говорить не будет, вообще. Мишка спокойно высказался, что ему произошедшее не нравиться, надо работать, а не ссориться. Наташа, Денис и Лёха повторили то же самое; Олег сказал, что он не в претензии, работа важнее. Николай молчал, так как уже спал, будучи изрядно пьяным.

В общем, конфликт был сглажен, но отнюдь не окончен. Сергей всё ещё обижался, да и Олег тоже был не в рабочем настроении. Причиной конфликта была молодость Сергея и лёгкая инфантильность Наташи. Любая девушка, хотя бы разок сходившая в поле, знает, что само её присутствие в мужском коллективе вносит в этот коллектив нотки раздора. И поэтому сразу же пресекает попытки ухаживаний, бахвальство и ссоры в своём присутствии. Иначе потом жалеть будут все. Я говорить вслух об этом не стал, но увязал конфликт ребят с девушкой, предложив всем троим сегодня переночевать в лагере, а утром отправиться на основную базу в распоряжение начальника партии.

Высылка в распоряжение начальства было действием официальным, сопровождающимся писанием бумаг и занесением в личное дело. Что обязательно отразится в характеристике, на премиях и вообще в отношении к человеку в коллективе. Ребята это понимали и предложение им не понравилось. Сергей вскинулся, но Мишка дёрнул его вниз, и он промолчал; пацан был снова обижен, но предпочёл не нарываться на скандал. Наташа закусила губу, но больше никак эмоции не проявила; то есть поняла свой промах и не пыталась переложить вину на ребят. Олег же рассмеялся и сказал: "Командир, решение верное, но для нас не правильное. Нам рапорта ни к чему, да и тебе неизвестного кого подкинут на замену, если вообще дадут кого-нибудь. Давай подумаем вместе и решим вопрос без организационных выводов?".

Я ответил согласием и предложил своё решение: "Первое: командование я беру на себя, всю полноту распорядительной власти и ответственности за принимаемые решения. Второе: если кому-нибудь чего-нибудь не понравиться, то вслух он об этом скажет только мне и только один на один. Третье: если Наташа будет кашеварить в лагере, мною ей в помощь будут назначаться или двое, или никто, чтобы не было склок и поддёвок.". Ребята согласились и конфликт был практически исчерпан. Оставалось только поведение Сергея в вертолёте, но я надеялся на его совесть и на спокойный характер Олега.

Для ночлега мы поставили три палатки, две четырёхместных: в первой были спальники Олега, Дениса, Николая и мой, во второй ночевали Лёха, Мишка и Сергей. Наташе выделили отдельную двухместку. Я пожелал всем спокойной ночи и ребята разошлись готовиться ко сну. Я завёл будильник, который всегда брал в поле, достал свой планшет и стал заполнять журнал-рапортичку. Конечно же, о драке и вообще о конфликте я ничего не записал, зафиксировал лишь описание лагеря, принятие командования "ввиду медотвода руководства", распланированные решения на сезон и на завтра. Потом достал личную тетрадь, врывал из неё листочек и принялся излагать на нём свои невесёлые мысли, чтобы обдумать их без спешки и отвлечений. Но не тут-то было.

Когда ребята вроде как разошлись по палаткам, ко мне подошёл Сергей. Он обратился ко мне по имени-отчеству и попросил вместе с ним подойти к Олегу. Я позвал изыскателя из палатки, и Сергей перед ним извинился за своё поведение. Чувтсвовал он себя явно неловко, но говорил искренне. Он был нормальным парнем, просто положение единственного ребёнка в семье немного деформировало его представления о границах приличия в общении с окружающими. Ребята пожали друг другу руки и разошлись спать. Первая и самая трудная проблема была разрешена.

Следующая проблема появилась около меня минут через пять. С Наташей мы поговорили недолго, она сама многое поняла и просто попросила разъяснить ей некоторые моменты. Потом она ушла в свою палатку, а я выкинул из головы вторую нелёгкую ситуацию.

Через полчаса ко мне подошёл Лёха с двумя планшетками, и мы с ним тихонько отошли от лагеря, оставаясь в "зрительном контакте", то есть контроллируя взглядом выходы из палаток. Новости у него были неожиданные и, мягко говоря, невесёлые. В планшетке Николая оказался пистолет ТТ со снаряжённой обоймой, вторая снаряжённая обойма, и две коробочки патронов. В точности такой же как у меня набор - оружие и шесть комплектов боеприпасов. Мы не армия и не милиция, на пистолет обычно выдавали только одну обойму и коробку патронов. Вторая обойма и две лишних коробки говорили о чём-то тревожном и опасном.

Лёха чуток помялся, и достал из своей планшетки точно такой же набор! Значит, и его тоже вооружили. Имеем: два пистолета и наган с двумя сотнями патронов (неучтённые патроны лежали россыпью у меня в рюкзаке: стрельба даже по зверям в рапорт попадала в исключительных случаях). Плюс официально полученная Николаем на группу переломка ИЖ-18 12-го калибра. Плюс моё (охотничий СКС), Лёхино (КО-44, охотничий карабин, переделанный из винтовки Мосина) и Олега (ТОЗ-8, мелкашка) собственное охотничье оружие. Плюс вертикалка 32-го калибра у Сергея. Плюс четыре ракетницы, которые имели командир (Николай), радист (Лёха), старший изыскателей (Олег) и геодезист (я). Итого 12 стволов на 8 человек. Это ОЧЕНЬ МНОГО.

К всему этому имелся запас взрывчатки и пиротехники: семь 200-граммовых толовых шашек с десятком огневых трубок, несколько дым-сигналов, фальшвееров и сигнальных ракет-трубок у Николая, а также взрывпакеты - для подачи сигналов, отпугивания диких зверей и вообще на всякий случай. Да ещё у каждого из нас имелись личные ножи (в хозяйстве ещё три штуки), к ним два обычных топора, и вдобавок колун с туристическим топориком. Я улыбнулся, забыв отнести ко всей этой охапке шанцевый инструмент - лопаты и лопатки с геологическими молотками у изыскателей. А у меня ещё и сапёрный молоток был! Я чуть не расхохотался, несмотря на серьёзный разговор.

Самый главный "сюрприз" Лёха преподнёс под конец. Он мялся, всё никак не решаясь вытащить что-то из планшетки. Прикинув в уме ситуацию, я догадался, что там может быть, и сказал: "Ладно, показывай, с Игорем я тоже разговаривал". Лёха обрадовался и вытащил на свет ещё две снаряжённых обоймы. Игорем звали нашего курирующего офицера из КГБ. С ним я познакомился в первый же день, когда устроился на работу: после разговора с начальником управления меня отправили в первый отдел, где секретчик, проведя пятиминутную беседу, испарился, а его место занял мой ровесник в гражданке, но с с красной книжечкой. Сама по себе работа геодезистов относится к секретной категории. Карты километровых масштабов тогда были уже совсекретными. А содержание геологоразведочных кроков, где отображались границы районов залежей и их расчётные концентрации, относились к категории "государственной важности". Поэтому за каждым отделом управления закреплялся свой курирующий офицер.

Кроме режима секретности его интересовало множество других подробностей самого широкого круга. От прилипчивости рук снабженцев до нахождения в тайге различных старинных развалин и более-менее современных следов деятельности человека. К их чести надо сказать, что обычную в таких случаях политическую подоплёку, вроде анекдотов про ЧПБ (*12) или прослушивания втихушку зарубежных радиодиапазонов, кураторы обычно пропускали мимо ушей. В тайге испокон веков мыли золото, и эта информация всегда их интересовала гораздо больше, чем склоки и подсиживания. Поэтому после полевых выходов, а иногда и перед ними, кураторы встречались с нами в секретке и расспрашивали или ставили в известность по своим интересам. Такие разговоры не считалось чем-то из ряда вон выходящим, но, конечно же, не афишировались.

То, что Лёхе куратор дал две дополнительные снаряжённые обоймы, и что он их мне показал, тоже говорило о многом. Во-первых, это показывало уровень и качество отношения нашего радиста с сотрудником госбезопасности. Если бы он был агентом (*13), то его нынешний поступок был бы расконспирацией, нарушением подписки о сотрудничестве с органами, уголовным преступлением. На такое ни один человек в здравом уме не пойдёт. Значит он был доверенным лицом (*14), поддерживал с комитетчиком не служебно-зависимые, а равно-дружеские отношения (с радистами и начальниками партий сотрудники госбезопасности обычно поддерживали взаимоотношения: именно они, в силу своего положения, были лучше и быстрее информированы, и к тому же имели возможность при необходимости оперативно передать информацию или сигнал). Во-вторых, комитетчик знал об опасности и пытался Лёху подстраховать. А значит кроме патронов снабдил его ещё и информацией. Я выжидательно посмотрел на радиста.

"В общем так - на зонах волнения, чернота бузит и дёргает (*15). Их кто-то в тайге поддерживает. Поэтому вооружают начальство и радистов, да в тайгу красных (*16) нагнали. Обо всём чужом и необычном надо докладывать. Обо всём. Чужом. И - необычном." - Лёха был краток, но информативен. Последнее он выделил тоном. Видимо, именно так до него довели информацию. "Ладно, я понял. Если что - ты сам всё знаешь. Частоту и время связи дали?" - "Нет, видимо доведут на месте". В подобных ситуациях всем радистам полевых групп давали частоту для связи с оперативным штабом управления внутренних войск, иногда с нас требовали через определённые промежутки времени подавать сигналы "Всё спокойно" на этой частоте.

"Что с Николаем будем делать?" - я перевёл разговор со скользской темы на нашу группу. Бухарик беспокойно спал в палатке, завтра у него будет похмелье, усугублённое моральными терзаниями из-за утраты власти и авторитета. Скорее всего он снова начнёт пить, и снова будет борогозить. Приставлять к нему няньку - оголять работу, а оставлять без присмотра нельзя, он обязательно что-нибудь выкинет. Уже было ясно, что Николай алкаш-тихушник, в обычном выходе он бы засасывал дозу на ночь, а днём нормально бы работал. Но на него возложили обязанность командования группой, к чему у него нет ни опыта, ни желания. А вот гонор есть. Поэтому он будет пить с утра, набираясь смелости, и во хмелю будет стараться нами командовать. А нам такого счастия не надо.

Лёха предложил просто набить ему морду, но я идею категорически отверг. Николай уже ощутил себя начальником, а мы все его обидели, заперли пьяного в палатке. Этот внутренний конфликт будет гореть у него всё время, а если усугубить его ещё и унижением, то скорее всего после очередной заливки горючего Николай возьмётся за "восстановление справедливости и попранного его человеческого и начальственного достоинства". Всеми доступными и подручными средствами - палкой, ножом, карабином.

Его надо было отправлять назад. Лёха согласился, но замялся на вопросе: кто пошлёт Николаю чёрную метку? Я сказал, что прямо завтра с утра и переговорю с ним. Бухариков-тихушников я ненавидел лютой ненавистью. Давным-давно из-за такой вот сволочи у отца в экспедиции погиб человек. Оставшийся на хозяйстве гад вместо приготовления обеда выпил водки и улёгся спать. А в лагерь забрёл медведь и принялся шуровать в продуктовой палатке, побрезговав запахом алкоголя. Пришедшие раньше времени практиканты подумали, что кашевар напился и никак не сможет выйти, запутавшись в растяжках, попытались ему помочь. Одного косолапый растерзал, двое смогли убежать, но один из них остался инвалидом.

Главное в завтрашнем разговоре было не дать Николаю с утра выпить. Тогда ему будет плохо, маятно, стыдно. Он на всё согласится, лишь бы его оставили в покое и дали опохмелиться. А если успеет залить глаза, то начнёт куражиться и ему придётся делать больно и обидно, а потом вызывать вертолёт и сдавать борогоза начальству под рапорт. Лёха согласился и пошёл изымать водку из запасов Николая и инструктировать ребят насчёт завтрашнего утра и недопустимости опохмелки болезного.

Лагерь затих. Ночной лес жил своей таинственной жизнью, что-то потрескивало, что-то поскрипывало, кто-то чем-то прихлопывал и притоптывал. Я сидел и черкал на листочке схемы и связи. Этому меня научил отец: если надо обдумать пусть и небольшой, но перекрёстно-связанный объём информации, то мысли всегда надо выкладывать на бумагу. Так меньше путаешься, легче думать и явственнее видны причинно-следственные связи.

Итак, я имел следующие факты: наша небольшая мирная группа вооружена почти как воинское подразделение, готовое не только к скоротечному, но и длительному огневому контакту. Далее, информация об опасности исходит не от милиции, что было бы понятно (система ГУ ИТУ относилась к МВД), а от госбезопасности, причём сами контуры информации сознательно размыты и неопределены. Алексей не зря выделил интонацией слова "чужое" и "необычное".

И, наконец, самое необычное и пугающее - ещё на обустройстве базы я понял, что почти весь разнорабочий люд не только нашей группы, но и всей партии составлют студенты! Это было в принципе невозможно. Чернорабочих, хозперсонал всегда набирали на месте, и обычно больше половины из них было бичами и сидельцами. Отец их в шутку называл "лишенцами". Бич здесь имелся в виду не городской бомж, рыщущий по помойкам и техэтажам, а вольный скиталец, в каждый полевой сезон направляющийся в тайгу и тундру, горы и пески. Эти мужики зиму проводили в тёплых южных городах, с первой капелью двигались на Север и весь полевой сезон пахали как ломовые лошади, зашибая не сильно то и нужные им трудовые сотни, а то и тысячи. Осенью они прогуливали заработанное по всей стране и на зиму перекочёвывали снова на юг, оседая сторожами овощных баз, пустующих в межсезонье пионерлагерей и пансионатов, чтобы весною снова двинуть на Север. Сидельцами звали отбывших срок уголовников, которым не климатило в городах. Зимой они тоже оседали на временных приработках по всей необъятной Сибири, а лето проводили в тайге. Они просто так привыкли жить, и ничего другого им не было нужно.

Разнорабочие, кашевары и коногоны - это ладно, но шпуровщики, основная рабочая сила геологов-изыскателей, почти на сто процентов состояла из бичей и сидельцев. Это очень трудная и опасная работа: выбивать в грунте и породе шурфы, закладывать взрывчатку, взрывать, очищать и снова долбить шурф. По всем правилам и приказам закладку ВВ, а тем более детонаторов в заряды (*17), должен проводить специалист-взрывотехник, он же обязан их взрывать. Но взрывник не может мотатся весь день между линиями (*18), ему тоже надо зарабатывать свою трудовую копейку на тех же шурфах. Поэтому из своих непосредственных обязанностей он только изготовлял огневые трубки (*19), а уже начальство раздавало их вместе со взрывчаткой шпуровщикам. И на практике всю цепочку действий (таскать на себе взрывчатку и детонаторы, долбить мерзлоту, закладывать и взрывать заряды), кроме отбора проб из уже пробитого шурфа, выполнял один и тот же человек. Для чего ему нужна была сила, знание и смелость; а у студентов эти качества обычно отсутствовали. Нет, смелость у них конечно же была, но из-за отсутствия опыта их работа часто заканчивалась различными ЧП. Поэтому любой нормальный начальник практиканту шпурование не доверит. Здоровье и свобода дороже.

Сейчас же я видел перед собой ситуацию, когда все должности неспециалистов занимали студенты-практиканты. Шпурованием занималась только одна группа, куда начальство свело десяток опытных полевиков. Остальные три группы, в том числе и наша, шли по ручейкам и речушкам, собирая придонный и береговой материал.

Почёркав на листочке, я сформулировал то, что меня вызывало тревогу ещё в базовом лагере: отсутствие лишенцев и бичей говорило о том, что их отсекали ещё на подходах и потом вылавливали и высылали-отгоняли уже на местах вербовки. А такую широкую сеть , да ещё и за короткий срок, могла создать только госбезопасность. Потому что сквозь любые кордоны и заслоны всегда просочится пусть маленький, но ручеёк. А вот запугать геологическое начальство, заставить его не брать в партии "морально-неустойчивый элемент" (и, по сути, идти против собственных планов) могло только КГБ.

Зачем это нужно было - я понять не мог. Но исчёркав несколько листочков, смог сформулировать лишь один-единственный довод: все официальные работники находились под неплотным, но оперативным контролем Комитета. С нас легко было взять подписки о неразглашении в случае каких-либо событий, и так же легко было проверить, как мы эти обязательства выполняем, и наказать тоже было легко и просто. А лишенцы в случае чего могли бесконтрольно разбежаться по всей стране, и никакой возможности закрыть им рот не было.

Таким образом, картина, с моей точки зрения, выглядела так: КГБ ожидало каких-то серьёзных, непонятных, но кровавых событий в нашем таёжном районе, поэтому заранее вооружила возможных участников и приняла меры к информационному блокированию территории. Выложив свои беспокойные мысли на бумагу, я сжёг её в костре, разворошил пепел и уже спокойно направился спать. Этому меня тоже научил отец: плохой сон надо нарисовать, плохие мысли записать, а потом бумагу сжечь, и сразу станет легче. Так я поступал всегда, так поступил и сейчас.

Утро началось затемно - жажда и похмелье подняли Николая ещё до восхода солнца, и он принялся шарить в палатке, разбудив меня и ребят. Денис, несмотря на свою мешковатость, довольно жёстко осадил страдальца, потребовав "не мешать отдыхать трудовому народу". Николай начал возникать, напирая на своё начальствующее положение, но Олег ему слово в слово повторил наш вчерашний с Лёхой разговор: "Тебе общество послало чёрную метку, утром получишь от командира. А сейчас не мешай спать, или закатаем в спальник!". В соседней палатке проснулся Лёха и сразу полез наружу, "разъяснять уклонистам политику партии и правительства". Наташа тоже из своей палатки попросила Николая "не мешать". "Народ и партия в едином порыве" принялись морально прессовать Николая. Я улыбнулся про себя - бо'льшую часть моей работы ребята сделали сами, наглядно показали бывшему старшему, что он авторитетом больше не пользуется и ему следует группу покинуть, от греха подальше, как говориться.

Николай внял, и побрёл в сторону леса. Я тут же подорвался из спальника и пошёл за ним вслед: была вероятность, что не всю водку мы у него изъяли, да и возможность переговорить была подходящая. За пазуху я сунул фляжку, чтобы поправить здоровье страдальца и проверить его отношение к смене власти.

Дав отойти метров 50 от лагеря, я окликнул: "Николай!". Он развернулся и, покривившись, усмехнулся: "Чё, метку мне принёс, или так пристрелишь, как отщепенца?". Ответ наглядно показал негативные стороны его характера - обидчивость, желчность, безразличие к критике извне и слабую самокритичность. "Нет, я пришёл поговорить с тобой, расставить знаки препинания и решить, как ты окажешся в базовом лагере" - жёстко ответил я, чуть пригнул голову и, выпятив подбородок вперёд, шагнул прямо на него. Этим нехитрым действием я показал, что готов при необходимости добиться своего любой ценой, вплоть до мородобоя. Николай это понял и стушевался, отступил. Но, чтобы оставить за собой хотя бы видимость сопротивления, он попытался меня уязвить: "Чё, на начальствующее кресло метишь?". Я скривился, так же как он минутой ранее, и ответил: "Я мечу только в нужнике, понял? А ты сам, видимо, погорланить хочешь!". Таким ответом я высмеял его предположение и развернул насмешку против него самого. Николай, как я и предполагал, вскинулся: "Да того-сего мне это начальство! Я полевик, того-сего-трам-пара-рам, руками привык работать, а не языком, трам-парам-пам-пам!". "Так чего ж тогда сам на кресло полез?" - спросил я уже нормальным, человеческим тоном. "Я полез?!! Мне того-сего этого не надо, сто лет, трам-пам-пам, не сидел и ещё столько же, того-сего, сидеть не буду! Это Савка, такой-сякой нечёсанный, удружил, сякой-такой, этакий-разэтакий, свалил на партучёбу, трам-парам-пам-пара-рам, а меня, того-сего, оставил, того-сего!" - Николай кипел и матюгался, но уже не на меня, а на Савку - Савелия Петровича Сальцова.

Разговор сменил направленность. Из межличностной склоки по дележу командирской должности он переместился на поругание партийной власти - Савка был комсомольским вожачком. Не нормальным парнем, занимающимся нормальным делом в комсомольской первичке (*20), а именно вожачком, использующим свою должность только для собственной выгоды. Такие сволочи тогда уже были не редкостью. Он женился на дочке какой-то шишки из министерства, и тесть двигал его вверх по партийно-профсоюзной лестнице. Комсоргом он уже побывал, в профкоме отметился, теперь собирался пролезть в партком на освобождённую должность, для чего ему нужно было отучится в партийной школе (*21).

На работу, на результаты, на экономику страны, на всё вокруг ему было глубоко наплевать. Его расчёт был шкурным, простым и понятным. Он не просто поехал учиться, он оставил вместо себя человека, который развалит работу из-за своего пристрастия ко спиртному. А Савка, вернувшись, ударными темпами её вновь восстановит, пьяницу заклеймит и выгонит, получит толчок для взлёта на следующую ступень в свое карьере. Николай здесь был очередным инструментом, который используют и выбросят. И мне его стало жалко, просто по-человечески жалко. Его пристрастие к водке было обычным способом уйти от жизненных трудностей, самым простым и доступным в СССР антидепрессантом. Если я сдам Николая начальству, пусть и без рапорта, всё равно Савка узнает про его пьянство и использует его для своих целей. Этот гад сумеет найти прихлебателей и с их помощью поднять шум. А значит рикошет от склоки ударит по всем полевикам, которые "будучи политически-близорукими потакали пьянству в ущерб производственной дисциплине". А это, в свою очередь, означает, что всех нас могут подвинуть в премиях и отоварках (*22). Нет, нам такого счастия не надо.

Все эти мысли я выложил Николаю, он помрачнел и задумался. Лично для него такой поворот событий означал большие и очень нехорошие перемены в жизни. Я предложил ему закосить: сейчас он натрёт себе лоб и подмышки перцем, в вертолёте мазнёт перцем глаза и вдохнёт махорочную пыль; запах перебьёт зажёвыванием багульника и мяты. Тогда при осмотре в базовом лагере врач, глядя на градусник, красные слезящиеся глаза и тяжёлый кашель, поставит диагноз "сильная простуда" и отправит на лечение в райцентр. Похмельный выхлоп ни медик, ни начальство "не заметят" - полевики склоки просто так не затевают, друг друга держатся и по возможности всегда помогают. Николай согласился, и я протянул ему фляжку - "Глотни для здоровья и пошли к радисту". Николай чуть глотнул из фляги и, протянув мне её обратно, поблагодарил, чем подтвердил своё полное согласие и отсутствие обид и претензий.

В лагере, несмотря на утренние сумерки, жизнь уже кипела вовсю: над костром висели сразу три котелка, Наташа что-то в них закладывала и помешивала. Денис с Серёгой кромсали собранный вчера валежник, Олег раскинул планшетку с АФС (*23), Лёха настраивал радиостанцию. Откуда-то доносились звонкие удары по дереву в два топора - Олег и Мишка нашли ещё стоящую сушину и валили её на дрова. Я записал в своей рапортичке о "серьёзной простуде" Николая, составил радиограмму на базу, переписал её в Лёхин журнал радиосвязи. Потом подошёл к Олегу и мы с ним принялись планировать работу.

Обследуемый район был немаленьким, весь изрезан распадками, ручьями и речушками, белели множество озёр и темнели ещё большее количество сопок. В общем обычная для вечной мерзлоты картина. Мы наметили районы, сектора' и линии поиска, места стоянок, очерёдность обследования. По ходу дела к нам присоединились остальные изыскатели, причём Денис "читал" планшет явно лучше Олега. Вчетвером мы "отработали" карту, составили план, осталось только обсудить часть изменений с соседними группами. Кроме того, мы распределили группу по участкам работ: Олег брал себе Мишку, Дениса и Наташу, Сергея я оставил за собой таскать рейку; Лёха оставался в лагере на хозяйстве. Помятуя о странностях нынешнего сезона, я обговорил с ребятами сигналы: зелёная ракета - "общий сбор в лагере", красная - "нуждаюсь в помощи". Договорились каждый час ровно устраивать отдых на пять минут и осматриваться, чтобы увидеть сигналы, буде кто их подавать. Насчёт последней договорённости я сомневался - ребята скорее всего заработаются и вряд ли будут устраивать перерывы. Мы пошли завтракать.

Лёха передал моё радио, получил подтверждение, и, зная о перекличке, уже отстроился на "общую" волну. Все планы на полевой сезон составлялись загодя зимой, и не какими-то там там сапогами-энцефалитками, а собственноручно заместителями начальства, кабинетными работниками. Из-за незнания и непонимания местности и принципов полевой работы, эта самая работа часто необосновнно усложнялась, требовала большей затраты сил, средств и времени. Поэтому на месте планы всегда перестраивались, исходя из обстановки.

Через десять минут руководители остальных трёх групп нашей партии собрались вместе на одной волне, я проинформировал их о болезни Николая и принятии руководства, мы обсудил изменения планов по работе: моей группе было легче обследовать участок с группой распадков, оборудовав временную точку поверху, с припасами и хранением инструментари, и в тоже время часть нашего участка работы находилась за болотом, которое пришлось бы постоянно пересекать. Такие же поправки были и у остальных. Мы быстро утрясли коррективы, записали их на картах и пожелали друг другу удачи.

После завтрака Олег взял своих и пошёл работать. Лёха занимался хозяйством - расчистил площадку, укрепил навесы и лабазы, вырыл ровики вокруг палаток. Мы с Сергеем ему помогали. Вообще, с Лёхой нам всем повезло. Обычно радисты считали себя "белой костью", чурались черновой работы и тем более хозработ по лагерю. Лёха же делал всё безо всякого напряга. По ходу дела мы разговорились. Он оказался сиротой, вырос в детдоме, хотел пойти в военное училище, но его зарубили на медкомиссии из-за слабого зрения. В армии по той же причине он попал в полк связи, на сверхсрочную службу его не взяли. В геологоразведке на его минус три было всем безразлично, работа была в радость.

В это время пришла вертушка, из которой выпрыгнул начальник партии. Он с ходу попытался нагнать на меня холоду, чтобы я оставил Николая в группе. Конечно же, ни в какую простуду он не поверил, и вешать себе на шею проблемного работника не хотел. Но обломился - Николай уже и мазнул, и подышал, и вид имел самый несчастный и болезный. Начальство недоверчиво вертело носом, но разоблачить нас не могло - все признаки простуды были на лицо. При слишком большой упёртости начальства, я мог дать радио через его голову в управление, и тогда плохо пришлось бы ему самому. Он плюнул, чертыхнулся и приказал грузиться на борт.

Я помог Николаю закинуть его рюкзак в вертушку, записал в его и своей рапортичке о принятии у него ракетницы, переломки, боеприпасов и бинокля (в свете последних событий такое снаряжение надо оставлять у себя). Николай вытащил из рюкзака связку из пяти (вот ничего себе!) армейских фляжек и передал мне под подозрительно-обалдевшим взглядом начальства, потом махнул рукой, мол, "Не поминай лихом!". Начальство опять чертыхнулось и подало мне два зелёных деревянных ящика. Я поволок их на табор. Вертушка улетела.

Мы с Лёхой и Сергеем с интересом принялись за исследование ящиков: в первом оказались банки со сгущёнкой, плавленым сыром, печёночным паштетом (я сразу вспомнил свой командирский доппаёк), двумя квадратными банками югославской консервированной ветчины (редчайший по тем временам дефицит!), и, почему-то, с тремя килограммами соли. Видимо этот ящик предназначался не нам, но я своей властью оставил продукты у себя, так как нам они явно не помешают. Во втором лежало три десятка "зелёных свистков" РХБЗ, армейских ракет-сигналов химического и бактериологического заражения. В отличии от обычных сигналок они были больше, тяжелее и с рук запускать их не рекомендовалось. При выстреле ракета вылетала с сильным свистом, выше, чем обычная, взрывалась с облаком чёрного дыма и видимой даже днём зелёной вспышкой. Мы с Лёхой понимающе переглянулись.

Приближался полдень, мы поставили кипятиться два котелка, для супа и какао. Изыскатели взяли котелки и продукты с собой, чтобы варить обед на месте - это экономило время на беготню на табор и обратно. Потом мы с Сергеем взяли мой теодолит, его рейку и сами двинулись на работу.

Вечером мы первыми пришли в лагерь. Лёха за это время навёл практически военный порядок на площадке - земля была очищена от веток и выметена от хвоинок (если бы рядом был песок - Лёха бы обязательно насыпал его, обозначив дорожки). Весь наш бутор был поднят на лабазы, рация тоже находилась на помосте между двумя деревьями, антенна раскинута в кронах. Палатки поставлены в линию (Наташина в центре, наши по бокам) на поднятые над землёй фундаменты из лапника, прямо напротив них стоял раскладной стол под навесом, поодаль - костровая площадка с несколькими таганками, на которых закипал ужин. А с другой стороны стоял под навесом стенд со столовым имуществом! И над каждым гвоздиком имелись алюминиевые таблички: "главный разводящий" (большая поварёшка), "помглавразводящего" (малая поварёшка), "казан чайный", "казан супный", "казан чайный замещающий", и тому подобное. Понятно, что это старый Лёхин прикол: таблички, хоть и были покрашены и залакированы, но местами явно виднелись следы "погну'тостей и выправле'нностей". Лёха брал их с собой в каждый полевой сезон.

Я улыбался, Сергей ходил по лагерю с обалдевшим видом. "Могёшь!" - сказал я. "А то!" - поддакнул радист. "Товарищь младший сержант, от лица службы и своего личного выношу Вам перед строем благодарность в размере Вами приемлемом и усвояемом!" - торжественно и размеренно провозгласил я. Лёха вытянулся "во фрунт" и, вытаращив глаза, проорал: "Рад-Стратс-Ваш-Бродь!". Мы с ним довольно рассмеялись, а Серёга, не знакомый с такими чисто военными приколами, ещё больше вытаращил глаза: "ребята, вы чего, умом тронулись?". Мы с Лёхой в полный голос заржали, как лошади.

Вырытый за кустами нужник теперь был почти дачным "скворечником" из тонкомера (*24), как и всё остальное. Поодаль его на дереве висело брезентовое ведро с приделанным к нему со дна "соском" от обычного умывальника. Лёха что-то строгал из здоровенной палки. Я сел за стол и принялся доделывать свою сегодняшнюю бумажную работу. Сергей натаскал лапника, расстелил на него плащ-палатку и завалился сверху. С точки зрения трудовой дисциплины его следовало поднять и припахать, но всю работу по хозяйству сделал Лёха, а я гораздо быстрее сделаю сам, чем с его помощью. К тому же Сергей был с гонором, и в такой лирический момент мог сильно обидется на грубое отрывание его от "заслуженного отдыха". Не подозревая о моих мыслях, пацан валялся и, закрыв глаза, явно строил какие-то фантазийные планы.

Его фантазия пришла через полчаса, и почти сразу же на наш табор вышел десяток солдат в красных погонах с двумя СРСками и офицером (*25). В воздухе разлилось небольшое напряжение - бойцы были явно второго года службы, украдкой, но откровенно разглядывали Наташу. Её это не нравилось, Сергей набычился, Лёха с Олегом прищурились. Мишка, недавно сам снявший форму, цыкнул и встал между солдатами и Наташей, Денис снял очки и тоже уставился на незванных гостей. Я родился в семье офицера, десять лет носил форму, ещё пять работал в специфичных, почти чисто мужских коллективах. Обычный вопрос "Кто старший?", обращённые даже не к военным, а в пространство вокруг них, но с правильной командирской интонацией, сразу разрядил обстановку. Бойцы вздрогнули и инстинктивно попытались построится, молоденький лейтенант тоже всколыхнулся и повернувшись ко мне чётко сказал: "Я!". Наташа усмехнулась и пошла к костру, ребята двинулись за ней, со мной остался только Лёха.

Я представился лейтенанту старшим изыскательской группы, он мне козырнул: "Лейтенант Козлов, внутренние войска!". Потом скомандовал: "Пилипенко, оставте мне Мельникова и продолжайте движение!". Здоровенный старшина-сверхсрочник выстроил бойцов, оставив лейтенанту бойца с собакой, и повёл их бегом в сторону нашего базового лагеря. Лейтенант спросил, есть ли у нас сигнальные средства, есть ли таблица сигналов, известна ли радисту частота оперативно-поискового штаба. Я ответил, что сигнальные средства у меня есть, таблицы не знаю, частоты у радиста тоже нет. Ничего необычного - привычное раздолбайство. Лейтенант достал из планшетки сложенный вчетверо листок и подождал, пока я его не прочитаю. Потом достал свой служебный блокнот и протянул мне его на подпись. Я протянул Лёхе листок с инструкцией, а сам записал лейтенанту "С инструкцией ознакомлен", дата, должность, роспись, фамилия. Потом лейтенант спросил, "Кто радист?", достал ещё один листок, и протянул Алексею. Он прочитал, присвистнул и расписался, сначала на листке, потом в блокноте. Лейтенант сложил лист пополам, аккуратно оторвал половину и отдал её Алексею, свою спрятал в планшетку вместе со своим блокнотом; потом козырнул, пожелал счастливо оставаться и они вместе с бойцом побежали догонять своих, следом за собакой.

Шутить насчёт командира взвода мне расхотелось. Лёха отдал мне свою половнику и полез на лабаз за "зелёными свистками". На листке была таблица сигналов для радиста. Я выделил и запомнил три ключевых: "Нужна помощь", "Срочно ко мне" и "Тревога". Сигналы обозначались четырёхзнаковыми цифровыми группами, морзянку я знал, поэтому при необходимости мог сам вызвать помощь. Лёха подал мне с лабаза ящик с ракетами, а сам полез на другую сосну. Мы принялись выполнять требования доведённой до нас инструкции: три РХБЗ примотали к дереву, отвинтили крышки и пропустили верёвку через кольца запальных устройств. Потом Лёха слез, я подсадил его к себе на плечи, радист подвязал к верёвке палку и всё это примотал к сосне. Получилась простая и надёжная конструкция: три ракеты были крепко примотаны к дереву головной частью вверх, к запалам привязана верёвка, к ней, на высоте вытянутой руки - палка. Нижняя часть верёвки и палка были привязаны к сосне обычной ниткой, чтобы не раскачивались на ветру. При необходимости достаточно было поднять руку и дёрнуть за палку - три ракеты разом взлетали вверх, подавая сигнал тревоги.

Вся наша группа собралась вокруг дерева и с удивлением смотрела на наши манипуляции. Я сказал ребятам, что за ужином всё объясню и мы сели за стол. Под гречку с тушёнкой я пересказал инструкцию, умолчав лишь о некоторых деталях. Вкратце это выглядело так: на зонах опять бузят, зэки постоянно сбегают, солдаты их постоянно ловят. Поэтому в районе проводятся режимные и заградительные мероприятия силами внутренних войск. Всем работающим в поле передвигаться группами в количестве не менее трёх человек, во временных лагерях оставлять не менее двух, в базовых не менее пяти, всем отмечаться по радио несколько раз в день и иметь при себе сигнальные ракеты, на каждую группу не менее пяти. Сигнал тревоги - две или более сигнальных, вместе или подряд, запускать не менее трёх. Каждому провести тренировочные пуски сигнальными ракетами белого цвета в количестве не менее двух под ответственность непосредственных начальников. Встреч с любыми неизвестными избегать и при обнаружении кого-либо или просто следов пребывания людей - немедленно сообщать в оперативный штаб. Несвоевременное донесение о неизвестных или скрытие этого факта будет приравнено с укрывательству и виновные предстанут перед судом. Своевременное сообщение будет являться помощью в поимке особо опасных преступников и все участвовавшие будут представлены оперативным штабом к поощрению. Радистам всех групп постоянно находится в базовых лагерях и полевых точках, сигнал "без проишествий" выдавать каждый час. Ко всей этой веселухе ветеринарной службой объявлен карантин по бешенству и сибирской язве, поэтому встреч с дикими животными избегать, при невозможности или нападении - отпугивать выстрелами сигнальных ракет, сигнальных пистолетов, личного и служебного оружия. Руководству групп и партий под личную ответственность провести инструктаж по мерам безопасности и обеспечить всех подчинённых сигнальными ракетами и пистолетами. Обо всех фактах нападения или просто агрессивного поведения немедленно сообщать по радио. Также немедленно ставить в известность при обнаружении трупов или объеденных останков, самостоятельно обследовать не пытаться и вообще близко не подходить.

Сергей удивлённо спросил: "Как так, носить пять ракет, пускать три, а нужно всего две?". Изыскатели тоже недоумённо посмотрели на меня, а Лёха и Мишка понимающе покивали. Я ответил: "Потому что одну ракету обязательно потеряют, у второй откажет запал, третью запустят не вверх, а в бок или под ноги. Две может быть взлетят. А прибегут даже из-за одной". Ребята переглянулись и Олег задал другой, куда более важный вопрос: "Кто у нас непосредственный начальник, а кто руководство?" Я ответил, что я и есть руководство как старший группы, а наше непосредственное начальство в базовом лагере и скорее всего оно прибудет к нам завтра-послезавтра с мешком сигналок. Сергей, Мишка и Лёха обрадовались, как пацаны перед новогодней ёлкой. Я их чуток приструнил и сказал, что инструктаж и тренировка будут завтра перед выходом на работу, а пока пусть все запомнят главное - стрелять прямо в животное нельзя, оно от страха может накинуться. Ракеты надо пускать поверху, над головой, тогда любое живое существо пригибается, разворачивается и бежит куда подальше. Ужин закончился в весёлых разговорах о том, кто, где, когда и из чего стрелял. Ребята готовились ко сну, мы с Олегом и Лёхой записали дневные результаты и составили радио на утро.

Ещё за ужином я обратил внимание, что Наташа посмурнела после моего объявления. Перед сном она подошла ко мне, и, сильно краснея и запинаясь, попросила сходить с ней до туалета и побыть рядом, чтобы проводить обратно. Я подумал, что она боялась темноты и спросил её, но оказалась, что на неё в детстве напала собака, и поэтому животных она боится. Мы немного поговорили, и я, подумав, дал ей ракетницу Николая. Она обрадовалась, но всё равно попросила меня дождаться её недалеко от отхожего места. Страх этот обычный, поддаются ему не только женщины, но и мужчины, опытные полевики знают, как с ним бороться. Тем более что весной и в неурожайные годы медведи часто наведываются именно к выгребным ямам - косолапые редко едят свежее мясо, предпочитая ему падаль с душком. Я взял на заметку, чтобы Лёха завтра расчистил площадку под три-четыре костра между нужником и лесом.

О чём я ему и сказал в первую очередь, когда все улеглись спать и мы с ним отошли поговорить о своих делах. Лёха кивнул, и сказал, что нам нужна собака. Это была правильная мысль, но лучшего друга человека у нас на этот раз не было. У двоих ребят из партии были собаки, но их распределили в другие группы, завхоз своего Чижика из базового лагеря нам не отдаст. Значит надо договариваться с лётчиками или лесничими, чтобы они привезли нам какую-нибудь собаку. Лёха пошутил, мол надо заявку составить, а я подумал и сказал: "Молодец, так и сделаем, завтра с утра отобъёшь радио, я тебе его отпишу. Нам инструкцию дали, там про диких зверей написано, пускай начальство озабочивается". Лёха почесал затылок и согласился, что это действительно хорошая мысль. Правда начальству это не понравиться, так как после официального запроса ему придётся или искать собаку, или опять же официально нам отказывать, что в свете полученных инструкций уже начальством начальства может быть "понято неправильно". Но мне это было безразлично - начальстиву чужие напряги ещё безразличнее.

Я спросил Лёху, сможет ли он вызвать на встречу Игоря? Радист чуток замялся и сказал, что попробует. Потом я спросил его о некоторых странностях в прочитанной нами инструкции, он обстоятельно и подробно ответил. Обсудили полученную таблицу: два десятка обычных сигналов. Но судя по тому, что на листке было два экземпляра (второй лейтенант забрал с собой), и на каждом сверху был написан временный позывной, таблица была индивидуальной для каждого радиста. Я буднично спросил Лёху, кто расписывался за составление таблицы и проверку идентичности содержимого двух половинок? Лёха опять еле заметно замялся, но ответил, что какой-то начальник связи, лейтенант, и быстро добавил, что номер воинской части был пятизначный. Я опять буднично кивнул, вроде как "вопрос исчерпан" и перевёл тему на радиосвязь. Лёха сказал, что никакой информации он больше не получал, ничего интересного ни на наших, ни на других частотах не слышал, но в вечерний обмен новостями их радистской мафии кто-то вклинился и рассказал, как "вчера летуны солдат обсуждали, а сегодня уже в Казахстане кукуют". "Мафия" замолкла и живенько разбежалась. Мы это однозначно расценили как предупреждение болтунам со стороны органов. Потом обсудили вэвэшников и пришли к выводу, что прибегавший к нам летёха действительно "командир взвода Козлов из внутренних войск" (*26). С тем и разошлись - Лёха направился в палатку, а я достал из планшета тетрадь, вырвал из неё листок и вновь принялся на нём чёркать мысли и схемы.

Первое: начальство развозило ракеты не только нашим группам, но и, видимо, другим партиям, так как в вертушке лежало ещё десятка три таких же зелёных ящиков. Нам во втором ящике должны были доставить белые ракеты для тренировки, но перепутали. Сыр и паштет не то, чтобы были дефицитом, но просто так в полевые партии не попадали, нужно было дружить со снабженцами, чтобы достать такие деликатесы; ветчина вообще на снабжение не попадала и продавалась лишь в "Берёзках" (*27). Это означало, что наш начальник вёл какие-то макли. Тогда становилось понятно, зачем в ящике был трёхмесячный запас соли: на неё приваживались косули или лоси, потом их стреляли, мясо шло в котёл, а потроха и шкура оставлялась гнить на воздухе. Медведь любил падаль и чуял её издалека. Медвежья шкура стоила дорого, а иностранцы платили за неё огромные по тем временам деньги, да ещё и в валюте. Стрельба без лицензий по лосям и медведям была браконьерством, статьёй в уголовном кодексе. Как и торговля валютой. Именно поэтому я хотел поговорить с сотрудником госбезопасности.

Второе: ракеты нам не выдали сразу, а привезли в догонку. Это говорит о том, что инструкция была составлена совсем недавно. А лишенцев начали разгонять много раньше, не менее месяца-двух назад. Далее, сам текст инструкции напоминал выжимки из какого-то более широкого и серьёзного документа. Дважды употреблялся оборот "военнослужащим и служащим гражданских учреждений и организаций", который я ни разу не встречал в обычных служебных бумагах. Такой оборот был характерен для межведомственного документа, охватывающего кроме гражданских министерств ещё и армию с милицией. А исходить он мог только из двух заоблачных структур: ЦК КПСС и Совета Министров. Кроме этого, для связи были выделены целых десять частот, для удобства настройки на каждой из них оперативный штаб давал несущую с постоянной передачей морзянкой цифры одной из цифр на уровне чуть выше атмосферного шума. Простая и эффективная система, при которой радисту не нужно отстраиваться. Поймав несущую с нужной цифрой он голосом или морзянкой сообщал свой позывной и информацию или сигнал. Но из десяти частот наша радиостанция ловила лишь пять, станции базового лагеря - тоже пять, из них только три совместимых с нашими переносками; итого семь. Ещё три частоты оставались нам недоступны. Две из них перекрывались диапазонами военных и милиции, а также гражданской авиации. Но одна частота была в диапазоне, недоступном обычным радиостанциям. Кто на нём работает и работает ли вообще - Лёха не знал и даже предположений не имел. И ещё одна странность - ветеринарный карантин. Я никак не мог ухватить мысль, из-за чего и почему мне это не нравится, она от меня всё время ускользала.

Третье: визит вэвэшников. Группу явно направили именно для встречи с нами, чтобы вручить инструкцию с таблицей и получить подпись. Это тоже говорило за то, что инструкцию составили недавно, дней несколько назад. Если запустить её через обычный гражданский механизм, то дойдёт она недели через три, и то не до всех. Такова действительность нашего управленческого аппарата. Но кроме того, доведение документа сразу до исполнителей отсекала от его содержимого основную массу сплетников и распостранителей слухов: машинисток, секретарей, курьеров, водителей и снабженцев. Личный, отдельный для каждого радиста код говорил о режиме строгой секретности радиообмена, почти как в войну. Ни я, ни Лёха о подобном ни разу даже не слышали. А это подтверждало довод об информационной блокаде. Кроме того, из тринадцати человек в группе был один офицер, старшина, два сержанта, три ефрейтора и шесть солдат. Лейтенант был явным недавним выпускником училища, должность его была командир взвода. Но во взводе человек тридцать, а с ним всего десяток. Старшина был сверхсрочником, на полевой форме носил значёк сверсрочной службы с цифрой "8", то есть он прослужил уже восемь лет. Сам он являл собой законченную картину к плакату об уставной форме одежды, то есть относился к строевикам, а не ко всяким завскаладам. Два сержанта могли быть командирами отделений и скорее всего ими же являлись. Остальные бойцы отслужили не меньше года, на молодых форма так не сидит и воротнички у всех подшиты в несколько слоёв (*28). Таким образом, состав группы говорил о том, что из обычного взвода отобрали десяток опытных бойцов, а молодого лейтенанта подстраховали опытным старшиной. Кстати, бойцы были в полевой форме, но без "сидоров" (*29). Значит они имеют где-то рядом свой базовый лагерь.

И наконец четвёртое: Лёха поддерживает отношения не с Игорем! Он доверенное лицо какого-то другого комитетчика, иначе бы не стал меньживаться, когда я попросил организовать встречу. Кроме того, он не сказал правду про ту часть листка, что осталась у лейтенанта. Во-первых, временные таблицы и своды сигналов составляются в двух экземплярах начальниками связи воинских частей, это должность не лейтенантская, а как минимум капитанская. Во-вторых, такие документы пишутся от руки, а потом сдаются в секретную часть, где составляется два машинописных экземпляра; на одном только таблица и позывной, а на другом указывыаются и расписываются составитель (начсвязи), исполнитель (машинистка секретки), проверяющий (обычно начальник штаба или один из его заместителей) и сам радист. Про составителя Лёха мне не сказал правды, про проверяющего вообще промолчал. И очень быстро сказал про пятизначный номер в/ч (*30). То есть это тоже не правда. То, что Алексей что-то от меня скрывал, было неприятно, но понятно; я сам не всегда доводил весь объём сведений своим ребятам. Но они несли ответственность каждый за себя, а я - за всех них. Поэтому недостаток информации для меня был опасен.

Эти факты были очень серьёзными и требовали обдумывания. Лёху я шапочно знал года три, в поле в одну группу мы попали в первый раз. Я перевернул листок и принялся черкать об окружающих меня ребятах. Вышла интересная картина: явным балластом был только Николай. За Дениса я не мог ничего сказать, потому что его не знал. Сергей, самый молодой, в полевой выход пошёл с ружьём ТОЗ-32, у которого нижний ствол имеет нарезку "парадокс" под свинцовую пулю. Олег тоже имел оружие, мелкашку ТОЗ-8, и опыт работы в поле. Мишка недавно вернулся армии, служил он в ГСВГ (*31) в охране военно-морской базы; как он сам рассказывал, стрелять ему приходилось часто, в том числе и в нарушителей. Наташа была из семьи военных, имела спортивные разряды по стрельбе из пистолета и по плаванью, в институте была в оперативной комсомольской дружине, где заработала грамоту от милиции. Про Лёху и так ясно, что он парень умелый и кручёный. Я же офицер запаса, имеющий за плечами опыт управления коллективом в экстремальных ситуациях и противостояния вооружённому противнику.

Я напряг память и принялся черкать о своих прошлых выходах и о соседях, других группах из нашей партии. Картинка получилась интересная: за вычетом Николая наша группа была значительно моложе, менее подготовлена в рабочем плане, но имела значительно больший опыт, который можно назвать военным или даже боевым. Как минимум один поддерживает отношения с Комитетом. Я немного подумал и поставил знак вопроса рядом с Денисом. Далее, оружия у нас было по полтора ствола на человека (ранее - один на трёх-пятерых, у соседей я видел несколько чехлов с оружием). Девушка была одна (ранее - две-три, у соседей одна-две), но тоже имела определённый опыт. Таким образом имеем практически со стопроцентной вероятностью, что состав нашей группы образовался не случайным образом, не по стечению обстоятельств, а был результатом спланированного решения сотрудников органов, скорее всего - госбезопасности.

Цепочка ассоциаций вытащила на свет мысль про ветеренарный карантин: я вспомнил рассказ своего друга Сашка', офицера-пограничника. В 60-ые года китайцы запускали через границу воздушные шары, наполненные горячим воздухом, на которых крепились ящики с ядовитыми змеями. Шар попутным ветром относило на нашу территорию, он остывал и опускался на землю, гады расползались. Их выращивали в специальных питомниках, кормили в клетках, смазанных ваксой и ружейным маслом, чтобы этот запах у змея ассоциировался с едой. Перед помещением в ящики гадов били автоматами, чтобы разозлить и закрепить образ вооружённого человека как врага. Поэтому змеи ползли на привычный им запах и нападали на солдат и пограничников. Вряд ли сейчас имело место быть что-либо похожее, но ветеренарный карантин мог означать наличие какой-нибудь биологической или бактериологической заразы. А мог и не означать. Будь нечто такое в действительности, всех гражданских просто бы не пустили в опасный район. Так что ветеринарный карантин что-то означает, но что - я не знал и даже не догадывался. Это была область зыбких и необоснованных предположений.

Сведя вчерашние и сегодняшние выводы в одну картину, я получил следующее: КГБ заранее имело информацию о возможности каких-то серьёзных, непонятных, но кровавых событий в этом районе. Поэтому была создана эффективная система оповещения, связи, контроля и защиты, все возможные участники вооружены и частично проинформированы об опасности. Кроме того, исподволь сформирована группа опытных, решительных и хорошо вооружённых гражданских лиц, которые находятся в наиболее вероятном районе событий. Среди них находится не менее одного информатора, имеющего возможность оперативной и информативной связи. Также КГБ заранее приняты меры к информационной блокаде, ведётся текущий жёсткий профилактический режим.

Для проверки я решил завтра под видом тренировки запустить одну РХБЗ и посмотреть, что из этого получится. Исчёрканные листочки я бросил в костёр, разворошил пепел и отправился ложиться спать. Лёха, как я заметил, прежде чем лечь спать забрался к своей радиостанции и минут пятнадцать работал на ключе (*32).

Романтические натуры восторженно рассказывают об утре в таёжном лесу, когда светлая энергетика из солнечных лучей переливается в ауру деревьев и лесных обитателей, как они вместе поют гимн всему живому и будят людей этой прекрасной песней, вызывающей мажорные вибрации в тонких полях. Апологеты диалектического материализма с пренебрежением отметают эту мистическую чушь, утверждая, что всех в лесу будит солнце: тепловое излучение прогревает атмосферу и надпочвенный слой воздуха, вызывая горизонтальную и вертикальную циркуляцию воздушных масс; то же самое излучение вносит тепловые напряжения в поверхность сложносоставных структур почвы, деревьев и кустарников. Все эти факторы вызывают постоянные сложные колебания и вибрации, которые в свою очередь улавливаются животным миром и будят его. А животные, в свою очередь, будят человека своей активной жизнедеятельностью.

Лично я думаю, что правы обе стороны. Нигде так остро не чувствуется граница между сном и явью, как в отдалённой от цивилизации таёжной глуши. Ты вроде бы ещё спишь, видишь сон и даже участвуешь в нём, но в то же время слышишь и чувствуешь, непонятно каким образом, происходящие вокруг. Вот заворочался, причмокивая во сне, Сергей - ему снится дом с бабушкиными плюшками; вот рывком сел в спальнике Мишка - он всё ещё не отвык от привычки подрываться с кровати даже не проснувшись. Лёха со смешком что-то сказал ему и они оба тут же засвистели, досматривая прерванный сон. Олег, мой тёзка и ровесник, тоже ещё не проснулся, но уже понимает, что пора вставать. Денис спит крепко, его приходится будить вытаскиванием из палатки - он не обижается, просто ему и вправду приходятся тяжелее чем нам, потому что свой лишний вес в тайге другому не отдашь и приходиться его таскать с собой весь день. Послышалось шуршание шнуровки, это Наташа тихонечко поднялась и отправилась на утренний променад.

Мысли перескочили на романтический настрой. Наташа неявно оказывала мне знаки внимания, но меня из этой экспедиции уже ждали. В доме, который я надеялся осенью назвать своим. О чём я отписал родителям, несказанно их обрадовав. Маринка сейчас наверное ещё спит, Сашка, радуясь окончанию своего первого учебного года, уже сидит в летнике и строгает деревяшки подаренным мной ножом. Он перестал меня чураться, уже называл "дядь-Олег" вместо "Оле-ег Анато-ольевич", и ждал живую белку, которую я обещал привезти ему из леса. Сам он пообещал слушаться мамку и построить для белки клетку-дворец, как у Хоттабыча.

Мои мысли прервал пронзительный крик Наташи и выстрел из ракетницы. Я, как был в спальнике, так чуть и не выпрыгнул наружу. Планшетка с наганом у меня была под головой и я первым делом выбросил её перед палаткой; карабин лежал под спальником, у левого бока, с ним я и выпрыгнул наружу, передёрнув затвор. Сразу же после выстрела раздался нечеловеческий рык: "Лежать! Лежать, тля!!! ЛЕЖАТЬ!!!". Я с трудом подавил в себе желание упасть, так страшно орало это существо. По спине мурашки не бегали, а носились, волосы стояли дыбом, хотелось стрелять во всё подряд, но я не мог понять, откуда доносится голос. Наташа стояла возле нужника, чуть пригнувшись, с ножом в левой руке и ракетницей в правой, взятой за ствол на манер топора. Она напряжённо, сжав и заскалив зубы смотрела в сторону, закрытую от меня палаткой. Солнце уже встало, но его не было видно за деревьями, над тайгой висела синяя дымка.

Из соседней палатки вылетела планшетка и на неё тут же приземлился Лёха со своим карабином. Он дёрнул стволом в мою сторону, но, узнав, сразу развернулся спиной; я тоже стал вполоборота. Мне под ноги выкатился Олег с ракетницей, и встал рядом, очумело озираясь. Мишка с Сергеем никак не могли вылезти, мешая друг другу, палатка ходила ходуном. Наконец Мишка выпнул Серёгу наружу и сам выскочил с переломкой, встав рядом с Лёхой. Сергей ломанулся обратно в палатку и вновь выскочил со своим ружьём. Он вертел им по сторонам и пытался взвести курок. Именно он сейчас был для всех нас явной и понятной опасностью. Мишка поднял ствол его оружия вверх, курок наконец взвёлся и Сергей немного успокоился.

"Лежать! К ноге!" - голос уже не рычал, не кричал, а просто командовал, властно и уверенно. Я уловил, откуда он доносится, потом осознал, что он говорит, и понял произошедшее: на нас вышла какая-то поисковая группа с собакой, Наташа её увидела, и, испугалавшись, выстрелила. Собака кинулась в атаку, но проводник привёл её к подчинению. "Оружие стволом вверх! Старший ко мне, остальные на месте!" - скомандовал я. Услышав знакомую формулу, ребята расслабились. Лёха поднял планшетку, взял карабин за ремень и закинул на правое плёчо по-партизански, стволом вниз; Мишка щёлкнул предохранителем своей переломки и поставил её к правой ноге, став похожим на часового у Мавзолея; Олег присел на корточки и, уперев ракетницу стволом в землю, аккуратно спустил курок. Наташа всё так же недобро смотрела в сторону, откуда раздался голос. Сергей никак не мог понять, что происходит, всё порывался опустить ружьё стволом вниз, но Мишка не давал ему этого делать.

Я подошёл к Наташе и повторил команду. От деревьев раздалось "Не стреляйте! Я иду". Я глянул на ребят - Олега не было видно, он, похоже залез обратно в палатку, Мишка отобрал у Сергея ружьё и сейчас был похож на охотинспектора, накрывшего браконьера; Лёха стоял у палаток.

От деревьев к нам двинулось лесное чудо-юдо, похожее на вытянувшийся вверх и утыканный ветками пень. Наташа отпрянула, и я порадовался, что у неё сейчас нет заряженного оружия, Сергей тоже что-то воскликнул. Ну а я, Лёха и Мишка поняли, что к нам идёт человек в "берёзке" (*33), которую он долго и умело делал похожей на кустарник. В это время наружу вылез Денис с запспанным видом и узрел нашего "гостя". Он молнией метнулся обратно в палатку, чем-то там пошуровал и выскочил наружу с пистолетом в руке! Вопросительный знак возле Дениса в моей схеме стал тремя восклицательными.

Мишка успел ухватить Дениса поперёк туловища, не давая поднять ему руки. Военный замер, чуть приподняв руки, со стороны леса слитно донеслись металлические щелчки автоматных предохранителей. Но Лёха уже вывернул пистолет из руки Дениса и поднял его вверх, держа за ствол. Я шумно выдохнул, в лесу опять защёлкало, военный плавно поднял руки и снял капюшон. Я пошёл навстречу ему и представился. Он молча показал своё удостоверение. Я развернулся и громко сказал: "Ребята, всё нормально, все свои! Разряжай и ставь на предохранитель." И тут понял, что стою перед всеми в трусах и тельнике, с карабином и планшеткой. Я рысцой побежал одеваться, Наташа фыркнула и пошла в свою, ребята зашевелились и потянулись к палаткам. Возникло небольшое столпотворение, раздались смешки и подначки, ситуация окончательно успокоилась.

Олег уже переоделся, Денис был ещё снаружи, поэтому я быстро одел свои ползунки от горной штормовки, замотал портянки и влез в сапоги. Потом уже спокойней разрядил карабин, положил его под спальник, прибрался и вылез наружу. На нашем таборе, возле костра, вкруг стояли четверо военных с собакой. Ребята тоже были рядом, обсуждая вместе произошедшее. Старший отозвал меня в сторону, мы обговорили произошедшее. Вина здесь лежала исключительно на них, так как подходить к лагерю в такой маскировке, да ещё с раннего утра, явно не стоит. Военный это признал и пошутил, что Наташе место не у меня в группе, а у него. Я сказал, что она боится собак с детства, поэтому так резко отреагировала, и попросил у него извиниться лично перед девушкой - Наташа сидела у себя в палатке и явно переживала. Он без возражений подошёл к палатке и несколько минут разговаривал с девушкой через откинутый полог. Потом поднялся, попрощался, пожелал нам счастливо оставаться и "гости", накинув капюшоны, ушли в тайгу.

На таборе закипела утренняя жизнь. Лёха полез к рации на утренний сеанс связи, мы готовили завтрак, укладывали рюкзаки для дневной отработки, в общем всё, как обычно. Только Наташа сидела в своей палатке, и я запретил ребятам её бескпокоить. Она только что чуть не убила человека, это была сильная встряска для психического здоровья, но ей надо было пережить это в себе в одиночку. Попытка влезть с сочувствием и помощью в такой ситуации скорее навредит, чем поможет. Кроме этих мыслей у меня роилось множество других, но я гнал их в задворки памяти, чтобы обдумать вечером без спешки и напрягов.

Наташа вышла к завтраку. Она взяла себя в руки и вместе со всеми посмеялась над произошедшем. Девушка отошла от произошедшего и больше не напрягалась. Глаза были сухие, голос не дрожал, движения без резкости и суетливости. За столом Алексей сказал, что в полдень к нам нагрянет начальство, поэтому работу рассчитывать до обеда. Я распорядился открыть одну банку ветчины на всех и каждому по банке сыра и паштета. Народ возликовал и принялся сооружать бутерброды. Утренний инцидент забылся начисто. После заврака мы разошлись на работу, на таборе опять остался один Алексей. Это было нарушением инструкции, но никого оставить ему я не мог, так как без Николая работа изыскательской группы и так проваливалась.

До своей точки мы дошли минут за двадцать, и на ней нас уже ждали четверо таких же ребят, что приходили к нам на табор с утра, только без веток в маскхалатах. Они поочерёдно кидали в сушину немаленький нож самого зверского вида. Заметив нас, двое подошли и представились, оставшиеся двое продолжали своё увлекательное занятие. Я прикинул, что всё это может означать и кивнул Сергею на военных. Он радостно побежал, ребята дали ему нож, начали объяснять, что к чему. Один из военных шепнул мне "Вернитесь сто метров назад" и принялся с напарником срубать ветки со сваленных вчера мною и Сергеем деревьев. Я пошёл назад, тайга уже скрыла меня от Сергея. И почти сразу же меня окликнул Игорь. Он был в такой же форме, что и встретившие нас ребята. Я сделал себе ещё одну зарубку в памяти.

С Игорем мы пообщались быстро, я выложил ему про ящик с солью и деликатесами и свои догадки, отдал листок с цифрами: банки от ветчины, сыра и паштета я заранее осмотрел, списал со всех датировки и штампы, те, что мы открыли, Лёха должен был припрятать и при нужде передать мне или ещё кому-нибудь. Игорь задал уточняющие вопросы, я ответил. Потом поговорили про начало полевого сезона и планы на его прдолжение, я пытался вывести разговор на интересующие меня вопросы, Игорь так же обтекаемо отвечал и с темы съезжал. Мне он никаких вопросов не задавал, только отвечал на мои. С тем и разошлись.

Сергей увлечённо кидал в дерево нож и моего отсутствия не заметил. Рубившие сучья военные передали мне топор и старший скомандовал "Моторы!". Ребята сделали вид, что жутко огорчены, но приказ старшего не обсуждают. Сергей с тоской проводил взглядом зверский ножик и пожелал удачи. Военные попрощались и цепочкой ушли в тайгу, мы принялись за работу.

Я рассчитывал, что попаду в лагерь к обеду, но судьба распорядилась иначе. Расстояние было небольшое, и я улышал сначала хлопок сигналки, а потом шесть пистолетных выстрелов подряд. Сергей волочил бревно и с удивлением уставился на меня, когда я замер. В это время взлетели наши тревожные ракеты и сразу же раздались четыре подряд гулких выстрела из карабина. Я схватил планшетку и СКС, Сергей - своё ружьё, и мы побежали в лагерь. Больше не стреляли, я не знал, хорошо это или плохо.

Оказалось, что хорошо. Лёха сидел на помосте рядом со своей радиостанцией, с карабином и пистолетом, на другом конце табора темнела чья-то туша. Сергей было сунулся к ней, но я его осадил и отправил лезть на лабаз с продовольствием. Лёха кивнул мне на радиостанцию, я сказал "Давай", и он заработал на ключе. Минут через 10 на табор выскочила группа вэвэшников. На этот раз их было два десятка человек во главе с капитаном и двумя старшими лейтенантами. На всех были каски, вещмешки, противогазы и скатки ОЗК (*34) в положении "готовность" (кстати, противогазы и ОЗК были у всех военных, что мы сегодня видели). На группу три пулемёта, у офицеров кроме пистолетов - автоматы и гранатные подсумки.

Капитан глянул на медведя издали и озадачил своего радиста. Старшие лейтенанты расставляли солдат тройками вокруг лагеря. Я опять сделал себе зарубку в память. В это время почти одновременно к табору вышли три четвёрки военных в маскхалатах. Один из них надел противогаз с ОЗК и подошёл к туше. Что он там делал, никто не видел, но через минуту он снял капюшон, стянул противогаз и дал отмашку. Военные потянулись к туше, к ним подошёл капитан и оба старлея. Косолапого попинали, потом перевернули, уважительно поглядывая на Алексея. Вскоре прилетели два военных борта, один приземлился, второй закружил на высоте. Прилетевшие военные принялись возиться с тушей, несколько взялись за Алексея. Он объяснял, ходил, показывал, рассказывал и снова показывал. С ним постоянно находились пять-шесть человек, которые менялись время от времени. На удивление, Лёху это не напрягало, и он без устали снова и снова говорил и показывал. Меня с Серёгой, кстати, от него мягко, но надёжно отвели в сторону.

Пока шла вся эта веселуха, на табор подошли наши изыскатели, тоже в сопровождении вэвэшников. Когда Сергей, изрядно приукрасив, рассказал им произошедшее, Наташе опять стало плохо. Я подошёл к старшему военных, у которого под маскхалатом были малиновые петлицы с гадюками (*35), и спросил, есть ли у них врач. Тот встрепенулся было, но я рассказал о Наташиной проблеме и утренней стрельбе. Он подошёл к девушке и о чём-то с ней долго разговаривал. Потом он поставил ей укол, они опять поговорили и вместе подошли к туше. На удивление, Наташа никак на неё не реагировала. Старший махнул мне рукой. Он попросил отвести девушку на отдых и в ближайшие сутки её на работу не пускать, так как ей вкололи успокаивающее. Я отвёл Наташу в её палатку.

Наконец военные отошли от косолапого, пакуя свои сумки и портфели. Тушу перевалили на брезентовый стол (*36) и поволокли в вертолёт. Старший, не сильно тихарясь, сунул Лёхе две пузатых бутылки и пообещал в управление направить адрес (*37). Потом они всей толпой пожали ему руки, загрузились в вертушку и улетели. С нами остались одни вэвэшники.

Нашу работу на сегодня я своей властью закончил и народ принялся готовить праздничный ужин. Командиры вэвэшников принялись обустраивать свои биваки рядом с нами, а их старшие, два капитана, по-военному начали обхаживать меня и Алексея, имея в виду его бутылки и нашу Наташу. Но их ждал облом в виде нагрянувшей очередной четвёрки военных. Солдаты быстро свернули биваки, офицеры их выстроили, скомандовали "Бе-е-ГОМ!!!" и две цепочки разошлись от нашего лагеря в разные стороны.

Пришедшие к нам ребята растянули поодаль свою палатку, к огню мы их пригласили сами. У военных были совсем не военные котелки - плоские, узкие и вытянутые, похожие на поставленную на ребро обувную коробку. Я вытащил остатки "подарка" от начальства, Лёха поставил на стол свой подарок - бутылку кубинского рома, военные выложили десяток шоколадок. Наташа к столу не вышла, так как спала, поэтому половину сладкого я положил ей в палатку. Сначала Лёха рассказал про визит медведя: косолапый зашёл со стороны леса и сразу направился к человеку. Лёха шмальнул в него сигнальной ракетой, но медведь пёр, как танк. Тогда Алексей шесть раз выстрелил ему в голову и косолапый завалился на бок. Лёха дёрнул тревожный сигнал, забрался на помост и зарядил в тушу ещё четыре раза из карабина. Медведь лежал и не дёргался. Радист отбил на тревожной волне сигналы, потом перестроил волну и снова отбился. В это время подошёл я с Сергеем. Как потом оказалось, Лёха из пистолета выбил медведю оба глаза и превратил мозг в головку швейцарского сыра, в черепной коробке почти не осталось мозгового вещества. Потом разговор перескочил на охоту, после - на женщин. Проговорили мы до темноты, общаясь без какой-либо сквозной темы. Потом я с Олегом записали результаты сегодняшней работы, составили отчёт и радиограммы, народ разошёлся готовиться ко сну. У военных спать легли только трое, один остался на часах, присев у костра. Пообщаться с Лёхой нам явно не удавалось.

Когда все разошлись по палаткам, я опять достал свою тетрадь, вырвал листочек и полез на помост к лёхиной рации. Свет от костра туда не доставал, пришлось включать фонарик и вешать его на ветки над головой. Раскрыл планшет, закрепил листок под резинку и принялся чёркать свои мысли.

Первое: четвёрки "военных" в маскхалатах имели удостоверения офицеров оперативно-розыскного отдела конвойных войск МВД. Но это были документы прикрытия, так как "военные" явно были сотрудниками Комитета. Розыскники были ребятами жёсткими и резкими, в общении немного замкнутыми, на шутливую подколку могли отреагировать тяжёлым взглядом, отбивающим любое желание насмешничать; кроме того, у них у всех были "набитые" кулаки и шрамы на руках. У ночевавших рядом с нами "военных" костяшки пальцев были чистыми, шутку они легко подхватывали и также легко разворачивали её в ответку; речь была чистая, почти литературная, без уголовных, профессиональных и диалектовых жаргонизмов.

Второе: у Дениса был пистолет ПСМ, оружие для генералов. Я такой видел всего один раз в жизни, четыре года назад, у генерал-лейтенанта ГАБТУ (*38), начинавшего службу в Белоруссии под началом отца. Он пригласил батю на юбилей, а я тогда только-только вернулся из своего первого полевого выхода, и отец взял меня с собой. Генерал отмечал свой праздник на полигоне, стрелили много и из самого разного оружия, от станкового пулемёта до ПТУРа (*39). ПСМ был похож на игрушку, лёгкий и плоский, но стрелял резко. Денис такой ствол мог заиметь только в одном случае - если бы был сотрудником Комитета. Но на сотрудника он не походил, никак. Явные два десятка лишних килограмм, очки минус пять на оба глаза, мешковатость в общении и движениях. Не мог он быть комитетчиком, никак не мог!

Третье: у всех людей в форме, встреченных нами сегодня, были противогазы и ОЗК; инструкция стращала сибирской язвой и бешенством, но нас-то ничем не снабдили! И даже не проинструктировали. Это походило либо на упущения в работе оперативного штаба, либо на профанацию. Упущений здесь не было и быть не могло, район отрабатывало множество самых разных структур. Значит это профанация, за всей суетой с "заразой" был какой-то другой, отнюдь не карантинно-инфекицонный интерес. "Военный" подходил к медведю в защите, но быстро её снял, и все без страха подошли к непроверенной туше. Последующая суета экспертов вокруг косолапого носила какой-то демонстративный характер, было похоже, что "военные" слегонца валяют дурака, а не вдумчиво и целенаправленно исследуют биологический материал.

Четвёртое: число и вооружение вэвэшников заметно усилилось. Среди офицеров не было недавних выпускников, все они были уже опытными мужиками с обветренными лицами, потёртыми портупеями и в разношенных сапогах. И вооружены были не только пистолетами, как обычно, а ещё и автоматами и гранатами. "Главное оружие офицера - бинокль и радиостанция" - так всегда говорил отец, рассказывая мне про войну. По его словам, мы до Москвы откатились, потому что у нас в начале войны было мало раций и нормальных командиров. Батя прошёл всю войну, от рядового-связиста до майора-начразведотдела ударной армии, и знал, что говорит. Следовательно, командный состав ВВ готовился руководить подчинёнными не столько постановкой задач и контролем их выполнения, сколько личными примером, опытом и мастерством. А это говорило о возможности встречи с теми, кто гораздо опаснее беглых уголовников.

Пятое: офицеры, расставляя солдат в оцепление, ставили их тройками: двое наружу, один вовнутрь. То есть они контроллировали не только внешний круг, но и события внутри охраняемого периметра. А внутри были мы, гражданские, и туша медведя. Если принять, что они действительно опасались "заразы", то тогда в этом какой-то смысл есть. Но вся суета с "бешенством и сибирской язвой" была прикрытием чего-то иного. Я опять вернулся к тому, что в этом вопросе ничего не могу понять. Не хватает информации для хоть каких-нибудь выводов!

Шестое: среди прилетевших на вертолёте "военных" было множество врачей (или ветеринаров) и других нестроевых специалистов. Форма на них сидела несколько лучше, чем седло на корове, но они в ней постоянно путались; обувь носили гражданскую, ботинки чёрного цвета различных невоенных фасонов; длинные причёски, усы и бородки тоже говорили об их нестроевой сущности. Но строевики их слушали беспрекословно, ворочали тушу так и этак, резали, ломали, рвали, не боясь запачкаться (это тоже говорило об отсутствии какой-либо биологической опасности).

На периферии сознания мелькнула какая-то мысль. Я вновь прокрутил недавние размышления, потом записал их на листок... Что-то важное крутилось в голове насчёт этих экспертов, что-то связанное с моей группой. Ну да кончено же, Денис! Он среди "военных" экспертов смотрелся бы как родной, не выделяясь ни по внешнему виду, ни по поведению! Но Олег сказал, что они все трое работают в одном институте. А как они вместе работают, если и Наташа, и Денис только-только окончили учёбу? Ещё раз стоп - учёба оканчивается ГОСами (*40), которые будут только в июне, а сейчас май... Значит, Наташа и Денис окончили учёбу в прошлом году и работают вместе менее года. А может и вообще, месяц-другой.

Я достал из тетрадки второй листок и принялся чёркать на нём схему, в центре которой были Олег, Наташа и Денис. Факт безусловный - у Дениса есть пистолет, который ему могли выдать только при его принадлежности к КГБ. "Или МВД", подумав, начёркал я в схеме. Далее - утром из палатки Олег выскочил с ракетницей. Если бы у него был пистолет, он бы взял его, это несомненно - утро, крик, выстрел, человек сначала делает, а потом уже думает. К тому же он выскочил в трусах, как и я. Значит пистолета у него нет, это тоже безусловный факт. Наташа. С одной стороны, она из семьи военных (или всё же "военных"?), девушка волевая и умелая в обращении с оружием. Её выстрел из ракетницы прошёл точно над головой собаки, впритирку с её проводником. И в тоже время несомненный страх перед животными. Значит, и у неё пистолета нет, иначе она носила бы его с собой. И утром на таборе могла произойти трагедия. Получалось, что с КГБ был связан только Денис.

Я опять свёл свои мысли в единое целое и получил почти то же самое, что и вчера. С тем отличием, что контуры неизвестной опасности сместились от уголовников к животному миру, вероятная её интенсивность значительно возросла, проявился видимый научный интерес КГБ к происходящему. Да ещё в моей группе оказался сотрудник Комитета с тем же научным профилем. Я выключил фонарик и спрыгнул вниз. Часовой отошёл в сторону, я бросил скомканный листок в огонь, дождался, пока он сгорит, и направился спать.

Следующее утро началось с визита начальства. Вчера он до нас не долетел, хотя и обещался. И вечером ему, похоже, вставили за это фитиль, за который он жаждал выспаться на нас. Был он сам натурой мелкой и подленькой, в начальники выбился за хитроседалищность, умение в нужный момент спрятаться и подставить вместо себя кого-нибудь непричастного или наоборот, проявиться и причастного оттереть. Эта щекастенькая сволочь сразу же принялась вешать на меня всех собак: я был виноват во вчерашнем визите медведя и Лёхином браконьерстве, в болезни Николая и нарушении требования оставлять на хозяйстве в лагере не менее двух человек; а потому должен немедленно писать ему объяснительную.

За медведя я был не ответчик, Лёха никак не браконьерил, а наоборот, заслужил поощрение, Николай будет молчать, как партизан, о нарушении инструкции он знать не мог. Догадываться - да, но вот знать - никак; никто из наших вчера не прилетал. Значит он просто догадывался, а меня пытался взять на арапа. Я протянул ему свою рапортичку и предложил записать обоснованное требование объяснительной. Писать он кончено же не стал, а заверещал, махая руками и притоптывая, о том, что такие как я уклонисты и отщепенцы срывают выполнение программы и всё работу партии.

"Гражданин, поясните, о какой партии и программе вы говорите!" - нараспев раздалось у него за спиной. Наши гости стояли позади начальства, расставив ноги чуть шире плеч и положив руки на висевшие на шеях автоматы. Вид у них был недобрый и даже какой-то палаческий. Щекастенький смешался, а "военные" начали над ним издеваться: "Весь советский народ, наша Коммунистическая партия и Советское правительство выполняет программу по строительству коммунизма, и только последний отщепенец не понимает всей важности этого строительства!" - "Да, мы видим, что некоторые уклонисты недопонимают всей важности построения коммунизма! Этих отщепенцев мы должны исправлять, направляя их на стройки народного хозяйства!" - "Построение и неукоснительное выполнение программы усиления народного хозяйства отвечает задачам нашей Коммунистической партии по построению коммунизма!" Щекастенький не знал, куда ему бежать. В конце концов он заблеял: "Товарищи!, Товарищи! Я же всё, всё понимаю, товарищи!". Старший потребовал у него документы, и когда тот трясущимися руками доставал своё удостоверение и служебное предписание, принюхался и наигранно воскликнул: "Да вы же пьяный, гражданин! Пройдёмте, пройдёмте..."

Если бы у этой щекастенькой сволочи было бы хоть немного мозгов, он задумался о том, какого лешего у него требуют документы неизвестные в военной форме без знаков различия. А если бы прислушивался, о чём они ему только что говорили, то понял, что над ним издеваются, безсвязно повторяя отрывки из первомайских и ноябрьских лозунгов. Но мозгов у него не было, была лишь хитроседалищность. Он всю жизнь вращался в мирке таких же как он хитровывернутых начальничков, где отношения были простыми: ты начальник - я дурак, я начальник - ты дурак. Поэтому, сбившись с мысли при вопросе о партии, заданным "протокольным" тоном, он сразу же почувствовал себя пойманным за язык и сопротивляться перестал.

"Военные" повели начальство в лесок, я ему не сочувствовал. Моя группа сидела за столом, к ним ненавязчиво просоединился экипаж вертолёта. После завтрака я с Лёхой глянули в салон вертушки, там лежало десятка полтора зелёных деревянных ящиков с бирками и три без. На двух бирках была написана фамилия Николая. Насчёт трёх неподписанных у меня было обоснованное предположение. Я осмотрел "свои" ящики: в одном лежало несколько десятков сигнальных ракет белого цвета, в другом - восемь небольших дермантиновых кобур с ракетницами СП-80 "Лесник", двенадцать брезентовых подсумков, размером чуть меньше буханки хлеба с десятком патронов к ракетнице в каждом, и четыре аккамуляторных батареи для радиостанции. Я глянул в ту сторону, куда "военные" отвели начальство. Один из них прохаживался вдоль опушки, значит работа всё ещё продолжалась; экипаж вертушки вился вокруг Наташи. Мы переглянулись и открыли ящики без бирок: в одном лежал ремкомплект для радиостанции, в другом инструменты, а в третьем опять консервы и соль. Предчувствия меня не обманули.

Три ящика, два своих и тот, что с консервами мы притащили на табор. Экипаж пикировался с Олегом и Денисом, Наташа играла в шашки с набычившимся Сергеем, Мишка демостративно чистил ружьё, кровожадно поглядывая на летунов. Лёха отправился на поддержку к нашей группе, а я быстренько освободил ящик от консервов, заменив их дровами. Потом переписал к себе в рапортичку номера семи ракетниц, которые оставил своей группе и пошёл собирать старые СПШ (*41). Мысль руководства была понятна - СП-80 были раза в два меньше и легче, чем имевшиеся у нас ракетницы. Недостаток у них был один: более сильная отдача из-за меньшего веса. Но нам, за исключением Наташи, это было несущественно.

Два ящика, с подложенными дровами и старыми ракетницами, я перетаскал на вертушку сам. За столом царило веселье: летуны доставали Сергея, как самую лёгкую из нас добычу, а моя группа подщипывала их всех по отдельности и вместе. Пацан давно понял, что его специально пытаются вывести из себя, и старался сдерживаться, но всё равно краснел и бычился. В это время из леса показались "военные" и отодранное ими начальство; последнее имело синий цвет лица и расслабленно-пошатывающуюся походку. Наши гости наоборот, светились умиротворением и любовью ко всему окружающему. Летуны это почувствовали издали и по-английски свалили к себе в вертушку. Начальство заползло следом и машина ушла по маршруту.

Некоторый антогонизм между полевиками и лётно-подъёмным составом основывался на дисбалансе прекрасного пола у нас и у них. На полевых точках и аэродромах женщины практически отсутствовали, на используемых ими площадках сельхозавиации и сети аэропортов гражданской авиации женщин обороняли свои летуны и наземный персонал. А в экспедициях девушек было много, особенно у археологов. Отсюда был повышенный интерес со стороны мужественных покоритилей пятого океана к приземлённым полевым и базовым лагерям. Изредка даже возникали мордобойные коллизии, но в основном всё сводилось к словесным пикировкам. Сами же вертолёты несомненно были одним из величайших изобретений человечества и лучшим другом полевиков. До эры винтокрылых машин, (я прекрасно помнил своё детство) две трети людей в партии занимались переноской имущества и продуктов. Но теперь мы опять становились пешеходами - вертушки перебазировались южнее. В базовом лагере четыре машины, но, как это всегда и бывает, у одного тягача заклинило раздатку, второй постоянно скидывал гусеницу, обе шишиги (*42) в нашем районе просто не проходили из-за обилия заболоченных распадков. Оставались только лошади и собственные ноги.

Я посадил ребят за стол и принялся инструктировать. Сигнальная ракета представляла собой картонную трубку с термитной шашкой и вышибным зарядом, закрытую сверху цветной заглушкой. Донная часть сигналки заключена в жестяной стакан с завинчивающимся колпачком, под которым находилось запальной устройство. Для подготовки к производству выстрела сигнальную ракету необходимо взять в правую (левшам, соответственно, в левую) руку за жестяную часть корпуса окрашеной заглушкой вверх, аккуратно открутить колпачок, откуда выпадал запальный шнур с металлическим кольцом на конце, и поднять ракету на вытянутой руке вверх. Для производства выстрела необходимо, удерживая ракету в правой (левой) вытянутой руке, левой (правой) энергично потянуть за металлическое кольцо. Шнурок инициировал запальное устройство, то, в свою очередь, поджигало вышибной пороховой заряд, горячие газы которого воспламеняли термитную шашку и выталкивали её из корпуса сигнальной ракеты, придавая ускорение. В нашем случае сигнальные ракеты предназначались для отпугивания зверей, и поэтому их надо было направлять не вверх, а в сторону зверя, чуть выше его. Запрещалось стрелять в сторону людей и лагерных строений, помнить, что шашка горела с температурой около тысячи градусов и могла воспламенить деревья, кустарники и подстилку, вызвав лесной пожар. Хотя лето было дождливым, каждую ночь накрапывало, нужно было помнить о таких вот последствиях выстрела.

РХБЗ представляло собой такое же точно такое же устройство, только размером побольше и помощнее, поэтому с рук его было запускать опасно. Лёха уже срубил пять жердин и примотал к каждой три "зелёных свистка", свинтил крышки запалов и привязал к кольцам верёвку с палкой. Теперь, при необходимости, оставалось только сильно дёрнуть за палку, уперев жердину в землю. СП-80 был обычной ракетницей, только очень короткой, ствол всего на пару сантиметров был длиннее патрона. Из-за этого выстрел был громче, термитка поднималась пониже, а отдача была побольше. Патроны в брезентовых патронташах оказались с резиновой пулей, как нам объяснили "военные".

Всё группа отстреляла по три белых сигнальных ракеты, одну вверх и две горизонтально, в сторону озерца. Потом так же отстрелялись из СП-80, обычными патронами и резиновыми пулями. Как оказалось, у последних отдача была меньше, а вот выстрел бабахал оглушающе. Под конец "военные" предупредили оперативный штаб об учебных пусках и Денис с Сергеем выстрелили по одной сборке РХБЗ, уперев палки в землю. Я записал о проведении инструктажа в рапортичке и дал ребятам расписаться. Потом выдал каждому СП-80, пять патронов с резиновой пулей и две сигналки. Получился значительный и тяжёленький арсенал, но без него ходить было опасно. Несмотря на предупреждение по радио, вокруг нас покружила пара военных вертушек, потом трижды выскакивали вэвэшные группы. "Военные" четвёрки не появлялись. Мы разошлись на работу.

Следующие несколько дней прошли без проишествий. Изыскатели отрабатывали свой район, их постоянно сопровождала четвёрка "военных", ещё одна охраняла наш табор. Мы с Сергеем вели свою работу, один-два раза в час на нас тоже выходили патрульные четвёрки. В воздухе носились военные вертушки. Благодаря им работа продвигалась быстрее - мы, отрабатывая задачи, всё дальше и дальше уходили от своего лагеря, но вместо долгих пеших переходов нас за 15 минут перекидывали вертолётом.

На исходе недели активность военных и "военных" сошла на нет. Сначала перестали появлять патрули. Потом с нашего табора снялась охрана. Мы с Лёхой в первую же ночь переговорили, хотя никакой новой информации ни у меня, ни у него не было. Вечерний радиообмен радистской мафии возобновился, никто им не мешал и пугал. Потом до нас на шишиге добралась щекастенькая сволочь. Его страх ушёл вместе с "военными", желание взять реванш за пережитое унижение жгло его мелкую и пакостную душонку. Ещё жальче ему было уведённых нами деликатесов.

Но тут были нюансы: изыскатели были науными работниками и впрямую ему не подчинялись, практиканты вообще были временными наёмными. Занести им в официальный приказ выговор или предупреждение он не мог, так как никаких официальных же причин для этого не было. Поэтому не мог и отправить письмо после окончания сезона. По большому счёту выспаться он мог только на мне и Алексее, но мы на него демонстративно наплевали сквозь губу. Лёха был отличным радистом, его ценило руководство и он мог легко зайти в кабинет начальника управления. После чего щекастенький в лучшем случае огребал букет дисциплинарных и финансовых репрессий. Посредственного начальничка всегда можно найти, а вот хорошего радиста - нет. Я тоже мог зайти в тот же кабинет, где его владелец на выцвевшей военной фотографии, в освобождённой Праге, сидел на броне "тридцатьцетвёрки", а рядом стоял мой отец. В общем, щекастенький, уехал не солоно нахлебавшись. Но напакостить он нам всё же смог, так как распределял с базового лагеря продукты и лошадей и всегда старался нам подсунуть похуже и попозже.

Лето прошло в работе. Перепитии начала сезона забылись начисто. На удивление, животные нас вообще не тревожили, их как корова языком слизнула. Четыре СП-80 из семи, вместе со всеми резиновыми пулями, я сдал в базовый лагерь. Пиротехнику мы потихоньку расстреляли. Практиканты заматерели, Денис постройнел и научился матюгаться. Серёга стал всерьёз задумываться о своей дальнейшей жизни - я вечерами, у костра, рассказывал о своём детстве, проведённом в геодезических партиях, о службе на Памире. О "путешественнике" Пржевальском Михаиле Михайловиче, который был офицером Генерального Штаба, разведчиком, по заданию Родины и зову сердца всю свою жизнь посвятившему исследованию Дальнего Востока, который и сейчас был не слишком-то изучен. Наташа вечерами "незаметно" отлучалась в тайгу вместе с Мишкой. Обычное дело - семейные и просто постоянные пары начальство всегда старалось не разбивать, потому что работоспособность у них выше, а по одиночке - ниже; девушки рано или поздно находили себе половинку, осенью играли свадьбы. Снабжение наше улучшилось, так как щекастенького пригребли чекисты: этот гад маклевал не только со шкурами, но и крутил с "дикарями" (*43).

С 18 августа мы переносили наш лагерь в крайнюю в этом сезоне точку. Несколько дней подряд шли дожди, под ногами хлябало, бутор отсырел. Ночью на небе сияло полярное сияние, радиосвязь пропадала. Вертушки давным-давно ушли к другим партиям, машины и тягачи всё никак не могли отремонтироваться, большая часть лошадей ушла в котёл. Не с голодухи, а от неумения: хороших коногонов в этот сезон не нашлось и городские быстро умучили животин. Я буквально вырвал трёх оставшихся коняшек и перевёз рабочее оборудование на чужих четырёх, а не на своих двоих ногах. Продовольствие и бутор не успел, транспорта меня лишили: мы работали с опережением графика, поэтому начальство рассудило, что отстающим в работе группам лошади нужнее. Это было справедливо, если рассматривать абстрактно, но, когда на своей спине несёшь три десятка килограмм по скользским сопкам и распадкам, мысли о справделивости принимают сугубо шкурную направленность. Наташа приболела и слегла, Мишка был с ней рядом; я всю свою задачу полностью выполнил, Серёга работал с Олегом и Денисом. Под конец сезона таёжная романтика несколько приедалась, всем хотелось поскрее к цивилизованной жизни. Лёха работал вместе с изыскателями, так как чем раньше мы закончим работу, тем быстрее окажемся дома. Поэтому бутор и мешки с продуктами я таскал два дня в одиночку. Закончил поздней ночью, спать хотелось гораздо сильнее, чем есть, и я уснул не поужинав.

Утром Денис умудрился высыпать всю оставшуюся у нас пачку соли в котёл, а потом ещё и залить его в огонь. Завтракали набившим оскомину сухим пайком, все были хмурые и злые, особенно я. "Собранием трудового коллектива, волей пролетариата и примкнувшей к нам интеллигенции" Денису было вынесено общественное порицание в виде направления в базовый лагерь за солью. Тридцать два с половиной километра. Денис безропотно согласился, и принялся собираться. Но сам бы он до лагеря не дошёл, а скорее всего заблудился бы в тайге. Выходило, что сопровождать его буду я, а таскаться по тайге уже остолюбило. Громко поминая вслух названия горных хребтов закордонной части Памира, что звучало смачнее любых ругательств, я перекинул через плечо ремень планшетки и перемотал портянки.

Окружающие смотрели на меня, как Волька в первый раз на колдовство Хоттабыча. Такому выражению негативных эмоций я научился у Нечаева, своего наставника. В послевоенной офицерской среде считалось шиком иметь такие вот чудачества, позволяющие колоритно довести до окружающих своё эмоциональное состояние, оставаясь в рамках приличий. У флотских, кстати, дело обстояло наоборот: там наизусть учили Малый и Большой загибы Петра Великого, но они обитали на кораблях в сугубо мужских коллективах. Облегчив душу, я проверил рюкзак Дениса - в лучше случае мы вернёмся поздней ночью, но скорее всего завтра к вечеру. Поэтому я добавил консервов, сахара и положил два котелка. Денис вздохнул. Я пригрозил засунуть в рюкзак спальники. Народ заулыбался. Я рассвирепел и объяснил ситуацию с расстоянием. Денис совсем приуныл. На такой вот минорной ноте мы двинулись в лагерь.

Вопреки ожиданиям дорога оказалась почти хорошей. Влага ушла вниз распадков, поверху, где мы проделали большую часть пути, было почти сухо. Я впервые за сезон двигался налегке, с одной лишь планшеткой. Денис был с рюкзаком, но это было, во-первых, воспитательной мерой, во-вторых он за лето сам поднатаскался, а в третьих рюкзак был совсем не тяжёлый: пяток консервов, два котелка, две фляжки со сладким чаем, кулёк сахара, бинокль и топорик. Одним словом, утренний моцион с променадом, а не таёжный переход. До базы добрались, когда солнце ещё было высоко.

Тёмные суеверные крестьяне и экзальтированные мистические натуры твёрдо уверены в том, что есть судьба, рок, фатум и аура, которые подают человеку знаки и символы, предупреждая об опасносных и возвещая о благоприятных событиях. Твёрдые материалисты, как и весь советский народ, непреклонно убеждены, что никакой судьбы нет и вся метафизика с паранормальными явлениями существуют только в воспалённом воображении. Диалектический материализм и марксистско-ленинское учение отрицают так называемые чудеса: этого не может быть, потому что этого просто не может быть. Различные, случайно зафиксированные проявления предчувствий, они объясняют особенностями мышления человека, когда опосредственно усвоенная мозгом информация не проходит на уровень связанного мышления, оставаясь лишь смутными и непонятными "предчувствиями". Причём множество проявлений взаимосвязи между настоящим и будующим они предпочитают не замечать и тем более не фиксировать.

Истина в этом споре лежит "где-то". Нет, не "где-то рядом", а именно "где-то". Существующим на нынешнем этапе развития человеческого мышления аппаратом научных понятий и методов невозможно зафиксировать или просто хотя бы приблизительно определить область этого "где-то"; поэтому истина в данном вопросе остаётся неопределённой. Каждый отдельно взятый индивид сам определяет и использует своё и чужое отношение к "предчувствиям" и "предсказаниям".

Отец четыре раза выскакивал из автомашин перед попаданием в них артеллерийских снарядов и авиабомб, несколько десятков раз переходил линию фронта. Он бы просто не дожил до Победы без веры в свою удачу, без учёта "суеверий и предрассудков". Как-то в начале шестидесятых отец наотрез отказался выезжать в полевой сезон. Я единственный раз видел, как родители подошли к той черте, где размолвка переходит в выяснение отношений. Они не ругались, но мать, как член партии, пыталась удержать отца от "поддавания тёмным и отжившим атавизмам первобытного мышления, недостойным человека коммунистической формации". Отец вступил в ВКП(б) (*44) в Сталинграде, но темному прошлому не просто поддался, а ещё и позвонил родителям матери. Дед с бабушкой тут же отбили телеграмму, приглашая маму привезти к ним в Белоруссию внука "и самой отдохнуть годик от работы, сильно закрутившей ейные мозги". Мать родителям перечить не стала, и в марте мы поехали в ГДР, в город Лейпциг, где родители один сезон преподавали на геодезических курсах. А тем летом в Сибири стояла страшная жара, были сильные лесные пожары, были погибшие.

Подходя к базовому лагерю, я ощущал беспокойство, которое нарастало с приближением к нашему временному лесному жилищу. База находилась у подножия сопки, и я не поленился сделать крюк, чтобы зайти со стороны возвышенности. Забравшись наверх, чтобы деревья не загораживали обзор, я приложил бинокль к глазам: база была пустой. Не видно людей, ни дымка, ни звука, даже палаток не было. Подробнее разглядеть мешали деревья. Мы повесили рюкзак на дерево, вдели фляжки в пояса, топорик я тоже засунул за ремень на спине. Потом плюнул на конспирацию и достал наган. На поясе был нож. Ракетницу я оставил в лагере, СКС давным-давно лежал в спальнике, в планшетку чисто рефлекторно сунул одну красную сигналку. Ещё в ней лежали патроны к револьверу, мыльно-рыльные принадлежности, рапортичка с журналом и личной тетрадью, две плитки шоколада и банка сгущёнки - я люблю сладкое, сказывалось послевоенное детство. Денис одел через плечо бинокль, достал из своей планшетки ПСМ, повесил её на дерево рядом с рюкзаком и мы осторожно двинулись вниз.

Денис шёл сзади, и меня сильно напрягал пистолет в его руке. Казалось, что он постоянно направлен мне в спину. Потом появилось чувство, что за нами следят. Недоброе, давящее до озноба чувство. У меня сильно разболтались нервы, я ощущал себя как человек, окружённый агрессивной "собачей свадьбой" в узкой подтворотне. В конце концов я выбрал место, где деревья стояли пореже, поднял руку и присел. Денис тоже остановился, суетливо озираясь. Так идти было нельзя. Отец меня учил: если ты боишься, то страх подъедает твои силы, если показывыаешь свой страх - увеличиваешь силу врага, если пугаешь противника, сам становишься сильнее. Нам надо было прийти в себя и собраться, тем более что к лагерю приходилось идти через заросли кустарника.

Я достал из планшетки шоколад и сгущёнку, проколол в ней две дырки, и мы с Денисом быстренько всё сжевали, опорожнив заодно мою флягу. Жить стало легче, жить стало веселее. Поев, человек всегда становиться спокойнее, это идёт из младенчества, когда мать даёт грудь раскричавшемуся дитю. А сладкое усиливает мозговую деятельность, это научный факт. Я взял себя в руки, Денис тоже повеселел. Он был левшой, поэтому я определил ему место в три метра левее меня. Идти мы должны были вполоборота друг к другу, чтобы контроллировать пространство не только впереди, но и отчасти сбоку. На каждый восьмой шаг нужно было оглядываться назад. Счёт шагов дисциплинирует и немного освобождает голову от разных ненужных мыслей. Мы двинулись в сторону базы. Подходя к кустарнику, я подумал: "А зачем нам, собственно, идти напрямик?", и мы вновь пошли в обход.

База была разгромлена. Разглядывая разрушения, я подумал - "Как будто обезъяны с дубинками бегали. Издали это было незаметно, но вблизи отчётливо были видны повсюду следы ударов чем-то увесистым, вроде большой дубинки. Палаток не было, никаких личных и бивачных вещей тоже, весь инструмент отсутствовал. Как будто Мамай с ордой налетел. Балки и баня развалены, лабазы скинуты на землю и разбиты, нужник, навесы и загоны для лошадей разломаны. Капониры обрушены внутрь, техника в них завалена землёй. Шишига перевёрнута и тоже покорёжена дубинками. Двор-терьер Чижик, главный лагерный сторож, тоже отсутствовал, ощепки от его будки были буквально вбиты в землю. А вот ледник остался нетронутым. Зная курковатость завхоза я полез внутрь, но обнаружил только котелок с солью и "сидор" с десятком килограмм солёного сала. Кто и зачем насыпал соль в котелок и спрятал её в ледник, куда подевалось мясо и консервы - я не знал.

Я отдал наган Денису и поставил ему задачу на охрану, а сам принялся методично изучать разгромленную базу, взяв за центр баню и двигаясь от неё по расширяющейся спирали. Денис ходил рядом и вертел во все стороны головой, сопровождая мои исследования. Через два часа я составил более-менее ясную картину разгромленой базы.

Исчезло почти всё, что было нами привезено с Большой земли. Остались только радиостанции и техника. Рации разбили, ГАЗ-66 искорёжили и перевернули, тягачи покорёжили, забросали лесным мусором и обрушили на них отбортовку капониров. Все удары наносились массивными металлическими дубинками: рама большой рации была из стального уголка, погнуть её деревянной дубинкой невозможно, дерево треснет и разлетиться, а тут металл согнут ударом почти в прямой угол. Единственным нетронутым местом был ледник, его просто опустошили, но сало и соль не тронули. Соль должна была лежать в продуктовой палатке, "мясо белого медведя" нашей группе ни разу не выдавали.

В лагере много стреляли, не менее 15 раз: в деревьях на базе я нашёл три винтовочные и четыре пистолетные пули, в восьми деревьях были сквозные пулевые отверстия. Ещё в семи местах кора с деревьев было содрана характерным образом, но с уверенность назвать эти отметины пулевыми я не мог. За пределы лагеря я не выходил. Судя по всему стреляли в кого-то невысокого, не выше метра-полутора: высота пулевых отметин понижалась к краям лагеря от середины. Гильз нигде не было, но тщательно я не смотрел из-за близящегося вечера, так что мог пропустить.

Пятна крови не сохранились из-за дождя, но у меня было чувство, что крови было пролито не мало. Просто такое субъективное впечатление. Обыскивать местность вокруг базы мы не стали, так как солнце уже склонилось к вершинам деревьев.

Скоро должно было начать темнеть. Ночевать рядом с таким местом нам не хотелось. Очень не хотелось. Мы двинулись в темпе к месту, где оставили рюкзак, прихватив соль и сало из ледника. Почти бежали но двигались осторожно - обходили заросли и большие кусты. Рюкзака на месте не было! Планшетка тоже отсутствовала. Я точно помнил это место, даже увидел свежие царапины на дереве, с которого рассматривал базу. Стало страшно. Снять рюкзак мог только человек, медведь бы не достал. Да и не было медведей вокруг, после того, как Лёха завалил косолапого на нашей первой точке, никто из нашей партии даже следов не видел, радисты наших групп это обсуждали. Я вновь вспомнил об обезъянах с дубинками, нервы опять начали звенеть.

Надо было решать, что делать дальше. Ничего осматривать я не стал, не было времени. В тайге ночью уже холодало, у нас не было ни спальника, ни палатки. Только один сидор, и тот на двоих. Ближайшей к базе группой была наша, так как я заранее спланировал охват района работы по дуге, чтобы меньше таскаться с бутором. Единственным местом, где мы могли более-менее переночевать мне представлялась гряда сопок с выходами скальных пород пятью километрами к северо-западу. Они поднимались над тайгой метров на сто-полтораста, а любая высота выгодна обороняющимся. Мы почти бегом двинулись в сторону заходящего солнца.

До гряды мы добежали ещё по-светлу. Солнце наполовину ушло за горизонт, и мы успели в закатных сумерках подняться на высокий утёс, наломать кучу лапника и закрепить его ремешками от планшетки и бинокля в развилике подходящего дерева. Правда не успели нарвать травы, чтобы набить её под куртки, это был бы какой-никакой, но всё же запас тепла. Сало нанизал на ветки и повесил на дерево поодаль, там же повесил котелок с солью, в который положил бинокль. Топорик воткнул в ствол дерева чуть выше нас. На ветки мы легли спина к спине, укрывшись развёрнутой планшеткой и распоротым сидором. Тетради и сигналку я сунул себе за пояс, патроны и остальную мелочь переложил в карманы. Оружие мы держали в руках.

Отгорел багровый отсвет вечерней зо'ри. Темнота была не кромешной, небо звёздным, серп нарождающегося месяца тоже освещал тайгу, как лампа-коптилка. А тайга была страшной. Лесная живность ухала, гукала, трещала и скрипела, везде чудилось мельтешение чего-то быстрого и верткого. Умом я понимал, что это нервы, но всё равно было страшно. Нам обоим не спалось, Денис сопел и ворочался, мешая мне думать. А думать мне было надо, от этого зависила моя жизнь, жизнь Дениса, моей группы, а возможно и всей партии. Листка под рукою не было, поэтому все конструкции и связи приходилось выстраивать в голове.

Первое: я расслабился. Не я один конечно же, но я поступил как последний пентюх, а не офицер запаса. Я должен был взять с собой хотя бы рюкзак со свитером и карабин с патронами. Отец мне рассказывал, что он всегда имел в планшетке пять снаряжённых обойм к пистолету, патроны россыпью и гранату; в своём "виллисе" возил автомат и сидор с БК и сухпаем (*45). Это ему не раз спасало ему жизнь. А я поступил как пижон, отправившись по тайге налегке.

И я должен был держать в голове возможность нового развития событий, которые происходили в начале сезона. Несомненно, что на базу напали именно те, кого ждали комитетчики в мае-июне. Это были не люди, но это были и не звери. Животные не способны к осознанным действиям, они не могли бы унести весь лагерный бутор, выметя базу подчистую. Но люди не стали бы уродовать и корёжить то, что не могли унести. К тому же ледник остался целым, но выпотрошенным. И сало с солью...

Я понял, что начинаю сбиваться с мысли. Хотелось спать. Денис уже равномерно сопел, я не заметил, как он заснул. Но прежде чем уснуть, я должен был хотя бы немного понять, что происходит и что делать завтра. Я вновь принялся выстраивать в систему всё, что увидел в разгромленном лагере. Краем сознания я уловил, что начинается дождь, и испарения поднимали с земли какой-то гадкий запах.

Я до сих пор не могу понять, как эти твари умудрялись залезать на дерево так тихо и незаметно. Я понял, что происходит что-то необычное и опасное, но что именно - никак не мог сообразить. Денис тоже проснулся, я почувствовал, как он вздрогнул и зашевелился. В это время скрипнул топорик, воткнутый мною в ствол нашего дерева. Дальнейшее я помню отчётливо, как будто смотрю киноленту.

Звёзды над нами закрыла чья-то тень и Денис сразу же три раза выстрелил в неё. Тварь полетела вниз и пронзительно заверещала. Я просто физически почувствовал, что меня сейчас ударят по голове и резко согнулся. За спиной раздался свист и по веткам ударило что-то тяжёлое. Я выстрелил себе за спину два раза поверх левой руки. Тварь заревела, как медведь, и, видимо, стала снова замахиваться. Но теперь в неё дважды стрельнул Денис, и она, утробно завыв, полетела вниз.

Рядом с нами завопили две-три твари, им откликнулись с земли ещё несколько. Денис видимо хотел выстрелить в тех, что были рядом с нами, но неловко повернулся и полетел на землю. Я четыре раза выстрелил в направлении воплей рядом с собой. Раздался визг, что-то упало вниз. У меня оставался один-единственный патрон в нагане. Вопли и визги внизу не утихали, но рядом вроде бы больше никого не было. Я понял, что этих тварей испугали выстрелы, и они попрыгали вниз.

Тут что-то с шумом ударило по веткам снизу. Я обхватил дерево рукой и прижался к стволу. Вовремя - снизу в меня принялись швырять дубинки. Вернее не в меня, а просто в крону дерева, но меня ни одна из них не попала. Дубинки у них кончились и они снова заверещали. Надо было зарядить наган. У меня оставался один патрон, и если эти твари кинутся толпой, то я успею выстрелить только один раз, дальше придётся отбиваться ножом. Я проверил рукой ножны, финка была на месте. Руки нащупали ещё что-то под курткой. Да это же сигналка! Я аккуратно расстегнул две пуговицы на штормовке, сунув за пазуху наган, достал сигнальную ракету. Твари внизу верещали, но голоса явно слышались не у дерева. Они отступали! Вернее, оттягивались.

Я открутил колпачок и взял сигналку в зубы, прижав языком кольцо от запала, чтобы случайно не задеть им за что-нибудь. Потом нашарил в кармане коробку с партонами к нагану. Судя по звукам снизу, твари отступали, продолжая голосить. Я осторожно упёрся ногами в нашу лежанку из лапника. Ветки держали мой вес. Аккуратно пересел на лежанку, продолжая рукой держаться за ствол. Опора была устойчивой. Я достал из-за пазухи наган, открыл дверцу, вытолкнул шомполом (*46) стрелянные гильзы себе на колени, и дозарядил револьвер. Патроны я спрятал в карман, а гильзы скинул вниз.

Гильзы звякнули почти прямо подо мной. Я понял, что эти твари меня обманули. Пока одни изображали отступление, другие медленно и незаметно подбирались ко мне снизу. Но я уже был вооружён и спокоен. Обняв дерево левой рукой, правую я направил вниз и выстрелил. Раздался визг и что-то полетело вниз. Твари опять оглушительно заверещали, но я уловил, откуда раздавались самые близкие вопли. Я выстрелил трижды, направляя оружие в сторону звука. Твари были рядом, все три выстрела сопровождались шлепком пуль, визгом и падением тела вниз. У меня оставалось три патрона. Было слышно, как внизу одни твари выли и катались, а другие верещали и разбегались в разные стороны. Вернее, я даже не столько слышал, сколько чувствовал это.

Я вновь открыл дверцу и принялся выталкивать из гнёзд стрелянные гильзы. Все четыре штуки упали вниз. Я потянулся в карман за патронами, и в это время раздался страшный вопль. Это было похоже на рёв того самого рога, который возвещал о конце света. Волосы встали дыбом, меня всего заколотило, револьвер упал вниз. Я услышал, вернее - снова почувствовал, что твари возвращаются. Они верещали, сбегаясь к дереву. В голове всплыла фраза "Вот он, хватайте его!". Действительно, всё происходящее было похоже на кошмарики Гоголя. Мелькнула мысль - а сколько осталось до третьих петухов?

Вместо страха на меня напала какая-то апатия, сильно хотелось, чтобы всё скорее закончилось. Неважно как, главно поскорее. И в то же время я понимал, что надо бороться, что меня ждут родители, невеста и Сашка, что я в конце концов офицер, у меня есть нож и сигнальная ракета. Сигналку я всё ещё держал в зубах, и поэтому, чуть отклонившись в сторону, я просто дёрнул её вниз, зажав кольцо зубами. Выстрел бахнул рядом с моим лицом, я ослеп и оглох одновременно. Но в то же время чувствовал, как термитная шашка ударяет прямо в лицо одну тварь, отскакивает в голову другой и от неё рикошетит в третью.

Твари опять побежались от меня. Я, ещё ничего не видя и не слыша, спрыгнул вниз и принялся шарить руками по земле, пытаясь найти револьвер. Нагана нигде не было. Постепенно ко мне вернулись слух и зрение. Оружия я так и не нашёл. Тварей тоже - раненые разбежались, а вот убить никого из них я не смог. Даже дубинок не нашёл, на земле валялись только сучки, шишки и хвоя, обычный лесной мусор. Отсутствие трофеев сильно задело. Моя психика уже была за той гранью, которую врачи называют помешательством. Страх, испытываемый в последние часы, начисто отключил возможность связанно мыслить. Остались лишь та мысль, которая вызвала последний эмоциональный отклик: "Я столько стрелял, а никого не убил, даже трофеев нету!".

Мне стало обидно. Очень обидно. Правая рука достала нож. Не я достал нож правой рукой, а именно моя рука сама достала нож. Восприятие окружающей обстановки сильно-сильно изменилось. Казалось, что месяц светил ярче, чем солнце в полдень. Звуки навалились на уши лавиной, и в то же время я все их различал: лесная живность разбегалась и разлеталась от места схватки. Твари тоже бежали, но они были почему-то далеко и явно ниже уровня земли. Кстати, землю я воспринимал не как твердь, а как плёнку, по которой можно ходить, а можно и поднырнуть. Да и большая часть деревьев вокруг казалась миражами, мороком.

Рядом никого не было. А мне очень хотелось выместить на ком-нибудь свою обиду. Но вокруг была пустота, только где-то почти на пределе восприятия чувствовалось присутствие кого-то опасного. Вернее, я знал, что этот "кто-то" считает себя опасным. А я его не боялся. Совсем не боялся. Ни капельки не боялся. Мало того, мне сильно захотелось, чтобы этот "кто-то" узнал, как я его не боюсь. И я побежал сквозь тайгу навстречу этому "кому-то", заскалив зубы и сжимая нож в правой руке.

Бежалось легко. У меня было такое ощущение, что я иду по Невскому проспекту летней белой ночью, а не скачу по ночной тайге по сопкам и распадкам. Моя цель вроде бы тоже двигалась навстречу мне, я уже предвкушал, как начну рвать на части вопящую, истекающую ужасом живую плоть. И сразу же всё пропало, как будто выключили свет. Я с маху вбежал в молодой ельник и, споткнувшись, кубарем покатился по земле. Нож выскочил из руки и куда-то улетел. Финку было жалко - это был подарок, память о службе на Памире.

Я поднялся на ноги. Лицо саднило, руки и ноги болели. Я почувствовал холод. Попробовал тихонько ощупать себя, подвигал руками и ногами. Вроде бы всё цело, вывихов и переломов нет, движения вызывают боль снаружи, а не внутри организма. Холод чувствовался всё сильнее - я был в тельнике, ползунках от горной штормовки и в хромовых сапогах, куртки на мне не было. В карманах тоже ничего не было, брючной пояс и ремень отсутствовали. В тайге стояла кромешная темень, на меня упали первые капли дождя.

Нужно было что-то делать. Я не знал, где нахожусь, не имел ничего, что могло защитить меня от холода и зверья. Надо было двигаться, идти и бежать, стараясь держаться одного направления. О том, как эту умную мысль воплотить тёмной ночью в тайге, я старался не думать. Я вытянул руку перед собой и зашагал вперёд. Рука или нога часто натыкались на деревья, я их обходил и снова двигался. Я шёл и шёл, пока не начал различать верхушки деревьев. Значит, скоро рассвет. Холод как-то отступил, но я начал зевать. Это был плохой признак - я просто его перестал чувствовать.

Остановившись, я попытался представить, где я могу находится. Направление на гряду, на которой пытались заночевать мы с Денисом, было почти под прямым углом к линии, соединяющий разгромленую базу и наш лагерь. После схватки я бежал в ту же сторону. Если предположить, что дальше я шёл не уклоняясь, то где-то левее должен был быть наш табор.

С одной стороны я понимал, что все мои умозаключения являются сплошной ерундой. Но с другой стороны я верил в себя и свою удачу. Потому что утратив веру, я просто лягу на землю и усну. И найдут меня лет через сто, в виде растасканного зверями костяка.

Я повернул левее прежнего направления и пошёл вперёд. Небо становилось всё светлее, дождь передумал и никуда не пошёл. Мне захотелось жить. Обнять Маринку и Сашку, привезти их к своим родителям. Научить Сашку делать с утра зарядку, аккуратно складывать свои вещи, читать, подчёркивая главное и важное, драться, ловить рыбу, рисовать по памяти карты и дарить маме на Восьмое марта вырезанные своей рукой ложки. И научить передавать эти знания своим младшим братьям. Я уже не шёл, а бежал. Вновь накатило состояние деятельной отрешённости: с одной стороны я двигался и думал, а с другой как бы видел себя со стороны и ничего не делал.

И тут я услышал выстрелы, два подряд. Я остановился и прислушался. Снова двойной выстрел. Судя по звуку - из карабина. Если это были наши, то стрелял Алексей из своего КО-44. Он подавал сигнал "Я здесь". И сигнал этот раздавался оттуда, откуда я пришёл. Мучительно заболела голова, я никак не мог решить, куда мне двигаться: назад или вперёд.

Я не зря верил в свою удачу. Удача дама капризная, она оставляет тех, кто привык во всём сомневать, кто нерешительно топчется на месте. И ищет того, кто всегда движется вперёд, отбрасывая сомнения. "Хай будэ гирше, абы будэ иньше", - говорил отец перед трудным выбором. Я двинулся в том направлении, куда шёл ранее. И минут через двадцать услышал голос Наташи: "Там кто-то есть! Миша, там кто-то идёт!". Я остановился и внимательно осмотрелся вокруг. Было уже светло, я узнал распадок с характерными тремя соснами, росшими лесенкой на склоне: через него я ходил два дня подряд, перетаскивая продукты и бутор. Наш лагерь был в метрах трёхстах впереди! Я вышел!!!

Всё, конец, я дошёл до лагеря! Меня ждало тепло друзей и тепло огня, мучения и страхи остались позади. Ощущение счастья буквально выплёскивалось наружу. И в то же время другим уровнем сознания я понимал, что это и конец, и начало. "Что конец мой ещё не конец, мой конец это чьё-то начало" - пел Высоцкий про уходящих в бой сыновей. Я свой бой закончил без победы, выжил сам, но не уберёг Дениса. А значит грош мне цена как офицеру, пусть и бывшему. Меня ждало расследование, возможно - обвинение.

Формально, режимно-поисковые мероприятия не отменялись, хотя сами собой прекратились по факту. И это означало, что при желании на мне могут выспаться: подписанная мной инструкция отменена не была и, следовательно, действовала до сих пор. Если захотят найти виновного, то далеко ходить не надо, я буду рядом. Но мне это было абсолютно безразлично, на совесть давила только одна мысль - гибель Дениса. В его смерти я не сомневался, и хорошо, если его просто убили дубинкой. От мысли о том, что он живым попал в руки этих тварей, становилось жутко.

Резкий всплеск радости сменился тупым равнодушием. Силы стремительно таяли, опять навалились холод и апатия. Я брёл в сторону лагеря, с трудом переставляя ноги. Последняя мысль, которую я запомнил, была о том, что я могу вот так вот упасть, чуть-чуть не дойдя до ребят. Упаду и окоченею, в морге моё скрюченное тело будут разгибать санитары в грязных синих халатах. Ленточка воспоминаний оборвалась. Но я и в третий раз ушёл от безносой.

Примечания.

*1 Бродяга - идейный уголовник, живущий по воровскому закону.

*2 Откинулся с кичи - выйти из мест лишения свободы.

*3 Кроки - контурные (черновые) наброски карты местности, выполненные непосредственно в полевом выходе. Сведение кроков на карту - создание стандартной карты местности из полевых кроков.

*4 ГУГК - Главное управление геодезии и картографии при Совете министров СССР.

*5 Обвязка - система ремней или верёвок, охватывающая плечи и грудь (верхняя обвязка), а также ноги и пояс (нижняя обвязка) альпиниста.

*6 Карабин - здесь разъёмное соеденительное металлическое звено для крепления верёвок.

*7 Первый отдел - режимный отдел, сотрудники которого хранят секретные документы и призывают всех остальных работающих к бдительности; его часто называют секреткой.

*8 ГУ ИТУ - Главное управление исправительно-трудовых учреждений МВД, проще говоря - колонии и лагеря. Сейчас называется УФСИН Минюста.

*9 Накат - в данном случае количество патронов в барабане. У нагана - 7 штук.

*10 ПВО - "ПолуВоенная Организация", шутливое название когда-то военизированных государственных структур - геологии, горной промышленности, водного, железнодорожного, авиатранспорта, лесников и др.

*11 Лабаз - помост или площадка на дереве на небольшой высоте, сооружается для того, чтобы животные не могли добраться до продуктов и снаряжения.

*12 ЧПБ - член Политбюро ЦК КПСС и прочие кремлёвские деятели.

*13 Агент, или секретный сотрудник - лицо, давшее подписку о сотрудничестве с органами, принимающее на себя определённые обязательства, находится в зависимости от органов и обязано выполнять все поставленные перед ним задачи. За отказ от исполнения может быть подвергнуто уголовному наказанию. Обычно (но отнюдь не всегда) агентами становятся лица, скомпрометировавшие себя различными проступками или преступлениями.

*14 Доверенное лицо - человек, поддерживающий с сотрудником органов дружеские и доверительные отношения, знающий о негласной подоплёке взаимоотношений и выполняющий просьбы лично сотрудника, а не поручения органов. Не находится ни в какой зависимости от органов, и, следовательно, произвольно скомпрометирован или репрессирован быть не может.

*15 Черно'та - отрицаловка, идейные уголовники, настроенные против власти. Дёргать - здесь совершать побеги.

*16 Красные - здесь ВВ МВД, внутренние войска МВД.

*17 ВВ - здесь взрывчатое вещество, взрывчатка.

*18 Линия - здесь воображаемая на местности линия, вдоль которой идёт цепочка шурфов для отбора геологических проб с разных глубин.

*19 Огневая трубка - капсуль-детонатор с отрезком огнепроводного шнура, служит для подрыв заряда взрывчатого вещества. Если ОТ попытается сделать неспециалист, то скорее всего он взорвётся.

*20 Комсомольская первичка - низовая организация ВЛКСМ

*21 Комсорг - первая низовая должность во властной иерархии ВЛКСМ.

Профком - профсоюзный комитет, низовое звено ВЦСПС.

Партком - партийный комитет, низовое звено КПСС.

Освобождённая должность - исполнительские должности в первичках, в низовых партийных и профсоюзных организациях работающие совмещали со своей основной трудовой деятельностью; поднявшись уровнем выше, партийный или профсоюзный деятель уже не работал на производстве, а получал зарплату из кассы своей организации, это и называлось "освобождением".

Партийная школа - место учёбы будущей партийной номенклатуры.

*22 Отоварка - В эпоху СССР часть "праздничных" продуктов была недоступна в магазинах, поэтому на предприятиях к праздникам (23 февраля, 8 марта, 1 и 9 мая, 7 ноября, Новый год, отраслевые и профессиональные праздники, годовщины различных событий) работникам выдавали продуктовый набор. За успехи в работе и получение результатов отоварку могли увеличить, за недостатки и отставания - сократить.

*23 АФС - аэрофотоснимок.

*24 Тонкомер - ствол деревца диаметром три-пять сантиметров.

*25 Солдат в красных погонах - военнослужащие ВВ МВД, СРСка - служебно-розыскная собака.

*26 Вэвэшник - военнослужащий ВВ МВД.

Летёха - лейтенант, пренебрежительное именование.

"Командир взвода Козлов из внутренних войск" - игра слов, в устной речи фамилия меняется на множественное число от слова "козёл"; военный анекдот ещё с царских времён.

*27 "Берёзка" - здесь валютно-чековый магазин с ассортиментом импортных товаров, торговавший за валюту или чеки Внешторга. Чеки зарабатывались советскими гражданами в зарубежных командировках.

*28 Воротнички подшиты в несколько слоёв - количество слоёв воротничка (подшива) напрямую зависит от срока службы, чем меньше сорк, тем тоньше подшива.

*29 "Сидор" - армейский вещмешок.

*30 Пятизначный номер в/ч - каждая в/ч, воинская часть, имеет свой номер, в армии и флоте это пять цифр, в МВД и КГБ - четыре.

*31 ГСВГ - группа советских войск в Германии.

*32 Работа на ключе - передача информации по радио с помощью азбуки Морзе.

*33 "Берёзка" - здесь армейский маскировочный комбинезон со множеством нашитых узких сквозных кармашков, куда вставляются ветки.

*34 ОЗК - общевойсковой защитный комплект, предназначен для защиты от химической, биологической и бактериологической опасности.

*35 Петлицы с гадюками - петличная эмблема военно-медицинской службы, змея, обвивающая чашу.

*36 Брезентовый стол - квадрат брезента четыре на четыре метра.

*37 Направить адрес - здесь официальная благодарность; получив адрес руководство обязано наградить отличившегося своей властью.

*38 ГАБТУ - Главное автобронетанковое управление Министерства обороны СССР.

*39 ПТУР - противотанковая управляемая ракета.

*40 ГОСы - государственные выпускные экзамены в ВУЗе перед получением диплома.

*41 СПШ - сигнальный пистолет Шпагина, ракетница.

*42 Шишига - ШИшяшт-ШИстой ГАз, грузовик ГАЗ-66.

*43 Дикарь - здесь старатель, в одиночку промывающий в тайге золото, подсудное и тогда и сейчас дело.

*44 ВКП(б) - Всероссийская коммунистическая партия (большевиков).

*45 "Виллис" - легковой автомобиль повышенной проходимости джип с брезентовым верхом. БК - боекомплект, здесь - запас патронов и гранаты.

*46 Порядок перезарядки револьвера системы Нагана.