GORD - Синдром Выжившего

История первая АВРОРА

GORD – СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО

История первая

АВРОРА

I. Китовый погост

Когда ледовый транспорт «Аркадия» лёг в дрейф у Кольского берега, судовые часы показывали половину четвёртого ночи. Солнце висело над водой, белое и холодное, словно кто-то забыл его выключить.

До материка оставалось меньше мили. Берег начинался низкими каменными уступами, за которыми темнела полоса леса. Между судном и сушей из воды поднимались китовые рёбра. Одни ещё сохраняли желтоватый цвет старой кости, другие почернели от водорослей и нефти. По такому фарватеру «Аркадия» не прошла бы, поэтому Сергей с Петровичем спускались в моторную лодку.

У Сергея была короткая «Сайга», четыре магазина и ракетница. Петрович взял только пистолет Макарова, два запасных магазина, топографическую карту и металлический футляр с приборами для проверки семян. Пистолет он носил под расстёгнутой телогрейкой и каждый раз морщился, когда рукоять упиралась в бок.

— Надо было тебе ружьё взять, — сказал Сергей, передавая ему рюкзак.

— Надо было мне дома остаться.

— У нас больше нет дома.

— Вот поэтому и не остался.

Матрос у шлюпбалки опустил глаза. На «Аркадии» старались не употреблять это слово вслух. Домом называли каюту, отсек, койку, иногда весь Авалон, хотя у большинства под этим названием по-прежнему всплывало что-нибудь другое: кухня с дешёвыми обоями, подъезд, пропахший кошками, дача, которую так и не достроили.

Лодка ударилась днищем о волну. Петрович уселся у мотора, проверил горловину бензобака и потянул стартер.

— В порту ждём двое суток, — крикнул с палубы старпом. — На третьи уйдём независимо от того, вернётесь или нет.

— Очень обнадёживает, — ответил Сергей.

— Я для точности.

— Тогда уточните ещё, кто заберёт семена, если мы опоздаем.

Старпом посмотрел на него сверху.

— Никто.

Петрович дёрнул шнур. Мотор захлебнулся, выпустил сизое облако и заработал.

— Всё, Серёга. Отвязались.

Матрос сбросил канат. Между лодкой и бортом появилась чёрная полоса воды, затем расширилась, и «Аркадия» начала медленно отступать. Её серый корпус выглядел почти чистым на фоне моря. За иллюминаторами стояли люди, но Сергей старался туда не смотреть.

Петрович вывел лодку на створ между двумя китовыми скелетами. Вода здесь была мелкой. Под винтом тянулись заросли бурых водорослей, обрывки сетей и кабели, давно утратившие начало и конец.

— Местные моряки называли это Китовым погостом, — сказал он.

— Откуда знаешь?

— На карте написано.

— На карте написано «безымянная губа».

— А на обороте я подписал.

Сергей оглядел кости. Один из черепов лежал на боку, наполовину скрытый водой. Из глазницы росли длинные зелёные нити. При каждом движении волны они приподнимались и опадали, будто мёртвый кит продолжал дышать чем-то, что поселилось внутри него.

— И зачем ты подписал?

— Чтобы место запомнилось.

— Оно и так запомнится.

Петрович посмотрел на него, затем снова повернулся к берегу.

— Значит, правильно назвал.

Мотор выключили за сотню метров до суши. Дальше шли на вёслах, боясь намотать сети на винт. Лодка протискивалась между костями, царапала борт о рёбра. Где-то в глубине губы перекликались чайки. Сергей давно не слышал столько птиц сразу и сначала принял их голоса за скрип металла.

Они вытащили лодку на камни, слили бензин в канистру и замаскировали корпус выцветшим брезентом. Петрович сверил компас с картой.

До Мурманска было сорок с небольшим километров. Сергей не видел его шесть лет — с тех пор, как всё началось. «Аркадия» должна была обогнуть полуостров и встать у восточного мола, где разведка обнаружила расчищенный подход к порту. Старое хранилище находилось в стороне от маршрута, за заброшенной лесной деревней. На довоенной карте туда вела дорога; сохранилась ли она теперь, никто не знал.

Идти сразу Петрович отказался. Они провели в лодке почти семь часов, а в лесу уже лежал густой туман. Полярный день сохранял свет, но не видимость.

Место для ночлега нашли выше приливной линии, в ложбине между камней. Дров оказалось мало: выбеленные ветки можжевельника, куски ящиков и доска с облупившейся надписью «НЕ КУРИТЬ». Сергей расколол её прикладом. Петрович посмотрел на надпись, однако замечание оставил при себе.

Огонь разгорался тяжело. Дым стелился вдоль земли и щипал глаза. Петрович поставил на угли кружку со снеговой водой, бросил туда две щепотки чая, который использовали уже третий раз, и разломил сухарь.

Сергей сидел на корточках, натягивая на шею шарф из собачьей шерсти — единственную вещь, оставшуюся от бабушки.

— В чём смысл жизни? — вдруг буркнул он, отворачиваясь от костра. — В чём смысл всего этого, Петрович? Даже если удастся прожить 80, 90 лет. Какой к чёрту смысл? Жить вот так, прятаться по углам и есть консервы?

Петрович нахмурил густые брови, вытащил из кармана потёртый кисет и отсыпал в ладонь остатки махорки — он берег её для важных моментов. Свернул козью ножку, прикурил от уголька. Он улыбнулся и затянулся. Дым был горьким, терпким. Он смаковал его, как дорогое вино.

— Смысл? — переспросил он наконец. — Ох, молодой ты, конечно. Но именно этот вопрос, который задают многие люди, будет поддерживать религию ещё очень долго. Пока есть смерть, есть страх, есть этот вопрос — будет и вера.

Сергей зевнул и с наплывшей дневной усталостью тяжело опёрся на локоть, подтянул колени к груди, чтобы согреться, и бросил взгляд на Петровича. Шмыгнул носом от ветра и протянул руки к пламени.

— Вот это уже интересно, — сказал он. — Ты прям философ.

— Для многих, Серёга, смысл жизни — служить Богу. — Петрович сделал затяжку. — Так говорят попы. Так говорят все, кто не хочет думать головой.

— Хорошо. — Сергей нахмурился. — И это мне кажется странным. Если бы я создал вселенную... Мне не нужно было бы, чтобы люди меня восхваляли. Это просто... кажется нелепым. Я бы просто создал это и наслаждался процессом.

— Вот поэтому я и думаю, что нет Бога, — Сергей недовольно посмотрел на старика. — Как можно таким наслаждаться? Весь мир его восхвалял. Каждый по-своему. И где этот мир сейчас? В огне?

— Я понимаю тебя, Серёга, — ответил Петрович, и его голос стал мягче. — Но если бы я создал вселенную... я бы создал её такой, как она есть. Живой. И тут же занялся бы следующей. Я в него верю, но мне всё равно странно, что абсолютно всемогущая и всезнающая сущность требует твоего полного подчинения. Я почти прожил всю жизнь, и я не понимаю эту концепцию. Но честно говоря... — он замялся. — Я понимаю другое. Ты спрашиваешь о смысле жизни.

Сергей укутался сильнее. Ветер с океана пронизывал насквозь, зубы начали выстукивать дробь.

— Что такое смысл, Сергей? Я сам создаю смысл. Черпать смысл — значит создавать его. Мы не находим смысл как грибы в лесу. Мы его делаем.

— Петрович, ну скажешь тоже, — усмехнулся Сергей. — Тоже мне создатель. Создал бы лучше чашку кофе. Мы тут подохнем на этом холоде. Мы тут за провизией для людей, а твой смысл не за камнем и не за деревом.

— А я всё ищу, — тихо сказал Петрович, глядя в огонь. — Ты понимаешь, Серёга, что у тебя жизнь впереди. У тебя есть сила создавать смысл. У всех нас есть такая возможность. Сегодня я хочу узнать то, чего не знал вчера. Завтра я хочу узнать то, чего не знал сегодня. Так я расширяю понимание мира. И ещё я хочу сделать что-то, что уменьшит страдания других.

— Почему?

— Потому что, если у меня есть возможность сделать этот мир чуточку лучше, я это сделаю. — Петрович повернулся к собеседнику, и его глаза блеснули в отсветах пламени. — Я ценю счастье. Потому что людям нравится чувствовать себя по-настоящему счастливыми. Даже сейчас. Посмотри на себя. Сидишь злой, шмыгаешь носом, мёрзнешь как дворовый пёс. Чувствуешь этот холод. Чувствуешь страх. Но всё ещё жив. Вот это и есть жизнь.

— Петрович, о каких людях ты говоришь? — возразил Сергей. — Нас сколько осталось на Авалоне? Десять тысяч? Нас было десять миллиардов.

— Ты не можешь этого знать. — Петрович затушил окурок о камень. — Наверняка где-то есть такие, как мы. И, думаю, нас таких много. Знаешь, Серёга, счастье — это то, что я ценил всю свою жизнь. Оно приносит радость бытию, самой жизни.

— Смысл жизни в счастье? — переспросил Сергей, в голосе появились нотки сарказма.

— Нет. — Петрович покачал головой. — Смысл в том, чтобы стремиться к счастью. Это процесс. Как этот костёр. Он не горит вечно, но пока он горит — он даёт тепло. Мы здесь, в этом лесу, в этом аду. Но мы живы. И мы можем подарить тепло друг другу.

Сергей замолчал. Где-то далеко в лесу ухнула птица. Или это была не птица? Они посмотрели друг на друга, но огонь уже догорал. Пора было спать.

Они погасили огонь, выставили проволоку с консервными банками и легли по разные стороны от тёплых камней. Ночь существовала только по часам. Солнце опустилось к морю, стало красным, прошло над самым горизонтом и снова начало подниматься.

Перед тем как уснуть, Сергей услышал, как в лесу щёлкнула ветка. Потом ещё одна. Будто кто-то тяжёлый шёл вдоль берега, не решаясь приблизиться к огню.

Он протянул руку к «Сайге».

Звук больше не повторился.

II. Лесное

Утром птицы сопровождали их почти два часа. Чайки остались у берега, зато в лесу появились вороны, мелкие бурые дрозды и одна сорока, летевшая за людьми от дерева к дереву. Она садилась впереди, ждала, пока они подойдут, и снова срывалась с ветки.

Петрович первым заметил, что птиц больше нет.

Он остановился так резко, что Сергей едва не налетел на его рюкзак.

— Что?

Петрович поднял руку.

Ветер шевелил верхушки елей, стучали друг о друга тонкие берёзовые ветви. В талой канаве журчала вода. Всё остальное замолчало.

— Сорока отстала, — сказал Сергей.

— Давно.

Они пошли медленнее.

Через полкилометра на стволах появились чёрные пятна. Сначала Сергей решил, что деревья обгорели, хотя следов пожара вокруг не было. Кора оставалась целой, мох у корней зеленел, прошлогодняя хвоя лежала сухим ковром. Чернота проступала из трещин, блестела на солнце и густыми каплями застывала на ветвях.

Петрович поскоблил один ствол ножом. Под корой древесина была мокрой и тёмной, словно дерево наполняли отработанным маслом.

— Смола? — спросил Сергей.

Петрович понюхал лезвие и вытер его о камень.

— У смолы другой запах.

— А здесь?

— Здесь никакого.

Дальше пятен становилось больше. Некоторые ели почернели с одной стороны, другие целиком покрылись жирным блеском. На одной ветке Сергей увидел застывшего шмеля. Насекомое сидело, расправив крылья, и было наполовину погружено в чёрную массу.

— Лес дохнет, — сказал он.

— Лес уже сдох. Просто ещё стоит.

Петрович свернул с дороги. Они обошли особенно густой участок по каменистой возвышенности и вернулись к колее только тогда, когда чёрные деревья остались позади.

Около полудня показались крыши.

На перекошенном щите сохранилось название: «ЛЕСНОЕ». Под ним кто-то позже приписал белой краской: «17 КМ». До какого места отсчитывались эти километры, определить было невозможно.

В деревне насчитывалось меньше тридцати домов. Посередине проходила широкая грунтовая улица, заросшая жёсткой травой. На обочине стоял автобус без колёс. В кабине проросла молодая берёза, ветви которой вышли через разбитое лобовое стекло.

Окна домов были заколочены. Где-то доски прибивали снаружи, где-то изнутри. Сергей дважды заметил следы обуви, но возраст их определить не смог: после дождей земля долго оставалась мягкой и сохраняла отпечатки неделями.

У колодца валялась детская коляска. В ней лежали ржавые инструменты, аккуратно накрытые клеёнкой.

— Жили здесь, — сказал Петрович.

— Давно.

— Инструменты не ржавеют так ровно, если их бросить под дождём. Кто-то накрывал.

Сергей снял «Сайгу» с предохранителя.

Здание сельского склада стояло в конце улицы. Рядом находился амбар, к которому была подогнана повозка. В оглоблях терпеливо ждал серый конь.

Он был худым, с проваленными боками и свалявшейся гривой, однако ноги держал уверенно. На шум шагов конь повернул голову и проследил за мужчинами большим влажным глазом.

— Живой, — тихо произнёс Сергей.

— Не ори. А то обидится и перестанет.

Петрович подошёл первым. Конь не отступил. Старик дал ему обнюхать ладонь, провёл пальцами по морде, проверил дёсны и заглянул под ремень упряжи.

Под хомутом тянулось тёмное пятно.

— Натёр? — спросил Сергей.

— Похоже.

Кожа вокруг пятна была холодной и гладкой. Петрович осторожно надавил, но конь даже не вздрогнул.

— Спокойный какой.

— Либо умный, либо сил уже нет.

Возле повозки стояло полное ведро воды. На поверхности плавали иголки и пыльца. Сергей поднёс его к морде, но конь отвернулся.

— Напился, наверное.

Петрович ничего не ответил. Он снял с повозки брезент.

Под ним лежали жестяные короба, фанерные ящики и мешки из плотной прорезиненной ткани. На крышках сохранились печати:

«СЕМЕННОЙ ФОНД».

«МАТЕРИАЛ ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ».

«В ПИЩУ НЕ УПОТРЕБЛЯТЬ».

Ниже шли названия культур и номера партий: рожь, ячмень, овёс, северный картофель, турнепс, морковь, капуста, горох. В отдельном ящике лежали пакеты с семенами лекарственных трав. Среди них обнаружились банки сушёных яблок и груш, очевидно приготовленные в дорогу теми, кто загружал повозку.

Петрович раскрыл один короб. Внутри находились герметичные пакеты, переложенные влагопоглотителем. Он надрезал край контрольного образца, высыпал несколько семян на ладонь и раздавил одно ногтем.

Сергей ждал.

— Ну?

Петрович понюхал сердцевину.

— Сухое.

— Живое?

— Это лаборатория скажет.

— А ты что скажешь?

Петрович закрыл пакет и впервые за весь путь улыбнулся открыто.

— Я скажу, Серёга, что на основной склад можно не ходить. За нас уже всё собрали.

Сергей опустился на край повозки. Ему хотелось смеяться, но после долгой дороги даже радость требовала сил.

— То есть мы можем сейчас запрячься и ехать к порту?

— Конь уже запряжён.

— Даже это сделали.

— Видимо, собирались уезжать.

Петрович посмотрел на дома.

Чья-то работа была закончена почти до конца. Семена вынесли из хранилища, упаковали, погрузили. В повозку положили еду, инструмент, моток верёвки и два шерстяных одеяла. До отъезда оставалось сесть на козлы и взять в руки вожжи.

Никто не уехал.

— Проверим дома, — сказал он.

— Зачем?

— Затем, что конь сам себя не запряг.

Они начали с ближайшей избы.

В первой нашли печь, запас дров и засохшую кровь на половицах. Во второй лежали три матраса, пустые аптечки и ведро, заполненное стреляными гильзами. В третьей комнате кто-то расставил вдоль стены банки с водой. Вода позеленела, но крышки оставались плотно закрученными.

Последний дом стоял в стороне от улицы. Его окна были забиты листами фанеры, а дверь держалась на одном верхнем шарнире. Изнутри пахло сырой тканью, золой и чем-то сладким, испорченным.

Сергей вошёл первым.

В прихожей валялись детские сапоги. Один был больше другого. На стене висела куртка, а в кармане лежали два сухих ягеля и обломок карандаша.

Из комнаты донёсся шорох.

Сергей поднял «Сайгу». Петрович остановился у его плеча, держа пистолет обеими руками.

— Есть кто живой? — спросил Сергей.

Шорох прекратился.

Они двинулись дальше. Половицы под ногами прогибались. Свет проникал через щели в фанере и лежал на полу узкими полосами.

Девочка сидела под окном, прижав колени к груди. На вид ей было лет девять. Волосы слиплись в тёмные пряди, лицо покрывали разводы копоти, на правой щеке засохла кровь. Длинный свитер доходил почти до колен; рукава были так растянуты, что пальцы прятались внутри. Рядом лежала пустая консервная банка с заточенным краем.

Между девочкой и мужчинами стояла женщина.

По крайней мере, когда-то это была женщина. На ней сохранилось ситцевое платье и шерстяные носки. Спиной к двери она смотрела в заколоченное окно, покачиваясь вместе с полосой света. Левая рука свисала ниже колена. Пальцы медленно касались пола, будто перебирали невидимые крупинки.

По щекам девочки текли слёзы. Она не всхлипывала, не звала на помощь, только сильнее вжималась в стену.

— Малышка, — позвал Сергей. — Посмотри на меня.

Девочка подняла глаза.

— Иди сюда. Медленно. Мы тебя не тронем.

Она не двинулась. Её взгляд скользнул к женщине и вернулся к ружью.

— Петрович, прикрой.

— Вижу.

Сергей сделал шаг.

Голова женщины повернулась. Сначала до плеча, затем дальше, пока лицо не оказалось обращено к двери, хотя тело продолжало стоять к ним спиной. В шее один за другим раздались тихие щелчки.

Сергей замер.

Женщина согнулась назад. Позвоночник сложился, как сломанная ветка, затылок коснулся между лопаток. Она упала на руки, не меняя положения ног, и поползла к двери вверх животом. Из раскрытого рта потекла чёрная слюна.

— Стой! — крикнул Сергей.

Существо рванулось вперёд.

Первый выстрел сорвал щепу с пола. Второй попал в плечо, развернул тело, однако оно тут же поднялось на трёх конечностях. Петрович выстрелил один раз. Пуля вошла под глаз.

Существо ударилось о печь и обмякло.

После выстрелов наступила такая тишина, что Сергей услышал, как в соседней комнате капает вода.

Девочка продолжала сидеть у стены. Лицо её изменилось лишь в одном: слёзы перестали течь.

Сергей убрал палец со спуска.

— Всё. Всё закончилось.

Она смотрела на тело.

— Малышка, нам надо уходить.

Петрович присел, не приближаясь к ней, и положил пистолет на пол рукоятью к себе.

— Слышишь меня? Мы пришли с моря. У нас еда. Там конь. Если останешься здесь, всё равно придут другие. Ты знаешь, о ком я.

Девочка моргнула.

— Пойдёшь с нами?

Ответа не последовало.

Петрович протянул ей сухое яблоко. Девочка посмотрела на его руку, потом на лицо. Через несколько секунд она поднялась. Ноги плохо её держали, и Сергей успел подхватить её, прежде чем она ударилась о край стола.

Она не отбивалась. Только повернула голову к мёртвому существу.

Петрович снял с гвоздя платок, пахнущий пылью и печным дымом, и отдал ей. Девочка сжала ткань обеими руками.

Больше из дома они ничего не взяли.

III. Аврора

Из Лесного выехали через час.

Петрович правил повозкой, Сергей шёл рядом, держа «Сайгу» на ремне. Девочка сидела среди ящиков, завернувшись в найденное одеяло. Платок она не выпускала.

Конь двигался ровно. Колёса прыгали по камням, ось скрипела, в коробах шуршали семена. Несколько раз Сергей оглядывался на деревню. Ни в одном окне ничего не появилось.

До Мурманска оставалось около тридцати километров. Они рассчитывали пройти половину пути и остановиться у старого карьера, где карта обещала ручей и площадку, защищённую от ветра.

Девочка не произнесла ни слова.

Сергей пытался спрашивать её имя, возраст, сколько времени она провела в деревне. Она слушала и временами смотрела на него, но губ не разжимала.

— Может, не слышит? — спросил он Петровича.

— Слышит.

— Откуда знаешь?

— Когда колесо скрипит, она морщится.

— Почему тогда молчит?

— Ты бы на её месте много разговаривал?

Сергей оглянулся. Девочка сидела неподвижно, лишь голова покачивалась в такт повозке.

— Нельзя же всё время звать её «малышка».

— Пока можно.

— А потом?

— Потом сама скажет.

Ручей нашли ближе к вечеру. Вода была прозрачной, но Петрович всё равно пропустил её через фильтр и прокипятил. Коня отвели ниже по течению. Он снова отказался пить и застыл у воды, низко опустив голову.

— Не нравится мне это, — сказал Сергей.

— Что именно?

— Не пьёт.

Петрович провёл ладонью по шее животного. Под пальцами перекатывались сухожилия, холодные и твёрдые. Тёмное пятно под хомутом стало шире, хотя в дороге ремень ослабили.

— До города дотянет, — сказал Петрович. — Там разберутся.

— Если город ещё есть.

— Разведка видела дым.

— Дым бывает и без людей.

— Без людей вообще многое бывает. Только скучнее.

Костёр развели за валуном. Девочка сидела рядом, всё ещё завёрнутая в одеяло. Сергей подогрел в котелке воду, размочил сушёную грушу и положил на крышку от фляги.

— Будешь?

Она посмотрела на еду.

— Там нет ничего плохого. Мы сами из этого ящика ели.

Петрович покосился на него.

— Ты ел.

— А ты что делал?

— Наблюдал за последствиями.

Девочка взяла грушу. Сначала откусила осторожно, затем съела всю и облизала палец. Сергей предложил вторую. Она спрятала кусочек в карман.

— На потом? Правильно.

Петрович наливал воду в кружки.

— Молчунья у нас запасливая.

Девочка подняла голову.

— Не называй её так, — сказал Сергей.

— Ты сам весь день называешь.

— Я передумал. Молчунья — это не имя.

— А «малышка» — имя?

Сергей посмотрел на солнце. Оно стояло над лесом, низкое и рыжеватое, и окрашивало тонкие облака. Через несколько часов свет снова побелеет, так и не уступив места ночи.

— Аврора, — сказал он.

Петрович перестал разливать воду.

— Чего?

— Имя. Заря. Подходит.

— Мы под Мурманском, Серёга. Тут ещё половину слов можно подобрать по погоде. Назови её Изморозью.

— Аврора лучше.

— Из тебя крёстный, как из меня балерина.

Сергей повернулся к девочке.

— Аврора?

Она смотрела на него из-под спутанной чёлки.

— Если не нравится, моргни два раза.

Девочка не моргнула.

— Вот. Согласна.

— Она боится тебя, дурака, — заметил Петрович.

Однако, когда Сергей протянул руку за кружкой, девочка коснулась его рукава. Едва заметно, двумя пальцами. Убедившись, что он обернулся, она показала на ящики с семенами, потом на далёкий лес.

— Везём домой, — сказал он. — Туда, где люди. Там тепло. Насколько это теперь возможно.

Она показала на себя.

— Тебя тоже.

Девочка опустила руку.

Позже, когда Петрович уснул у костра, Сергей остался на дежурстве. Аврора лежала на повозке, свернувшись между коробами. Глаза её были закрыты, но дыхание оставалось неровным.

Конь стоял на краю света, привязанный к сосне.

Он не щипал траву, не переступал ногами и не отгонял мошку. Временами поворачивал голову, следя за Сергеем. Огонь отражался в его глазах маленькими красными точками.

Сергей поднялся, набрал в ладонь воды из ведра и подошёл ближе.

— Пить будешь?

Конь не шелохнулся.

— Молчаливый народ мне сегодня попадается.

Он поставил ведро возле морды и провёл ладонью по гриве. Шерсть была влажной и неприятно холодной. Под хомутом что-то слабо дрогнуло, словно сокращалась мышца.

Конь повернул голову.

Сергей отступил.

Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем животное опустило морду к воде. Сергей вернулся к костру, так и не заметив, что поверхность в ведре осталась неподвижной.

Петрович проснулся через час.

— Чего сидишь с таким лицом?

— Думаю.

— Опять?

— Ты вчера сказал, что смысла на всю жизнь не бывает.

— Мало ли что я говорю ночью.

— А если мы довезём семена, что потом?

— Сдадим.

— И всё?

— Отмоемся. Поедим горячего. Я напишу отчёт, который никто не прочитает. Тебя отправят чинить насосы.

— Прекрасное будущее.

Петрович сел, натянул шапку и посмотрел на спящую девочку.

— Ей место найдём.

— В Авалоне и так нормы урезают.

— Одну девчонку прокормим.

— А если таких тысячи?

— Тогда будем думать про тысячи.

Сергей помешал угли веткой.

— Ты правда веришь, что можно всё вернуть?

— Всё возвращают только дураки. Ты попробуй вернуть хотя бы то, без чего нельзя жить.

— Еду?

— Еду. Воду. Людей, если попадутся.

Он кивнул на Аврору.

— И право спорить из-за вкуса помидоров.

Сергей усмехнулся.

— Значит, счастье всё-таки в помидорах?

— Счастье — когда они есть, а ты можешь сказать, что не любишь.

Сергей хотел ответить, но с повозки донёсся короткий звук. Аврора смеялась без голоса, закрыв рот краем одеяла.

Петрович услышал и тоже улыбнулся.

— Спать ложись. Я покараулю.

— Спасибо тебе, Петрович. Надежный ты дядька.

— Задача старшего поколения — оберегать мирный сон молодёжи. Петрович подкинул полено в костёр. Сергей тихо зевнул и вскоре уснул. Старик остался один — у огня, под белым северным небом.

IV. Дорога

Чёрные деревья вернулись после ручья.

Сначала отдельные, потом целыми полосами. Маслянистая влага сочилась по коре и стекала в канавы. Там, где она попадала на мох, зелень становилась серой и оседала, будто её ошпарили.

Петрович старался держаться середины дороги. Конь начал идти быстрее, хотя его никто не подгонял. Повозку трясло. Семенные короба били друг друга металлическими углами.

— Придержи груз! — крикнул Петрович.

Сергей забрался назад и подтянул ремень. Аврора сидела у переднего борта, вцепившись в доску. Она смотрела на лес справа.

— Что там?

Девочка подняла руку и показала между деревьями.

Сергей различил движение. Низко над землёй скользнула тёмная спина. Потом исчезла за валежником.

Он стукнул Петровича по плечу.

— Не останавливайся.

— И не собирался.

Первое существо вышло на дорогу впереди. Оно двигалось на четырёх конечностях, хотя задние ноги ещё сохраняли человеческую форму. На теле висели остатки рабочей куртки. Голова была опущена почти к груди, а из плеча рос длинный чёрный отросток, волочившийся по земле.

Конь шарахнулся.

Петрович натянул вожжи, удержал повозку от падения и выхватил пистолет.

— Слева! — закричал Сергей.

Второе существо прыгнуло из канавы. Сергей выстрелил почти в упор. Дробь отбросила его под колёса. Повозка подпрыгнула, задела телом и накренилась.

Аврора открыла рот, но крик не вышел.

Существо впереди бросилось к коню. Петрович дважды выстрелил. Первая пуля ушла в землю, вторая ударила в шею. Тварь завертелась на месте, цепляя дорогу длинной рукой.

Из леса донёсся треск.

Между стволами двигались ещё трое.

— Гони! — крикнул Сергей.

Петрович хлестнул вожжами. Конь рванул так сильно, что старика отбросило назад. Повозка проскочила мимо первого существа. Оно успело ударить по борту и вырвало доску.

Сергей опустился на колено, стрелял назад короткими паузами, экономя патроны. Одна тварь упала. Другая продолжала бежать, не обращая внимания на выбитый кусок плеча.

Дорога пошла под уклон. Колёса застучали быстрее.

Существо выскочило слева и вцепилось в край повозки. Петрович развернулся, прижал пистолет к его голове и нажал на спуск. Брызнула чёрная жидкость. Тварь сорвалась, но её рука обвилась вокруг запястья старика.

Петрович выпал с козел.

— Стой! — Сергей схватился за борт.

Повозка протащила Петровича несколько метров. Он ударился плечом о камень, выронил вожжи и исчез под задним колесом. Конь продолжал нестись.

Сергей перепрыгнул вперёд, поймал вожжи.

— Петрович!

Старик лежал посреди дороги. Он попытался подняться, но левая нога подвернулась. Существо уже ползло к нему. Из леса выходили остальные.

Петрович нашёл пистолет и выстрелил. Щёлкнул затвор.

— Стой! Я вернусь!

— Куда ты вернёшься?! — заорал Петрович. — Девчонку увози!

Сергей потянул вожжи. Конь бил копытами по камням, не слушался. Повозка уходила дальше.

Петрович сидел на дороге, привалившись спиной к ели. На груди расползалось тёмное пятно. Он вставил новый магазин и поднял пистолет.

— Не бросай её, Серёга!

Первый выстрел Сергей услышал отчётливо. Второй слился со стуком колёс. Третий донёсся уже издалека.

Потом стрельба прекратилась.

Сергей не оборачивался. Он гнал коня, пока чёрный лес не остался позади, пока дорога не вышла к пустым дачным участкам и ржавым опорам линии электропередачи.

Лишь тогда он остановил повозку.

Аврора сидела на полу среди ящиков. С её подбородка капала кровь: при падении она прокусила губу. Сергей хотел проверить рану, но девочка оттолкнула его руку.

— Он сам велел ехать.

Она смотрела на него.

— Ты слышала.

Аврора не двигалась.

Сергей сел на землю. Ружьё лежало рядом. Он снял магазин, пересчитал патроны, вставил обратно. Пальцы дрожали так сильно, что с первого раза попасть в приёмник не удалось.

— Если бы я остановился, погибли бы все, — сказал он.

Девочка продолжала смотреть.

— Он это понимал.

Она отвернулась.

Через несколько минут Сергей поднялся, проверил ремни на коробах и снова взял вожжи.

— Поехали. Иначе всё было зря.

Аврора забралась на козлы и села рядом. Когда повозка тронулась, она положила ладонь поверх его руки.

Сергей так и правил одной рукой до самого города.

V. Мурманск

Город начинался с обгоревших гаражей и бетонных коробок, в которых ветер перекатывал мусор. На перекрёстке лежал перевёрнутый троллейбус. Контактные провода провисли над улицей, почти касаясь крыши повозки.

Сергей ожидал увидеть дым над портом, но сначала услышал выстрелы. Короткая очередь прокатилась между домами и оборвалась. Затем из громкоговорителя донеслось искажённое:

— Движение на дороге! Остановиться! Руки держать на виду!

Из-за бетонных блоков вышли семь человек в разном обмундировании. На одном был старый армейский бронежилет, на другом — спасательный комбинезон, третий носил строительную каску поверх шерстяной шапки. Одинаковыми у них оставались только белые ленты на рукавах.

Трое держали оружие наготове. Ещё двое прикрывали улицу. Молодой солдат с длинным лицом нёс переносной сканер, собранный из медицинского анализатора и военного детектора.

— Стой! — повторил офицер.

Сергей натянул вожжи.

Конь остановился.

— Кто такие?

— Авалон. Экспедиционная группа с «Аркадии».

— Документы на землю.

Сергей медленно достал пластиковый жетон и бросил перед повозкой. Один из солдат поднял его, передал офицеру.

— Второй где?

Сергей посмотрел на пустое место рядом с собой.

— Не дошёл.

Офицер задержал взгляд на пятнах крови на козлах, затем указал на груз.

— Что везёшь?

— Семенной фонд. Ячмень, рожь, овощные культуры, лекарственные травы. В верхних коробах еда.

При слове «еда» один из солдат повернул голову к повозке. Офицер одёрнул его взглядом.

— Девочка зарегистрирована?

— Нашли по дороге.

— Где?

— В Лесном.

Люди у блокпоста переглянулись.

— Там уже месяц никого нет, — сказал солдат со сканером.

— Теперь точно нет.

Аврора сидела, прижавшись к Сергею. Грязь на её лице потрескалась. В пальцах она сжимала платок из деревенского дома.

Офицер подошёл ближе.

— Как зовут?

Девочка промолчала.

— Онемела, — сказал Сергей. — Или просто не хочет говорить.

— Откуда знаешь, что она чистая?

— Не знаю.

Ружья поднялись чуть выше.

Сергей медленно положил «Сайгу» на дно повозки.

— Потому и привёз. Проверяйте.

Пока солдат включал сканер, самый молодой из военных подошёл к коню. Ему едва исполнилось двадцать. На левом рукаве вместо белой ленты была повязана детская наволочка с синими цветами.

— Настоящий, — пробормотал он.

— Руками ничего не трогать, Клим, — предупредил офицер.

— Я коней с детства знаю. У деда трое было.

Клим поднёс ладонь к морде. Конь обнюхал пальцы.

— Серый ты бедолага. Как же ты сюда дошёл?

Он погладил его по лбу, провёл рукой вдоль шеи и нащупал тёмное пятно под хомутом.

Сканер пискнул.

Солдат провёл прибором возле Сергея. Экран оставался зелёным. Затем направил его на Аврору.

Сигнал повторился, громче.

— Есть фон, — сказал он.

Все стволы повернулись к девочке.

Сергей заслонил её плечом.

— Подождите. Она была рядом с заражённой. Это может быть остаточное.

— Отойди от ребёнка.

— Проверьте ещё раз.

— Отойди!

Аврора вцепилась в его рукав.

Сканер захлебнулся частыми сигналами. На экране появилась красная полоса.

— Чужая сигнатура! Близко!

Клим успел повернуть голову.

Чёрное пятно под хомутом раскрылось.

Оно не разорвалось и не потекло. Кожа коня мягко разошлась вокруг ладони солдата и втянула её до запястья. Клим закричал, дёрнулся назад. Из-под шерсти выскользнули чёрные нити, обвили предплечье и потянули глубже.

Конь открыл пасть.

Челюсть разошлась до самой шеи. Между зубами набухла густая тёмная жижа, из которой двигались тонкие белые отростки. Глаз животного лопнул, и из глазницы хлынула блестящая масса.

Клим выстрелил из пистолета, не целясь. Пули вошли в морду, однако рука уже исчезла внутри шеи. Тело солдата ударилось о коня и стало проваливаться вслед за рукой.

— Огонь! — крикнул офицер.

Семь стволов заговорили почти одновременно.

Конь дёрнулся. Его грудь раскрылась чёрными складками. Из них хлестнули длинные жгуты, каждый толщиной с палец. Один пробил солдату горло. Второй обвил автомат и вместе с оружием вывернул человеку плечо. Третий ударил по сканеру, расколов корпус.

Повозка опрокинулась.

Аврора упала между ящиками. Сергей прикрыл её собой. Над ними пролетели щепки, гильзы и чёрные капли, прожигавшие ткань там, где касались её.

Один из солдат бросил зажигательную шашку. Она ударилась о круп коня, вспыхнула белым пламенем. Существо завизжало несколькими голосами сразу. В этом звуке слышалось ржание, человеческий крик и скрежет металла.

Из почерневшего тела вырос длинный хвост-жгут.

Он прошёл сквозь грудь Сергея, вышел под лопаткой и поднял его над землёй.

Боли сначала не было. Сергей увидел собственные ноги, не достающие до асфальта, и удивился этому больше, чем удару. Затем жгут выдернулся. Он упал рядом с перевёрнутой повозкой.

Стрельба продолжалась.

Офицер и солдат со сканером отступали к бетонным блокам, меняя магазины. Остальные уже лежали на дороге. Пламя добралось до головы существа. Чёрная масса пыталась уйти в землю, но асфальт не принимал её.

Офицер выстрелил последнюю очередь почти в упор.

Существо осело. Внутри обугленного конского тела что-то ещё несколько секунд сокращалось, затем затихло.

На дороге остались двое военных.

Металлические короба с семенами рассыпались вокруг повозки. Некоторые помялись, но крышки выдержали. Один ящик раскрылся, и пакеты с рожью лежали на асфальте среди гильз и чёрной крови.

Аврора выбралась из-под досок.

Сергей лежал на спине. Руки его ещё двигались, словно он пытался найти ружьё. Девочка подползла к нему и ухватилась за рукав.

— Серёжа…

Голос оказался хриплым и тихим.

Он повернул голову. Один глаз уже не видел, второй с трудом удерживал её лицо.

— Серёжа, вставай. Мы добрались.

Он попытался вдохнуть. Вместе с воздухом в горло вошла кровь. Сергей кашлянул и вдруг улыбнулся — виновато, почти застенчиво.

— Вот видишь… Я же говорил.

Аврора тянула его за рукав обеими руками.

— Вставай.

— Не могу.

— Вставай, Серёжа.

За её спиной два уцелевших солдата тушили останки существа. Один кричал в рацию, требовал медика и транспорт. Второй собирал с дороги уцелевшие пакеты.

Сергей смотрел на девочку. Белое солнце стояло прямо над её головой и превращало растрёпанные волосы в светлый венец.

— Будь счастлива, Аврора, — прошептал он.

Его пальцы разжались.

Девочка ещё несколько раз потянула рукав, затем приблизила лицо к его лицу.

— Меня зовут Настя...

История вторая САМУЭЛЬ

САМУЭЛЬ

История вторая

◆

2016 · Бронкс, Нью-Йорк

ДО

В четверг утром Майя доела вафлю по краям и оставила середину.

Самуэль следил за ней через стол, пока она аккуратно вырезала зубами коричневую корку, будто обрабатывала деталь на станке. Середина лежала на тарелке белым квадратом, залитым сиропом. Отец стоял у плиты спиной к ним, в форменной рубашке и домашних штанах, и скоблил лопаткой сковороду. Кобура висела на спинке стула. Радио на холодильнике бормотало утренние новости.

— Ты это будешь? — спросил Самуэль.

Майя накрыла ладонью остаток вафли.

— Буду.

— Ты уже минуту на него смотришь.

— Я думаю.

— О чём там думать?

— Как съесть, чтобы тебе не досталось.

Самуэль потянулся через стол. Майя пискнула, подхватила липкий квадрат пальцами и целиком запихнула в рот. Сироп потёк по запястью. Она победно замычала.

— Вы двое когда-нибудь сможете завтракать как люди? — спросил отец.

— Я как человек, — с набитым ртом сообщила Майя. — Это он как голодный пёс.

— Кнопка, прожуй.

— Она меня оскорбила, — сказал Самуэль. — При свидетеле. Я хочу подать заявление.

Малкольм Брукс повернулся от плиты с лопаткой в руке. Полицейская форма делала его шире, чем он был; дома, в серых носках и с едва заметной проседью на висках, он казался просто уставшим мужчиной, которому через двадцать минут предстояло снова стать офицером Бруксом.

— Отлично. Начни с заявления о прогуле.

Самуэль перестал улыбаться.

— Я не прогуливал.

— Миссис Беннет прислала письмо в шесть сорок две. Видимо, тоже врёт.

— У меня последний урок был свободный.

— Алгебра теперь называется свободным уроком?

— Там была замена. Они всё равно ничего не делали.

— Но ты сделал больше. Ты ушёл.

Майя, почувствовав перемену погоды за столом, вытерла руку о салфетку и потянулась за пультом. Самуэль оказался быстрее. Он выключил телевизор как раз в тот момент, когда ведущая показывала на яркое пятно возле Луны.

— Эй, — сказала Майя. — Там камень.

— Камень никуда не денется.

— Верни.

— Самуэль, — произнёс отец.

В его голосе было всего три слога, но пульт пришлось отдать.

На экране женщина в синем платье стояла перед компьютерной схемой: Земля, Луна и тонкая белая дуга между ними. Нижняя строка повторяла сообщение, которое крутили четвёртый день: объект 2016 KX-9 пройдёт на безопасном расстоянии; столкновение с Землёй исключено. Выше шёл заголовок: «АСТЕРОИД ИЛИ ФРАГМЕНТ КОМЕТЫ? УЧЁНЫЕ СПОРЯТ».

— Вчера он был меньше, — сказала Майя.

— Вчера облака были, — ответил Самуэль.

— Учёные расходятся в оценке состава объекта, — говорила ведущая. — Представители НАСА вновь подчеркнули, что угрозы столкновения нет, а наблюдаемое сближение с лунной орбитой представляет исключительный научный интерес. Несколько обсерваторий фиксируют отклонения в данных лунной лазерной локации, которые пока не удаётся связать с расчётной массой объекта. НАСА эти сообщения не подтверждает...

На другом канале мужчина в галстуке обещал прямую трансляцию прохождения. На третьем показывали ролики: люди ставили пальцы вокруг белой точки, будто держали её, танцевали под ней, рисовали к ней вторую улыбку Луны.

Малкольм забрал пульт и убавил звук.

— После школы домой. Заберёшь Майю у миссис Рамирес и останешься с ней до моего возвращения.

— У меня тренировка.

— У тебя было право на тренировку до письма в шесть сорок две.

— Пап, я не могу каждый раз сидеть с ней, потому что у тебя смена.

— Можешь. Сегодня точно можешь.

— Мне шестнадцать, а не тридцать шесть.

— Вот именно.

Самуэль отодвинул стул так резко, что ножки скрипнули по линолеуму. Майя вздрогнула. Отец увидел это и тоже, кажется, пожалел о своём тоне, но отступать они оба не умели.

— Рюкзак, — сказал Малкольм. — И в школу.

— Да, сэр.

— Не надо со мной вот этого.

— Чего? Я сказал «да, сэр» офицеру.

— Ты сказал это отцу так, будто очень хочешь, чтобы он стал офицером.

Самуэль уже дошёл до прихожей, когда Майя окликнула его:

— Братик.

Она растягивала слово, когда хотела мира или жвачку. Сейчас протягивала тетрадный лист. На нём фиолетовым фломастером стоял их дом, рядом три человека с руками-палками, а в небе висели Луна и ещё один белый круг.

— Ты забыл подписать себя.

— Я чёрный, — сказал Самуэль. — Как можно не понять, где я?

— Папа тоже чёрный.

— Тогда я красивый.

Майя закатила глаза. Малкольм фыркнул у плиты, хотя пытался сохранить начальственный вид.

Самуэль взял фломастер, пририсовал своей фигурке огромные кроссовки и написал сверху: «САМЫЙ ВЫСОКИЙ». Майя выхватила лист.

— Ты всё испортил.

— Теперь это искусство.

Он успел дёрнуть её за косичку, прежде чем выйти.

На лестничной площадке пахло жареным луком из квартиры 5A и влажной штукатуркой. Самуэль сбежал два пролёта, перескочил через пакет с мусором, который мистер Грин опять выставил за дверь, и только на четвёртом этаже понял, что отец не сунул ему вслед контейнер с завтраком. Обычно сунул бы.

Он постоял, слушая, как наверху хлопает входная дверь квартиры. Возвращаться было поздно хотя бы потому, что пришлось бы объяснять, зачем вернулся.

У школы Кевин Пак ждал его с двумя бумажными стаканами и выражением человека, который заранее просит прощения.

— Этот тебе, — сказал он. — В нём горячий шоколад. Почти шоколад. В основном вода, но коричневая.

Кевин был ниже Самуэля, шире в плечах и животе, носил бейсболки даже в помещении и умел говорить так долго, что собеседник забывал первоначальный вопрос. Сегодня кепка сидела задом наперёд, а на толстовке виднелось пятно соуса.

— Сколько? — спросил Самуэль.

— Что сколько?

— Ты принёс мне бесплатный напиток. Значит, либо умираешь, либо тебе нужны деньги.

— С чего сразу деньги?

Самуэль забрал стакан и пошёл к дверям.

— Шестьдесят, — признался Кевин.

— Долларов?

— Если бы пончиков, я бы решил сам.

Они прошли металлодетектор. Охранник заставил Самуэля снять ремень, Кевина — открыть второй карман рюкзака, набитый пакетиками с острым арахисом. На первом уроке Кевин написал на полях тетради: «РИКО», обвёл имя дважды и подвинул страницу к Самуэлю.

Самуэль нарисовал рядом могильный камень.

Кевин толкнул его локтем.

— Он сказал до пятницы, — прошептал он.

— Сегодня четверг.

— Ты умеешь пользоваться календарём. Я всегда в тебя верил.

— Деньги где?

— В будущем.

— Очень удобно.

Учительница обернулась, и оба уткнулись в тетради. На доске висела фотография KX-9, снятая любительским телескопом: светлый камень с неровным краем, похожий на картофелину, если картофелина занимала несколько пикселей и заставляла половину планеты смотреть вверх.

К обеду школа жила только им. Кто-то запустил слух, что объект заденет Луну. Другие уверяли, будто его уже раскололи ракетой. В столовой два парня спорили, отменят ли занятия, если прилив поднимется на метр. Учителя просили не пересылать непроверенные сообщения и сами каждые пять минут смотрели в телефоны.

После предпоследнего урока Самуэль выскользнул через боковую дверь. Кевин догнал его у площадки Маллали-парка, запыхавшийся, но с неизменным пакетом арахиса в руке.

— Мы куда?

— Домой.

— Ты же живёшь в другую сторону.

— Ко мне домой.

— Это я и имел в виду. Зачем?

Самуэль поймал доску ногой, поставил её на асфальт и оттолкнулся.

— Покажу кое-что.

— Если это твоя коллекция носков, я предупреждаю: наша дружба и так держится на тонком...

— Просто заткнись и иди.

За бетонной трибуной Кевин достал из пачки сигарет короткий, неровно скрученный косяк — остаток той самой покупки, за которую теперь должен был Рико. Самуэль сделал несколько затяжек, хотя после первой уже закашлялся. К дороге домой голова стала лёгкой, рот пересох, а идея с сейфом потеряла последние острые края.

Дома было пусто. Малкольм уже ушёл, Майя оставалась в группе продлённого дня у миссис Рамирес. Самуэль провёл Кевина в спальню отца и закрыл дверь, хотя следить за ними было некому.

Сейф стоял в нижнем отделении шкафа, за стопкой аккуратно сложенных зимних свитеров. Малкольм менял код раз в несколько месяцев. Последний Самуэль подсмотрел случайно, когда искал зарядку под кроватью; потом несколько раз повторил цифры про себя и обнаружил, что забыть их уже не может.

— Сэм, — сказал Кевин, когда загорелся зелёный индикатор. — Может, не надо?

— Ты даже не знаешь, что там.

— У твоего отца в сейфе либо пистолет, либо очень серьёзная коллекция носков. Второе я уже исключил.

Внутри лежали документы, бархатная коробка с медалью, две пачки патронов и чёрный Glock. Это был прежний служебный пистолет Малкольма, который он теперь держал как запасной и запрещал детям даже обсуждать. Магазин лежал рядом. Самуэль вставил его, как видел у отца, и услышал короткий металлический удар. В зеркале на дверце шкафа отразился худой парень в серой толстовке: выбритые виски, короткие твисты на макушке, линия над правой бровью, которую отец назвал «лишним дорожным знаком». Самуэль поправил капюшон и отвернулся от собственного лица.

— Ты зарядил его? — Кевин перестал жевать.

— Магазин вставил.

— В этих двух предложениях разница только для людей, которые не хотят случайно умереть?

Самуэль направил ствол в пол.

— Патрона внутри нет.

— Откуда знаешь?

Самуэль не ответил. Он знал, потому что затвор не передёргивал. Насколько этого хватало для уверенности, думать не хотелось.

Они встретили Рико за прачечной, где между кирпичной стеной и металлическим забором оставался проход шириной в два человека. Рико сидел на перевёрнутом ящике из-под молока и чинил застёжку на детском рюкзаке с единорогом. Его племянница ждала у входа, перебрасывая мяч с ладони на ладонь.

— Кевин, — сказал Рико. — Ты принёс деньги или новую историю?

— История правда хорошая.

— Тогда продай её Нетфликсу. Мне принеси шестьдесят.

— В понедельник, — вмешался Самуэль.

Рико поднял взгляд.

— Я разговариваю с ним.

— Теперь со мной.

Самуэль достал Glock. Он не направил его прямо на Рико, но держал достаточно высоко, чтобы чёрный ствол был виден. Сердце билось под языком. Кевин выругался шёпотом.

Рико положил рюкзак с единорогом на колени и встал. Двигался он медленно, будто рядом находилась не пушка, а испуганная собака. Двумя пальцами коснулся затвора и отвёл ствол от своего живота к кирпичной стене.

— Убери, малыш.

— Я не малыш.

— Тогда тем более должен понимать. Убери это, пока сегодняшний день не стал худшим в твоей жизни.

Самуэль хотел сказать что-нибудь такое, что потом можно будет пересказать. В голове было пусто. Он сунул пистолет в рюкзак.

— До понедельника, — сказал Рико Кевину. — И не потому, что твой друг меня напугал. Потому что мне надо забрать племянницу, а ей не нужно видеть, как два идиота портят себе жизнь.

Кевин шёл молча почти целый квартал. Для него это было физиологически неестественно.

— Ну? — не выдержал Самуэль.

— Он отпустил до понедельника.

— Вот именно.

— Он и раньше говорил «до понедельника».

— Но теперь точно.

Кевин посмотрел на него, потом на рюкзак.

— Ты вернёшь пушку?

— Вечером.

— Сейчас.

— Мне ещё Майю забирать. Не могу таскаться домой и обратно.

— Зато можешь таскаться с пистолетом. Убедительная система.

Самуэль толкнул его плечом. Кевин толкнул в ответ, и через минуту они уже спорили, кто быстрее доедет до перекрёстка: Самуэль на скейте или Кевин на велосипеде, который всё равно нужно было сначала забрать из подвала.

Малкольм вернулся домой после четырёх только затем, чтобы переодеться. Диспетчер вызвал дополнительные экипажи: люди собирались на набережных, перекрывали дороги, кто-то запускал фейерверки в честь «второй Луны», а кто-то звонил в полицию и требовал арестовать НАСА.

Самуэль сидел на диване. Майя делала домашнее задание на полу и при каждом примере нажимала ластиком себе на лоб, будто ответ можно было выдавить из головы.

— Ты забрал её вовремя? — спросил Малкольм.

— Вовремя.

— Миссис Рамирес сказала, на двадцать минут позже.

— Значит, она знает точное время.

— А ты, видимо, нет.

Майя подняла голову.

— Он купил мне сок.

— Я не спрашивал про сок, Кнопка.

— Но это хорошая информация.

Отец провёл ладонью по лицу. Самуэль заметил красную полосу от бронежилета у него на шее и хотел спросить, сколько продлится смена, но вопрос почему-то звучал бы как забота.

— Мне, возможно, придётся остаться до утра, — сказал Малкольм. — Дверь никому не открывайте. На крышу не ходите. Если будет предупреждение, делайте то, что сказано по телефону, а не то, что покажется умным тебе.

— Мне обязательно каждый раз читать инструкцию?

— Пока ты каждый раз пытаешься её переписать — да.

— Я всё понял.

— Повтори.

— Серьёзно?

— Самуэль.

— Сидеть дома. Не открывать дверь. Если что-то случится, взять Майю.

— Не «взять». Держать возле себя.

— Какая разница?

— Такая, что взять можно на минуту, а потом снова забыть, потому что приятель позвал на крышу.

Самуэль почувствовал, как спину обдало жаром. Он подумал о рюкзаке в своей комнате, о тяжести внутри и о том, что отец стоит в десяти шагах от пустого сейфа.

— Ты мне вообще не доверяешь.

— Я проверяю. Это не одно и то же.

— Для тебя всё проверка.

— Потому что, когда я не проверяю, школа пишет мне в шесть сорок две.

— Может, перестанешь быть копом хотя бы дома?

Малкольм застегнул часы и посмотрел на сына. Майя перестала решать пример. Из открытого окна донёсся сигнал машины, затем чей-то смех с улицы.

— Я стараюсь, — сказал отец. — Ты мне здорово помогаешь.

Он прошёл мимо, задержался в прихожей и поправил Самуэлю край капюшона, загнувшийся внутрь. Это движение было старым, из тех времён, когда Самуэль ещё позволял застёгивать себе куртку.

— Не заставляй меня выбирать между доверием и замком на двери.

— Я сказал, всё будет нормально.

— Хорошо.

Малкольм наклонился, поцеловал Майю в макушку и вышел. Самуэль слышал, как он спускается: тяжёлый шаг, короткая пауза на четвёртом этаже, ещё один пролёт. Потом дверь подъезда закрылась.

Кевин пришёл в девять с колонкой, двумя банками газировки и пакетом сырных шариков. Самуэль оставил Майе телефон и велел звонить, если кто-нибудь постучит.

— Папа сказал не ходить на крышу, — заметила она.

— Я знаю, что сказал папа.

— Тогда зачем идёшь?

— Мы будем прямо над тобой.

— Это всё равно крыша.

— Сделаешь математику — разрешу лечь позже.

— Насколько позже?

— На полчаса.

— Час.

— Сорок минут.

— И горячий шоколад.

— Ты девять лет училась быть бандитом?

— Братик.

— Ладно. Только дверь запри.

На крыше собрались люди с трёх соседних домов. Кто-то поставил складные стулья, у кого-то был телескоп, парень в майке продавал воду по три доллара. KX-9 висел левее Луны, слишком яркий для звезды и слишком неровный для второго небесного тела. Без увеличения он выглядел белой занозой в чёрном небе.

Самуэль и Кевин устроились за кирпичной надстройкой, подальше от взрослых. Кевин включил музыку тихо, чтобы не привлечь хозяина крыши, хотя хозяином себя здесь считал каждый. Они сделали по несколько затяжек. Город размяк, огни потекли тонкими дорожками, а голоса вокруг стали добрее.

— Если камень упадёт в школу, — сказал Кевин, — я признаю, что задолжал Рико шестьдесят. Запишешь на моей могиле.

— Если он упадёт в школу, тебе выставят счёт за ремонт.

— Моей маме. Она воскресит меня, убьёт и заставит платить.

Самуэль снял объект на телефон. Камера превращала его в мутную белую крупинку. В сети уже гуляли ролики из Токио, Кейптауна, Москвы; люди снимали одно и то же небо и ругались на разных языках. Под одним видео кто-то написал, что Луна сместилась. Комментарий собрал пятьдесят тысяч отметок, хотя никто не мог объяснить, как человек с телефона заметил движение Луны.

— Смотри, — Кевин поднял свой экран. — Они закрыли мост.

На прямой трансляции машины стояли поперёк полос, полицейские разворачивали поток. Под видео ползло сообщение: «Возможны перебои связи. Сохраняйте спокойствие. Ожидайте официальных инструкций».

— Из-за зрителей, — сказал Самуэль. — Все поехали к воде.

Музыка закашлялась и остановилась. Кевин ударил по колонке.

— Батарея полная.

На крыше один за другим загорелись телефонные экраны. Сеть исчезла, вернулась на одну полоску, снова пропала. На Манхэттене погасли несколько кварталов, будто кто-то провёл ладонью по макету города. Через секунду свет исчез дальше к югу. Люди у парапета зашумели.

Самуэль увидел белую вспышку далеко над рекой. Она была беззвучной, плоской и такой яркой, что на внутренней стороне век остался след.

Телефон завибрировал. На экране появилось: «ПАПА».

— Где ты? — спросил Малкольм, не поздоровавшись.

В трубке кричали люди, работала сирена, кто-то повторял номер улицы.

— Дома.

— Не ври. Я слышу ветер. Спускайся с крыши.

Самуэль встал.

— Что происходит?

— Возьми Майю. Поднимитесь выше третьего этажа, держитесь подальше от окон. Лифт не трогать. Слышишь меня?

— Пап...

— Повтори.

Теперь Самуэль не спорил.

— Забрать Майю. Выше третьего. Не к окнам.

— Держи её возле себя. Я попробую добраться.

Из города пришёл звук, похожий на длинный удар по железному мосту. Люди на крыше замолчали. Голуби, ночевавшие под карнизом соседнего здания, разом поднялись в воздух.

— Пап, что это?

Связь захрустела.

— Сэм, держи её возле...

Экран почернел, хотя батарея оставалась заряженной; одновременно выключились огни на крыше, окна домов и красные точки на башнях.

В темноте кто-то сказал:

— Вода.

Самуэль подошёл к парапету. Там, где внизу должна была блестеть узкая Гарлем-Ривер, двигалась широкая светлая полоса. Она тащила на себе огни машин. Секунду он пытался понять масштаб, пока один из огней не поднялся выше эстакады и не исчез.

Кевин схватил его за рукав.

— Сэм.

Самуэль уже бежал к двери.

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Лестничная клетка качнулась, когда они добрались до шестого этажа. Стены ещё стояли ровно, но тело уже не верило глазам: ступени уходили под ногами вбок, перила били по ладони. Снизу неслись крики. Двери распахивались, соседи выбегали в коридор с детьми, сумками, клеткой для птицы, с вещами, которые успели схватить за одну секунду.

Самуэль врезался плечом в дверь своей квартиры.

— Майя!

Замок был закрыт. Он полез в карман, выронил ключи, поднял, промахнулся мимо скважины. За дверью никто не отвечал.

— Майя! Кнопка!

Кевин оттеснил его, поймал ключ и повернул. Пол в прихожей был усыпан осколками: с полки упало зеркало. Комната освещалась только белым пятном за окном. Самуэль наступил на стекло кроссовкой и пробежал в гостиную.

На полу лежала тетрадь. Телефон, который он оставил Майе, скользил под столом при каждом толчке. Девочки не было.

— Майя!

Из ванной трижды стукнули по двери.

Самуэль дёрнул ручку. Заперто.

— Это я. Открой.

— Скажи пароль.

Голос был тонким, но твёрдым. Он выдохнул так резко, что закружилась голова.

— Какой ещё пароль?

— Значит, не ты.

Дом снова содрогнулся. В стене что-то лопнуло, посыпалась штукатурка.

— Майя Брукс, открой эту чёртову дверь!

— Папа говорил не открывать никому.

— Я твой брат!

— Пароль.

Самуэль приложил лоб к двери. Ему хотелось выбить её, но тогда она могла встать с другой стороны.

— Кнопка — вымогательница. Это пароль?

Щёлкнула задвижка. Майя стояла в ванне в пижамных штанах и жёлтой школьной футболке, прижимая к груди рюкзак. На голове у неё был велосипедный шлем.

— Почему шлем?

— По телевизору сказали защищать голову.

— Молодец. Иди сюда.

Она шагнула к нему, тут же отступила и ткнула пальцем ему в лицо.

— Ты накурился.

— Сейчас не время.

— Папа тебя убьёт.

— Если доберётся, можешь рассказать сама.

Он посадил её на край ванны, расстегнул рюкзак и нашёл синий карман. Ингалятор был на месте. Туда же он положил две бутылки воды из кухни и фонарик. Кевин собирал в наволочку консервы, пока с улицы нарастал гул.

Первый удар пришёлся по кварталу ниже. Окна прогнулись внутрь и разлетелись. Самуэль успел повалить Майю на пол и накрыть собой. В квартиру ворвались вода, стеклянная крошка и запах вскрытого подвала: ил, бензин, канализация. Поток был не глубже щиколотки, до шестого этажа долетели только брызги, выбитые ударом о фасад, но внизу дом застонал всем каркасом.

Кевин лежал за кухонной стойкой, закрыв голову руками.

— Все целы? — крикнул он.

Майя под Самуэлем выдавила:

— Ты тяжёлый.

— Значит, цела.

Он поднялся и увидел улицу через пустую оконную раму.

Уэст-170-я исчезла. Вода шла между домами, таща двери, мусорные баки, целые куски ограждений. Жёлтое такси лежало на боку, прижатое к пожарной лестнице второго этажа. На его крыше сидел человек и держался за основание лестницы. Следующая машина ударила в такси, человека сорвало. Самуэль проводил его взглядом, но не увидел, где тот всплыл.

— Не подходи, — сказал он Майе.

Она уже стояла рядом.

— Где папа?

— Едет к нам.

— Ты слышал его?

— Он сказал, что приедет.

— А ты ему соврал, что дома.

Самуэль повернулся к сестре. Велосипедный шлем съехал ей на брови, по щеке тянулась пыльная полоса. За её спиной Кевин замер с наволочкой в руках.

— Отойди от окна, Кнопка.

— Ты соврал.

— Я знаю.

Они перебрались в коридор, где не было окон. Соседи сидели вдоль стен, прижимая детей и сумки. У миссис Картер из 6A была рассечена голень. Кровь текла в домашний тапок. Её сын жил в Куинсе и каждый день звонил в семь вечера; сейчас женщина пыталась набрать его, хотя телефон не включался.

— Мне нужна чистая ткань, — сказал Кевин.

— Ты врач? — спросила миссис Картер.

— Моя мама фармацевт. Это почти наследственное.

— Это вообще не наследственное.

— Тогда вам придётся довериться моему обаянию.

Он говорил, пока Самуэль резал кухонное полотенце и затягивал повязку. Миссис Картер шипела сквозь зубы, Майя светила фонариком и требовала, чтобы Кевин перестал заслонять. Пока Кевин болтал, руки хотя бы знали, что делать.

Потом воды внизу стало меньше. Грохот уходил дальше на восток, оставляя отдельные удары и автомобильные сигнализации. Одна выла без перерыва почти час, пока аккумулятор не ослаб и звук не превратился в хрип.

К ночи они вернулись в квартиру. Пол у окон был мокрым, поэтому устроились в коридоре на одеялах. Самуэль раздал воду: Майе больше, миссис Картер несколько глотков, себе и Кевину поровну. Кевин пересчитал банки.

— Кукуруза, фасоль, персики. Хлопья. Полпачки крекеров.

— На сколько хватит?

— Если ты продолжишь раздавать всем воду, ненадолго.

— У неё нога.

— Я не говорю, что не надо. Я говорю, на сколько этого хватит.

Самуэль включил телефон. Четыре процента заряда, сети нет. Он набрал отца. В динамике ничего не произошло, даже коротких гудков.

— Выключи, — попросил Кевин.

— Ещё раз.

— У тебя четыре процента.

— Я вижу.

— Тогда выключи.

Самуэль набрал снова. Майя наблюдала за ним с одеяла.

— Он не ответит, если вышки не работают, — сказала она.

— Спасибо, профессор.

— Не злись на меня.

Он выключил телефон и положил рядом. Майя придвинулась, коснулась лбом его плеча. Несколько минут они слушали радио миссис Картер. Голос ведущего прорывался сквозь треск: чрезвычайное положение, отступление воды, повторные толчки, не покидать верхние этажи, экономить питьевую воду. За официальными словами слышались другие голоса. Кто-то на студии плакал и пытался говорить тихо.

— Моя мама работает в аптеке на Вебстер, — сказал Кевин, глядя в потолок. — Если была на смене, она могла спуститься в подвал. Там склад высокий. Папа в Квинсе, но он умеет плавать. Очень плохо, правда. Как камень с руками.

— Они могли быть дома.

— Могли.

— Завтра вода уйдёт, посмотрим дорогу.

— Ты это знаешь или говоришь, потому что Майя слушает?

— Какая разница?

Кевин повернул голову к девочке. Она уже спала, сжав пальцами край толстовки Самуэля.

— Для неё, наверное, никакой.

Около трёх ночи снизу закричал мужчина. Один раз, потом ещё. Никто не пошёл смотреть. Самуэль пролежал с открытыми глазами до тех пор, пока усталость не выключила его на несколько часов.

ДЕНЬ ВТОРОЙ

Утром вода отступила до перекрёстка. В подъезде осталась густая серая жижа, на первых этажах плавали двери и мебель. Жильцы связали простыни и спустили с пожарной лестницы верёвку, но ею почти не воспользовались: боковая лестница в прачечную уцелела, если перепрыгнуть через выбитые ступени.

Самуэль оставил Майю с миссис Картер. Девочка потребовала идти с ним, потом потребовала хотя бы пистолет.

— Ты девять лет прожила, чтобы попросить у меня Glock?

— Чтобы защищаться.

— От чего?

Майя посмотрела на пустое окно.

— Не знаю. От всего.

Он проверил её ингалятор, поставил рядом бутылку и присел перед ней.

— Мы до магазина и обратно.

— А папу искать?

— Сначала вода.

— Ты всегда говоришь «сначала», когда не хочешь отвечать.

— А ты всегда споришь, когда я уже решил.

— Потому что ты плохо решаешь.

Кевин высунулся из коридора.

— Она тебя уничтожила. Можно идти, пока ты ещё способен нести рюкзак?

Самуэль показал сестре кулак. Она стукнула по нему своим.

Вода оставила на улице собственную расстановку: машины торчали носами из витрин, у автобусной остановки лежал холодильник, забитый мутной водой. На пожарной лестнице второго этажа висела простыня, и Самуэль долго не понимал, что под ней тело.

Грязь засасывала подошвы. Они шли вдоль стен, переступали через провода и не наступали в лужи с радужной плёнкой. Кевин нашёл деревянную рейку и проверял ею глубину перед каждым шагом.

— Если увидишь крысу размером с мою собаку, — сказал он, — не стреляй. Сначала спросим, съедобная ли.

— У тебя нет собаки.

— Поэтому размер любой.

В магазин на Огден-авеню вошли через пролом вместо витрины. Полки повалило к задней стене. Часть товара унесло, но на верхних уровнях остались банки, бутылки, батарейки. Они работали быстро: Самуэль складывал бутылки, Кевин проверял крышки и срок годности.

— Бери солёное поменьше, — сказал Кевин. — После него пить хочется.

— А сладкое?

— Сладкое нужно для психики.

— Ты четыре батончика положил.

— Психика большая.

У кассы нашлось ручное радио в разбитом наборе для ураганов. Кевин покрутил рукоятку, и из динамика полез белый шум. Он торжественно положил аппарат в рюкзак.

Когда они вышли, на тротуаре стояли двое мужчин. Один был в мокрой рабочей куртке, другой обмотал ладонь изолентой. Оба смотрели на воду.

— Оставьте сумки, — сказал тот, что в куртке.

Кевин перестал шутить.

— Там ребёнок, — ответил Самуэль. — Нам надо отнести ей воду.

— У всех кто-нибудь есть.

— Тогда ищите себе.

Мужчина сделал шаг. Самуэль снял рюкзак с одного плеча, достал Glock и передёрнул затвор. Патрон вошёл в патронник с сухим щелчком, который оказался громче воды, капающей с козырька.

Ствол ходил из стороны в сторону. Мужчина видел это. Он поднял руки, но не отступил.

— Палец убери, малыш.

— Назад.

— Ты себя застрелишь.

— Назад!

Второй потянул товарища за рукав. Они ушли к перекрёстку, оборачиваясь. Самуэль держал пистолет поднятым, пока Кевин не коснулся его локтя.

— Всё. Их нет.

— Я вижу.

— Палец убери со спуска.

— Не учи меня.

— Убери палец, Сэм.

Палец действительно лежал внутри скобы. Самуэль вытянул его вдоль рамки.

— Вот так, — сказал Кевин. — Теперь положи пушку в рюкзак и никогда больше не направляй на меня.

— Я на тебя не направлял.

— Она дрожала. Ты направлял на весь Бронкс по очереди.

Обратно они шли быстрее. Рюкзаки били по спинам, бутылки звякали, хотя Кевин обмотал их футболкой. Самуэль несколько раз оглядывался. Мужчины за ними не пошли.

Майя встретила их в дверях и сразу потянулась к синему пакету.

— Что принесли?

— Воду.

— Кроме скучного.

Кевин достал шоколадный батончик.

— Для самого опасного человека в доме.

Майя прищурилась.

— Один?

— Видишь, Сэм? Никакой благодарности. Цивилизация пала именно из-за этого.

Она отломила треть и протянула ему. Кевин взял, поклонился и съел сразу. Самуэль смотрел на них и впервые за утро смог нормально вдохнуть.

Во дворе соседи написали имена пропавших на внутренней стороне двери подъезда. Маркер нашёлся красный. Рядом с каждым именем ставили адрес или место работы: ДЭВИД КАРТЕР — КУИНС; ЛИНДА ПАК — АПТЕКА, ВЕБСТЕР-АВЕНЮ; МАЛКОЛЬМ БРУКС — 44-Й УЧАСТОК.

— Не пиши «пропал», — сказал Самуэль мужчине с маркером.

— Я ничего не пишу, парень. Только имена.

— Он на смене.

— Хорошо.

— Он коп. Он знает, куда идти.

Мужчина кивнул и перешёл к следующему имени.

Самуэль поднялся наверх, сел возле радио и почти час крутил ручку. На полицейских частотах вспыхивали короткие переговоры. Улицы называли быстрее, чем он успевал запоминать. Один голос запросил помощь у стадиона, другой повторил, что мост закрыт. Сорок четвёртый участок не ответил ни разу.

— Папа мог уйти оттуда, — сказала Майя.

— Конечно.

— Он придёт завтра?

— Может быть.

— Это не ответ.

— Другого пока нет.

Она отвернулась и легла рядом, положив голову ему на бедро. Через несколько минут её дыхание выровнялось. Самуэль открыл банку персиков, отдал ей самые крупные куски, когда она проснулась, и сам выпил сироп со дна. Ночью они с Кевином дежурили по очереди. Самуэль проспал чуть больше четырёх часов и впервые не увидел снов.

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

Толчок начался после полудня. Сначала в стакане задрожала вода, потом шкаф проехал по полу и ударился в стену. Самуэль схватил Майю за капюшон, Кевин подхватил радио. Они выбрались в коридор за секунду до того, как потолок в гостиной просел и лопнул по шву.

На лестничной клетке люди кричали друг на друга, пытаясь решить, спускаться или оставаться. Снизу поднялось облако гипсовой пыли. Дом качнуло ещё раз, и наружная стена квартиры 6B разошлась от окна до пола. В щель вошёл дневной свет.

Над городом двигались красные точки. Они появлялись высоко, падали почти вертикально, замедлялись перед крышами и исчезали между кварталами. Белые вспышки отвечали им откуда-то с юга. На несколько секунд над Гарлемом поднялся столб света; затем погас.

— Это военные? — спросил Кевин.

— Похоже.

— На что?

Самуэль не нашёл ответа.

Они перенесли вещи в квартиру 6C, где хозяева не вернулись. Там уцелели окна спальни, а дверь открывалась внутрь и её можно было подпереть комодом. Воды после толчка осталось четыре бутылки. Одна разбилась вместе с банками; стекло плавало в томатном соусе.

Ближе к вечеру внизу началась стрельба. Короткие очереди прошли по соседней улице, затем кто-то выпустил целый магазин одиночными. Между выстрелами слышались крики. Последний человек кричал дольше остальных, а потом в квартале остались вода в трубах лопнувшего гидранта и потрескивание пожара.

Кевин сидел у двери с рейкой в руках.

— Я бы сейчас согласился на тех двух мужиков, — прошептал он. — Они хотя бы разговаривали.

Внизу скрипнула ступень.

Самуэль вскинул Glock. Кевин посмотрел на его палец. Самуэль положил его вдоль рамки.

На пятом этаже кто-то ударился о стену. Сразу двое, судя по звуку. Потом шаги продолжились. Одинаковый темп, остановка, ещё четыре шага. Майя сидела в ванной, обняв рюкзак. Самуэль велел ей запереться и не открывать даже на пароль.

В щель под дверью вошли две тени.

— Кто там? — спросил Кевин.

Ответа не было.

Обе тени повернулись одновременно. Самуэль видел это по движению света. Затем в дверь ударили двумя телами. Комод сдвинулся на несколько сантиметров.

— Держи! — крикнул он.

Кевин навалился плечом. Новый удар прижал его к стене. Дверная рама треснула. В проёме показалась рука женщины с пятого этажа. Самуэль вспомнил, как утром она носила воду миссис Картер. Теперь пальцы были разорваны до костей и всё равно тянулись к его лицу.

За ней стоял мужчина. Оба наклонили головы вправо под одним углом.

Самуэль выставил Glock вперёд и нажал на спуск.

Первый выстрел ушёл в потолок. Второй выбил щепу из двери. Женщина пролезла наполовину, Кевин закричал. Самуэль выстрелил ещё трижды. Её тело дёрнулось и упало поперёк проёма. Мужчина переступил через неё сразу, без взгляда вниз.

Под кожей его шеи двигались чёрные нити.

Самуэль стрелял, пока Кевин не захлопнул дверь, прижав тело снаружи. Последняя пуля вошла в косяк. В квартире пахло порохом и раскалённой пылью.

— У него под кожей что-то двигалось, — сказал Кевин и замолчал, будто услышал собственные слова.

— Всё, — сказал Кевин. — Сэм. Всё.

Самуэль держал Glock обеими руками. Затвор был впереди. Он видел пистолет, но перестал чувствовать пальцы.

Из ванной кричала Майя.

— Открой ей, — сказал он.

— Сам открой.

— Я не могу.

— Можешь. Положи пушку.

Самуэль опустил оружие на пол, сделал два шага к кухне и согнулся над раковиной. В желудке почти ничего не было; его выворачивало водой и персиковым сиропом. Кевин стоял рядом, придерживал за плечо и молчал.

Когда Самуэль смог подняться, Майя уже вышла. Она смотрела на кровь, протёкшую под дверью.

— Это соседка с пятого? — спросила она.

— Не смотри.

— Она приносила миссис Картер воду.

Самуэль схватил полотенце и затолкал под дверь.

— Они болели, — сказал он.

— Ты её убил?

— Она пыталась войти.

— Ты её убил?

— Да.

Майя кивнула, словно получила ответ на пример. Потом подошла и взяла его за два пальца. Ладонь у неё была тёплой и влажной.

— Папа сказал бы, что ты нас защитил.

Самуэль выдернул руку резче, чем хотел.

— Не говори за него.

Майя отступила. Кевин открыл рот, но Самуэль посмотрел так, что тот отвернулся.

Этой ночью они не зажигали фонарь. За дверью иногда что-то шевелилось. Самуэль сидел с пистолетом на коленях и считал выстрелы. Семь. Он вынул магазин, насчитал в нём семь патронов и добавил тот, что оставался в патроннике. Всего восемь. Потом считал снова, потому что не доверял себе.

Майя уснула, отвернувшись к стене. Самуэль хотел коснуться её плеча, но не сделал этого.

ДЕНЬ ЧЕТВЁРТЫЙ

Утром она простила его раньше, чем он успел попросить.

Самуэль проснулся от щелчка по носу. Майя сидела на корточках возле матраса и держала указательный палец наготове.

— Ещё раз, и останешься без пальца, — сказал он.

— Ты храпел.

— Я не храплю.

— Кевин, он храпел?

Кевин, сидевший у окна с радиоприёмником, поднял большой палец.

— Как грузовик, который съел другой грузовик.

— Предатели.

Майя улыбнулась. В бледном утреннем свете она выглядела младше девяти: спутанные косички, чужая толстовка поверх пижамы, синий ингалятор в руке. Самуэль вспомнил, как отдёрнул пальцы ночью, и притянул её к себе. Она выдержала объятие секунды три, затем забарахталась.

— Ты пахнешь.

— Вчера меня стошнило. Спасибо за наблюдение.

— И зубы не чистил.

— Ещё новости?

— Кевин съел последний батончик.

— Это клевета, — сказал Кевин. — Он был повреждён. Я избавил группу от риска.

Еды оставалось на один скудный приём. Воды — меньше бутылки. Майя дважды пользовалась ингалятором ночью; приступ прошёл, но после нескольких шагов она садилась и дышала через рот. Самуэль не хотел снова оставлять её. Он также не мог взять её туда, где за дверью лежала женщина с пятого этажа, а на улицах появилось то, что двигало людьми одним рывком.

Кевин разложил на полу карту, вытащенную из бардачка разбитой машины.

— Здесь большой супермаркет, — сказал он, ведя ногтем к Фордхэм-роуд. — С фасада всё вынесли, но склад сзади. Если крыша не рухнула, там должны быть бутыли.

— Далеко.

— Ближе пусто. Мы вчера проверили.

— Я пойду один.

— И кто будет говорить тебе, когда ты делаешь глупость?

— У меня Майя есть.

— Она остаётся здесь.

Майя подняла голову.

— Я никуда не остаюсь.

— Останешься, — сказал Самуэль.

— После вчерашнего?

— Дверь укрепим. Шкаф подвинем. Ты будешь в дальней комнате.

— Нет.

— Кнопка.

— Нет.

— Мы не можем тащить тебя через улицы.

— Я сама пойду.

— У тебя дыхание свистит.

Она втянула воздух носом и задержала, пытаясь доказать обратное. Через несколько секунд кашлянула и отвернулась.

Самуэль сел перед ней.

— Послушай. Мы принесём воду, и тогда уйдём из дома. Найдём людей, найдём папу. Но сейчас ты останешься здесь и сделаешь всё, что я скажу.

— С каких пор ты босс?

— С тех пор, как больше некому.

Слова вышли грубее, чем он хотел. Майя посмотрела на радио, на дверь, под которой темнело полотенце, и больше не спорила.

Они перенесли матрас в дальнюю спальню, поставили комод поперёк входной двери, оставив щель, через которую Майя могла протиснуться, и показали ей, как окончательно завалить проход. Самуэль положил рядом фонарик, ингалятор, кухонный нож, воду и банку кукурузы с уже отогнутой крышкой.

— Не открывай никому, — сказал он.

— Даже тебе?

— Мне можно.

— Пароль.

— Опять?

— Иначе не ты.

Самуэль подумал.

— Самый высокий.

— Самый вонючий.

— Договорились.

У двери Майя поймала его за рукав.

— Принеси шоколадное молоко.

— В конец света тебе шоколадное молоко?

— В обычное время ты всё равно не покупаешь.

— Если найду.

— И папу.

— Майя...

— Сначала молоко. Папа тяжелее.

Кевин вышел в коридор, оставив их вдвоём. Майя обняла Самуэля, уткнувшись лицом в его грудь. Он прижал ладонь к её затылку, чувствуя пальцами тугие основания косичек.

— До полудня, — сказал он.

— Ты не умеешь приходить вовремя.

— Сегодня научусь.

На пятом этаже заражённых не было. Тело женщины лежало у стены, тело мужчины — на площадке. Чёрные нити под кожей застыли. Самуэль спускался, глядя на носки своих кроссовок.

— Она была уже мертва, когда вошла, — произнёс Кевин.

— Откуда знаешь?

— Не знаю. Хочу, чтобы было так.

Они вышли через прачечную и повернули на север. День оказался ясным. На небе не было самолётов; длинные белые следы, привычно перечёркивавшие Бронкс, исчезли. KX-9 больше не виднелся, зато Луна висела над крышами днём, бледная и неправильная по положению. Самуэль старался на неё не смотреть.

До Фордхэм-роуд добрались за два часа. Приходилось обходить провалы, подниматься на лестницы, перелезать через машины. Возле школы им попалась колонна из пяти человек. Они шли на юг, неся на двери раненого мужчину. Никто не предложил помощи; обе группы лишь уступили друг другу место и разошлись.

— Хороший у нас теперь этикет, — сказал Кевин. — Не стреляем — уже вежливые.

Самуэль не ответил.

Супермаркет занимал первый этаж многоуровневой парковки. Передняя часть выгорела, но задняя стена уцелела. Они пролезли через погрузочные ворота. Внутри пахло мясом из отключившихся холодильников. Кевин натянул футболку на нос.

— Если переживу, больше никогда не ем колбасу.

— Ты говорил то же после той шаурмы.

— Тогда я был молод.

Они нашли склад бутилированной воды за упавшим стеллажом. Большие упаковки не унести; каждый взял по две литровые бутылки, сухие пайки, упаковку галет. В кассовой зоне лежала коробка маленьких шоколадных напитков. Кевин поднял один над головой.

— Кнопка назначит меня любимым братом.

— Ты ей не брат.

— После этого стану.

Самуэль впервые за день улыбнулся. Кевин сунул коробочку в боковой карман его рюкзака и застегнул молнию.

На обратном пути они поднялись в сервисную галерею, чтобы обойти затопленный подземный проезд. Узкий бетонный коридор шёл над магазином. В стенах были двери к вентиляционным камерам, в потолке тянулись кабели. Откуда-то капала вода.

Кевин рассказывал, как однажды съел двенадцать острых крылышек ради бесплатной футболки. История была длинной, с отступлениями про официантку, правила конкурса и нечестный соус. На середине он замолчал.

— Там кто-то.

Аварийная дверь впереди приоткрылась. В коридор вышло существо в мокром домашнем халате. Левая сторона лица сползла к воротнику, шея была вывернута, а под кожей шевелились чёрные нити. На запястье болтался красный браслет.

— Мисс Хейз? — позвал Кевин.

Самуэль вытащил Glock.

— Назад.

— Мисс Хейз, это мы. Кевин и Сэм.

Существо сделало шаг. Рот раскрылся слишком широко.

Самуэль выстрелил.

Тело ударилось о стену и село на пол. По халату быстро расползалось тёмное пятно. Кевин повернулся к Самуэлю так резко, словно пуля прошла рядом с ним.

— Сэм! Какого хрена ты делаешь?

— Не подходи к ней!

— К ней? Это мисс Хейз!

— Посмотри на шею!

Кевин опустился рядом с женщиной и коснулся её шеи двумя пальцами.

— Там кровь. Больше ничего.

Самуэль видел, как чёрные нити собираются вокруг раны и уходят под подбородок.

— Ты не видишь?

Кевин убрал руку. Несколько секунд смотрел на мисс Хейз, затем на Самуэля.

— Ты её убил.

Над ними скрипнул металл. Кевин успел поднять голову.

Вентиляционная решётка сорвалась. Из темноты опустилось что-то длинное, составленное из суставов разной толщины. На конце раскрылись пальцы, слишком многочисленные для одной кисти. Они обхватили Кевина за плечи и дёрнули вверх.

Самуэль поймал его за руку.

Кевин ударился спиной о стену. Кепка слетела. Он кричал имя Самуэля и цеплялся второй рукой за его запястье. Существо тянуло без рывков, с ровной силой подъёмного механизма.

— Держу! — заорал Самуэль. — Держу тебя!

Пальцы Кевина были скользкими. Кожа на костяшках содралась о бетон. Самуэль упёрся ногой в дверную раму и почувствовал, как плечо выворачивается из сустава.

Кевин посмотрел вверх.

— Сэм, я его вижу.

Рука выскользнула.

Кевин взлетел к пролому, ударился бедром о край и исчез. Раздался короткий хруст. Самуэль выхватил Glock и выстрелил дважды. Вспышки показали влажную серую поверхность, кабели, кровь на бетоне. Что-то быстро ушло по перекрытию. Звук удалился раньше, чем Самуэль успел снова прицелиться.

У аварийной двери блестела кровь. Тела мисс Хейз там больше не было.

— Кевин!

Он подпрыгнул, не достал до пролома, притащил пластиковый ящик и встал на него. Ящик треснул. Самуэль упал, разбил локоть, поднялся и полез по трубам. Металл гнулся под ногами. В отверстии было темно; оттуда тянуло горячей резиной и чем-то приторно-сладким.

— Кевин!

Никакого ответа.

Самуэль кричал, пока голос не сорвался. Потом понял, что стоит посреди коридора с поднятым пистолетом и ждёт, когда существо вернётся за ним. Он опустил оружие. На полу лежала кепка Кевина. Самуэль поднял её, стряхнул бетонную пыль и сунул под лямку рюкзака.

До полудня он уже не успевал.

По дороге назад время распалось на отдельные действия. Перешагнуть через провод. Проверить поворот. Не поскользнуться на стекле. Пить нельзя, Майе нужнее. Потом он всё-таки открыл бутылку и сделал два глотка, потому что язык прилипал к нёбу. У одного дома пришлось спрятаться под перевёрнутым фургоном, пока по улице проходили четверо заражённых. Они двигались с разной длиной шага, но одновременно останавливались и одновременно поворачивали головы. Самуэль лежал в масляной грязи, прижав Glock к груди, и слышал, как восемь патронов превратились в пять.

Когда показался его дом, солнце стояло уже за крышами. Дверь прачечной была сорвана. На лестнице появились новые трещины.

Самуэль поднялся на шестой этаж и постучал условленным ритмом.

— Майя. Это я.

За дверью было пусто.

— Самый высокий.

Он подождал.

— Кнопка, открой.

Самуэль ударил кулаком сильнее. Комод не шевельнулся.

— Самый вонючий! Майя, я вернулся!

Он опустил рюкзак и начал толкать дверь плечом. Комод с другой стороны скреб по полу, уступая по сантиметру. Самуэль задыхался, матерился, обещал больше никогда её не оставлять, просил только ответить.

Замок щёлкнул.

Дверь приоткрылась сама. За ней никого не было.

Самуэль протиснулся внутрь. Комод стоял не у входа, а у стены, хотя он точно помнил, как они пододвинули его к двери. В гостиной стало светлее. Боковую стену проломило, через дыру виднелась соседняя квартира и кусок неба. По полу тянулась полоса битого кирпича.

— Майя?

Она сидела в дальней спальне возле шкафа, обхватив колени. Куртка была застёгнута до подбородка. Косички растрепались, одна резинка пропала.

Самуэль упал перед ней на колени.

— Ты цела? Где болит? Покажи.

Майя смотрела мимо него на дверь.

— Кнопка. Посмотри на меня.

Её взгляд медленно перешёл к его лицу.

— Они вошли?

Она кивнула.

— Кто?

Майя не ответила.

Самуэль ощупал её руки, плечи, затылок. Крови не было. Ладони оказались холодными, и он растирал их своими, пока не заболели пальцы.

— Я опоздал. Прости. Я не мог быстрее.

Она позволила обнять себя. Самуэль чувствовал под курткой её узкую спину и старался не думать, почему от неё пахнет сырой штукатуркой.

— Где Кевин? — спросила она после паузы.

Самуэль зажмурился.

— Его забрали.

— Кто?

— Не знаю.

— Надо идти туда, где люди.

Он отстранился.

— Куда?

— Туда, где люди.

— Сейчас ночь. Пойдём утром.

Она снова посмотрела на дверь.

Самуэль принёс воду. Майя коснулась горлышка губами и вернула бутылку.

— Пей.

— Не хочу.

— Ты весь день почти без воды.

— Не хочу.

Он достал коробочку шоколадного напитка, помятую, но целую.

— Смотри, что Кевин нашёл.

Майя посмотрела на рисунок какао-бобов и не протянула руку.

— Потом.

— Ты ради него устроила мне допрос утром.

— Потом, Сэм.

Самуэль убрал коробочку. Он решил, что она видела что-то в квартире и боится сказать. Сам тоже не рассказывал ей, как исчез Кевин; может быть, люди после такого всегда молчали и ждали, пока кто-нибудь угадает нужный вопрос.

Он проверил пролом. В соседней квартире никого, на кирпичах тёмные влажные следы. Перетащил матрас в кухню, подальше от стены, забаррикадировал дверь снова и положил Glock рядом. Майя легла спиной к нему.

— Папа придёт? — спросил Самуэль, сам не понимая, зачем задал вопрос ей.

Она не ответила.

— Кнопка?

— Надо идти туда, где люди.

Самуэль взял её за руку. Пальцы лежали в его ладони спокойно и холодно. Он держал их, пока сам не провалился в короткий сон.

ДЕНЬ ПЯТЫЙ

Радио заговорило в пять сорок утра.

Голос повторялся каждые три минуты, сначала почти неразборчиво, затем чище, когда Самуэль повернул рукоятку и поставил приёмник возле пролома.

— ...коридор номер семь. Южный периметр Ван-Кортландт-парка. Подход с Мошолу-паркуэй и Ван-Кортландт-парк-Саут. Следуйте белым указателям. Оружие держать разряженным, затвор открытым. Не приближаться к периметру вне обозначенного коридора. Повторяю...

Самуэль прослушал сообщение четыре раза, развернул карту и провёл пальцем от Уэст-170-й к северу. На бумаге дорога казалась короткой: там не было ни воды в низинах, ни проваленных перекрёстков, ни существ, которые умели вытаскивать человека через потолок.

— Там помогут, — сказал он.

Майя сидела у стены и смотрела на серое небо.

— Надо идти туда, где люди.

— Да. Ты это уже говорила.

Он попытался улыбнуться. Она не посмотрела.

Самуэль уложил в рюкзак две бутылки воды, три сухих пайка, радио, ингалятор, шоколадный напиток и кепку Кевина. Проверил Glock: четыре патрона в магазине, ещё один в патроннике. Сообщение требовало разрядить оружие, но без пистолета открытая улица казалась ещё длиннее. Самуэль убрал Glock за пояс, под толстовку.

— Поешь.

Майя отломила кусок галеты, подержала во рту и положила остаток рядом.

— Воды.

— Не хочу.

— Ты заболеешь.

— Не хочу.

Самуэль сделал несколько глотков сам. Во рту всё равно оставался бумажный привкус. Когда он поднял рюкзак, мышцы вдоль позвоночника свело, и пришлось упереться рукой в стену.

— Держись рядом, Кнопка. Если скажу бежать, бежишь. Если скажу лечь — ложишься. Без вопросов.

— Хорошо.

Самуэль почти хотел, чтобы она снова начала спорить.

Они вышли на лестницу. Возле квартиры 6B лежала тетрадь Майи. Сквозняк листал страницы с примерами, потом открыл рисунок: дом, три фигурки, два белых круга. Самуэль хотел поднять лист, но рюкзак уже резал плечи, и до парка было шесть миль. Он прижал рисунок осколком кирпича к полу.

— Папа увидит, когда вернётся, — сказал он.

Майя прошла мимо.

С улицы они поднялись к Гранд-Конкорс. Держались середины широкого проспекта, потому что возле фасадов сыпалось стекло, а из провалов метро тянулись дым и пар. На разделительной полосе валялись дорожные знаки. Зелёный щит с названием улицы был согнут вокруг фонарного столба, как лист бумаги.

На борту автобуса белела свежая стрелка; рядом стояли цифра семь и буква N. Дальше стрелки повторялись каждые два квартала. Некоторые указывали в обход завалов, другие вели через дворы.

— Видишь? — спросил он. — Мы правильно идём.

Майя кивнула.

На проспекте попадались люди, но никто не подходил близко. Женщина с перевязанной головой увидела их из окна второго этажа и замахала рукой. Самуэль поднял ладонь в ответ. Женщина продолжала смотреть куда-то за его плечо, потом резко закрыла жалюзи.

— У неё нет радио, наверное, — сказал Самуэль. — Надо было крикнуть про парк.

Майя стояла рядом, опустив руки.

К полудню асфальт нагрелся. Самуэль снял толстовку, дал Майе свою кепку и дважды останавливался, чтобы напоить её. Оба раза пил сам. В первой бутылке осталось меньше половины.

Возле Фордхэм-роуд дорогу перегородил провал. Автобус лежал поперёк, задними колёсами на одном краю, передней частью на другом. Под ним в темноте блестела вода. Белая стрелка шла прямо по борту.

Самуэль забрался первым. Корпус скрипел, стекло хрустело под ладонями. Внутри сиденья свисали с креплений; проход превратился в наклонный тоннель. Он спустился к передней двери и обернулся.

— Давай. Медленно.

Майя ступила на порог. Автобус качнулся сильнее, чем Самуэль ожидал от её веса. Он замер, затем протянул руку.

— Прыгай ко мне.

Она вложила ладонь в его пальцы. Кузов просел ещё немного, металл застонал над провалом. Самуэль потянул сестру, сам едва удержался и свалился на колени. Несколько секунд они сидели на асфальте, пока автобус покачивался за спиной.

— Тяжёлый рюкзак, — сказал Самуэль и сдвинул лямку. — Надо было меньше воды брать.

Майя смотрела на провал.

У аптеки они услышали голоса. Трое заражённых стояли между перевёрнутыми стеллажами и по очереди произносили один и тот же короткий звук. Один начинал, двое подхватывали. Самуэль увёл Майю в служебную комнату, закрыл дверь и прижал ладонь к её рту.

Шаги остановились с другой стороны.

Три головы коснулись двери почти одновременно. Дерево тихо скрипнуло. Самуэль достал Glock, но стрелять не стал. Восемь минут они сидели на полу между коробками подгузников и канцелярскими папками. Заражённые ушли так же вместе, как пришли.

Самуэль отпустил сестру.

— Всё нормально?

Она кивнула.

— Ты можешь говорить. Они ушли.

— Всё нормально.

Она повторила его слова в том же порядке и с той же паузой.

Он посмотрел на неё дольше обычного. Майя отвела глаза, и Самуэль почувствовал стыд: она пережила нападение одна, а он проверял её, как отец проверял его.

— Прости, — сказал он. — Я устал.

— Ты устал.

— Мы почти дошли.

— Почти дошли.

Самуэль убрал пистолет и открыл дверь.

В школьном подвале нашлась вода. Канистра стояла под аварийным краном, закрытая крышкой. Самуэль уже перелил часть в пустую бутылку, когда заметил бензиновую плёнку. Понюхал горлышко и выплеснул воду на пол.

— Потерпим, — сказал он. — В лагере будет чистая.

Он сомневался, что пройдёт ещё два квартала, но прошёл двадцать. Ступни горели, разбитое в сервисной галерее колено распухло. Когда перед глазами появлялись чёрные точки, Самуэль останавливался и делал вид, что сверяется с картой.

Майя двигалась ровно. Не просила на руки, не жаловалась, не пользовалась ингалятором. Самуэль был благодарен ей за это и одновременно хотел услышать хоть одно недовольное слово.

— Помнишь, как папа повёз нас на Кони-Айленд? — спросил он.

Она шла рядом.

— Ты съела сахарную вату и тебя вырвало на его ботинки.

— Помню.

— Врёшь. Тебе было четыре.

— Помню.

— Какого цвета ботинки?

Майя повернула голову. Козырёк разрезал лицо тенью, и Самуэль не различил её глаз.

— Надо идти туда, где люди.

— Я знаю! — Он остановился. — Я знаю, куда мы идём. Можешь не повторять?

Она тоже остановилась.

Самуэль сжал переносицу. Голова пульсировала в такт сердцу.

— Прости. Я не на тебя злюсь. Я просто... Кевин бы сейчас говорил без остановки. Он бы уже придумал рейтинг консервов, которые будет есть до конца жизни. Папа заставил бы нас идти строем. А ты молчишь, и я не знаю, как тебе помочь.

— Мы почти дошли.

Фраза прозвучала тихо. Майя уже шла к следующей белой стрелке.

Они вышли к Мошолу-паркуэй ближе к вечеру. Деревья стояли в грязи по нижние ветви. Между стволами тянулись чёрные нити, похожие на кабель без изоляции; некоторые уходили под землю, другие обрывались в воздухе. Самуэль обошёл их по проезжей части.

На севере раздался низкий удар. Воздух дрогнул в груди, как бас возле огромной колонки. Через минуту импульс повторился. Затем прозвучали три коротких выстрела.

— Там люди, — сказал Самуэль.

Майя подняла голову.

— Там люди.

Ван-Кортландт-парк начинался за разбитым перекрёстком. На открытом поле трава ещё держала летний цвет. За пять дней Самуэль успел забыть, что зелень бывает такой густой. На дальней стороне стояли заграждения: тёмные секции одинаковой высоты, вышки с белыми огнями, машины без опознавательных знаков. Над ними поднималась тонкая мачта с вращающимся кольцом. Люди двигались вдоль периметра быстро и по двое.

Самуэль засмеялся. Получился хрип, но он не остановился. Он повернулся к Майе и обнял её.

— Мы дошли. Слышишь? Мы дошли.

Она стояла, прижав руки к бокам.

За заграждениями двигались существа в чёрных панцирях. У одного голова уходила в плечо, у другого лицо пересекали натянутые чёрные волокна. Оружие казалось продолжением их рук. Самуэль достал Glock и опустил ствол к земле.

На вышке повернулся прожектор.

— Стоять! — Голос из громкоговорителя был человеческим. — Остановиться на месте!

Самуэль поднял свободную руку.

— Мы выжившие! Нас двое!

Ближайшее существо разомкнуло челюсти. Голос пришёл с задержкой, будто рот только изображал речь:

— Пистолет на землю!

Самуэль не двинулся: в аптеке заражённые передавали друг другу один и тот же звук, поэтому человеческий голос ничего для него не доказывал.

— Не подходите!

Сразу шесть стволов поднялись над заграждением. Они смотрели не прямо на него, а немного левее.

— У меня сестра! — крикнул Самуэль. — Ей девять! У неё астма!

Существа переговаривались обычными мужскими и женскими голосами. Одно опустилось на колено, другое навело на поле устройство с широкой квадратной рамой. Красная точка пробежала по траве возле Майи.

— Парень, не двигайся!

— Я не двигаюсь!

— Медленно отойди от него вправо. Три шага.

Самуэль посмотрел на Майю. Она стояла в его кепке, с опущенным козырьком, маленькая на пустом поле.

— От кого?

— Сделай три шага вправо!

— Здесь моя сестра!

— Отойди от этого!

Самуэль поднял Glock. Ствол переходил с одной изломанной фигуры на другую.

— Не подходите!

— Парень, опусти оружие!

— Сначала опустите свои!

Квадратная рама возле заграждения наклонилась.

Первый удар пришёл через воздух и кости. Самуэль согнулся, но Glock удержал. Ближайшее существо дрогнуло. На один миг чёрные волокна исчезли, и под ними оказалось человеческое лицо в армейском шлеме.

Самуэль моргнул. Перед ним снова стояла тварь.

Второй импульс прошёл через зубы. Из носа на губу потекла кровь. Панцири осыпались с фигур бесшумными клочьями, обнажая чёрные полевые костюмы, руки, человеческие лица. За периметром стояли шестеро людей. Glock был наведён в грудь молодого бойца.

— Парень... куда ты целишься?

Красный браслет всплыл в памяти раньше лица. Вместе с ним вернулся крик Кевина: «Сэм! Какого хрена ты делаешь?» Мисс Хейз лежала у стены. Самуэль смотрел на чёрные нити под её кожей. Теперь он не знал, были ли они там.

— Не на нас! — крикнул боец. — Слева от тебя!

Самуэль резко обернулся.

Майя стояла рядом: косички, жёлтая футболка, кепка Кевина. Самуэль видел девочку, которую вывел из дома.

— Там Майя.

— Рядом с тобой нет ребёнка! Отойди от него!

Майя подняла лицо.

— Братик.

Третий импульс согнул траву полосой. Самуэль упал на колени. Glock вылетел из руки.

Лицо Майи осталось на месте, а плечо на долю секунды оказалось выше головы. Из-под куртки показалась чужая белая рука. Самуэль моргнул. Сестра вернулась, но её тень лежала в другую сторону.

— Остановите! — закричал он. — Вы ей больно делаете!

Лицо раскрылось на несколько лиц, наложенных друг на друга. Один рот кричал, второй улыбался, третий был забит чёрной тканью. Потом всё собралось обратно: косички, кепка, тонкая шея.

Самуэль пополз к ней.

— Кнопка.

Трава под её ногами легла глубже, чем должна была.

Кепка, которую Самуэль утром надел на сестру, лежала в траве. Под ней не было головы. Детская жёлтая футболка оказалась втянута в складку серого мяса.

Изображение больше не собралось.

То, что шло рядом с ним, начало расправляться. Сложенная в плотный, почти человеческий объём биомасса раскрывалась слоями; серая масса поднялась выше человеческого роста и продолжала расти. Человеческие тела были втянуты в неё до груди, до плеч, иногда до половины лица. Ноги в разных ботинках касались земли и поднимались в одном ритме. Руки переплетались, удерживая тяжёлое туловище. Между ними натягивались чёрные волокна, проходили под кожей и входили в открытые рты. Фрагменты курток, ремней, волос и детской пижамы двигались вместе с плотью.

Самуэль увидел красный браслет мисс Хейз.

Потом нашёл Майю.

Её лицо было в передней части массы, чуть ниже двух чужих голов. Кожа оставалась целой. Одна косичка свисала на серую складку, в волосах сидела белая строительная пыль. Глаза были закрыты.

Самуэль перестал ползти.

Лицо открыло глаза.

— Братик.

Голос пришёл сразу из нескольких грудных клеток. Низкие частоты накладывались друг на друга, а слово всё равно звучало её голосом.

Пауза растянулась на один вдох.

— Братик.

Самуэль увидел Glock в траве.

Он схватил его обеими руками и выстрелил.

Первая пуля вошла рядом с лицом Майи. Вторая выбила чёрную жидкость из узла, где сходились три плеча. Самуэль кричал её имя, стрелял и не видел прицела.

— Майя! Майя, прости меня!

Организм качнулся к периметру. Бойцы открыли огонь по верхней части массы. Пули рвали плоть, но ноги продолжали двигаться.

— Кнопка, прости! Прости!

Пятый выстрел отбросил детское лицо назад. Затвор Glock остался отведённым. Самуэль продолжал давить на спуск. Палец ходил, оружие больше не отзывалось даже щелчком.

Масса выбросила вперёд несколько рук. Одна ударила Самуэля в грудь и перевернула на спину. Над ним раскрылись лица, волосы, пальцы. Чёрные волокна потянулись из складок к его рту.

— Окомото, справа! — крикнули у заграждения.

Справа прошли три коротких белых импульса.

Первый прожёг отверстие в верхнем узле. Второй перерезал тяжёлое туловище по диагонали. Третий вошёл в основание массы, и все её конечности одновременно потеряли силу. Организм осел, как мокрая одежда, сброшенная на землю.

Самуэль лежал, закрыв лицо руками.

— Не трогать останки! — крикнул женский голос. — Датчики на второй диапазон. Медика к мальчику, оружие у него пустое.

К нему подбежала женщина в чёрном полевом костюме. Тёмные кудри были кое-как стянуты на затылке, несколько прядей прилипли к виску. На правом предплечье крепилось оружие без видимого магазина; от трёх узких пазов поднимался пар.

Окомото ногой отодвинула Glock и присела рядом.

— Слышишь меня?

Самуэль смотрел туда, где лежала масса. Белое пламя медленно проходило по чёрным волокнам, не переходя на траву. Лицо Майи больше не было видно.

— Как тебя зовут? — спросила женщина.

Он ответил не сразу.

— Самуэль.

— Самуэль, посмотри на меня.

На её груди не было имени, только потёртая нашивка с надписью ECHO. За ней медик ждал на колене, не приближаясь.

— Я её сюда привёл, — сказал Самуэль.

Женщина оглянулась на обугленный след, затем снова на него. Она ничего не сказала.

— Я её сюда привёл.

Она подняла ладонь, останавливая медика, и осталась рядом.

Самуэль сидел в примятой траве. Руки лежали на коленях, палец всё ещё сгибался, повторяя бесполезное движение. В нескольких шагах от него лежал отцовский Glock с открытым затвором.

История третья МОНГОЛ

Монгол

История третья

2017 · ХӨВСГӨЛ, МОНГОЛИЯ / БУРЯТИЯ, РОССИЯ

KARTER KHAN

I. Чужой олень

Олень съел рукав отцовской куртки и сделал вид, что так и было.

Ганболд обнаружил дыру за завтраком. Он сунул два пальца в мокрый край ткани, посмотрел на оленя за окном, потом на сына.

— Твой друг?

— Он мне не друг.

— Тогда с чужих врагов спрос вдвойне.

— Опять в телефоне? Есть хоть что-нибудь новое?

— Почти ничего. Вот это наконец открылось.

Мөнхбаяр не отрывался от телефона. На экране появлялась одна полоска, ненадолго и чаще почему-то ночью. На экране грузовик пытался вытащить из грязи другой грузовик и сам ложился набок; под подписью стояло: «семь месяцев назад». В последнее время почти всё, что успевало догрузиться, было старым — ролики, сообщения, куски новостей. Номин смотрела через плечо брата и заранее смеялась.

— Вчера по радио опять старые выпуски, — сказала мать. — Потом до вечера один треск.

Мать поставила на стол миску с боорцогом.

— Убери телефон. Чай остынет.

— Он солёный. Ему хуже не будет.

— Тебе будет, — сказал отец.

Мөнхбаяр убрал телефон. В кружке плавала жёлтая плёнка молочного жира. Он подцепил её краем боорцога и отправил в рот. Номин тут же взяла самый большой кусок из миски.

— Это мой был.

— На нём не написано.

— Я на него смотрел.

— Плохо смотрел.

— Машину из Хатгала до сих пор не забрали, — сказал отец. — Три недели стоит. Обещали через два дня.

— Дорога плохая, — сказала мать. — Или бензина нет.

Ганболд снова повернулся к окну. Во дворе молодой северный олень тянул морду через жерди и обдирал кору с поставленного на подпорки бруса. Светлая шерсть на шее уже потемнела от грязи. Небольшие рога были очищены от бархата и казались слишком тяжёлыми для узкой головы.

Три дня назад его привезли двое мужчин из западной тайги. У животного треснул край копыта, а в Турте оставался фельдшер, который ещё соглашался осматривать не только людей. Ганболд обещал подержать оленя до обратной машины. Он чинил тем семьям генераторы, возил муку и керосин и каждый раз возвращался с вещью, которой прежде в доме не было: оленьей шкурой, мешком сушёной рыбы, однажды — спутниковым телефоном без зарядного устройства. Теперь во дворе стоял олень.

— Проверь ограду, — сказал отец. — И воды налей.

— Я вчера проверял.

— Значит, сегодня будет легче.

— Батаа ждёт меня у пристани.

— Олень тоже ждёт. Смотри, как переживает.

Животное вытащило из жердей длинную щепку и принялось жевать.

Номин фыркнула в кружку.

— Он точно умнее тебя.

— Кто?

— Оба.

Отец спрятал улыбку, допив чай. Ему было сорок три, но у глаз уже лежали белые морщины от ветра и сварочной дуги. Он поднялся, взял со спинки стула старую меховую шапку и бросил сыну.

— Надень.

— Там солнце.

— На солнце тоже ветер.

— Я на пять минут.

— Поэтому и надень мою. Свою будешь искать полдня.

Шапка пахла дымом, машинным маслом и отцовским шампунем. Одно ухо было пришито тёмной леской. Мөнхбаяр натянул её, нарочно опустив мех почти до глаз.

— Теперь я похож на тебя.

— Не дорос.

— Я выше.

— Рост — не дорос.

Мать завернула два боорцога в кусок бумаги и сунула ему в карман вместе с несколькими твёрдыми ломтиками ааруула.

— Для Батаа?

— Если останется.

Номин показала брату язык.

Во дворе было холоднее, чем казалось из дома. Озеро за крышами блестело ровной металлической полосой. На северных склонах ночью лёг снег, но у посёлка земля оставалась бурой, сухой и жёсткой. Дым из труб прибивало к крышам.

Мөнхбаяр принёс ведро. Олень отошёл, хотя ещё вчера позволял чесать шею. Он стоял боком, подняв морду, и втягивал воздух.

— Цас, — позвал Мөнхбаяр. — Иди сюда.

Имя придумала Номин из-за светлой шерсти. Олень на него почти не отзывался, но людям нравилось считать иначе.

Мөнхбаяр поставил ведро. Вода дрогнула, потом успокоилась. Цас не подошёл.

Дальний берег озера был чист. Ни лодки, ни машины на дороге. Только над лесом висела тонкая сизая пыль, похожая на обычный утренний туман.

Мөнхбаяр проверил жерди. Одна выскочила из гнезда. Он ударил её каблуком, затем нагнулся за камнем, чтобы забить глубже.

За спиной хрустнуло.

Цас просунул голову между жердями, навалился грудью и вывернул плохо закреплённую секцию наружу. Доска упала. Олень перепрыгнул через неё, задел ведро и помчался к дороге.

— Эй!

Мөнхбаяр бросился следом.

Цас пробежал между сараем и старым УАЗом, выскочил за двор. Мөнхбаяр успел схватить конец короткой верёвки на шее, но та скользнула по ладони, содрав кожу.

Отец показался в двери.

— Не гони прямо! Обойди!

— Я знаю!

— Если бы знал, держал бы уже!

Мөнхбаяр побежал вдоль домов, стараясь отрезать оленя от берега. Цас держался впереди на двадцать шагов. На оклики не реагировал. За последним двором он свернул на каменистый склон, куда обычно не ходил: там не было ни хорошего ягеля, ни воды, только редкие лиственницы и осыпь.

— Цас! Стой, дурной!

Олень остановился.

Мөнхбаяр тоже замер, удивлённый послушанием. В груди кололо, воздух царапал горло. Он пошёл медленнее, вытянув ладонь.

— Вот и всё. Домой.

Цас смотрел не на него. Уши были направлены к озеру, ноги широко расставлены. Под копытом мелко дребезжал плоский камень.

Сначала Мөнхбаяр решил, что это дрожит нога животного.

Потом камень сдвинулся сам.

Из-под земли пришёл низкий гул. Его нельзя было услышать в одном месте: он сразу оказался в зубах, в коленях, в затылке. На склоне посыпалась галька. Цас резко выдохнул и рванул выше.

— Куда?!

Мөнхбаяр сделал шаг за ним. Земля ударила снизу.

Он упал на ладони. Камни подпрыгнули, столкнулись и покатились к озеру. Где-то в посёлке залаяла собака. Через секунду к ней присоединились другие, затем все голоса оборвал протяжный треск.

По земле между склоном и первыми домами прошла тёмная линия.

Она появилась узкой, как след от плуга, и за один вдох раскрылась. Грунт просел полосой, наружу вырвался серый пар. Столб линии электропередачи наклонился, провода натянулись и лопнули с белыми вспышками.

— Аав аа!

Мөнхбаяр побежал вниз.

Край разлома осыпался ему навстречу. Он остановился так резко, что больное колено подвернулось. Внизу земля продолжала расходиться. Через щель ещё можно было перепрыгнуть, потом между краями оказалось два метра, пять, десять. Слои почвы ломались один под другим и падали в пыль, не достигая видимого дна.

УАЗ во дворе завёлся. Отец сидел за рулём, мать заталкивала Номин на заднее сиденье. Машина дёрнулась, но дорога перед ней сложилась волной. Передние колёса провалились до оси.

Ганболд выскочил из кабины. Он увидел сына на склоне.

Мөнхбаяр не слышал его слов. Отец показывал вверх, обеими руками, снова и снова. Беги.

Мать держала Номин за плечи. Сестра что-то кричала и тянулась к нему. На ней оставалась домашняя красная кофта, одна нога была босой.

Склон между ними опустился целым пластом.

Дом качнулся. Солнечная панель съехала с крыши, ударилась о землю и рассыпалась синими кусками. Сарай исчез в пыли первым. Потом задняя стена дома раскрылась, показав стол, миски и белый холодильник. Всё это задержалось на секунду и провалилось.

Мать прижала Номин к себе.

Отец продолжал показывать вверх.

Пыль закрыла двор.

Мөнхбаяр кричал, пока во рту не появился вкус крови. Земля двигалась под ним короткими толчками. Из разлома вырывался горячий воздух. Он отползал, цепляясь ладонями за щебень, но каждый раз снова поднимался на колени и пытался увидеть другую сторону.

Когда пыль немного разошлась, на месте улицы лежала широкая ступенчатая впадина. В ней горел газовый баллон. За огнём ещё стояли две стены школы. Двора не было.

Цас находился выше по склону. Верёвка запуталась между рогами. Олень дрожал всем телом, но не уходил.

Мөнхбаяр поднялся. Колено сразу подломилось. Он выпрямил ногу, дождался, пока боль станет терпимой, и пошёл вдоль края.

Где-то должен был быть переход.

Разлом тянулся на север и юг, изгибался вместе с берегом и терялся за сопками. В одном месте край сужался. Мөнхбаяр спустился к нему, но снизу пришёл новый удар, и каменная перемычка рухнула прежде, чем он сделал первый шаг.

Он пошёл дальше.

К вечеру посёлок остался за складкой рельефа. Мөнхбаяр всё ещё ждал, что увидит машину на соседней дороге, пастуха, пограничников, хотя бы дым. Телефон показывал сеть, но вызов не проходил. Он набирал отца, мать, Батаа. Экран каждый раз возвращал одно и то же сообщение.

На закате батарея опустилась до девяти процентов.

Мөнхбаяр забрался под выступ скалы. Ветер продувал куртку. Он расстегнул карман и нашёл смятую бумагу с едой.

Первый боорцог съел в четыре укуса. Второй держал в руке, пока Цас не подошёл ближе.

— Тебе нельзя, — сказал Мөнхбаяр.

Олень понюхал бумагу.

— И мне нельзя. Это Номин оставила бы себе.

Он отломил половину, положил остаток обратно и долго жевал ааруул, пока твёрдый сыр не размяк во рту.

Ночью со стороны разлома доносились обвалы. Каждый раз Мөнхбаяр открывал глаза и думал, что услышал мотор.

Утром он пошёл на север.

Не от дома.

За людьми, которые помогут к нему вернуться.

II. Свет

В первый день Мөнхбаяр отмечал время по телефону. На второй — по еде. На третий считать стало нечем.

Разлом не шёл прямо. Он выпускал длинные трещины в сторону леса, и каждую приходилось обходить. Дважды Мөнхбаяр возвращался к собственным следам. Один раз спустился в сухое русло и потратил почти час, прежде чем понял, что оно кончается новым обрывом.

Телефон умер во второй половине дня. Он включил экран посмотреть карту, увидел четыре процента и сразу выключил, но через час аппарат уже не отозвался. Мөнхбаяр положил его во внутренний карман. Выбросить не смог.

Цас двигался лучше. Он находил ягель между камнями, обрывал редкие листья и мог пить прямо из ручья. Мөнхбаяр сидел рядом, ожидая, пока наполнится фляга, и завидовал тому, что животному не нужно кипятить воду.

Первую ночь он пил без огня. На следующий день живот свело так, что пришлось дважды останавливаться. После этого нашёл у разрушенного зимовья жестяную банку, прокалил над костром и стал кипятить каждую воду, если хватало сил собрать ветки.

Отец показывал ему костёр ещё до школы. Тогда Мөнхбаяр считал, что сухая трава и зажигалка превращают огонь в простую работу. Теперь трава была мокрой снизу, ветер выбивал пламя, а пальцы не слушались. Он сжёг половину найденной газеты и кусок внутренней подкладки кармана, прежде чем тонкие ветки занялись.

Вечером третьего дня он поднялся на гребень и увидел дорогу. Она лежала далеко внизу, прерывалась двумя оползнями, но уходила в нужную сторону.

Над лесом горел белый свет.

Сначала Мөнхбаяр решил, что это самолёт, заходящий на посадку. Он ждал красного и зелёного огней на крыльях. Белая точка оставалась одна. Она висела неподвижно, потом переместилась влево быстрее, чем мог двигаться вертолёт, и снова остановилась.

Звука не было.

— Видишь? — спросил он.

Цас щипал лишайник с камня.

— Там люди.

Олень поднял голову только после того, как свет исчез. Просто погас, не оставив следа.

Мөнхбаяр спустился к дороге.

К утру нашёл первый дом.

Он стоял отдельно, рядом с гаражом, в котором не было ворот. На стене сохранилась синяя табличка с монгольскими буквами и номером. Во дворе лежала перевёрнутая детская ванна. Дверь дома была открыта.

Мөнхбаяр трижды позвал хозяев. Потом вошёл с ножом в руке.

В кухне на столе стояла чашка с засохшим тёмным ободком. На полу валялся мешок риса, разорванный мышами. Холодильник не работал; из него пахло так, что Мөнхбаяр закрыл дверцу плечом и вышел отдышаться.

Цас стоял у ограды, вытянув шею к лесу.

— Если там кто-то есть, скажи сейчас.

Олень переступил передними ногами.

В доме никого не оказалось. В шкафу Мөнхбаяр нашёл банку сайры, сахар в стеклянной ёмкости и сухари, завёрнутые в полотенце. Крышку консервы поддел ножом, порезал палец и почти не почувствовал. Рыбу выскребал двумя пальцами. Масло выпил из банки, запрокинув голову. Только потом заметил, что живот свело и еда возвращается к горлу.

Он сел на пол, прижал кулак под рёбра и стал дышать медленно. Полбанки всё-таки оставил. Закрыл сверху блюдцем и поставил в самое холодное место у стены.

В соседней комнате лежал туристический рюкзак. Внутри — моток лески, два крючка в коробочке из-под таблеток, рулон серого скотча, лёгкая кружка и приёмник с длинной телескопической антенной.

На корпусе было написано: TECSUN PL-660.

Мөнхбаяр нажал большую кнопку. Экран вспыхнул янтарным, из динамика пошёл шум. Значок батареи показывал два деления.

Он медленно повернул ручку. Шум менялся, проваливался, возвращался. На одной частоте мужской голос произносил русские слова. Мөнхбаяр знал «да», «нет», «водка», «машина» и несколько ругательств, которым научился у водителей на пристани. Голос не использовал ничего полезного.

Потом прозвучало число. Кажется, девять. Следом — слово, похожее на «Монды».

Мөнхбаяр приблизил приёмник к уху.

Передача оборвалась.

Он включал аппарат ещё дважды и каждый раз выключал через несколько минут. В нижнем ящике стола нашлась запечатанная упаковка из четырёх батареек AA. Мөнхбаяр положил её во внутренний карман рядом с мёртвым телефоном.

После полудня на частоте появился чистый тон.

Он был слишком ровным для обычного свиста. Тон длился несколько секунд, пропал, затем вернулся короткими одинаковыми импульсами. Обычный шум между ними исчезал целиком.

Цас дёрнул верёвку.

Мөнхбаяр вышел во двор с приёмником. Антенна дрожала в руке.

Над дальними лиственницами висел белый свет.

Он находился ниже, чем вчера, и казался крупнее. Мөнхбаяр поднял радио, будто устройство могло показать расстояние. Тон закончился. В динамик вернулся русский голос, очень далёкий и смятый помехами.

Свет сдвинулся к северу.

Мөнхбаяр посмотрел на дорогу, потом на Цаса.

— Монды, — сказал он.

Олень потянул верёвку в другую сторону.

В пустой деревне они оказались к вечеру следующего дня. Дома стояли двумя рядами вдоль дороги. На столбе мигала жёлтая лампа, хотя ни в одном окне не было света. У колодца лежала куртка. В кармане Мөнхбаяр нашёл ключи, две монеты и детскую резинку для волос.

Он ходил от дома к дому и звал людей. Один раз ему ответило эхо из жестяного ангара. Второй — хлопнула дверь. В третьем доме на плите стояла кастрюля с высохшей лапшой. Пища покрылась серой коркой, но под ней сохранились несколько твёрдых комков. Мөнхбаяр залил их кипятком, добавил сахар и съел всё.

В спальне были расстелены две кровати. Он не лёг ни на одну. Устроился на полу возле двери, обвязал запястье верёвкой Цаса и оставил нож под ладонью.

Ночью олень лёг рядом с крыльцом. Тепло от его бока проходило через стену плохо, но самого присутствия хватало. Мөнхбаяр говорил, пока не уснул.

Он рассказал Цасу, что Номин прячет еду под матрасом, а потом обвиняет мышей. Что отец всегда слышит плохо работающий подшипник раньше всех. Что мать не любит озеро зимой, хотя прожила возле него всю жизнь. Что после возвращения он сам починит ограду и не станет спорить.

Утром в приёмнике снова прозвучало «Монды». Может быть, другое слово. Мөнхбаяр повторил его несколько раз и решил, что не ошибся.

На карте, прибитой к стене сельсовета, нашёл похожую надпись за линией границы. До перехода оставалось меньше, чем он думал. Прямая дорога была разорвана, но направление совпадало со светом.

Перед уходом Мөнхбаяр вернулся к мигающей лампе. Над лесом ещё оставалась белая точка, почти невидимая при дневном свете.

— Баярлалаа, — сказал он.

Спасибо.

Он не знал, кого благодарит.

Граница появилась утром седьмого дня.

Сначала показалась сетка, уходящая по склону. Потом два шлагбаума, монгольская и русская будки, пустая полоса асфальта между ними. Красно-сине-белый флаг намотался на древко. На крыше пропускного пункта крутилась незакреплённая жестяная пластина.

Мөнхбаяр остановился перед шлагбаумом.

Он много раз ездил сюда с отцом. Здесь проверяли паспорта, заглядывали под сиденья, спрашивали, что лежит в канистрах. Отец мог ругаться на очередь, но всегда выключал двигатель у окна и отвечал вежливо.

Теперь окно было открыто. На столе лежал журнал с синей ручкой поперёк страницы. Кружка у компьютера покрылась пылью. В углу мигал красный индикатор бесперебойника.

— Байна уу? — позвал Мөнхбаяр. — Есть кто?

Никто не вышел.

Он подождал десять минут. Потом ещё столько же, потому что уйти без разрешения казалось неправильным.

Цас обошёл шлагбаум по канаве и оказался на нейтральной полосе. Оглянулся.

— Вернись.

Олень пошёл дальше.

Мөнхбаяр приподнял конец шлагбаума. Механизм заскрипел, но не удержал вес. Пришлось лечь на землю, протолкнуть рюкзак, затем пролезть самому.

На российской стороне дверь тоже была открыта. На стене висела схема с красными стрелками и словом, которого Мөнхбаяр не знал. На полу валялась зимняя куртка. Он поднял её, понюхал, надел поверх своей. Рукава закрыли ладони.

За постом начиналась дорога на Монды.

Мөнхбаяр прошёл несколько шагов, затем обернулся.

Никто не выбежал следом. Никто не приказал остановиться. Флаг продолжал биться о древко.

Если границу можно было перейти вот так, значит, возвращаться за помощью было уже некуда.

III. Дорога

В Мондах Мөнхбаяр сначала увидел машины.

Машины стояли с открытыми дверями, некоторые — посреди полосы. В одной медленно мигала аварийка, не в такт фонарю у перекрёстка.

Людей не было.

Мөнхбаяр вошёл в первый магазин через разбитое окно. На стекле осталась бурая полоса. Он переступил её и только внутри заметил крупную русскую надпись на двери: НЕ ВХОДИТЬ.

Буквы ничего ему не сказали.

В холодильниках сгнили мясо и молоко. Мөнхбаяр обвязал лицо рукавом и прошёл к дальним полкам. Банку гречки с мясом зажало под упавшим стеллажом; крышка не вздулась. Он открыл её найденной ложкой и съел половину, прежде чем заставил себя остановиться.

Остаток завернул вместе с банкой в пакет.

За кассой лежали зажигалки, батарейки и пустые упаковки шоколада. Батарейки были другого размера. Мөнхбаяр взял две зажигалки и рулон чёрной изоленты.

Цас стоял у витрины и смотрел внутрь.

— Ничего тебе здесь нет.

Олень ударил копытом по асфальту.

— Мне тоже почти нет.

В автомастерской на выезде он нашёл тёплые носки, складную пилу и нож в берестяных ножнах. Старый нож переложил в боковой карман. У нового тяжёлая деревянная рукоять не крутилась в мокрой ладони.

На стене висела карта Бурятии. Мөнхбаяр нашёл Монды и повёл пальцем по дороге на восток, к следующему крупному названию: «Кырен».

Он произнёс его вслух.

— Кы-рен.

На приёмнике иногда говорили что-то похожее. Иногда — нет. Русские слова слипались, и Мөнхбаяр слышал знакомое там, где хотел услышать.

Он вырезал участок карты ножом и сложил вчетверо.

Выйти из посёлка удалось только на следующий день. Ночью за рекой началась стрельба: одиночная, затем короткими очередями. Мөнхбаяр переждал её в смотровой яме автомастерской, удерживая Цаса за верёвку. В паузах от домов доносился глухой шум, похожий на множество шагов.

К утру всё стихло.

На другой улице появились следы босых ног. Они шли одной полосой, хотя отпечатков было много. Мөнхбаяр не стал проверять, куда.

Дорога вывела его в Тункинскую долину. Справа поднимались снежные вершины, слева тянулся лес. Асфальт был местами целым, местами собранным поперечными складками. Идти легче, спрятаться негде.

Радио он включал утром и вечером, просматривал частоты и выключал, когда садилась батарея. Голоса повторяли одни и те же фразы; он не понимал, люди это или записи.

На десятый день налетел дождь.

Куртка с границы быстро набрала воду. Мөнхбаяр забрался под бетонный водосток; Цас не поместился и стоял снаружи, опустив голову.

— Сам убежал, — сказал Мөнхбаяр. — Не жалуйся.

Олень повернул к нему одно ухо.

— Дома был навес.

Слово «дома» заставило замолчать.

Ночью Мөнхбаяр отжал мокрые носки и положил себе на живот под одежду. Так отец сушил перчатки зимой. Запах теперь был неважен — лишь бы утром ткань не замёрзла.

Голод сначала злил. Мөнхбаяр ругал дорогу, дождь, Цаса и приёмник. Потом злость ушла, а мысль о еде стала возвращаться раньше любой другой.

Он вспоминал не праздничное мясо и не сладости. Видел миску с холодной лапшой, которую мать утром выбросила курам. Корку жира на супе. Боорцог, взятый Номин. Представлял, как достаёт его у неё из-под матраса, отряхивает от пыли и ест.

В реке он заметил рыбу. Привязал леску к ветке, насадил червя и просидел два часа. Когда поплавок наконец ушёл под воду, дёрнул слишком резко. Леска лопнула; рыба мелькнула серебром и исчезла вместе с крючком.

Мөнхбаяр бросил удилище в воду.

Цас посмотрел на него.

— Молчи.

Через минуту он вошёл в ледяную воду и снял с пойманной ветки оставшуюся леску. Крючок в коробке был последним.

На следующий день он поймал небольшого хариуса, сварил кусками в кружке и выпил бульон. Рыбу ел медленно, голову снова опустил в кипяток, раскусил и высосал всё, что мог.

Цас тянулся к запаху.

— Ты траву ешь.

Олень лизнул край кружки.

— Это моё.

Мөнхбаяр оттолкнул морду сильнее, чем хотел. Цас дёрнулся. Верёвка натянулась, и несколько секунд они стояли друг против друга.

— Извини.

Он соскоблил с камня мягкий лишайник и положил перед животным, хотя Цас мог найти его сам.

В тот вечер белый свет появился над южным склоном.

Мөнхбаяр заметил его раньше помехи. Точка двигалась вдоль леса и останавливалась. Он включил приёмник.

Обычный шум исчез. Через секунду раздался высокий писк, за ним три коротких щелчка.

Мөнхбаяр поднялся.

Свет остановился.

Ему показалось, что объект ждёт. Он сделал несколько шагов по дороге. Белая точка сместилась к востоку.

— Там есть кто-то, — сказал он.

Цас не пошёл. Упёрся передними ногами, тянул шею назад.

Мөнхбаяр потянул верёвку.

— Мы не можем остаться.

Олень всхрапнул.

— Тебе легко. Ты поел.

Он отпустил верёвку и пошёл один. Через десять шагов вернулся, снял с огня кружку и сел рядом с Цасом.

Утром они пошли на восток. Не потому, что свет показал дорогу. На карте Кырен тоже находился там.

Мөнхбаяр повторял это до полудня.

Следующее поселение начиналось с деревянного щита. Русское название выцвело. Ниже кто-то красной краской нарисовал крест и снова написал: НЕ ВХОДИТЬ.

Мөнхбаяр вошёл.

Ему нужна была соль.

Дома выглядели целыми. Во дворах стоял велосипед с погнутым колесом и серело забытое бельё. Птиц не было. Цас остановился у щита.

— Жди, — сказал Мөнхбаяр.

Мөнхбаяр привязал его к столбу, хотя прежде не оставлял снаружи одного.

В магазине пустовали полки. Мөнхбаяр поднял с пола корку хлеба, соскрёб плесень и съел. Хлеб был твёрдым и горьким, но слюна сразу наполнила рот.

В подсобке нашёлся пакет соли. Он прижал его к груди, как полный мешок муки.

На стене возле морозильника росли чёрные нити.

Мөнхбаяр принял их за проводку. Нити выходили из трещины, расходились по стене и уходили под линолеум. Тоньше волоса, они блестели в свете из окна.

Мөнхбаяр коснулся одной кончиком ножа.

Нить втянулась в стену.

За перегородкой что-то стукнуло.

Ещё раз.

Потом сразу в нескольких местах, с одинаковым промежутком.

Мөнхбаяр держал пакет соли и пытался вспомнить, зачем вошёл. За стеной снова ударило — теперь ближе.

С улицы рванулась верёвка. Цас выдернул её из-под перекладины; конец хлестнул Мөнхбаяра по ноге.

Он побежал.

Мөнхбаяр догнал Цаса за последним домом. До леса они не останавливались.

Там Мөнхбаяр сел прямо на мокрую хвою. Пакет соли оставался зажат в руке. На большом пальце лежала чёрная точка, но это оказался кусок грязи.

— Правильно сделал, — сказал он Цасу.

Олень щипал траву.

— Я бы тоже вышел.

Цас жевал.

— Через минуту.

Мөнхбаяр достал пустую банку из-под гречки. На стенке осталась прозрачная плёнка жира. Он провёл по ней пальцем и облизал.

Потом сделал это ещё раз.

К четырнадцатому дню головная боль прошла. От этого стало хуже.

Он шёл медленно и не чувствовал голода, пока не видел еду. Кисти дрожали, узлы приходилось завязывать по два раза. Иногда хотелось лечь у дороги на десять минут. Мөнхбаяр понимал, что не встанет, поэтому садился только на камни, с которых было неудобно падать.

Цас начал возвращаться за ним. Уходил вперёд, затем останавливался и ждал.

— Не смотри, — говорил Мөнхбаяр. — Иди.

Олень не двигался, пока он не подходил.

Дорога учила короткими уроками. Не ночевать в низине: холод собирается у земли. Не сушить обувь близко к огню: кожа стягивается. Не тратить спичку, пока не готова растопка. Не заходить в дом только потому, что дверь открыта.

На шестнадцатый день ему показалось, что он слышит голос отца.

Ганболд сказал из-за спины:

— Рост — не дорос.

Мөнхбаяр обернулся.

На дороге стоял Цас. За ним — пустой лес.

— Я знаю, — ответил Мөнхбаяр.

Он не сразу понял, что говорит вслух.

IV. Добыча

Медведь пришёл за рыбьими головами.

Мөнхбаяр поймал двух хариусов перед закатом. Одного сварил, второго распластал и повесил над слабым дымом. Головы и внутренности завернул в траву, собираясь утром отнести подальше, но сил хватило только положить свёрток за камень.

Лагерь он устроил на террасе над рекой. С одной стороны поднимался склон, с другой росли низкие сосны. Место защищало от ветра и казалось безопасным. Мөнхбаяр не подумал, что запаху защита не нужна.

Цас разбудил его рывком верёвки.

Костёр осел до красных углей. За камнем тяжело дышало что-то большое. Мөнхбаяр сел, нащупал нож и увидел медведя.

Животное стояло в десяти шагах. Шерсть на плечах блестела от дождя. В пасти висел травяной свёрток. Медведь уронил его, поднял морду и посмотрел на людей у огня.

Мөнхбаяр не встал. Отец говорил: если медведь заметил тебя, не беги. Говори спокойно. Дай понять, что ты человек.

Все подходящие слова исчезли.

— Эй, — сказал он.

Голос вышел тонким.

Медведь шагнул к лагерю.

Мөнхбаяр поднялся медленно, взял длинную ветку и сунул в угли. На конце появился огонь. Он вытянул ветку перед собой.

— Уходи.

Цас рванулся. Верёвка перехлестнула Мөнхбаяру голени, едва не уронила. Медведь дёрнул головой на движение и пошёл быстрее.

Мөнхбаяр ударил кружкой о лезвие ножа. Металл звякнул. Он закричал, размахивая горящей веткой.

Медведь остановился на секунду. Потом поднялся на задние лапы.

Он оказался выше, чем Мөнхбаяр представлял. Свет от ветки прошёл по мокрой груди, маленьким глазам, длинным когтям. Запах был резким — шерсть, земля и испорченное мясо.

Цас вырвал кол, к которому была привязана верёвка, и метнулся к склону. Медведь опустился на четыре лапы и бросился наперерез.

Мөнхбаяр кинул горящую ветку. Она ударила животное в бок и рассыпалась искрами. Медведь развернулся, взмахнул лапой.

Удар пришёлся Цасу по крупу. Олень упал, тут же вскочил и попытался подняться по осыпи. Задняя нога провалилась между камнями. Тело повернулось, раздался сухой хруст. Цас покатился вниз, цепляясь рогами за кусты.

Мөнхбаяр схватил из костра следующую ветку голой рукой. Кожа на ладони сразу прилипла к горячей коре. Он не выпустил.

— Я здесь! Сюда!

Медведь повернулся к нему.

Мөнхбаяр отступал к реке, держа огонь между ними. Нога нащупала край террасы. Внизу шумела чёрная вода.

Медведь фыркнул, сделал ещё два шага, потом остановился. За его спиной на земле лежала рыба. Животное вернулось к ней, подхватило свёрток и ушло между соснами.

Мөнхбаяр продолжал кричать, пока треск веток не стих. Только тогда бросил головню.

Ладонь начала болеть.

Цас лежал у осыпи. Левая задняя нога была вывернута ниже колена, на боку тянулись четыре глубокие полосы. Из них медленно выходила тёмная кровь.

— Вставай.

Мөнхбаяр опустился рядом. Цас попытался поднять голову.

— Давай. Вставай.

Он снял ремень, нашёл две прямые ветки и примотал их вокруг ноги. Руки дрожали, скотч прилипал к мокрой шерсти, зубы не могли оторвать ленту. Цас бил копытом, но встать не мог.

Мөнхбаяр отдал ему половину воды.

Потом вторую половину.

До утра он сидел, прижавшись спиной к боку оленя. Дождь погасил костёр. Медведь не вернулся. Цас дышал коротко, с влажным хрипом. Рана перестала сильно кровить, но живот под рёбрами становился твёрдым.

На рассвете Мөнхбаяр снял шину и наложил снова. Он знал, что кость не должна стоять так. Всё равно выпрямлял ветки, пока Цас не ударил головой по земле.

— Лежи.

Мөнхбаяр собрал рюкзак.

— Я найду машину.

Он сделал десять шагов к дороге. Вернулся.

— Там недалеко.

Цас смотрел на него. На ресницах висела вода.

Мөнхбаяр снова ушёл. На этот раз дошёл до поворота. За ним лежало ещё несколько километров пустого асфальта.

Он сел на обочину.

В кармане куртки нашлась крупинка засохшей рыбы. Мөнхбаяр раздавил её между зубами. Желудок сжался так сильно, что во рту появилась слюна.

Он вернулся к оленю.

Цас больше не поднимал голову. Только ухо повернулось на шаги.

Мөнхбаяр сел рядом и положил ладонь на светлую шею. Под шерстью быстро бился пульс.

— Отец сказал бы, что я всё сделал неправильно.

Олень дышал.

— Рыбу оставил. Лагерь низко поставил. Тебя плохо привязал.

Дыхание сбилось.

— Он всё равно бы придумал, за что ругать.

Мөнхбаяр снял отцовскую шапку и положил на камень, чтобы не испачкать. Достал северный нож.

С первого раза не получилось. Рука остановилась у шерсти. Он встал, прошёл к реке, набрал воды в кружку и обнаружил, что принёс её пустой: по дороге выплеснул всё.

Цас попытался двинуть передней ногой.

Мөнхбаяр вернулся. Обхватил голову, прижал к себе и говорил, пока делал то, что нужно.

Не прощался. Повторял имя.

Когда тело перестало двигаться, он ещё долго удерживал его за шею.

Потом снял руку.

Голод не исчез.

Это было хуже всего.

Мөнхбаяр смотрел на оленя и чувствовал, как во рту собирается слюна. Его вырвало водой. Он вытер губы рукавом, снова взял нож и начал разделывать тушу.

Отец показывал ему на овцах. Тогда рядом были таз, чистые верёвки, горячая вода и взрослые руки. Здесь нож скользил, земля липла к коленям, пальцы на обожжённой ладони не сгибались. Мөнхбаяр испортил один кусок, задел содержимое желудка и отрезал загрязнённое вместе с мясом.

Он работал до темноты.

Огня не было. Береста отсырела, зажигалка давала пламя и тут же гасла. Мөнхбаяр отрезал тонкую полоску мяса, подержал над единственным синим огоньком, пока края не посерели, и сунул в рот.

Мясо было тёплым и жёстким. Он жевал, не чувствуя вкуса. На третьем куске желудок отверг еду. Мөнхбаяр упал на ладони, его вырвало на камни.

Он дождался, пока перестанет трясти, поднял кусок, который оставался в руке, и продолжил есть.

Слёзы текли сами. Он не вытирал лицо, потому что руки были в крови.

Ночью температура опустилась ниже нуля. Мөнхбаяр укрыл мясо брезентом, а сам лёг рядом с рюкзаком. На месте, где раньше дышал Цас, лежала неподвижная светлая масса.

Несколько раз он просыпался и тянул руку к верёвке.

Утром удалось развести огонь. Мөнхбаяр нашёл под сосной сухую сердцевину, настругал тонкие завитки новым ножом и прикрыл пламя собственным телом. Когда ветки занялись, он держал обожжённую ладонь у жара, пока боль не вернулась полностью.

Мясо нарезал полосами, натёр солью и развесил над дымом на решётке из ветвей. Толстые куски прожарил и съел небольшими порциями. После каждой ждал, удержится ли пища.

Запах мог снова привести медведя. Поэтому Мөнхбаяр не спал. Поддерживал жар, переворачивал полосы, вытирал нож, отгонял дымом мух. К вечеру мясо потемнело снаружи, но оставалось мягким внутри. Для долгого хранения этого было мало. Для нескольких дней — лучше, чем ничего.

Он мог унести не больше девяти килограммов.

Мөнхбаяр выложил вещи на брезент. Выбросил вторую куртку, кружку с погнутой ручкой, старый нож, почти всю леску, пустые банки и телефон. Потом поднял телефон, снова положил в карман и выбросил запасную рубашку.

Еду не выбросил.

Рога отделил складной пилой. Работа заняла больше часа. Металл вяз в кости, плечи быстро уставали. Основания он обернул полосами ткани и привязал снаружи рюкзака. Небольшие рога всё равно цеплялись за ветви и тянули назад.

Старые батарейки в приёмнике умерли в ту же ночь. Экран мигнул и погас. Мөнхбаяр вынул четыре элемента, согрел их под одеждой, попробовал ещё раз. Радио проработало две минуты.

Он вставил последний комплект.

Когда уходил, не посмотрел на остатки туши. Через несколько шагов сказал:

— Здесь дорога лучше.

Ответа не было.

Мөнхбаяр обернулся. За спиной качались только рога.

Следующие два дня он больше не разговаривал.

Два дня путь состоял из действий. Отрезать кусок. Жевать. Пить. Снять рюкзак. Поднять рюкзак. Не лечь.

На девятнадцатую ночь он устроился в бетонной остановке. На стене висело расписание, из которого понимал только цифры. Дорога рядом уходила на восток. Табличка у поворота повторяла название с карты: КЫРЕН.

Мөнхбаяр включил приёмник.

Один сегмент батареи.

Шум. Музыка, оборванная на половине ноты. Женский голос, повторяющий одинаковое сообщение. Снова шум.

Потом кто-то сказал:

— ...узел... девять... приём.

Пауза.

Другой голос ответил.

Не запись. Первый человек ждал второго. Второй перебил его. Первый сказал что-то короче. В динамике слышалось дыхание между словами.

Мөнхбаяр придвинулся к радио.

— ...Кырен... завтра... Пи...

— ...вижу... север...

— ...девять... Кырен... приём.

Он сидел всю ночь, хотя передача закончилась через несколько минут. Повторял слово «Кырен», число девять и короткое «Пи». Поворачивал ручку, возвращался к той же частоте, слушал пустоту.

Перед рассветом в шуме возник знакомый ритмический импульс.

Мөнхбаяр вышел из остановки. Небо закрывали облака. Белого света не было видно.

Он вернулся, выключил радио и съел один кусок мяса.

Второй оставил на дорогу.

V. Люди

Кырен встретил его тишиной и запахом горелой проводки.

На окраине стояли обычные дома. В одном окне шевелилась занавеска, во дворе другого сохло детское одеяло. Мөнхбаяр вошёл между зданиями, готовый к тому, что сейчас откроется дверь.

Дверь открылась.

На крыльцо вышла женщина в сером пальто. Она встала, опустив руки, и посмотрела мимо Мөнхбаяра. На другой стороне улицы появился мужчина. Потом ещё двое.

Мөнхбаяр поднял ладонь.

— Сайн байна уу.

Никто не ответил.

Женщина повернула голову. В тот же момент повернулись остальные. Не друг к другу — все в одну сторону, к перекрёстку.

Мөнхбаяр опустил руку.

Люди пошли. У каждого был свой шаг: мужчина хромал, женщина двигалась мелко, один из дальних волочил ногу. Останавливались они одновременно. Потом одновременно повернули головы к Мөнхбаяру.

Он отступил в проход между домами.

Группа не побежала. Просто изменила направление.

Мөнхбаяр снял рюкзак и протиснулся через пролом в заборе. Рога зацепились за доску. Он дёрнул сильнее, одна из верёвок лопнула. Пока перевязывал, пальцы дважды потеряли узел. Шаги приближались без голосов.

Он ушёл через огород, пересёк канаву и лёг за бетонным кольцом. Люди вышли к пролому. Сначала женщина, затем остальные. Остановились у рюкзачной лямки, отпечатавшейся в грязи.

Женщина наклонилась и понюхала землю.

Мөнхбаяр прижал рот к рукаву.

Через минуту все четверо выпрямились и пошли на север. Снова одновременно.

Он оставался за кольцом, пока их спины не исчезли.

Дальше в городе были следы боя. На асфальте лежали гильзы, в стене магазина чернела широкая выемка, будто бетон выжгли изнутри. Возле школы стоял бронетранспортёр с открытыми люками. Тела попадались редко. Один человек лежал возле остановки, но вместо крови под ним застыла тонкая чёрная сетка.

Мөнхбаяр обошёл её.

Радио молчало. Экран включался, значок батареи мигал, но динамик выдавал только короткий треск.

Он дошёл до улицы с кирпичным зданием, на крыше которого стояли антенны. Рядом находились старая котельная и пятиэтажный дом. Окна на первых этажах были закрыты листами металла. Между плитами двора тянулись чёрные нити.

Из-за стены донёсся русский голос:

— Пи, два слева.

Мөнхбаяр замер.

— Вижу.

Говоривший находился близко.

— У тебя человек.

— Где?

— Одиннадцать часов. Между домами.

Мөнхбаяр не понял фразы, но услышал слово «человек». Он шагнул из прохода.

Мужчина появился у служебной двери кирпичного здания.

Он был невысоким, но широким настолько, что бронежилет казался сделанным на другой рост. Тёмная панама сидела низко, очки закрывали глаза. Чёрная борода доходила почти до груди и оставалась аккуратно подстриженной, несмотря на пыль. На поясе висели инструменты, катушки провода, оружие и два прямоугольных блока с красными фиксаторами. Через плечо шёл кабель к радиостанции.

Мужчина поднял карабин, но не навёл прямо.

— Стой.

Мөнхбаяр узнал слово.

Они смотрели друг на друга. Мөнхбаяр держал северный нож. Мужчина показал на лезвие, затем на землю.

— Нож. Положи.

Мөнхбаяр не двигался.

Мужчина медленно опустил собственный карабин на ремне. Повторил жест. Ладонь — вниз.

— No weapon. Down. Понимаешь?

— Би ойлгохгүй байна, — ответил Мөнхбаяр.

Мужчина замолчал.

— Вот теперь точно понятно, — сказал он.

В его наушнике прозвучал женский голос:

— Пи, группа разворачивается. Три минуты.

Мужчина снова указал на землю.

Мөнхбаяр положил нож.

Незнакомец подошёл, не касаясь оружия. Вблизи он оказался старше, чем показалось сначала, но ненамного — лет двадцати семи. Под очками лежали глубокие следы от недосыпа. Когда он сжал губы, в бороде мелькнул золотой зуб.

Он посмотрел на рога, на ожог, на провалившиеся щёки. Потом снял с пояса плоский пакет.

Мөнхбаяр следил только за ним.

Мужчина разорвал упаковку, достал галету и протянул.

Мөнхбаяр взял. Проглотил первый кусок почти не жуя, второй затолкнул следом. Сухая крошка застряла в горле. Он закашлялся, но продолжил есть.

— Тихо. Медленно.

Незнакомец показал ладонью: остановись. Мөнхбаяр отвернулся и доел галету. Мужчина открыл вторую часть пайка, выдавил немного мясного паштета на край упаковки.

Мөнхбаяр схватил её обеими руками.

Он ел стоя. Паштет прилипал к нёбу, и всё равно это была лучшая пища за три недели. Незнакомец потянулся к краю упаковки — хотел помочь открыть дальше или забрать пустую часть.

Мөнхбаяр прижал пакет к груди и отступил. Нож лежал на земле, но правая рука уже пошла к нему.

Мужчина остановился.

Несколько секунд смотрел. Затем медленно убрал руку и отступил сам.

— Ешь.

Он отвернулся к улице, давая понять, что пакет не заберёт.

Мөнхбаяр облизал фольгу. Сложил её вчетверо и сунул в карман.

В наушнике снова заговорила женщина:

— Две минуты. Восточный вход чистый. Южная группа встала.

Незнакомец ответил:

— Узел почти поднял. Пакет уйдёт через сорок секунд.

Он заметил приёмник, торчащий из рюкзака. Вынул его с разрешающим взглядом. Мөнхбаяр кивнул.

Мужчина прочитал название модели, включил. Экран моргнул.

— Где ты его взял, путешественник?

Мөнхбаяр показал назад, потом на радио. Мужчина не понял.

Тогда Мөнхбаяр поднял палец к небу. Показал на приёмник. Снова на небо.

— Свет, — сказал он по-монгольски. — Радио. Свет.

— Радио вижу. Где...

Динамик ожил.

Короткий чистый тон прошёл по частоте. За ним — три импульса. Незнакомец перестал говорить.

Мөнхбаяр посмотрел вверх.

Над крышами появилась белая точка.

Она висела на фоне серых облаков и не двигалась вместе с ними. Мөнхбаяр показал на неё обеими руками.

Мужчина снял очки. Посмотрел на точку уже без улыбки.

Он нажал тангенту.

— Пи — группе. Контакт.

— Вижу, — ответила женщина.

Мөнхбаяр не понял слов. Понял другое: мужчина смотрел туда же. Голос в его ухе тоже видел свет.

Мөнхбаяр посмотрел на приёмник, на мужчину, снова на точку. Больше не приходилось решать, был ли свет голодным сном.

За домами раздался одновременный топот.

Незнакомец вернул приёмник, поднял карабин и показал на служебную дверь.

— Внутрь. Быстро.

Мөнхбаяр не понял первое слово. Жест понял.

В здании пахло пылью и горячей изоляцией. Стойки с аппаратурой стояли вдоль стены, часть была выдрана. Незнакомец работал у открытого шкафа: соединял кабель, проверял прибор, затем воткнул провод в небольшой блок на полу.

На чёрном кейсе белели английские слова: WINTER GHOST.

Мөнхбаяр поднял нож с пола у входа и остался возле стены.

Снаружи люди вышли во двор. Их было больше десяти. Они не кричали и не искали укрытие. Останавливались, поворачивались, снова двигались. Одна женщина шла с рукой, прижатой к боку под неправильным углом. Мужчина рядом держал голову так, будто слушал землю.

— Пи, окно справа, — сказала Натали.

Стекло выбило внутрь. В проёме появились пальцы.

Незнакомец не обернулся.

Снаружи хлопнул один выстрел. Пальцы исчезли.

— Спасибо.

— Потом сочтёмся.

На приборе загорелась зелёная линия.

— Узел поднят. Передаю.

Он смотрел на экран. Мөнхбаяр смотрел в окно. Люди во дворе одновременно подняли лица к антеннам на крыше.

Чёрные нити выползли из-под их воротников.

Незнакомец выдернул накопитель, закрыл кейс и повернулся.

— Уходим.

Он подхватил рюкзак Мөнхбаяра, сразу почувствовал вес и посмотрел на него. Из приоткрытого клапана показалось тёмное мясо. Мужчина перевёл взгляд на рога.

Ничего не спросил.

Только подтянул лопнувшую верёвку своим стяжным ремнём, чтобы рога не цеплялись за дверь.

Они вышли через восточный вход. Во дворе начали двигаться все сразу.

Натали стреляла редко. После каждого хлопка один из людей падал, но остальные не ускорялись и не рассыпались. Они просто меняли линию, закрывая свободные проходы.

Незнакомец держал Мөнхбаяра за плечо, направлял между гаражами. Бежать Мөнхбаяр не мог. После еды тело стало тяжёлым, ноги перестали притворяться сильными.

У котельной мужчина остановился, вынул из кармана маленький пульт и посмотрел на часы.

— Натали?

— Чисто. Давай.

Он нажал кнопку.

Первый взрыв поднял крышу кирпичного дома. Второй пришёл из котельной, выбил окна наружу и сложил стену внутрь. Третий разорвал верхний этаж здания с антеннами. Удары шли не одним огненным шаром, а по очереди, точно отделяя заражённые корпуса от соседних домов.

Воздух толкнул в спину. Мөнхбаяр упал на колено. Над кварталом поднялась пыль. В ней белая точка оставалась на месте ещё секунду, потом исчезла.

Незнакомец уже шёл дальше. Он даже не обернулся.

Мөнхбаяр смотрел на падающий кирпич.

Этот человек пришёл в место, где земля и люди двигались неправильно, проложил провод и ударил первым.

Незнакомец протянул руку.

Мөнхбаяр поднялся без неё, но пошёл следом.

За городом ждала тёмная машина без знаков. Внутри сидели ещё двое. Один осмотрел Мөнхбаяру ладонь, колено и глаза, говорил медленно, будто от этого русский мог стать понятнее. Мөнхбаяр не позволил снять рюкзак, пока низкий бородатый мужчина не положил свою руку поверх чужой и коротко сказал:

— Оставь.

Рюкзак оставили.

Временный лагерь находился в лесу, в стороне от дороги. Там не было большого подразделения — только две машины, сетки над огнями, несколько голосов и люди, которые знали, куда поставить часового.

Женщина с длинной винтовкой пришла последней. Она сняла капюшон, быстро доложила что-то бородатому и взглянула на Мөнхбаяра так, будто уже видела его издалека. Он узнал голос.

Натали.

Она не подошла знакомиться. Ушла к машине проверять оружие.

Мөнхбаяр сидел возле малого огня в отцовской шапке. Рога лежали справа. Рюкзак — между ног. Ему дали тёплую воду и ещё часть пайка. Он ел медленнее, потому что бородатый показывал паузу после каждого куска и ни разу не пытался забрать еду.

Позже мужчина сел напротив. Снял панаму, провёл ладонью по коротким волосам и показал на себя.

— Василий.

Мөнхбаяр повторил:

— Василий.

Мужчина постучал пальцем по радиостанции на груди.

— Пи.

— Пи.

Пи показал на него.

Мөнхбаяр назвал себя полностью:

— Ганболдын Мөнхбаяр.

Пи нахмурился.

— Мунк... Баяр?

— Мөнхбаяр.

— Мёнкбаяр.

Мөнхбаяр покачал головой.

Пи попробовал ещё раз и сделал хуже.

Мөнхбаяр улыбнулся. Улыбка натянула потрескавшуюся губу, и он коснулся её пальцем, удивившись боли.

Пи показал на него, затем неопределённо махнул на запад.

— Монгол?

Это слово Мөнхбаяр понял.

Он кивнул.

— Монгол.

Пи повторил, уже как имя:

— Монгол.

После этого они могли обращаться друг к другу.

Пи положил на колени радиостанцию и снял заднюю крышку. Рядом лежал Tecsun с вытянутой антенной. Последние батарейки почти разрядились, но Пи не выбросил их. Проверил контакты, зачистил один ножом и снова включил приёмник.

Монгол достал из рюкзака полоску оленьего мяса. Отрезал кусок и начал жевать.

Пи работал, поглядывая на провода. Потом посмотрел на оставшееся мясо.

Монгол сразу накрыл его ладонью.

Они встретились глазами.

Пи вернулся к радиостанции.

Монгол жевал долго. Потом взял нож, отрезал второй кусок и протянул через огонь.

Пи не сразу понял. Когда понял, принял мясо. Не понюхал, не спросил, откуда оно, не поморщился. Положил в рот и стал жевать.

Они ели молча.

Приёмник треснул.

Монгол перестал жевать.

Из динамика вышел короткий чистый тон. Обычный шум провалился. Три импульса повторились с тем же промежутком, который он слышал возле пустых домов.

Монгол поднял голову.

Над чёрным лесом медленно появился белый свет.

Пи тоже посмотрел вверх. Золотой зуб исчез за сомкнутыми губами. Он взял тангенту.

— Пи — группе.

Пауза.

— Foo Fighter.

Монгол не понял последних слов.

Но впервые за весь путь смотрел на свет не один.

История четвёртая ДОБАЧА

ДОБЫЧА

История четвёртая

◆

2018 · САН-МАРТИН, ПЕРУ

KARTER KHAN

I. Поселение

Килла принесла в Пальмеру заднюю ногу паки, два свёртка коры и чужой нож.

Нож лежал поперёк мяса. Рукоять была синяя, пластмассовая, с выжженной буквой R. Хозяина ножа Килла не нашла.

У крайних домов её встретили собаки. Не залаяли. Одна подняла голову с лап, другая втянула носом воздух и снова легла под навес. Им уже скормили что-то лучше приветствия.

После дождя Пальмера пахла мокрой жестью, дымом и маниоком. Между домами натянули верёвки. На них сушились рубахи, полоски кожи и радиопровод, разобранный на медные жилы. Генератор молчал третий день. В доме совета работал маленький приёмник на батарейках. Мужской голос читал одни и те же названия городов. Потом шёл треск. Потом голос начинал сначала.

Килла прошла мимо.

На ступенях бывшей школы Марселина чистила ножом почерневший палец у банана.

— Это всё? — спросила она, глядя на ногу паки.

— Вторая половина убежала.

— С одной ногой?

— Очень быстро.

Марселина хмыкнула. Ей было за шестьдесят, но возраст в Пальмере теперь считали по зубам. У неё оставалось четырнадцать.

Килла положила рядом свёртки.

— Унья-де-гато. Варить долго. Не давать Тавито.

— Почему?

— Он уже однажды сварил верёвку.

— Сказал, что ты принесла.

— Поэтому и не давать.

За мясо Марселина отдала ей соль, семь рыболовных крючков и кусок сухого мыла. Нож оставила на ступени.

— Рауль вернётся — заберёт.

— Когда ушёл?

— Вчера утром.

Килла посмотрела на синюю рукоять.

— Нож нашла у старой дороги. Там, где вода снесла трубу.

Марселина перестала скоблить банан.

— Он пошёл не туда.

— Нож пошёл.

Из дома совета вышел Матео. Раньше он чинил лодочные моторы. Теперь чинил всё, что люди приносили и могли унести обратно. На его майке темнело пятно масла, хотя топлива в Пальмере не было уже два месяца.

— Под дерево пойдём, — сказал он.

Он не спросил, устала ли она.

За школой стояли ещё двое: Тавито с одностволкой и Нора, жена Рауля. Нора держала на руках сына. Мальчик спал, прижав щёку к её ключице. Один сандалий свисал у него с пальцев.

Они пошли молча.

У последнего колодца Нора поставила мальчика на землю. Он проснулся и сразу потянулся к ведру.

— Домой, — сказала она.

— Я с вами.

— Домой.

Мальчик посмотрел на Матео. Тот отвернулся. Тогда мальчик снял второй сандалий и швырнул в воду.

— Теперь не могу идти.

Нора вытащила сандалий, надела ему на ногу и повела к соседнему дому. Дом принадлежал Сантосу. Дверь была закрыта, но на окне висело одеяло — знак, что внутри кто-то есть. После исчезновения Сантоса там по очереди ночевали женщины с детьми. Так было спокойнее, хотя никто не мог объяснить почему.

Матео дождался, пока Нора вернётся.

— Сколько домов теперь пустые? — спросила Килла.

— Пять.

— Семь, — сказал Тавито.

— В двух остались люди.

— Они ушли к родне.

— Значит, пустые пять.

Тавито пожал плечами. Он считал дом пустым, если в нём не было хозяина. Матео — если не было никого. После того как перестали ходить лодки, оба способа давали почти один результат.

— Кто видел Рауля последним? — спросила Килла.

— Я, — сказала Нора. — Он понёс петли к старой дороге. Хотел проверить до дождя.

— Один?

— Фабиан обещал пойти. Не пришёл.

— Почему?

Нора провела пальцем по ремню сумки.

— Потому что Фабиан исчез раньше.

Матео посмотрел на неё.

— Ты сказала, он у сестры.

— Он сказал, что пойдёт к сестре, если она ещё там. Это не одно и то же.

Килла запомнила. Матео — тоже. Тавито занялся затвором одностволки, будто разговор его не касался.

Тропа начиналась за старой метеомачтой и через сто шагов уходила под деревья. Там всегда становилось темнее, даже в полдень. Листья геликонии лежали над головой, как мокрые ладони. Вода падала с них тяжёлыми отдельными каплями.

Килла увидела следы раньше, чем Матео поднял руку.

Людей было трое. Рауль шёл первым. Его резиновый сапог оставлял на правом краю отпечатка косую трещину. За ним — два человека из Пальмеры, которые нашли тело. Их подошвы перекрывали почти всё.

Почти.

Слева от тропы в глине сохранилась круглая подушечка и четыре пальца без следов когтей.

— Ягуар, — сказал Тавито.

Килла присела.

След был широкий, самец крупный. Земля вокруг ещё держала острые края. Он прошёл здесь после утреннего дождя.

— Наверху, — сказал Матео.

Рауль лежал в развилке сейбы метрах в шести над землёй. Одна рука свисала. Синяя рубаха задралась до лопаток. На спине темнели четыре длинные борозды.

Тело застряло между двумя ветвями. Не висело и не было привязано. Его подняли туда силой и оставили лицом к стволу.

Килла обошла дерево.

На коре были царапины. Внизу — частые и короткие. Выше человеческого роста — две длинные, почти параллельные. В щели застряла синяя нитка.

Ягуары утаскивали добычу. Иногда далеко. Килла видела тапира, протащенного через ручей, и собаку, которую нашли под корнями. Но шесть метров гладкого ствола были лишней работой.

— Снимем, — сказал Матео.

— Не сейчас.

Нора прижала ребёнка крепче.

Килла подошла к корням. В грязи смешались кровь, вода и следы людей. Пахло железом и гнилой папайей. Мух ещё было мало.

На стволе, ниже тела, крови не было.

— Его убили не здесь, — сказала она.

Тавито сплюнул.

— И что?

— То, что я сказала.

Килла нашла место, где Рауля тащили. Листья лежали изнанкой вверх. В папоротнике тянулась узкая тёмная полоса. Она уходила от тропы к востоку.

— Не трогайте след, — сказала Килла. — Снимите его с другой стороны. И детей сюда не пускайте.

— Мы и не собирались, — ответил Матео.

Тавито посмотрел на мальчика у Норы.

— Этот сам пришёл?

Нора ничего не сказала.

В Пальмеру вернулись до темноты. Тело завернули в гамак. Радио в доме совета снова перечисляло города. Один из них повторился трижды.

Перед тем как Рауля унесли, Килла осмотрела его руки. Под ногтями была кора. На правой ладони — глубокий порез, уже затянутый грязью. Он держался за дерево или за что-то деревянное до того, как умер.

Нора стояла рядом.

— У него был мачете?

— На поясе.

— У дерева не было.

— И ружьё.

— Какое?

— Старое. Два ствола. Один не работает.

Килла посмотрела на Тавито. Тот держал свою одностволку перед собой.

— Моё, — сказал он. — Моё работает через раз. Это другое.

— Патроны?

— Два у Рауля. Ещё четыре дома.

Килла попросила принести их. Гильзы оказались двенадцатого калибра, бумажные, разбухшие от сырости. Один капсюль позеленел.

— В лес не брать, — сказала она.

Нора забрала патроны.

— Он мог выстрелить?

— Мог попытаться.

— Мы не слышали.

От дерева до Пальмеры было меньше двух километров. В ясную ночь выстрел услышали бы все. В дождь — не обязательно.

Килла посмотрела на правую ладонь Рауля. Потом на синюю нитку, снятую со ствола.

— Его нашли высоко, — сказала Нора. — Ягуар так делает?

— Этот сделал.

Это не было ответом. Нора приняла его за ответ и ушла вместе с телом.

У Киллы был дом у самого склона: одна комната, очаг, сетка над койкой и полка для сушёных растений. Родни у неё не было и раньше, когда лодки ещё ходили. Никому не мешал запах сырой кожи. Она развесила одежду, проверила тетиву и поставила у стены копьё.

Потом растёрла в ладони уголь из очага и смешала его с горьким соком раздавленных листьев. Провела полосу от одного виска к другому, через переносицу. От бликов и мошки помогало плохо. Зато пот не стекал в глаза.

Матео пришёл, когда она точила наконечник.

Он положил на стол две латунные гильзы.

— Два сейчас. Третий, если убьёшь.

— Кто ещё пропал?

Матео сел на перевёрнутое ведро.

— Сантос. Девять дней назад. Потом Фабиан с дочерью. Они шли к реке. Вчера Рауль.

— Почему не сказал утром?

— Потому что утром ты могла согласиться на два.

Килла снова провела камнем по металлу.

— Три сейчас. И канистра керосина.

— Полканистры.

— Тогда охоться сам.

Матео посмотрел на копьё у стены. Потом на её лицо.

— Три сейчас. Канистра, если вернёшься.

— Если не вернусь, оставь себе.

— Потому и согласился.

Он вышел.

Килла сложила в рюкзак соль, леску, иглу, сушёный маниок, два куска копчёного мяса, гамак, жестяную кружку и три тряпичных мешочка с растениями. Карабин взяла последним. В магазине было два патрона. Ещё один лежал отдельно, завёрнутый в промасленную ткань.

Три выстрела на большого кота.

Она легла не разуваясь.

Ночью за стеной прошёл дождь. Барабанил по крыше, затихал, возвращался. Перед рассветом собаки у школы начали скулить.

Ни одна не залаяла.

II. Хищник

Килла вышла до света.

Пальмера спала за закрытыми ставнями. Только у дома Норы горела лампа. На верёвке под навесом висела выстиранная синяя рубаха Рауля. Вода капала с пустого рукава.

Килла взяла след у сейбы.

Ягуар тащил Рауля с востока. Шёл не по тропе, но выбирал землю между корнями, где лапы не проваливались. Местами след исчезал на камне. Тогда Килла искала сломанный ус папоротника, полоску грязи на листе, воду, выбитую из чашки бромелии.

Первые два часа всё было правильно.

Самец обходил низины. Один раз остановился у дерева, задними лапами разгрёб землю и оставил запах. Дальше Килла нашла царапины на мягком берегу тропы. Две борозды, ещё две. Не когти. Метка.

Она не касалась их.

На рассвете закричали обезьяны. Крик прошёл над лесом и смолк слева. Килла подождала. Через несколько минут птицы снова начали перелетать между кронами.

Кот ушёл вперёд.

Тёмная полоса, по которой тащили Рауля, закончилась у ручья. На песке отпечатались обе передние лапы. Левая входила глубже правой. Ягуар нёс тяжесть на одном боку.

Килла перешла воду ниже по течению и вернулась вдоль другого берега. След появился через шестьдесят шагов. Рауля там уже не было.

Под кустом лежал кусок синей рубахи. Рядом — кровь, разбавленная водой. Оттуда к сейбе вела полоса, которую они нашли вчера.

Значит, кот притащил тело к ручью, оставил, а потом вернулся и понёс назад почти к людям.

Килла сняла рюкзак и поела. Маниок был сухой, прилипал к нёбу. Она размочила его дождевой водой, собранной с листа, и прожевала медленно.

Пока она ела, рядом щёлкнула ветка.

Килла не подняла головы. Положила кусок на колено, взяла карабин и только потом посмотрела.

На ветке сидел тамарин. Маленькие пальцы держались за кору. Он смотрел мимо неё.

В кустах ничего не двигалось.

Килла ждала столько, сколько требовалось, чтобы затекла левая ступня. Тамарин прыгнул выше. Ещё через минуту застрекотали цикады.

Она пошла дальше.

К полудню лес поднялся. Глина сменилась камнем, лианы стали толще. На склоне пахло кошкой — резко, с горечью. Килла нашла место лёжки под выступом. Сухие листья были примяты в овал. На серой шерсти, зацепившейся за корень, виднелись чёрные кончики.

Рядом лежала нижняя челюсть агути. Свежая. Остального тела не было.

Килла положила челюсть на место.

Под выступом кот провёл несколько часов. Листья были сухими не только сверху. Значит, он лежал здесь во время вчерашнего дождя. С этого места открывался склон до самого ручья. Рауль прошёл бы внизу.

Килла нашла отпечаток его треснувшего сапога у воды. Рауль остановился, поставил ружьё прикладом в грязь и, судя по двум круглым ямкам, проверял петлю. Рядом валялся колышек с оборванной проволокой.

Дальше человеческий след становился быстрым. Пятка почти не касалась земли. Через десять шагов Рауль бросил мешок. Через двадцать — синюю рубаху зацепило за колючку. Потом отпечатки повернули к деревьям, хотя Пальмера оставалась за спиной.

Он бежал не домой.

Килла прошла по его линии и увидела почему. На обратной тропе лежал ствол, которого вчера ещё не было. Гнилое дерево упало поперёк прохода. В кроне шевелился муравейник. Рауль обогнул его по склону и попал в узкий коридор между камнями.

Там ягуар догнал его.

На камне была царапина от металла. Килла нашла латунную скобу от ремня и клочок чёрного дерева. Приклад.

Ружья не было.

Кот не мог унести его случайно. Оно должно было лежать там, где Рауль выпустил его из рук.

Килла расширила круг. Проверила яму под корнями, русло и заросли бамбука. Нашла два перышка, старую сигаретную бумагу и след человека без сапог. Последний оказался её собственным, оставленным месяц назад.

Ружья не было.

Она вернулась к месту нападения и села. Смотрела не на землю, а на расстояния между предметами.

Рауль бежал. Ягуар ударил справа. Приклад разбился о камень. Тело потащили к ручью. Оружие исчезло.

Его мог подобрать Фабиан. Если был рядом.

Или кто-то пришёл после.

Килла надрезала кору на ближайшем дереве: одна вертикальная черта, короткая поперечная. Свой знак. Если придётся вернуться, она увидит, сдвинулось ли что-нибудь ещё.

Потом поднялась выше по склону.

Чуть дальше она нашла оленя.

Молодой мазама лежал под поваленным стволом. Шея была прокушена у основания черепа. Заднюю ногу съели, живот не раскрыли. Земля вокруг утоптана. Ягуар вернулся к добыче как минимум дважды.

Это тоже было правильно.

Она прошла от туши по следу, который оставил кот после еды. Он спустился к воде, пил у камня, затем поднялся на гребень. На мягком мху отпечаталась грудь. Ягуар лёг, вытянув передние лапы. Вокруг росли маленькие жёлтые грибы. Два были раздавлены.

Килла измерила след пальцами. Потом шириной патрона. Записать было не на чем, поэтому она повторила числа вслух.

— Десять. Девять. Левая глубже.

Голос прозвучал лишним. Она замолчала.

На гребне лес продувался. Через просветы Килла видела тёмную полосу реки и серые крыши Пальмеры. Ягуар тоже мог видеть их. Отсюда до крайних домов он дошёл бы меньше чем за час.

Килла нашла ещё две метки. На первой задние лапы разрыли землю. На второй кот поскрёб передними по наклонному стволу. Царапины были на уровне её груди. Высоко, но не невозможно для крупного самца.

Она поставила копьё рядом. Верхняя борозда оказалась на две ладони выше наконечника.

Килла не стала тянуться, чтобы достать.

Днём она ушла от следа и прошла параллельно ему. Так кот не получал прямую дорожку из её запаха. На сухих местах ступала по корням. Там, где это было невозможно, задевала листья веткой, привязанной к поясу. Ветка смазывала край отпечатка.

Этому её научил человек, имени которого она больше не помнила. Он продавал шкуры у шоссе и всегда вытирал нож о собственные штаны. Однажды он ушёл ставить петли и не вернулся. Это случилось задолго до того, как люди начали исчезать целыми городами.

Килла не искала его.

К вечеру она услышала стадо пекари. Звери шли ниже, ломали кусты и щёлкали зубами. Их запах поднялся по склону. Если ягуар был рядом, он тоже услышал.

Килла устроилась над звериной тропой. Не для выстрела. Хотела увидеть, с какой стороны придёт кот.

Стадо показалось по одному. Впереди шла крупная самка с рваным ухом. За ней — молодые. Один поросёнок отстал, копался в листьях. Самка вернулась и толкнула его носом.

Ягуар не пришёл.

Когда последний пекари скрылся, с ветки над Киллой упала капля. Дождя не было.

Она посмотрела вверх.

На коре темнела мокрая полоса. По ней только что прошёл крупный зверь или стекла вода из чаши листьев. Ветви выдерживали ягуара. Но ни одна не качалась.

Килла медленно отошла, не поворачиваясь к дереву спиной.

Через сто шагов земля стала мягкой. Там отпечатался след кота.

Он шёл за ней по гребню.

Левая лапа была глубже.

Килла присела рядом и долго смотрела на следы. Крупный самец. Левая передняя лапа глубже. У одного пальца надорвана подушечка — в глине оставался тонкий раздвоенный край.

Она знала, кого искать.

Над тушей уже кружили мухи. Килла отрезала тонкую полоску шкуры с края раны и понюхала. Никакой гнили. Никакого странного запаха. Только кровь, мокрая шерсть и кошка.

Она отошла от туши по дуге и выбрала дерево с двумя удобными ветвями. Гамак подвесила выше человеческого роста, так, чтобы ветер шёл от оленя к ней. Карабин положила поперёк груди. Копьё привязала к ветке петлёй.

Перед подъёмом она сделала ещё две вещи. Натёрла ствол мякотью раздавленного термитника, чтобы сбить запах ладоней, и натянула леску от туши к сухой ветке под деревом. Если кот потянет оленя, ветка поднимется и ударит по жестянке.

Жестянку Килла обернула листом. Звон должен был быть тихим. Достаточным для неё, не для всего леса.

Ягуар мог вернуться ночью.

До темноты Килла сидела без движения. Лес сначала шумел вокруг неё, потом принял. По стволу рядом спустилась ящерица. Москиты нашли запястья. Внизу броненосец понюхал листья и ушёл от мёртвого оленя.

Сумерки держались меньше десяти минут.

Потом лес стал чёрным.

Килла слышала воду, насекомых и редкие падения тяжёлых капель. Один раз далеко хрустнула ветка. Один раз мазама крикнул внизу у ручья.

Ягуар не пришёл.

Перед рассветом Килла спустилась. На земле под её деревом лежал свежий лист, перевёрнутый светлой стороной вверх.

Рядом отпечаталась лапа.

Кот подошёл сзади, из-под ветра. Остановился в четырёх шагах от ствола и ушёл по её вчерашнему следу.

Килла стояла над отпечатком, пока свет не заполнил его края.

Надорванной подушечки не было.

Килла проверила леску. Её не тронули. Лист на жестянке остался сухим с нижней стороны.

Кот не пришёл к оленю. Он пришёл к охотнику.

Она осмотрела землю дальше. Следы обходили дерево полукругом. В одном месте ягуар сел. Задние лапы отпечатались рядом, хвост прочертил по листьям дугу.

Он смотрел вверх достаточно долго, чтобы вода собралась в следах.

Потом ушёл на север.

Килла сняла гамак и съела второй кусок маниока. До Пальмеры оставался день. До кота — неизвестно сколько.

Она пошла на север.

III. Два хищника

След с целой подушечкой шёл на север.

Он был меньше. Самка или молодой самец. Килла прошла за ним полкилометра, увидела свежую мочу на корнях и развернулась.

Два ягуара объясняли часть следов. Не всё.

Меньший кот держался ближе к реке. Он обошёл стадо капибар и не напал. На песчаной косе следы стали частыми: зверь замедлился, потом лёг у воды. Рядом валялась рыбья чешуя.

Килла нашла место, где лапа ударила в мелководье. Дальше тянулась борозда от добычи. Под корнем лежал сом, прокушенный за головой.

Этот кот охотился, ел и уходил.

Килла вырезала на дереве маленький круг. Не цель. Просто напоминание: не стрелять в первого, кто покажется.

Она вернулась к следу большого самца только к вечеру. Тот пересёк собственную вчерашнюю дорожку и пошёл обратно к старой дороге. Килла увидела возле её зарубки новые царапины. Старая кора висела полоской. Кто-то содрал её после того, как она ушла.

Ружьё Рауля всё ещё не лежало у камня.

Килла нашла один след человеческой ступни дальше по склону. Голой. Узкой. Пальцы отпечатались глубоко, пятка едва коснулась земли. След мог принадлежать девочке Фабиана.

Второго не было.

Она расширила круг до ручья. Нашла красную резинку для волос на колючке и выдохшийся костёр под навесом из листьев. Угли рассыпались от прикосновения. Ночевал один человек, маленький. Ел зелёный банан — кожура лежала под камнем.

Килла позвала:

— Милагрос.

Лес ответил водой.

— Милагрос, я из Пальмеры.

Она ждала. Не обещала, что всё хорошо. Даже ребёнок не поверил бы.

Над ручьём прошёл тукан. Из-за клюва крыло казалось короче второго. Килла посмотрела ему вслед и заметила движение на дальнем берегу.

Тёмная голова. На уровне кустов.

Килла присела и подняла карабин.

Из листьев вышел тапир. Постоял в воде, показывая белые края ушей, и тяжело поднялся по глине. Там, где он прошёл, не осталось ничего человеческого.

Килла перенесла лагерь ближе к костру. Не разводила огонь. Сделала укрытие из листьев и поставила три петли с сухими семенными коробочками по кругу. Если Милагрос вернётся, она услышит. Если придёт кот — тоже.

Ночью сработала дальняя петля.

Килла проснулась с карабином у щеки.

Семена шуршали один раз, потом второй. Кто-то тянул леску медленно. Не шёл через неё.

Килла лежала, глядя в темноту.

Шорох дошёл до ближайшего дерева и стих.

Она ждала до света.

Утром петля лежала на земле. Узел не порвался. Леску перегрызли. На одном конце остались два чистых прокола от зубов.

Следов под деревом не было. Ночью прошёл короткий дождь и стёр всё, кроме глубокой ямки возле корня. В ямке стояла вода. Размер — с переднюю лапу большого кота.

Милагрос не вернулась.

Килла оставила под навесом половину маниока, завёрнутую в сухой лист. На листе углём нарисовала стрелку к Пальмере.

Потом продолжила охоту.

Она вернулась к оленю. За ночь тушу никто не тронул. Даже грифы не сели, хотя уже кружили над просветом.

Килла сняла с ветки гамак и перенесла его на землю. У дерева рос куст с красными ягодами. Птицы обычно обирали его за утро. Ягоды оставались целы.

Она бросила одну рядом с тушей. Мухи поднялись с раны и сели снова.

Грифы сделали ещё круг.

Килла вскрыла живот оленя длинным надрезом. Тёплого воздуха уже не было. Внутри кишели личинки. Ничего такого, чего она не видела раньше.

Она вымыла нож и пошла вниз по ветру.

Через четыреста шагов на ветке сидели два грифа. Ещё один стоял на земле и рвал что-то за поваленным стволом.

Там лежала обезьяна-ревун. Её ели нормально.

Лес избегал не всей добычи. Только оленя.

Килла вернулась и присмотрелась к шее. Между укусами была тонкая серая плёнка. Она потянула её кончиком ветки. Плёнка прилипла к дереву и через несколько секунд распалась в воде.

Килла сожгла ветку.

Это мог быть гриб. Слизь. Содержимое раны.

Она не знала.

После этого она больше не касалась крови руками.

Килла срезала ветку и воткнула её в землю у следа большого самца. На уровне колена сделала зарубку. На уровне собственного плеча — вторую. Потом пошла обратно к ручью.

К полудню она нашла старый навес сборщиков какао. Крыша просела, столбы вросли в лианы. Под жестью сохранилась связка сухих пальмовых листьев и жестяная банка с затвердевшей смолой. Килла забрала и то и другое.

Под навесом сохранилась старая карта плантации. Бумага стала мягкой от сырости. Река была нарисована синей линией, тропы — чёрными. На севере стоял знак пещеры и слово, от которого осталось только «HUAN».

Килла оторвала сухой угол и обернула им спички. Карту оставила на стене.

В углу нашлись следы недавней ночёвки. Человек спал на мешках из-под какао. В жестянке лежали рыбьи кости. На столбе — четыре короткие зарубки и одна длинная. Кто-то считал дни.

Рауль не делал таких отметок. Фабиан мог.

Килла проверила окрестности. Человеческие следы уходили к северу. Один ботинок, одна босая ступня. Взрослый и ребёнок или один человек с потерянной обувью.

Кошачьи следы появились позже. Дождь размягчил человеческие отпечатки, а лапы легли поверх с острыми краями.

Большой самец шёл за ними.

Килла двинулась быстрее.

За навесом земля была разрыта.

Сначала она увидела шерсть. Затем копыто. Молодой пекари лежал на боку, второй — в трёх шагах от него. У обоих были сломаны шеи. Мясо не тронуто.

Чуть ниже по склону лежал третий.

Килла обошла место кругом. Пекари пришли стадом. В грязи было не меньше двадцати отпечатков. Потом стадо рвануло вниз, через кусты. Кошачьи следы пересекали их несколько раз.

Большой самец убивал во время погони. Одного, второго, третьего.

Не ел.

На боку ближайшего зверя Килла нашла четыре прокола. Они шли не дугой, как от когтей, а почти прямой линией. Между первым и последним поместилась её ладонь с растопыренными пальцами.

Она провела над раной веткой. Не касаясь.

Мух не было.

Килла достала из мешочка сухой табак, разжевала щепоть и сплюнула на землю. Горечь убрала вкус железа, который появился во рту.

Над склоном закричали ара. Пара поднялась с дерева и ушла к реке.

Килла снова обошла туши.

След большого самца был везде. Левая передняя лапа входила глубже. Надорванный край подушечки появлялся в трёх отпечатках, в следующих двух исчезал, потом появлялся на другом пальце.

Килла положила палец рядом с глиной. Не в след.

Дождь мог размыть край. Ветка могла продавить похожую линию. Два кота могли пройти один за другим.

Она повторила это про себя один раз.

За третьим пекари следы разделились. Стадо ушло вниз. Ягуар поднялся к камням. Человек с одной босой ногой шёл туда же, но намного раньше.

Килла выбрала человека.

Дорожка проходила через колючий бамбук. На шипах висели нитки зелёной ткани. Фабиан носил зелёную рубаху. Милагрос — жёлтую.

У поваленного дерева следы остановились. На коре отпечаталась грязная ладонь. Рядом, ниже, — маленькая.

Они были вместе.

Дальше ботинок Фабиана ставился неровно. Правая нога волочилась. Килла нашла кровь на траве, старую, почти коричневую. Не много. Кто-то был ранен и продолжал идти.

У развилки маленькая ладонь исчезла.

След Фабиана пошёл к реке. Следов Милагрос не было ни на одной тропе.

Килла вернулась на десять шагов. Потом ещё на двадцать. Проверила низ ветвей, корни, папоротник. Нашла одну жёлтую пуговицу.

Возле пуговицы в глине стояла круглая ямка. Слишком глубокая для детской пятки. Слишком маленькая для лапы самца.

Два кота.

Или одна лапа поставлена только краем.

Килла положила пуговицу в карман.

Она могла искать Милагрос до темноты. Могла идти за Фабианом. Выбрала кровь. У раненого меньше времени.

Дальше след уходил к северу. Килла шла медленнее. Каждые двадцать шагов останавливалась и смотрела назад. Иногда лес за спиной был пуст. Иногда лист ещё качался там, где она прошла.

У реки она нашла Фабиана.

Он лежал на гальке лицом вверх. Руки были раскинуты. Кисть правой руки отсутствовала. Вода доходила до уха и шевелила волосы.

Дочери рядом не было.

Килла села на корточки выше по течению. Следов борьбы на берегу не осталось — река поднималась после каждого дождя. На шее Фабиана были два глубоких прокола. Грудь разодрана от ключицы до живота, но рёбра целы.

Мясо не тронуто.

Она накрыла лицо Фабиана его рубахой.

На другом берегу щёлкнул камень.

Килла вскинула карабин.

Между двумя стволами стоял ягуар.

Большой. Голова низко, передние лапы расставлены. Вода стекала с живота. Светлые пятна вокруг глаз делали взгляд спокойным.

Килла навела мушку на грудь.

Расстояние — сорок шагов. Между ними река. Пуля могла уйти в ветку, но цель была чистая.

Ветер шёл от кота. Он не мог поймать её запах. Но смотрел прямо на место, где она стояла.

Ягуар не присел для прыжка. Не оскалился. Смотрел.

Килла медленно нажала на спуск до первого сопротивления.

Перед грудью ягуара качнулся тонкий стебель. Мушка закрыла его, потом снова открыла. Килла ждала, пока ветер остановит растение.

Ягуар уже уходил. Не прыгнул в кусты — просто шагнул за ствол. В следующий просвет не вышел.

Она держала карабин ещё минуту.

Потом перешла реку.

На месте, где стоял кот, остались два передних следа. Левый глубже правого. На подушечке — раздвоенный край.

Задних следов не было.

Килла нашла их только у дерева, в трёх шагах.

Между передними и задними лапами не отпечаталось ничего. Ни живота, ни хвоста, ни сорванной земли.

Кот мог перескочить мягкое место. Но для прыжка он не приседал.

Она выпрямилась и посмотрела на берег, где лежал Фабиан.

С того места ягуар видел её гамак прошлой ночью. Видел, как она спускалась. Видел, куда она пошла утром.

Килла вынула патрон из патронника, проверила донце и загнала обратно.

Потом начала готовить место для огня.

IV. Огонь

Килла не стала преследовать ягуара.

Он знал, где она. Этого было достаточно.

Она потратила остаток дня на то, чтобы выбрать, откуда он придёт.

Сначала вернулась к телу Фабиана. Река поднялась ещё на палец. Рубаху с лица почти смыло, и Килла прижала ткань двумя камнями. На гальке сохранился отпечаток лапы, оставленный после их встречи. Рядом — второй, слабее. Кот шёл вдоль воды на трёх лапах или берёг левую.

Через десять шагов все четыре отпечатка стали ровными.

Килла прошла против течения. Берег сужался между скалой и поваленными деревьями. Дальше ягуар мог уйти в лес тремя путями. Один проход закрывала осыпь. На втором рос колючий бамбук. Третий шёл по гальке и выводил к старому навесу.

Она проверила каждый.

На осыпи лежали свежие камни. Ни шерсти, ни грязи. Бамбук был цел. На гальке отпечатков не осталось, зато на корне у навеса блестела вода, стёртая с шерсти.

Кот выбрал лёгкий путь.

Это было нормально. Раненое животное экономило силы.

Килла нашла его лёжку под листом пальмы. Там было пусто, но земля ещё сохраняла тепло. В центре отпечаталось плечо. Вокруг валялись короткие чёрные волоски.

Она подняла один палочкой. Волос оказался обычным. Жёстким, светлым у корня. В огне скрутился и пах палёной шерстью.

Килла сожгла остальные.

Потом вернулась к тушам пекари. На этот раз над ними были мухи. Один гриф сидел на дальнем дереве, расправив крылья. Дожидался, пока она уйдёт.

Килла выбрала самого маленького зверя и перетащила к реке. Тащила не прямо. Сначала прошла вниз по склону, потом по воде, затем поднялась на гальку. Если ягуар возьмёт её старый след, он выйдет выше ловушки. Если пойдёт на кровь — окажется перед ней.

Работа заняла два часа. Плечи дрожали. Ладони покрылись пузырями там, где верёвка намокла и стала жёсткой.

Она не вскрывала тушу. Ягуар чуял её и так.

Килла привязала пекари за задние ноги к корню на берегу. Верёвка выдерживала вес человека. Кот мог перегрызть, но для этого пришлось бы остановиться.

Останавливаться он умел.

Над рекой снова прошёл ветер. На другом берегу закачались высокие травы. Килла направила карабин и следила, пока не увидела, что стебли гнутся все одновременно.

Там никого не было.

Она вернулась к навесу сборщиков и выбрала узкий проход между склоном и рекой. С одной стороны поднималась стена мокрого камня. С другой лежали поваленные деревья, переплетённые лианами. Пройти можно было только по полосе гальки шириной в шесть шагов.

Килла натянула леску на высоте кошачьей груди. Подвесила к ней три пустые жестянки, найденные под навесом. За леской расчистила площадку и вбила в землю два кола. Между ними оставила пространство для выстрела.

Огонь был не приманкой. Ягуара не заманивали огнём.

Огонь должен был закрыть ему края.

Она разложила три низких костра полукругом: сухие пальмовые листья внутри, мокрые ветки снаружи, по куску затвердевшей смолы в каждом. Если дождь задержится, они будут гореть долго и чадно. Кот пойдёт там, где дыма меньше. Прямо между кольями.

Килла работала до вечера. Сняла рубаху, выжала и снова надела. Полоса на лице держалась. Под ногтями почернело от смолы.

Для запаха она использовала кровь одного пекари. Мясо не тронула. Отрезала ухо, завернула в лист и привязала за кольями. Этого хватало.

Перед тем как стемнело, она проверила ветер. Дым уходил к реке.

Небо над кронами стало жёлтым. Потом серым. Гроза собиралась с востока.

Килла зажгла костры от одного уголька в жестяной кружке. Сухие листья занялись сразу. Смола потекла по веткам и дала густой белый дым.

Она легла на живот под корнями. Карабин поставила на свёрнутый гамак. Мушка смотрела в проход между кольями. Копьё лежало справа. Один патрон был в стволе, второй в магазине. Третий — в кармане.

Первый гром пришёл далеко, без дождя.

Килла ждала.

Сначала пришли крабы. Два маленьких выбрались из воды и поползли к крови на камнях. Один задел леску. Жестянки тихо звякнули.

Килла не выстрелила.

Краб замер, подняв клешню. Второй спрятался под листом. Через минуту оба исчезли в реке.

Дым сгустился. Глаза защипало, хотя Килла лежала с наветренной стороны. Она прижала лицо к земле. Там воздух был холоднее.

На противоположном берегу заплескалась рыба. Потом закричала ночная обезьяна. Её голос был похож на кашель человека, который старается не разбудить соседей.

Килла знала этот звук. Всё равно повернула голову.

Костры горели ровно. Центральный пришлось поправить длинной веткой. Смола стекла на камень и застыла прозрачным пузырём.

Ягуар мог не прийти. Мог уйти к Пальмере другой дорогой. Мог уже лежать у крайнего дома, пока Килла охраняла мёртвого пекари.

Она не позволила себе проверить.

Если сорваться с места каждый раз, когда лес предлагал другую опасность, охота заканчивалась бегом по кругу.

Прошёл ещё час.

У воды показался броненосец. Он понюхал кровь, встал на задние лапы и повернул к кустам. Не побежал. Просто решил не подходить.

Килла посмотрела туда, куда он ушёл.

На листе появилась круглая тень. Потом исчезла.

Она подняла карабин на ширину пальца.

Из кроны спустилась змея. Тонкая, зелёная, почти неотличимая от лианы. Голова остановилась над землёй. Язык попробовал дым. Змея развернулась и поползла обратно.

Лес не молчал. Он обходил место.

Только один зверь продолжал приближаться.

Килла заметила это по птицам. Они не кричали сразу. Сначала одна перелетела ближе к реке. Потом вторая. Потом вся ветка над склоном стала пустой.

Леска у жестянок оставалась натянутой.

Килла проверила направление ветра мокрым пальцем. Воздух шёл от склона к огню. Запах кота придёт раньше него.

Не пришёл.

Килла услышала один шаг на камне.

Потом ничего.

Она считала вдохи. На пятидесятом предплечье начало сводить. На сотом дым повернул и закрыл проход. Килла не меняла позу.

Жестянки медленно наклонились к земле.

Леска не натянулась сильнее. Наоборот, кто-то снял её с камня, на котором она лежала, и положил ниже.

Ягуар не шёл в ловушку.

Он разбирал её край.

Ночь наполнилась мелкими звуками. Костры потрескивали. На воду падали насекомые. Жестянки не двигались.

Через час ветер сменился. Дым лёг ниже, пополз между корнями. Килла прижала к носу влажную ткань.

Со стороны склона закричала птица. Один короткий звук. Потом ещё один, дальше.

Ягуар шёл поперёк ветра.

Килла взяла приклад плотнее.

Левая куча веток осела. Пламя поднялось и осветило мокрый камень. По стене скользнула тень. Слишком высокая для кота, если тот не стоял на задних лапах.

Жестянки качнулись.

Не звякнули.

Леска провисла, будто её прижали к земле.

Килла увидела лапу. Она появилась у крайнего костра и остановилась перед огнём. Шерсть на пальцах была мокрой. Когтей не видно.

Ягуар не отдёрнул лапу от жара.

Он посмотрел на пламя. Потом на проход между кольями. Потом туда, где лежала Килла.

Она не дышала.

Кот шагнул к куче мокрых листьев, которую Килла приготовила для дыма. Подцепил верхний слой лапой. Сдвинул к костру. Листья зашипели.

Он сделал это ещё раз.

Огонь просел под мокрой тяжестью. Пламя осталось только с одного края.

Ягуар положил на него лапу.

Прижал.

Килла увидела, как между пальцами поднялся пар.

Кот не зашипел и не отскочил. Держал лапу, пока последний оранжевый язык не исчез. Потом поднял голову.

Второй гром ударил ближе.

Килла выстрелила.

V. Не ягуар

Пуля вошла в левое плечо.

Ягуара развернуло. Он ударился боком о камень, упал и сразу поднялся.

Килла передёрнула затвор.

Пламя среднего костра осветило его целиком.

Пятна на боку двигались. Не вместе с кожей. Чёрные кольца расползались, соединялись и снова рвались. Под шерстью от рёбер к позвоночнику прошла волна. Плечо поднялось выше второго, будто внутри разворачивался сустав, которого там не было.

Из пулевого отверстия показались тонкие чёрные нити.

Они тянулись к краям раны.

Килла выстрелила второй раз.

Кот уже прыгнул.

Пуля сорвала шерсть с шеи. Тело прошло над леской. Жестянки ударились друг о друга. Килла успела откатиться, и передняя лапа врезалась в корень там, где была её голова.

От удара кора лопнула.

Она выхватила копьё и ткнула снизу. Наконечник вошёл под челюсть неглубоко. Ягуар мотнул головой. Древко ударило Киллу по запястью и вылетело в темноту.

Она поползла за карабином.

Кот наступил на приклад.

Дерево хрустнуло.

Килла увидела его глаз с расстояния ладони. Зрачок был узкий. В глубине отражался костёр, но отблеск стоял не там, где должен. Зелёная точка смещалась сама, как огонёк под водой.

Ягуар раскрыл пасть.

Чёрные нити шевелились между корнями зубов.

Килла ударила его жестяной кружкой в морду. Не чтобы причинить боль. Чтобы получить полсекунды.

Она получила меньше.

Кот дёрнулся назад. Килла вырвала карабин из-под лапы, оставив половину приклада, и бросилась к реке.

За спиной вспыхнул смоляной костёр. Свет прыгнул по камням. Килла перескочила через Фабиана и вошла в воду по колено.

Ягуар не кинулся сразу.

Он стоял у тела. Левая передняя лапа висела. Плечо над ней раздулось, кожа натянулась. Под шерстью что-то собирало кость обратно.

Потом кот опустил лапу.

Она выдержала вес.

Килла подняла сломанный карабин. Ствол был цел. Она дёрнула затвор и выбросила горячую гильзу. Достала из кармана последний патрон, вдавила в патронник и закрыла затвор. Навела оружие на грудь.

Ягуар шагнул за Фабиана.

Тело человека качнулось в воде и закрыло линию выстрела.

Килла ушла в реку глубже.

Дождь начался сразу всем небом.

Капли выбили искры из костров. Вода поднялась вокруг сапог. Она пошла против течения, держась за камни. Через двадцать шагов река дошла до пояса.

Сломанный приклад скользил в руке.

Килла оглянулась.

Кот не вошёл в воду. Он шёл по берегу рядом, не торопясь. Иногда исчезал за кустами, потом появлялся впереди.

Она выстрелила, когда между ними не осталось деревьев.

Карабин ударил в плечо. Вспышка ослепила. Килла услышала короткий рёв и звон металла о камень.

Потом вода сбила её с ног.

Она удержала ствол, но рюкзак зацепился за корягу. Лямка затянулась на шее. Килла резанула ножом один раз, второй. Ткань лопнула.

Река унесла рюкзак вместе с едой, гамаком и лекарствами.

Килла выбралась на другой берег. Колени не держали. Она проползла под корнями, встала и пошла вверх по склону.

Позади ничего не было слышно. В тишине она слышала воду в собственных сапогах.

VI. Добыча

Дождь шёл до утра.

Килла двигалась без тропы. Сначала на север, потом резко к западу. Дважды переходила ручьи, один раз прошла по стволу над оврагом и вернулась по той же древесине спиной вперёд. На мокром камне оставляла меньше следов, чем на земле.

Каждые несколько минут она касалась кармана. Патронов не осталось. Карабин стал железной палкой. Приклад отломан, спусковая скоба погнута. Затвор не открывался.

Килла несла его всё равно.

На рассвете она остановилась под нависающей скалой. Дождь стучал по листьям так сильно, что скрывал шаги. Она сняла сапоги, вылила воду и выжала носки. На правой пятке кожа побелела и лопнула.

Чёрная вода стекала с лица на грудь.

Килла провела ладонью под глазами. На коже остался уголь. Полоса распалась на серые пятна. Ещё один поток дождя смыл их.

Она не стала наносить новую.

Под скалой пахло зверем.

Килла подняла голову.

В двух шагах над ней на камне лежала половина синей пластмассовой рукояти. Та самая буква R, разрезанная по краю.

Ягуар принёс её сюда.

Килла встала слишком быстро. Мир качнулся. Она упёрлась ладонью в скалу.

Внизу, где она только что прошла, двигался куст. Не от ветра. Медленно, против дождя.

Килла бросила карабин в сторону.

Куст рванулся к звуку.

Ягуар вылетел из зелени и ударил железо лапой ещё в воздухе. Ствол ушёл в овраг. Кот приземлился на три лапы, четвёртая была прижата к груди.

Последняя пуля попала.

В боку зияло отверстие. Крови почти не было. Из раны свисали чёрные волокна, тонкие, как корни мха. Они цеплялись за шерсть и втягивались обратно.

Килла побежала вверх.

Склон был крутой. Руки хватались за лианы, ноги срывались. Сапоги наполнились водой снова. За спиной камни стучали один за другим.

Кот поднимался быстрее.

Килла выдернула из земли молодую пальму и отпустила ствол. Он хлестнул назад. Ягуар ушёл под удар раньше, чем листья закрыли ей обзор.

Он видел ловушку.

Она свернула туда, где лианы росли стеной. Проскользнула боком, оставив на колючках рукав. Ягуар не полез следом. Обошёл.

Когда Килла вышла из зарослей, он ждал ниже.

Она остановилась. Между ними было десять шагов.

Ягуар стоял боком. Спина поднялась бугром за лопатками. Голова казалась меньше, чем ночью. Раненая лапа касалась земли. Пятна медленно собирались вокруг плеча в одно чёрное поле.

Килла достала нож.

Лезвие длиной с ладонь. Рукоять обмотана проволокой. Для разделки паки хватало.

Кот пошёл к ней.

Не пригнулся. Не готовился к прыжку. Просто сокращал расстояние.

Килла отступила на шаг. Пятка нашла край камня.

Ягуар бросился.

Она упала назад в овраг.

Ветки били по лицу. Нож вырвало из пальцев. Килла перевернулась в воздухе, ударилась бедром о ствол и провалилась в воду.

Дно было близко. Она встала, вдохнула дождь вместо воздуха и закашлялась. Правую ногу пронзило от колена до таза.

Наверху показалась голова ягуара.

Он не прыгнул. Пошёл вдоль края, выбирая спуск.

Килла заковыляла вниз по ручью.

Кровь текла по голени. Сначала она решила, что рассекла бедро о ветку. Потом увидела четыре неглубокие полосы выше колена. Когти достали её в прыжке.

Ручей привёл к старой каменной дороге.

Килла знала о ней. Все в Пальмере знали. Дорога начиналась в лесу и заканчивалась в лесу. Камни были слишком большие, чтобы их таскали сборщики какао, и слишком ровные для русла. Раньше сюда водили людей с фотоаппаратами. Потом туристы исчезли. Потом исчезли проводники.

Килла поднялась на дорогу.

На камне не оставалось следов, но кровь капала каждые четыре шага. Она сорвала рукав рубахи и затянула бедро. Капли стали реже.

Дорога шла к северной стене ущелья.

Сзади донёсся тихий плеск.

Ягуар вошёл в ручей.

Килла ускорилась. Нога подгибалась. Она считала шаги до следующего поворота. Двадцать. Ещё двадцать. На сорок третьем пришлось опереться о стену.

За поворотом стояли два каменных столба.

Между ними начиналась лестница. Вода бежала по ступеням вниз, но не покрывала их мхом. По бокам были вырезаны животные с человеческими пальцами. Лица стёрлись от дождя.

Килла слышала ягуара уже близко.

Она поднялась.

На верхней площадке чернел вход в скалу. Над ним висела старая туристическая табличка, прибитая к камню ржавыми болтами.

CHAVÍN DE HUÁNTAR

Последнее слово кто-то перечеркнул чёрной краской.

Ниже крупно написали:

MUERTE

Килла шагнула внутрь.

За спиной ягуар ударился о воздух.

Звук был такой, будто мокрую шкуру бросили на стекло.

VII. Чавин-де-Муэрте

Ягуар упал на ступени.

Передняя часть тела вошла между столбами, задняя осталась снаружи. Лапы скребли камень. Пасть открылась, но вместо рыка вышел хрип.

Килла отступила в темноту.

Кот дёрнулся назад. Чёрное поле на плече распалось на отдельные пятна. Бугор на спине опустился. Из раны выпали несколько нитей и зашевелились на ступени, как мокрые волосы.

Ягуар лизнул бок.

На секунду он выглядел просто раненым зверем. Тяжело дышал. Берёг лапу. Глаза избегали света.

Потом поднял морду и посмотрел на Киллу.

Зелёная точка снова сместилась в зрачке.

Он шагнул к входу. На этот раз медленно.

Усы пересекли линию между столбами. Голова прошла. Когда плечи оказались над первой внутренней плитой, тело выгнулось. Ягуар ударил лапой перед собой, будто оттолкнул невидимую стену. Когти скользнули в ладони от лица Киллы и не достали.

Кот отступил.

Она тоже.

Дождь за входом шёл серой стеной. Ягуар сел на верхнюю ступень. Хвост лежал в воде. Он не пытался войти снова.

Килла разорвала второй рукав и перетянула ногу выше ран. Кровь пропитала ткань, но не текла. Кость выдерживала вес. Бедро распухало.

Она осмотрела вход.

Внутренняя плита отличалась от остальных. Чёрная, гладкая, с тонкой светлой жилой поперёк. Жила продолжалась в стенах и потолке. Килла провела над ней пальцами. Холоднее камня. Не мокрая.

Ягуар следил за рукой.

Килла подняла с пола обломок и бросила наружу. Камень пересёк линию и стукнул по ступени. Ничего.

Она высунула конец повязки. Ткань намокла от дождя. Ничего.

Килла выставила босую ступню за жилу.

Ягуар встал.

Она убрала ногу.

Он сел.

Внутри пахло холодной водой и пылью. Воздух двигался. Где-то глубже шёл постоянный низкий гул — не машина, скорее вода в каменной трубе.

Килла могла ждать у входа. Кот тоже мог.

У неё не было еды. Не было ножа. Из оружия осталась пряжка ремня.

Она пошла внутрь.

Коридор оказался шире входа. Каменные блоки сходились без раствора. В стенах через равные промежутки были прорезаны квадратные отверстия. Из одних тянуло воздухом, из других слышалась вода.

Килла касалась стены левой рукой и считала повороты.

Первый — вправо. Потом вниз двенадцать ступеней. Потом длинный проход, где потолок заставлял пригнуться. На полу лежали кости летучих мышей. Ни помёта, ни живых животных.

За третьим поворотом стало светлее.

Зелёный свет шёл из трещин в камне. Слабый, ровный. Его не хватало, чтобы различить цвет крови, но хватало для дороги.

На стене появились резные головы. Кошачьи пасти, круглые глаза, руки вместо нижних челюстей. Некоторые изображения были стёсаны. Под ними остались светлые прямоугольники.

Килла остановилась.

На полу лежал ботинок.

Современный. Туристический, с красными шнурками. Внутри пророс белый гриб. Рядом — ремень фотоаппарата и две батарейки, покрытые зелёной коркой.

Килла подняла ремень. Проверила на разрыв. Ткань выдержала.

Она обмотала им бедро поверх рубахи и затянула пряжкой.

Дальше коридор раздваивался. Из левого шёл ветер. Справа вода шумела громче.

Килла выбрала ветер.

Проход вывел в зал, где мог поместиться весь посёлок.

Потолок терялся в темноте. Посередине стояли три ряда низких камней, похожих на скамьи. По краям пола шли каналы. Вода бежала по ним против уклона и уходила в стену.

На противоположной стороне зеленела вертикальная щель.

Килла прошла к ней.

За спиной из коридора донёсся скребущий звук.

Она обернулась.

Пусто.

Звук повторился. Далеко, у входа. Ягуар царапал чёрную плиту.

Не вошёл.

Килла села на камень. Руки начали дрожать только теперь. Мелко, от пальцев к локтям. Она сжала их между коленями.

Через минуту дрожь прошла.

Она встала и вошла в зелёную щель.

VIII. В скале

Щель была дверью, поставленной на ребро.

За ней начиналась круглая камера. Камень здесь не складывали блоками. Стены были цельными, гладкими, тёмными. По ним шли тонкие канавки. Внутри канавок горел зелёный свет.

Килла сделала шаг.

Свет стал ярче.

Она остановилась. Он не погас.

В центре камеры из пола поднималась скала. Сначала Килла приняла её за столб. Потом увидела руку.

Пальцы были сложены на груди. Каждый длиннее её предплечья. Кисть уходила в камень по запястье. Выше выступало плечо, часть шеи и лицо с закрытыми глазами.

Фигура была слишком большой для человека.

Камень облепил её, как высохшая глина. В некоторых местах поверхность отслоилась. Под ней виднелась тёмная кожа или металл — Килла не смогла решить. От спины по обе стороны уходили сложенные пластины. Они лежали одна на другой, длинные, с острыми краями. Верхние концы терялись в стене.

Крыльями их делала только форма.

На шее фигуры чернела глубокая трещина. Из неё росли белые минеральные нити.

Килла обошла скалу.

У ног лежали пустые керамические чаши, расколотые пополам. На одной сохранился отпечаток человеческой ладони. Маленький рядом с пальцами фигуры.

В дальней руке было зажато древко.

Оно уходило в пол под углом. Верхний конец соединялся с тремя узкими лезвиями: центральное смотрело вперёд, боковые расходились, как зубцы сломанного гарпуна. Материал не блестел. Свет вокруг него становился темнее.

Килла присела у нижнего конца и коснулась древка.

Холод прошёл через кожу.

Она отдёрнула руку.

На поверхности не осталось ни влаги, ни следа пальцев.

Килла взялась снова. Древко было гладким, но ладонь не скользила. Она потянула.

Оружие не двигалось.

Килла упёрлась здоровой ногой в скалу и потянула сильнее. Пальцы фигуры удерживали его без усилия.

Снаружи камеры донёсся далёкий рёв.

Зелёные линии на стенах дрогнули.

Килла отпустила древко.

Глаза фигуры открылись.

Свет в них был тусклым, зелёным. Не взгляд. Две глубокие точки, которые зажглись и оставались неподвижными.

Килла замерла у её руки.

Один каменный палец сдвинулся.

Крошка посыпалась на пол. Потом второй палец разогнулся. Движение было медленным, с сухим треском. Рука выпустила древко.

Оружие упало.

Боковое лезвие вошло в пол на ширину пальца.

Килла отскочила. Бедро прострелило болью. Она упала на колено, не спуская глаз с фигуры.

Зелёные точки горели.

Больше ничего не двигалось.

Килла ждала.

Одна минута. Две. Вода шумела за стеной. По скале катились мелкие камни, потревоженные рукой.

Фигура не дышала.

Килла подошла к оружию.

Теперь она видела, что центральное лезвие не было плоским. По нему шёл неглубокий жёлоб. Кромка имела мелкие зубцы, направленные назад. На древке возле руки были три утолщения под пальцы, но не человеческие — расстояние между ними слишком большое.

Она взялась ниже.

Оружие оказалось легче, чем выглядело. Тяжесть приходилась на лезвия. Для броска плохо. Для удара в узком месте — достаточно.

Килла выдернула его из пола.

Глаза фигуры погасли.

Она не поблагодарила.

IX. Оружие

Килла вернулась в большой зал.

Древко было выше неё на две ладони. В коридоре приходилось нести его горизонтально. Один боковой зубец цеплял стену и вырывал из камня тонкую светлую стружку.

Килла попробовала согнуть древко.

Оно не поддалось.

Провела кромкой по ремню фотоаппарата. Ткань разошлась без звука. Она перерезала лишний конец повязки и спрятала его в карман.

До входа дошла быстрее. Повороты считала обратно. Нога стала горячей и тяжёлой. Каждый спуск давался хуже подъёма.

Ягуар ждал снаружи.

Он лежал поперёк верхней ступени. Дождь закончился, но вода ещё текла по шерсти. Рана в боку закрылась чёрной коркой. Передняя лапа снова стояла ровно.

Увидев оружие, кот поднялся.

Пятна на его морде сдвинулись к глазам.

Килла выставила центральное лезвие за светлую жилу.

Ягуар отступил на одну ступень.

Она двинула остриё дальше. Кот следил за ним, не за ней.

Килла резко ткнула.

Ягуар ушёл вбок. Боковое лезвие задело плечо. Шерсть разошлась, как разрезанная ткань. Из-под неё брызнула кровь — красная, горячая.

Кот заревел и отступил ещё ниже.

Чёрные нити показались из разреза. Коснулись края оружия и дёрнулись обратно. Там, где они задели тёмный материал, поднялся белый пар.

Килла подтянула оружие к себе.

Ягуар не мог пересечь линию. Она могла оставаться внутри и колоть его, если он подойдёт. Он не подойдёт.

Он спустился к столбам и лёг там, где лестница переходила в дорогу.

Выход оставался один.

Килла села у стены. Положила оружие на колени. Вода в каменных каналах журчала за спиной. Её можно было пить. В камере, возможно, были летучие мыши. Возможно, грибы в ботинке тоже были съедобны.

Ягуар умел ждать.

Она — тоже.

Но в Пальмере собаки не лаяли. Нора держала ребёнка у дерева. Матео считал патроны. Кот уже знал дорогу туда.

Килла посмотрела наружу.

Между столбами было четыре шага. Справа от лестницы вода уходила в узкий желоб. Ниже желоб пересекал дорогу и обрывался у скалы. Слева росло дерево с раздвоенным корнем.

Она изучила расстояние. Потом ещё раз.

Ягуар положил голову на лапы.

Килла сняла сапоги. Связала их ремнём и бросила на дорогу слева.

Кот не шевельнулся.

Она оторвала от рубахи полосу, вытерла кровь с бедра и намотала ткань на среднее лезвие. Красное осталось на светлой нити.

Нос ягуара дёрнулся.

Килла провела тканью по краю входа. Потом бросила её к дереву справа.

Кот поднял голову.

Теперь у него было два запаха. Сапоги слева. Кровь справа.

Килла оставалась посередине.

Она взялась за древко обеими руками и вышла за светлую жилу.

X. Линия

Ягуар поднялся сразу.

Килла спустилась на одну ступень. Потом на вторую.

Кот пошёл вверх.

Она не смотрела ему в глаза. Смотрела на плечи. Перед прыжком они должны были опуститься.

Три ступени.

Ягуар остановился у столба.

Килла выставила лезвия. Древко дрожало вместе с руками. Она сжала его сильнее. Дрожь стала меньше, но не исчезла.

Кот качнулся к сапогам.

Килла повернула остриё туда.

Он бросился вправо, к крови.

Она опоздала.

Лапа ударила по древку сбоку. Оружие врезалось ей в рёбра. Килла упала на ступени. Центральное лезвие скользнуло по шерсти и высекло искру из камня.

Ягуар оказался выше неё.

Он развернулся для второго прыжка.

Килла перекатилась через край лестницы в водяной желоб. Бедро ударилось о дно. Воздух вышел из лёгких.

Оружие осталось на ступенях.

Ягуар посмотрел на него. Потом на Киллу.

Выбрал Киллу.

Он спрыгнул в желоб.

Места для разворота там не было. Стены сжимали тело с двух сторон. Кот шёл прямо, низко пригнув голову. Чёрные пятна на спине сливались. Под кожей поднимались длинные твёрдые полосы.

Килла поползла назад.

Ладонь нашла древко.

Оружие лежало поперёк желоба. Один конец застрял между ступенями, лезвия свисали к воде.

Килла потянула.

Не вышло.

Ягуар подошёл на длину тела.

Она потянула ещё раз. Древко освободилось и ударило её по плечу.

Кот прыгнул.

Килла не успела встать. Уперла тупой конец оружия в трещину между камнями и подняла лезвия обеими руками.

Центральный зубец вошёл ягуару под грудь.

Вес кота погнал его глубже. Один боковой клинок прошёл между рёбрами, второй застрял в плече. Морда оказалась у лица Киллы. Пасть закрылась на древке. Зубы скользнули по тёмной поверхности.

Килла держала.

Коготь распорол рубаху на животе. Кожу обожгло. Второй удар пришёлся в камень у головы.

Оружие согнулось.

Совсем немного.

Ягуар дёрнулся назад. Лезвия не вышли — зубцы держали мясо. Чёрные нити хлынули из раны, обвили древко и задымились. Запахло палёной шерстью.

Килла подняла колено и упёрлась коту в грудь. Нога почти не слушалась.

Она нажала.

Лезвие прошло дальше.

Ягуар раскрыл пасть. Из неё выпала густая чёрная масса. Она ударилась о воду и расползлась тонкими ветвями.

Кот осел на бок.

Килла не отпускала древко.

Лапа ещё дважды скребнула камень. Хвост ударил по стене. Потом тело вытянулось и замерло.

Чёрные нити продолжали двигаться.

Они выползали из ран, тянулись к воде, сворачивались от тёмного лезвия. Килла выдернула оружие и ударила снова — сверху, между лопатками.

Движение стало слабее.

Она ударила третий раз.

Тишина вернулась не сразу. Сначала Килла слышала собственный вдох. Потом воду в желобе. Потом птицу далеко в лесу.

Она села у стены.

На её лице не осталось чёрной полосы. Рубаха была разорвана. Кровь с живота смешивалась с водой и уходила вниз по камню.

Ягуар лежал на боку. Один глаз оставался открыт. Зелёной точки в нём больше не было.

Килла поднялась, опираясь на древко.

Подошла к голове зверя.

— Теперь ты добыча.

История пятая МИКОШИ

GORD

СИНДРОМ ВЫЖИВШЕГО

МИКОШИ

История пятая

МОТОБУ, СЕВЕР ОКИНАВЫ, ЯПОНИЯ

Karter Khan

* * *

Дождь шёл с моря; жесть над головой дребезжала, а в вёдрах на полу дрожала вода.

Мио держала медный провод обеими руками. Изоляция на нём сошла в трёх местах, пальцы были липкими от смолы, которой дед замазал трещины. На полу бывшей мастерской океанариума лежали разобранный мотор от инвалидной коляски, два магнита, велосипедная цепь и коробка с деталями, которые Кэндзо называл «не мусором».

— Ещё раз, — сказал он.

— Да чтоб её. Я уже крутила до боли в руке.

— Видел. Но если просто сказать «не работает», мы к вечеру будем ругаться на железо, а не чинить его.

Старик сидел у двери на перевёрнутом ящике. На коленях у него лежал стрелочный прибор, снятый когда-то с резервного щита; соль сделала его стекло мутным. Мио снова провернула рукоятку. Стрелка осталась у нуля.

— Вот, — сказала она. — Мёртвая штука.

Кэндзо пожал плечами.

— Может, мёртвая. Может, оборван провод. Может, ты крутишь не так быстро. Разберёмся по одному, иначе утонем в словах.

У его ботинка лежал Кай. Малинуа поднял ухо, когда Мио пнула ногой по пустой канистре. Потом снова положил морду на лапы. На левой передней лапе у него не хватало шерсти: неделю назад он разодрал её о сетку у северного входа. Рана уже затягивалась, но Кэндзо всё равно дважды в день промывал её кипячёной водой.

Мио вытерла лоб тыльной стороной ладони. Магнит вращался, катушка стояла на месте; с проводом она, если честно, только надеялась. Кэндзо кивнул на щупы.

— Начни с него. Надежда тут плохо проводит ток.

Она хотела бросить провод и уйти к верхним резервуарам, где под обвалившейся крышей жили птицы. Там было слышно море и не слышно деда. Но за стеной, в техническом коридоре, стояла их единственная работающая лампа. Её надо было заряжать. Вчера Мио читала при ней до полуночи, пока батарея не отдала последнее тусклое пятно света.

Тестер висел на гвозде рядом с мокрым плащом. Мио сняла его, ткнула щупом в провод у катушки, потом у самой рукоятки. Стрелка даже не дрогнула.

— Ноль, — сказала она.

Кэндзо придвинул к себе прибор, посмотрел, как она держит щупы, и вернул его обратно.

— Ищи от катушки. Не перескакивай через куски.

Она пошла по проводу, ругаясь себе под нос. У деревянной рамы изоляция вспучилась; под ней медь переломилась почти пополам и держалась на зелёной трухе. Мио достала из ящика маленькие бокорезы, надрезала оболочку и сняла её короткой полосой. Канифоль пошла дымом, пахнула старой сосной. Дед поставил рядом банку, но не потянулся помогать.

Когда соединение остыло, Мио намотала изоленту, провернула рукоятку и не стала смотреть на прибор. Цепь заскребла по звёздочке; внутри мотор-генератора завертелся ротор. Только тогда она покосилась на шкалу. Стрелка выбралась из нуля на толщину ногтя.

— Три и восемь без нагрузки, — сказал Кэндзо. — Не обольщайся: подключишь лампу, просядет.

— Почти четыре вольта. Нормально.

Он достал светодиод на коротких проводах. Под чёрной термоусадкой у одного из них был спрятан резистор. Мио закрепила зажимы, снова налегла на рукоятку, и через несколько оборотов прозрачная головка засветилась красным. Днём огонёк почти терялся, но Кай подошёл, понюхал его и чихнул.

Мио подняла светодиод к лицу. Кэндзо ничего не сказал; только положил на ящик тетрадь и карандаш. Она записала, где переломилась жила, какой на ней был окисел и что показала стрелка. Внизу, после цифры, приписала: крутить рукой, без нагрузки. Потом подумала и подчеркнула последние слова.

Красный огонёк держался, пока цепь шуршала по звёздочке. Когда она остановилась, он погас. Мио убрала светодиод в коробку и вернула рукоятку на место.

* * *

К полудню дождь выдуло к северу. В коридорах по-прежнему пахло железом, водорослями и перегретой проводкой. У двери Кэндзо оставил ключ, тряпку и записку: маяк, панель смотрит в стену. Крепление снизу тоже.

Мио хотела спросить, почему он не идёт с ней. Но старик как раз держался за перила и пережидал приступ кашля. Кай уже стоял у выхода. Она забрала ключ, сунула свисток в рот и пошла одна.

До станции было меньше получаса, если не считать остановок. Путь проходил мимо закрытых гостиниц: пальмы пробили асфальт, из окон болтались серые полосы штор, а машины на парковке стояли с белыми соляными кругами на капотах. Мио знала каждый провал в дороге, но свисток всё равно не вынимала изо рта. Короткий звук звал Кая к ноге; два посылали его осмотреть сторону; три означали поиск. Длинный отзывал назад. Дед гонял их с Каем по этим командам до тех пор, пока Мио не перестала считать их словами. Серый металлический свисток лежал отдельно, завёрнутый в тряпку. Каю его не показывали.

На наружной лестнице маяка панель встретила её перекошенным стеклом: один болт ушёл из ржавой рамы, и вся плоскость смотрела в стену. Мио легла на живот, зажала гайку ключом. В этот момент внизу затих Кай. Она увидела его через решётку: вытянул шею в сторону береговой дороги и застыл, будто слушал не ушами, а всем телом.

Мио медленно опустила ключ. Между двумя автобусами двигался хеш-тан. Руки у него тянулись ниже колен, локти блестели от влаги; на спине висели лоскуты синей рубашки. За первым держались ещё двое, ровно в двадцати шагах, без разговоров и без спешки.

Мио опустилась ниже за парапет. Кай лёг без команды. Его уши прижались к голове.

Когда рама выпрямилась, на контроллере под панелью вспыхнул зелёный индикатор. Аккумуляторный блок под лестницей щёлкнул реле; двигатель линзы вздрогнул и запустил аварийный проверочный цикл. По парковке пополз белый луч. Он накрыл первого хеш-тана.

Тот замер, дёрнул головой на гул мотора и поднял руки к лицу, промахнувшись пальцами мимо глаз. Второй врезался ему в спину. Третий шагнул в сторону, сел на колено и ощупал мокрый асфальт. Когда луч ушёл дальше, существа поднялись и потащились к морю. Первый шёл боком, то и дело расставляя ноги шире, чем надо.

Мио дождалась, пока они исчезнут за гостиницей, спустилась к Каю и ещё долго сидела на нижней ступени. До океанариума возвращаться через парковку не хотелось.

Когда по лестнице заскрипели тяжёлые шаги, она вскочила. Кэндзо поднимался медленно, с термосом и тетрадью под мышкой. Лицо у него было серым от усталости.

— Ты же не шёл, — сказала Мио. — Ты вообще нормальный?

— Нет. Но ты одна возле маяка с этими тварями. Так себе утро.

Она выхватила у него термос, усадила на ступень и вывалила всё разом: трое, белый луч, удар плечом, неровная походка. Кэндзо слушал, закрыв глаза. Когда она сказала, что свет их отпугивает, он протянул ей тетрадь.

— Тут ещё мотор гудит и линза крутится. Не выкидывай лишнее только потому, что хочется получить красивый ответ.

На странице остались мокрые отпечатки пальцев, число три и несколько корявых строчек. Мио отметила, что времени не засекла, а расстояние между существами оценила на глаз. Потом Кэндзо допил воду, поднялся и кивнул в сторону дома.

* * *

Ночью внизу, у старого порта, включилась сирена.

Звук был рваный, как будто машина задыхалась. Он поднимался над водой, срывался, возвращался снова. Мио проснулась сразу. Кай уже стоял у двери и дрожал всем телом. Дед нащупывал фонарь.

— Лежи, — сказала Мио.

— Я ещё умею вставать.

— Я не это имела в виду.

Кэндзо посмотрел на неё и усмехнулся одним уголком рта.

Они дошли до смотровой площадки над портом. Там было видно причал, контейнеры и белые корпуса лодок, вросших в ил. На старом складе моргала аварийная лампа. Сирена шла оттуда.

У контейнеров стояли хеш-таны. Их было семеро.

Они не шли строем, как днём. Двое шатались. Один бился плечом о стену. Другой сидел на корточках, прижав ладони к ушам. Тот, что был ближе к воде, сделал несколько шагов, упал лицом в гальку и не поднимался, пока сирена не оборвалась.

Тогда все семеро разом повернули головы к складу.

Мио почувствовала, как Кай прижался к её ноге.

— Они боятся звука, — прошептала она.

Кэндзо вынул карандаш и начал писать на обороте старого билета. Первым словом вывел: громкоговоритель.

Наутро Кэндзо разложил на верстаке аварийный громкоговоритель, снятый ещё весной. Из корпуса выпали медная катушка, рваная диафрагма, два конденсатора и коробка пищалок из музейной витрины. Белый свисток он отодвинул к Мио.

— Каю даёшь только этот. Высокий, привычный, для команд.

Серый свисток с толстой сеткой старик завернул в тряпку и сунул себе в карман. Мио заметила это.

— А серый?

— Рядом с ним Каю будет больно. Тебе тоже, но ты хотя бы скажешь.

Кэндзо собрал три излучателя в корпусах от ручных фонарей и пометил их карандашом на бумажных полосках. Вещи вышли невзрачные: провод, рупор, кнопка, изолента. Мио ожидала от них чего-то грозного, а они выглядели как игрушки, забытые в затопленном гараже.

Излучатели лежали в рюкзаке рядом с водой и инструментами. За три дня воспользоваться ими пришлось четыре раза, и одинаковых реакций Мио не увидела.

У старого фургона низкий тон на несколько секунд остановил худого в рваной куртке; тот прислушался, потом ушёл. У пирса средний заставил другого уронить канистру и припасть к земле. На третий день у мастерской высокий сигнал заставил Кая взвизгнуть, прижать уши и забиться под верстак; ещё несколько минут он не отзывался на привычный свист. Хеш-тан в полосатой рубашке только повернул голову и продолжил идти. Мио выключила прибор и долго сидела рядом с Каем, гладя его по шее.

— Дрянь, — сказала она. — Одному мешает, другого злить может, Каю вообще больно.

В её листе больше не было слова «сработало». Только место, одежда, расстояние, где стоял рупор и что делал человек до сигнала. После ужина она обвела два случая, в которых хеш-тан сначала терял равновесие, когда звук приходил сбоку.

Кэндзо посмотрел на лист, поставил перед ней рис и накрыл записи пустой чашкой, чтобы ветер не унёс.

— Возможно, дело в этом. Возможно, в коридоре, бетоне или в том, что оба были ранены. Поешь. Завтра не пойдём специально искать подтверждение.

* * *

В техническом помещении океанариума Кэндзо нашёл ящик старых фотокамер.

Плёночные корпуса покрылись белым налётом. В одном ещё была батарея, вздутая, как опухший плод. В другом — ксеноновая трубка, тонкая, прозрачная, похожая на косточку рыбы.

— Это тоже будет свистеть? — спросила Мио, разглядывая ксеноновую трубку.

— Нет. Ослеплять. Если соберём без глупостей.

Кэндзо не дал ей готовую схему. Сначала Мио разобрала корпус, протёрла контакты спиртом, вырезала прокладки из пластиковой бутылки и срисовала соединения в тетрадь. В первый раз лампа не отозвалась. Во второй вспыхнула так ярко, что на внутренней стороне век у Мио остался чёрный круг. В третий опять молчала.

— Да чтоб тебя, — сказала она и бросила отвёртку на стол.

Кэндзо не стал её успокаивать. На листе уже стояли три попытки. Мио посмотрела на них, на влажный корпус и на провода.

— Вторая долго крутилась до вспышки. Конденсатор успел зарядиться, — сказала она наконец.

Дед протянул прибор. В этот вечер у них вышло ещё четыре осечки и одна рабочая вспышка. Она повторялась, когда ручной генератор крутили дольше и никто не касался мокрого корпуса. Через два дня Мио собрала вторую, маленькую, из камеры для подводной съёмки. Её можно было примотать к рукоятке изолентой и включить большим пальцем.

Дед сделал себе контактный разрядник: алюминиевая труба, старый конденсаторный блок, три штыря разной длины. Мио звала его копьём. Кэндзо не спорил, пока она не попробовала прислонить остриё к мокрому полу.

— Убери. У этой штуки есть один хороший способ сделать хуже всем, кто рядом.

Он приклеил к боковой стенке каждого устройства полоску бумаги.

На вспышке было написано: не смотреть в лампу. Проверить заряд. Сухие контакты.

На звуковом излучателе: не применять возле Кая. Короткими импульсами. Не считать реакцию смертью.

На копье: один контактный разряд. Не брать мокрой рукой. Не считать защитой.

Через два дня хеш-тан загнал их в сухой погрузочный тамбур. Дверь держалась на перекошенной решётке; существо просунуло между прутьями руку и медленно тянуло металл к себе. Кай уже рвался к выходу. Мио схватила его за шлейку, а Кэндзо, не говоря ни слова, зажал устройство под мышкой и докрутил ручной генератор.

— Отойди к лестнице, — бросил он.

Когда рука снова легла на решётку, Кэндзо коснулся штырями запястья. Разрядник хлопнул сухо, почти тихо. Хеш-тана согнуло, он упал на колени и забился плечом о решётку. Пока Мио тянула Кая вверх по лестнице, существо уже поднималось. На бетоне осталось тёмное мокрое пятно, а от аппарата пахло палёной изоляцией.

Кэндзо закрыл за собой дверь, тяжело опёрся на стену и посмотрел на разрядник.

— Видела? Времени ровно на то, чтобы уйти. Не на бой.

Вечером Мио перечеркнула на старой наклейке слово «копьё» и написала рядом: дверь, сухой пол, один разряд. Ушёл, но не остановил.

Кэндзо увидел надпись и не стал её поправлять. Потом наклеил ещё одну полоску, уже на коробку с приборами: с собой брать только заряженным. Бумагу не выбрасывать.

* * *

В бывшем учебном корпусе океанариума была оранжерея.

Стекло над ней выбило ещё в первый год после конца связи. Проёмы затянули рекламными баннерами с дельфинами; соль выела краску, и от морд остались белёсые пятна. Под ними росли батат, папайя и три куста перца, которые Мио защищала от улиток сухой золой.

В оранжерее было жарче, чем снаружи. Земля пахла перегноем и солёной водой. Кай любил лежать у входа на прохладном бетоне и следить, как Мио возится с ящиками.

В тот день Мио вытащила из ящика фасоль с повисшими листьями и уже хотела выбросить. Кэндзо сидел в тени на табурете; в оранжерею он теперь приносил только блокнот и ножницы, мешки с землёй оставались за Мио.

— Вчера она была нормальная, — сказала Мио. — Ночью ливень залил этот ящик. На крыше сетка ржавая, а на ней морская пыль.

Дед молча подал ей старый измеритель проводимости и две крышки от банок. Мио развела водой землю из больного ящика и для сравнения — сухую землю из запаса. Экран на первой крышке показал заметно больше.

— Солей больше, — сказала она. — Каких именно, не угадаю, но контрольная земля проводит хуже.

Кэндзо кивнул. Мио промыла ящик тремя вёдрами, дала воде уйти через тряпичный фильтр. Фасоль спасти почти не надеялась, зато два здоровых ростка пересадила в сухую землю.

В пакете с пометкой соя, оставалось мало сморщенных жёлтых семян. Мио высыпала их на ладонь и прикинула, как проще: все сразу, в один ящик, и пусть хоть что-нибудь вылезет. Кэндзо забрал пять зёрен, разложил по крышкам и сдвинул их в ряд.

— Эти на разную глубину. Ещё пять, если захочешь, дадим с разной водой. Иначе потом будем гадать над кучей земли.

— Я хочу, чтобы они выросли, а не чтобы мы гадали.

— Одно другому не мешает. Пять оставь на случай, если мы сегодня окажемся особенно талантливыми идиотами.

Мио усмехнулась и достала крышки.

На стеллаже у дальней стены стояла жестяная коробка с семенами: кукуруза, соя, тыква, зелёный лук, какой-то местный горький огурец. Кэндзо проверял её раз в месяц, как батареи. В коробке лежали пакетики с подписью, датой, влажностью и местом, где семена нашли.

Мио раньше думала, что дед просто любит подписывать вещи.

— Это тоже в Микоши? — спросила она.

— В Микоши есть таблицы. Здесь — то, что можно посадить завтра.

— А если Микоши сломается?

— Тогда останется коробка.

— А если сгниёт коробка?

Кэндзо отрезал сухой лист батата и бросил его в ведро.

— Коробки тоже не вечные. Поэтому на ней дата, а не заклинание. Если кто-то найдёт её после нас, пусть хотя бы поймёт, что в ней лежало и откуда взялось.

После обеда Мио подписала крышки. На одной вывела: два пальца, на другой: один, на третьей: почти сверху. Рядом поставила дату, время и по привычке стерла слово «правильно»; дед заставил бы убрать его всё равно.

На четвёртое утро из второй крышки показались две тонкие зелёные петли. В первой земле некуда было девать воду, третью солнце высушило до корки. Мио принесла находку деду на ладони.

— Один палец, — сказала она. — Я же говорила.

Кэндзо разглядел ростки, не спеша налил воду в кружку.

— Хорошо. Теперь посади ещё десяток так же. Если полезут, будешь говорить громче.

— Ты умеешь радоваться без того, чтобы испортить всё таблицей?

— Умею. Вот радуюсь. А таблица нужна, чтобы через месяц ты не решила, что помогли твои ругательства.

Мио фыркнула, всё-таки улыбнулась и дописала на листе: повторить на десяти семенах.

* * *

Через три недели хеш-тан оказался в тоннеле под западным корпусом. По этой старой сервисной трубе, оставшейся от соседнего комплекса, Мио ходила к колодцу: там не надо было пересекать открытую дорогу. Обычно здесь пахло мокрым бетоном, водорослями и старой тканью. Утром к этим запахам примешалась сладкая гниль, от которой хотелось дышать ртом.

Кай остановился у поворота и опустил корпус к кафелю. Шерсть на загривке встала дыбом, хвост прилип к животу. На тихое «ко мне» он только повёл ухом. Где-то впереди по стене протащили что-то мокрое.

Мио увидела боковую дверь, потом мысленно отсчитала до неё пять шагов. До поворота было десять. Сколько до того, кто шуршал в темноте, она не знала. Два коротких свиста отодвинули Кая на один шаг, на второй он уже не успел.

Из-за угла выползла рука. Пальцы мазнули по кафелю и оставили мутные полукруги. За рукой показалось худое тело в остатках спасательного жилета; на шее болтался свисток, стукая по груди при каждом движении.

Мио отступила к двери.

Хеш-тан наклонил голову. Потом пошёл быстрее.

Она дала Каю два коротких сигнала.

Пёс рванул в сторону, проскочил между ржавыми шкафами и исчез за боковым коридором. Существо повернулось на шум. Мио вытащила звуковой излучатель.

Она помнила: не прямо. Коротко.

Первый импульс ударил в стену у плеча хеш-тана.

Тот споткнулся. Ладони поднялись к вискам. Мио нажала снова — ещё короче. Существо развернулось не туда и ударилось о трубу.

Ей нужно было уйти. Кай уже должен был быть за дверью.

Но сверху сорвался кусок потолочной панели. Он упал рядом с ней, и Мио дёрнулась. Излучатель выскользнул из руки, прокатился по воде.

— Чёрт.

Хеш-тан поднял голову.

Мио увидела его глаза. Взгляд прошёл по ней, как по мигающей лампе: не узнал, только отметил движение.

Кай вернулся.

Он вылетел из бокового коридора, не лая, врезался существу в бок и заставил его повернуться. Потом побежал обратно, хромая на переднюю лапу.

Хеш-тан пошёл за ним.

— Назад! — крикнула Мио и дала длинный свист.

Кай остановился за дверью.

Мио достала вспышку. Руки тряслись так, что она два раза промахнулась по кнопке. Существо было уже у порога.

Она нажала.

Белый импульс ударил в тоннель. Хеш-тан застыл, выгнулся и сел на пол так резко, будто под ним убрали ступень. Мио подхватила звуковой излучатель, направила в стену слева от него и дала три коротких импульса.

Существо поползло к воде.

Мио не стала ждать, пока оно встанет. Длинный свист. Кай выскочил наружу. Она захлопнула тяжёлую дверь, вставила в ручку металлический лом и только тогда сползла по стене.

Кай подошёл, ткнулся мокрой мордой ей в колено и положил лапу на её ботинок.

Лапа дрожала.

— Я знаю, — сказала Мио.

У убежища Кэндзо сначала осмотрел Кая, потом Мио, потом мокрый излучатель, который она всё ещё сжимала в кулаке. Только после этого подвинул собаке воду.

Мио вывалила рассказ разом: поворот, спасательный жилет, упавшая панель, вспышка. На середине дед взял её за запястье. Пальцы у неё ходили мелкой дрожью.

— До двери ты бы дошла? — спросил он.

— Дошла. Но эта штука упала. Я... я не смогла её бросить.

— Испугалась?

Она кивнула, злясь на то, что он угадал без всяких приборов.

Кэндзо принёс тетрадь и положил перед ней открытой.

— В следующий раз бросай прибор. Кая и себя не заменишь. Коробку соберём другую.

* * *

За аккумуляторами пришлось идти к северному отелю.

В подвале гостиницы стоял резервный блок аварийного питания: тяжёлые герметичные свинцово-кислотные аккумуляторы когда-то держали в живых аварийный свет и лифты. Кэндзо нашёл его ещё до того, как Мио научилась сама читать схему. Тогда они забрали только две батареи: больше не могли унести. Теперь запас снова кончался. Без него не работали ни насос, ни вспышки, ни Микоши.

Дорогу к отелю перерезал мост через ливневой канал.

Половина моста лежала в воде. Другая держалась на одном ржавом пролёте. Сверху на нём застрял перевёрнутый микроавтобус. Под ним вода шла быстро и тёмно, таща ветки, пластиковые стулья и какую-то белую дверь.

— Я пойду первой, — сказала Мио.

Кэндзо подался к пролёту, но Кай сразу перегородил ему дорогу. Старик посмотрел на собаку.

— Сговорились, значит.

У перил Мио заметила старый трос. Он уходил к опоре и обрывался в воде; на дальнем берегу, у пальмы, торчала чёрная петля. Первой мыслью был микроавтобус. Она обошла его по краю канала и увидела, что колёса зажаты в трещине, а кузов висит на одном тонком куске арматуры. Дёрни верёвку в сторону, и железо поедет.

— Автобус не трогаем, — сказала она. — Он только делает вид, что держится.

Ниже по каналу из воды выглядывала бетонная труба. Человек там не пролез бы, зато на другом берегу, почти напротив, росло дерево с низкой веткой. Мио показала Каю фонарь, дала три коротких свиста. Пёс сунул морду в трубу, помедлил и исчез в грохоте воды.

Вылез он метров на пять ниже, поскользнулся, ударился плечом и всё равно обернулся к ней. Мио подняла ладонь. Кай сел возле дерева. Мио нашла рядом с пролётом узкую балку. Та прогибалась, но не шаталась. Она оставила рюкзак, прошла по арматуре, обмотала толстую направляющую верёвку вокруг ствола и вернулась, чтобы закрепить второй конец на бетонной трубе. Линия легла на уровне груди.

Из рюкзака Кэндзо достал две тонкие верёвки и четыре карабина. Одной он обычно страховал Мио на склонах за океанариумом; вторую держал для груза. Она собрала у него под мышками широкую грудную петлю из стропы, пристегнула первый карабин и пропустила через него страховочную верёвку. Оба её конца Мио унесла на дальний берег: один привязала к стволу, второй оставила себе. Получилась сложенная вдвое страховка. Вторым карабином она пристегнула грудную петлю Кэндзо к толстой направляющей, чтобы его не унесло под пролёт.

Только после этого Мио осмотрела Кая. На плече была грязь, крови не видно; сустав двигался, хотя пёс берёг лапу.

— Ушиб, похоже. Понаблюдаем.

— Наблюдаем, — согласился дед. — Он сам не расскажет, если станет хуже.

Кэндзо взялся за направляющую обеими руками, а Мио выбирала страховочную верёвку по мере его движения. Бетон под подошвой крошился. Внизу вода ударяла в опору, как мотор.

На середине он сорвался с балки. Карабин дёрнулся по направляющей, грудная петля приняла вес. Кэндзо ударился боком о бетон и застонал.

— Дед, держись.

— Не лезь назад.

Мио упёрлась ногой в корни и потянула ходовой конец на себя. Сложенная вдвое верёвка позволила приподнять Кэндзо ровно настолько, чтобы он снова нашёл балку ногой и ухватился за направляющую. Кай сидел у дерева, не мешая и не понимая, почему Мио не смотрит на него.

Кэндзо дотянулся до края только со второго рывка. Мио не бросилась к нему: села на мокрый бетон и заметила, что пальцы на её руках никак не хотят перестать дрожать. Кай лёг в тени, бережно вытянув ушибленное плечо.

Дед отпил воды, отдышался и посмотрел на пролёт.

— Верёвка спасла нам задницы. Мост всё равно паршивый.

— Мы же прошли.

— Перед обратной дорогой распишем порядок. Автобус не трогать. Балку сначала смотреть. Один человек за раз. Я сюда второй раз на авось не полезу.

Мио хотела спорить, но перед глазами стоял микроавтобус, зажатый на арматуре, и дедовы руки, соскользнувшие с троса. Она открыла тетрадь прямо на колене и записала маршрут.

В подвале отеля стояли четыре одинаковые тяжёлые батареи. После проверки под нагрузкой рабочей оказалась одна. Мио выругалась, провела ладонью по пыльным корпусам и сказала, что утром попробует снять панели с крыши.

Обратно аккумулятор переправили отдельно. Мио вернулась по балке, протянув за собой тяговую верёвку. Второй конец остался у Кэндзо. Он затянул корпус в стропу, пристегнул её к направляющей двумя запасными карабинами и привязал верёвку к стропе. Мио тянула батарею через канал, пока та не легла на бетон у её ног. Страховку переставили для обратного перехода. Только после этого Кэндзо пошёл следом, уже медленнее и с грудной петлёй.

— Про панели утром решим, — ответил Кэндзо. — Сегодня ты уже достаточно лазила.

* * *

MIKOSHI лежал в старом холодильнике для медикаментов. Название Мио знала давно: дед годами говорил, что складывает записи в Микоши. Саму коробку он ей до сих пор не показывал.

Мио знала этот холодильник. В нём дед хранил сухие батареи, пакетики с рисом и два флакона антибиотика, на которых уже почти стёрлись даты. Но сама коробка стояла за двойной стенкой, которую она заметила только потому, что Кай однажды царапал лапой металл.

Кэндзо вынул её вечером после возвращения из отеля.

Коробка была размером с небольшой медицинский чемодан, но весила больше, чем обещал её вид. Корпус дед вырезал из крышки аварийного контейнера. На нём неровными латинскими буквами было выбито: MIKOSHI.

— Почему «Микоши»?

Кэндзо провёл пальцем по неровным буквам.

— Переносное святилище. У нас на праздниках его носят на шестах по улице.

— Внутри сидел бог?

— Так говорили.

— А внутри этой коробки сидит электричество?

— Хуже. Инструкции.

Мио фыркнула.

— И ради этого надо было делать такую тяжёлую вещь?

— Ради того, что она пойдёт дальше нас.

Он открыл защёлки.

Внутри лежал электронный ридер с серым экраном, карта памяти в металлическом чехле, набор переходников, маленькая солнечная панель, моток провода, крохотный ручной генератор и два герметичных пакета с инструкциями. Все детали были пронумерованы. Под крышкой приклеена схема.

Мио включила ридер. Экран мигнул и показал простое меню:

МЕТОД

ВОДА

ЭНЕРГИЯ

ПИЩА

СЕМЕНА

ПЕРВАЯ ПОМОЩЬ

САНИТАРИЯ

СТРОИТЬ

СВЯЗЬ

ХЕШ-ТАНЫ

НЕУДАЧИ

— Ты всё это сделал? — спросила она.

— Своё я тут не выдумывал. Собрал то, что не жалко отдать дальше.

Мио листала разделы, потом подняла на него глаза.

— И всё? Фильтры, рация, как сушить семена?

— Ещё поломки. Они полезнее красивых побед.

Кэндзо сел на пол, прислонившись к холодильнику. Кай улёгся у его ног. На страницах были фотографии дедовых рук над ржавыми насосами, рисунки фильтров из бутылок и ткани, таблицы с температурой, ростками, напряжением. Встречались и короткие пометки: дождь испортил опыт; без навеса не повторять. Кай слышит раньше нас. Свет не равен свету.

Мио нашла раздел «Неудачи» и удивилась, что он заполнен плотнее остальных.

— Это зачем хранить?

— Чтобы кому-то не пришлось снова сжечь проводку и отравить воду тем же способом. Я бы сам многое отдал за чужую тетрадь тридцать лет назад.

Первым в меню стоял «Метод». Внутри, на голом сером экране, были две строки:

ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ — НЕ ВЕРЬ МНЕ. ПРОВЕРЬ.

Не записывай только ответ. Запиши, как ты его получил.

Первую строку Мио прочла два раза, потом фыркнула.

— Даже в коробку меня достал.

Кэндзо попытался закрыть защёлку. Крышка дважды соскочила с дрожащих пальцев.

— Я не могу идти за тобой с тетрадью всю жизнь, — сказал он. — Вот и придумал себе замену. Плохую, тяжёлую и с батареей, которая когда-нибудь сдохнет.

* * *

Они увидели объект через месяц.

Ночь была душной. Днём дул ветер, но теперь море застыло. У причала вода лежала сплошной чёрной плёнкой.

Кай проснулся и сел у двери.

Мио вышла следом за ним на бетонную террасу. Сначала она подумала, что над горизонтом висит низкое облако. Потом поняла: облако не заслоняет звёзды такой ровной линией.

Объект был огромным.

Он уже висел над океаном, там, где заканчивалась тёмная вода: без огней, гула и видимого движения. Под ним расходилось широкое кольцо — медленно, без пены, будто море поднималось и опускалось одним глубоким вдохом.

На соседнем холме зажглись два фонаря. Потом ещё один. В развалинах гостиницы хлопнула дверь. Люди смотрели издалека и не кричали.

Кэндзо спустился на террасу в спасательной куртке, надетой прямо на рубаху. Он не взял Мио за руку, хотя она протянула её; перехватил перила и сам дошёл до края. Кай тёрся носом о его колено.

— Что это? — спросила Мио.

Старик сплюнул через плечо, будто ответ раздражал его заранее.

— Чёрт его знает.

Они стояли у перил, пока тень не уползла за дальнюю воду. Мио запомнила неровный край над маяком, кольцо без пены и то, что морская гладь рядом с ним была неподвижной. Домой они вернулись молча; уже в коридоре Кэндзо велел Мио до утра к берегу не подходить.

К рассвету тень пропала. Вдоль воды от мыса до старого порта плавала мёртвая рыба. Кэндзо даже не подошёл ближе, развернул Мио и Кая к убежищу. В тетрадь она внесла коротко: рыба после ночного объекта. Не трогать.

* * *

После Микоши Мио стала ходить за водой одна. Кэндзо больше не проверял перед выходом каждый узел на рюкзаке и не выбирал ей дорогу; однажды она просто нашла на верстаке записку: вернись до дождя.

Кай заболел после берега. Его вырвало дважды, потом он лёг к стене и отвернулся от миски. Кэндзо сел рядом, переводя дыхание после лестницы, а Мио, не дожидаясь приказа, пошла к старой луже, из которой Кай пил накануне. В трещине возле слива нашлась засохшая полоса моющего средства. Она оставила Каю чистую воду, убрала еду и до рассвета не ложилась: сидела с часами, слушала его дыхание, отмечала, встаёт ли он и отзывается ли.

Наутро Кай сам дошёл до миски. В дедовой тетради вечером появилась строчка, которую Мио заметила случайно: Она не ждала команды. Он уже спал, уронив ладонь на край стола.

Перед штормами они поднялись к солнечной панели. Кэндзо потянулся к контроллеру, и Мио увидела, что он держит не тот разъём.

— Не трогай. Смотри на синюю ленту.

Весенняя фотография лежала у неё в чехле для документов. На снимке синяя изолента обнимала нужный провод у самого разъёма. Кэндзо посмотрел на картинку, буркнул что-то себе под нос и убрал руку.

— Старею, — сказал он.

— Это давно ясно.

Обратно он шёл хуже обычного: дважды останавливался, у берега сел на бетонный блок и закашлялся. Мио сунула ему термос и забрала из рук отвёртку.

— Хватит на сегодня. Провод переживёт ночь, ты тоже постарайся.

Он хотел возразить, но вместо этого допил воду. Кай шёл между ними, ни разу не убежав вперёд.

* * *

В ту ночь дед долго работал.

Он сидел у стола с включённой лампой, проверял разъёмы Микоши, потом снимал очки, протирал их краем рубахи и снова надевал. Мио проснулась от тихого щелчка защёлки.

— Иди спать, — сказал он.

— Ты тоже.

— Сейчас.

Кай лежал рядом с его стулом, положив морду на лапы. Когда Мио снова открыла глаза, лампа уже не горела.

Утром за стенами звенели цикады, море работало о бетон, над разбитым бассейном кричали птицы. Не было только дедова короткого кашля перед тем, как он вставал.

Кай стоял возле кровати.

Он ткнул носом в руку Кэндзо. Потом ещё раз, осторожнее. Старик не пошевелился.

Мио села.

— Дед.

Кэндзо лежал на спине. Одна ладонь была закрыта на груди, другая свисала к полу. На запястье темнела тонкая полоска от ремня часов. Между бровями осталась привычная складка.

— Дед.

Она сказала громче. Потом взяла его за плечо.

Кай тихо заскулил — хрипло, на одном выдохе. Потом лёг у кровати и вытянулся так, что касался лапой дедовой руки.

Мио не плакала сразу.

Она принесла воду, поставила стакан на стол и тут заметила, что в лампе снова треснула изоляция. Зачем-то взяла отвёртку.

Кэндзо не встал и не спросил, что она наблюдала.

Тогда она села на пол.

Кай положил голову ей на колени.

* * *

Мио похоронила деда на склоне за океанариумом, где росли два старых баньяна.

Земля была мокрой и тяжёлой. Кай сначала пытался копать рядом с ней, потом сел и смотрел, как она работает. Мио сделала всё, что дед учил делать с телом: выбрала высокое место, далеко от колодца, отметила его на бумажной карте. Раздел «Санитария» она не открывала, пока работала. И так знала, что делать. Вечером всё равно сверила шаги.

На следующий день она собрала рюкзак.

В него вошли Микоши, тетрадь Кэндзо, солнечная панель, ручной генератор, свистки, вспышка, звуковой излучатель, запас батарей, вода, нож, два пакета семян и миска Кая. Разрядник она пристегнула снаружи: в рюкзак он не помещался.

Перед уходом Мио решила зарядить Микоши.

Она соединила панель, поставила её на солнце, включила индикатор.

Ничего.

Она проверила разъём. Потом переключатель. Потом батарею.

Ничего.

Грудь сжало от знакомой злости.

— Ты бы сейчас сказал, что оно не работает, — сказала она пустой комнате.

Кай посмотрел на неё от двери.

Мио закрыла глаза.

Она достала тетрадь.

На первой странице стояли дедовы столбцы.

Наблюдение.

Индикатор не горит. Панель сухая. Солнце есть.

Что изменилось?

Ночью был дождь. Коробка стояла у окна. Провод тёплый.

Что осталось одинаковым?

Панель. Ридер. Батарея.

Она открыла корпус. На входном разъёме и у ножки диода белела соляная корка. Соль тянулась тонкой дорожкой по пайке. Мио вытерла её сухой тканью, проверила соединение. Контакт шатался.

Первый раз она припаяла его криво. Индикатор не загорелся.

Руки начали дрожать.

Кай подошёл и ткнулся носом в её локоть.

— Не сейчас, — сказала Мио.

Он не ушёл.

Она посмотрела на неудачную пайку.

Результат: не сработало.

Записала.

Сняла припой, промыла контакт спиртом, просушила тёплым воздухом над лампой, закрепила провод заново. Проверила не на глаз, а тестером. Поставила панель на место.

Зелёная точка загорелась.

Мио выдохнула и несколько секунд смотрела на зелёную точку.

На экране Микоши открылось меню. Вверху списка по-прежнему стоял раздел «Метод».

Она нажала на него.

Первая строка оставалась прежней:

ЕСЛИ ТЫ ЭТО ЧИТАЕШЬ — НЕ ВЕРЬ МНЕ. ПРОВЕРЬ.

Мио закрыла устройство. Положила его в чехол. Потом взяла бумажную тетрадь.

На последней странице, среди схемы насоса и пятна от чая, дед написал:

Если вода чистая — проверь. Если прибор показывает ноль — проверь. Если старик говорит, что прав, — особенно проверь.

Она провела пальцем по буквам.

Кай ждал у двери. Уши стояли, хвост был неподвижен. За разбитым стеклом начиналось утро: мокрые пальмы, порт, дорога на север и море до самого мыса.

Мио подала один короткий свист.

Кай встал рядом.

Они вышли из убежища. На северной дороге Мио вынула карандаш, помедлила и записала время выхода.