Головастик (Интергейт 2184 н.э.)

Глава 1

Я иногда разговариваю с Головастиком. Приблизительно похожую на моё исполнение картину, я наблюдал на лестничном марше напротив собственной квартиры. Упившийся в полнейший студень сосед (я даже не вспомню, встречался ли я с ним после того случая когда-то ещё), сидел на ступеньке в обнимку с замызганным псом (где он его умудрился встретить, да ещё и протащить за собой мимо будки консьержа – не иначе, целая научно-фантастическая история) и со всей собранной в кулак убедительностью, сопровождая всё потоком железобетонных аргументов, доказывал абсолютную правильность его, соседа, жизненной позиции. Без надежды на адекватную монологу ответную реакцию. Или, пёс ему всё ж, что-то отвечал?..

Головастик никогда не отвечает.

Сейчас не напрягаешься. Нормально всё. Это как разговаривать с кошкой, тратя время за мытьём посуды. Ни слова не получишь в ответ, но хотя бы не заподозришь, что у тебя течёт крыша. С неодушевлёнными предметами такие случаи сложнее. Или с собственным отражением в зеркале… Но, вот, первое знакомство характеризовалось иной эмоциональной спектрограммой. Никогда до работы на «Эгершельде» не находился к таким, как он, столь близко. В окрестностях Юпитера его собратьев полно. Да что там: их и выращивали для той самой, не так уж давно минувшей войны. Мало того, «Аббадон» перевозил на Землю, по истечении их служебного контракта, таких вот «дембелей». Просто, допуском в трюм я не обзавёлся, а корабль, всё ж, был в своих размерах чертовски здоровым – можно прожить в нём годы, так и не увидев ни разу доброй половины его внутреннего пространства.

Герметичная среда обитания, в которую погружён Головастик, и которая есть неотъемлемая его часть, позволяет ему легко справляться с долгими перегрузками, какие способны убить любую прямоходящую особь. Он прекрасно чувствует себя в невесомости и с лёгкостью ориентируется в трёх пространственных измерениях, минуя излишнюю надобность в нашем неуклюжем жонглировании двумерными проекциями бытия. То есть обладает, данными природой преимуществами, которых человек лишается по случаю рождения. Как раз теми, что ценны в космической войне. Ведь он – не смолкшее её эхо, патентованный продукт военных биотехнологий, которые удачно легли поверх стратегической карты вдохнувшего свежесть перемен мира.

Его жизненное пространство – созданный усилиями биотехов двухметрового диаметра пузырёк – суть гипертрофированная функциональная модель женской матки.

Помню, как застыл перед жизнеподдерживающей скорлупой, увешанной контроллерами, опутанной трубками и проводами. Как поддавшись дурацкому любопытству, лишь с третьей попытки сумел выцыганить у системы визуальный компилят текущей эхограммы, дабы разглядеть, как там всё устроено внутри. Увидел мешок, скроенный из мышц, кровеносных сосудов, эпителия, с буграми эндокринных желёз. Управляемо выращенную из клонов материнских клеток утробу. Более всего с виду она походит на огромную раковую опухоль, взлохмаченную сетью метастаз, что жадно тянутся к техническим узлам снабжения. К воде, обогащённой до рвотной приторности глюкозой, к осмотическим пакетам с протеинами и глицеридами. К шинам и портам логического контура обратной связи, модулированной в аналоговый поток.

В околоплодных водах, в нежном ламинарном волнении стебельков цитоскелета, плавает настоящий, так и не дождавшийся рождения человеческий ребёнок. Сформированный на сколько-то шагов дальше, чем эмбрион. Он самый Головастик. Кимат. Восьми лет, если отсчитывать возраст от первого деления зиготы. Так указано в биопаспорте. Под тонкой розовой кожей классические пропорции акушерских снимков – короткие ножки, ручки, лишённые ногтей пальчики. Веки смежены, младенческое лицо в ангельском спокойствии. Тот самый образ, призванный вознести смотрящего в окситоциновые небеса дистиллированной святости. Тот самый, от которого меня пробирает антарктический озноб. Пуповина тянется к темнеющей блямбе плаценты. Вес «плода» немногим меньше десяти килограмм – достаточный для комплекта органов, обслуживающих вполне дозревший для своих задач мозг.

Я заметил тогда скользнувшую по его губам улыбку. Уверен, что именно её. Был ли то признак, если не радости, то каких-то положительных эмоций? Или то лишь нервный тик, либо какой-то другой отклик на системный диалог, пробежавший пакетом сигналов по мозговой коре? Применимы ли вообще к этому существу те реакции, которые мы считаем для себя обыденными? К существу, не оперирующему привычными людскими категориями в принципе?

И не научится оперировать уже никогда – черта невозврата пересечена и осталась далеко за спиной. Даже широко открытыми, его глаза не увидят ничего, что представляло бы интерес, способный дать стартовый толчок распознаванию образов. Вся высшая сенсорика прочерчена по его телу татуировкой акульих магниторецепторов, чья витиеватая сеть накоротко замкнута на зрительный и слуховой центры. Сигналы, модулированные в аналоговый формат «предмозгом» утробы передаются по электролиту плацентарной жидкости. Кожа для него суть основной сенсорный орган, настроенный регистрировать раздражители, что доносятся из окружающей вселенной. Ортодоксальный видеоряд и звуки – лишь узкополосные помехи, беспокоящие постольку поскольку. Мутные пятна и невнятный шум. Взращённая на субстрате человеческой эволюционной нейрофизиологии программная прошивка гораздо более доброжелательна к мультиконтекстным сингулярным протоколам, нежели к медлительному человеческому мышлению. Без переводчика мы не поймём друг друга; да и с оным – лишь оба сделаем вид, будто нам это удалось.

Тот же чуждый холод, парадоксально сквозящий от существа, которому от природы надлежит быть тёплым в любом из иносказательных вариантов этого качества. Холод, как и от космоса, когда вспоминаешь о его пустоте. Пред мои очи мирно дремлет нечто, шагнувшее по иной эволюционной тропинке, хотя начало у нас было общим.

С той сверхсообразительной штуковиной, что в покрытой изморозью банке находится всего лишь за вот этой перегородкой, ему договориться гораздо проще. Собратом по разуму ему скорее доводится эта частичка поселившегося в толще атмосферы Юпитера сверхорганизма. Набранный в пипетку культиват омниразума, пророщенный из криогенной органической протоплазмы, как плесень покрывающий фрактальную структуру карбидного сердечника. Тандем, призванный специально для того, чтобы управлять кораблём и поддерживать хилую жизнь его обитателей. Но в любой паре найдётся старший, это уж – аксиома жизни. Головастик лишь дубль-пилот, которому уготовано подменить фальшразум в кресле водителя, только если случится событие исчезающе маловероятное. Если, например, метеорит прошибёт стенку и угодит тому точно в квантовые мозги.

А остальные трое, наивно ставящие себя на ту же ступеньку смышлёности, даже придатком не тянут. Всего лишь мусорная ДНК филигранно отлаженной машины. Ничего серьёзного. Скачущие по веткам, вычёсывающие блох в шерсти друг у друга, и порой строящие рожи из-за прутьев вольера. Нечто забавное, но сомнительно, что полезное. Ладно… пускай, просто – пассажиры…