Голос Леса

Глава 1

Посвящается Хаяо Миядзаки

-…Скажи мне, человек, зачем твоё племя плодит самое себя? Почему ваши женщины продолжают слушаться старых инстинктов и вновь и вновь вынашивают и рожают ваш слабый, недолговечный вид?..

Саймон приподнял тяжёлую после обморока голову и в который раз с плохо сдерживаемым содроганием посмотрел на вопрошающего.

Здесь под пологом древних деревьев царил полумрак. Но света хватало, чтобы сидящая на корточках фигура предстала во всей своей отталкивающей красе. Существо отдаленно походило на человека: прямоходящее, две руки, две ноги, удлинённая книзу голова… На этом сходство заканчивалось. Контур тела был чёток, а вот остальное тонуло в тошнотворно-завораживающей тьме. Словно существо было сделано из почти непрозрачного тёмного стекла или льда, с плавающими внутри болотными огоньками. Или как будто это сама болотная вода восстала и приняла антропоморфный облик…

Лица, морды или чего-то подобного у твари не было. Обращённая к Саймону лицевая часть головы была пустой и гладкой. Но раненый остро ощущал чуждый взгляд, как что-то физическое. Ему чудилось, что его то и дело трогает нечто, не холодное, не тёплое, но весьма вещественное.

Из-за отсутствия и подобия мимики понять настроение существа было невозможно… И голос, задававший вопросы, исходивший откуда-то из мерцающих, полупрозрачных глубей его тела, был лишён эмоциональных оттенков.

Саймон сглотнул, ощущая очередной приступ дурноты. На теле твари в произвольном порядке то и дело поднимались, свивались и шевелились какие-то щупальца и тонкие нитевидные отростки. Они появлялись то на лицевой части создания, то на конечностях. Временами щупальца вытягивались и разрывались на отдельные сгустки, которые либо погружались обратно в тело существа. Либо пульсирующими каплями поднимались вверх – в густые тени вековечных крон…

Нитевидные «усики» медленно колыхались, свивались, вздрагивали, и тогда на их кончиках возникала россыпь крошечных светящихся точек, срывавшихся вслед за «каплями» вверх. После этого «усики» втягивались в жуткую плоть…

Саймон и хотел бы отползти подальше, но не мог. Потеря крови повлекла слабость, тошнота подкатывала от любого движения. По счастью, раздирающая тело боль теперь не донимала его: когда его нашло это создание, оно что-то сделало – и физические страдания отступили.

Существо перенесло раненого человека в это укрытие под покровом Леса, подальше от шныряющих у его границ хищников и падальщиков… И вот сидело в каких-то паре метров, взгромоздившись на давно поваленное, утопающее во мху дерево. И задавало странные вопросы. Ещё ни разу не дождавшись ответа, повторяло их снова и снова.

Саймон признался себе, что попросту боится отвечать. Дремучие инстинкты, некая память о мифическом прошлом предков криком кричала, что неверный ответ повлечёт за собой неминуемую гибель… Или что-то похуже.

Нынешняя его память услужливо подбросила сведения, скорее даже, слухи о во истину бесчеловечном, аморальном поведении Зелёных Духов. Так этих тварей называли в людских поселениях. Сами себя они называли Голосом Леса…

Саймон чётко осознавал, что главный ужас тех свидетельств заключался в немыслимо чуждом образе мысли эти существ. Лес продолжал наступать на остатки человеческих колоний, а люди – всё более отчуждались от окружающего безвозвратно меняющегося мира.

И похищения людей, свершаемые Зелёными Духами, страшные последствия контактов с ними – более психические, чем физические – были не следствием их изощрённой дьявольской натуры. Через своих исчадий Лес исследует уцелевший после первой экспансии, но неудержимо вымирающий вид. Саймон был одним из немногих, кто понимал это. И ничего не мог поделать со всеобщим страхом и отвращением ко всему, что исходило из Леса…

Существо, выдержав очередную молчаливую паузу, вдруг качнулось вперёд. Все отростки на его теле зазмеились и тоже дёрнулись вперед – к беспомощному распростёртому человеку. Саймон с ужасом и бесконтрольным омерзением понял, что они вот-вот коснутся его…

-Так… мы… продолжаем себя! – урывками втягивая воздух, хрипло ответил мужчина, тщась привстать на локтях и хоть немного отползти подальше.

Существо замерло, словно размышляя. Затем вернулось в прежнюю позу, не отводя от Саймона лицевой части. Искорки внутри него продолжали медленный танец, вызывающий головокружение, но человек боялся даже ненадолго прикрыть глаза. Наконец, бесцветным бесполым голосом оно спросило:

-Зачем?

-Что?! – растерянно выдохнул Саймон и внутренне обмер. Ответ! Он не дал ответа на вопрос!..

-Зачем твой вид плодит потомство, обречённое на короткий жизненный биологический цикл и умирание?

-Н-но… - Человек растерялся ещё больше. В голове вертелись обрывки научно-теологических догматов, доказывающих божественно обусловленную необходимость и обязанность к размножению. – Так… так мы… не исчезаем…

-Вы всё равно умираете, - пустым голосом возразил Зелёных Дух. Помолчал немного, шевеля своими гадкими отростками, и снова заговорил: - Я не вижу смысла в вашей репродукции в связи с вашим скоротечным жизненным циклом.

-Но сказано, что в детях родители и все предки обретают бессмертие! – выпалил Саймон и почувствовал странный стыд и неловкость за бездумно цитируемый догмат. – Так… так нам заповедано!..

-Заповедано? – Если бы существо обладало хоть толикой человеческого поведения, Саймон бы решил, что оно иронично усмехается. – Бессмертие – в детях? Какая немыслимая несуразность.

Раненый мужчина ощутил, что иррациональный стыд усиливается. Зелёный Дух не менял позы, блёстки внутри его тела не вспыхнули ярче. Но то, что он сказал далее, могло бы быть сказано едким и беспощадным тоном:

-Вы, люди, множившиеся обильнее иных насекомых этого Мира, пришедшие сюда из загубленного вашими же заповедями родного обиталища; вы ничему не научились и слепо продолжали следовать заложенному когда-то инстинкту самосохранения. Мало того, вы ещё и обосновали это в ваших этико-моральных учениях и догматах веры, сплетенной из отжившей теологии и закосневшей науки. Бессмертие! Если бы ваши потомки сохраняли весь объём знаний и опыта, обретённый предыдущими поколениями; если б прикладывали усилия и развивали их полноценно, а с ними – и весь ваш вид!.. Но ваши младенцы рождаются слабыми и беспомощными, да к тому же совершенно беспамятными, кроме примитивного набора удовлетворения физических потребностей. Взрослые же особи способны передать им столь скудное количество знаний и всё столь же примитивных навыков, что заявлять о бессмертии через потомков – просто лицемерное оправдание физиологической похоти!

Ваши женщины прикрываются щитом материнства, заботы о потомстве и самопожертвовании ради него. Ваши мужчины продолжают потакать своим вожделениям: похоти, жажде обогащения и власти… Но дети, а с ними и весь ваш вид – так и остаётся быстро изнашиваемыми кусками плоти, с неразвитым и не желающим развиваться разумом.

Ты будешь утверждать, что твой вид создал науку, искусство, мораль. Но наука – стала тем, что уничтожило ваш родной мир и само людское мироздание. Искусство было лишь игрушкой и способом потешить тщеславие, а мораль – оправдывала всё это…

Вам были даны возможности превзойти дремучие установки плоти и физиологии. Вырастить в себе великий разум – и давно превзойти эти жалкие оболочки! Но вы предпочли лелеять плоть, ублажать свои желания, возвышая и отчуждая себя от принявшего вас Мира!.. Вы не желали меняться, и получили то, что хотели: Мир изменился, вы – нет. Даже после всех тех катастроф, что твой вид обрушил на Мир, Он возродился – изменённый. Лес, Море, Горы, Пустыни, Вулканы: все изменились, излечили нанесённые вами раны… Обрели разум…

Но твой вид предпочёл гордыню и не пошёл с Ними по пути разума…

Ты говоришь, что в детях длится бессмертие твоего вида… А что вы, их производящие, им предлагаете, приводя их души в смертную плоть? Всё те же нужды и страсти, неразвитое мышление и мнимое превосходство над другими видами и всем Миром. Вы преподносите им идею разделения даже внутри своих сообществ – и вымираете, не желая понять, в чём ошибка…

Зелёный Дух пошевелился и выпрямился одним текучим движением. Стоя на длинных зверообразных ногах, когтями впиваясь в замшелую кору, он нависал над онемевшим человеком. Так же нависали и далёкие древние кроны – нет, весь Лес, что Саймон ощутил с какой-то болезненной ясностью. Вместе с этим пониманием он пережил и вовсе необъяснимую зависть к тому, что создание является частью этих деревьев, и мха, и насекомых, вьющихся в сумрачном прохладном воздухе…

…и даже частью его – распростертого раненого человека…

-Лес никогда не стремился уничтожить твой вид, - снова заговорил Зелёный Дух. – Даже когда ваша экспансия привела к катастрофическим последствиям. Он говорил, но вы отказывались слушать. Он предлагал дары, но вы отвергали их, пока не стало слишком поздно… И вот Лес говорит с вам языком вашего вида… Но вы опять не слышите, затворившись в своей смертной плоти и слепой к ней привязанности, и упрямо плодитесь с тем лишь, чтобы продолжить свой страх.

Он умолк, и повисшая на несколько минут тишина показалось Саймону мучительнее тех часов, что он израненный провёл на границе Леса. Душу его раздирали гнев, стыд, протест, ужас, надежда… Стремление доказать, объяснить, опровергнуть, убедить, проклясть – и взмолиться о помощи…

Саймон не выдержал, зажмурился, но сдержать накипевшие, обжигающие слёзы не сумел. Принять слова Зелёного Духа, признать их правоту, а с этим – признать и ошибки нынешнего и всех прошлых поколений – это было больнее и тяжелее всех телесных ран.

-Ваши дети… - Бесцветный голос существа заставил Саймона открыть глаза. – Возможно, в них действительно и есть ваша надежда. Не на бессмертие – на готовность идти дальше и меняться вместе со Мной…

С этим словами Голос Леса не отвернулся, но перетёк так, что оказался спиной к Саймону и нечеловечески плавным скользящим шагом направился прочь. После его ухода осталась только тишина Леса: живая, вздыхающая, трепещущая – и не трогающая обессиленного мужчину.

Саймон, откинувшись в изнеможении на спину, закрыв глаза, откуда-то знал: его не тронет никакое порождение Леса будь то зверь, насекомое или растение. Ему позволят отлежаться, пока он не найдёт в себе сил выползти из-под прикрытия Леса. Тем же неведомым знанием, мужчина чуял, что он находится неподалёку от одного из хуторов, куда приезжала вести занятия для детей…

…и ещё из памяти начали проступать позабытые, подёрнутые туманом образы детства, такие далёкие, что давно казались сном…

…Мальчик лет четырёх-пяти в мешковатом комбинезоне стоит на самой границе запретного Леса. Взрослые заняты встречей гостей и подготовкой к сегодняшней ярмарке. Кто в такой суете углядит за меленьким непоседой?

И вот он стоит, и дух перехватывает от восторга и предвкушения чего-то необыкновенного; и напрочь забыты все внушения матери и тётки об опасности Леса; забыты все жуткие истории о чудовищах и тварях, только и мечтающих высосать кровь из непослушных мальчишек…

Потому что из таинственного зелёного сумрака выступает высокая нечеловеческая фигура, видная на просвет, словно сделана из затуманенного изнутри стекла. Внутри фигуры плавают и поблескивают красивые огоньки. Это так здорово, что мальчик восторженно вскрикивает и хлопает в ладоши.

Существо приближается текучим движением, странно изламывается в спине, чтобы наклониться к ребёнку. В гладкой поверхности лицевой части его головы мальчик видит своё отражение: расплывшееся, с жабьим ртом до ушей и ползающими искорками, словно зеленые веснушки. Он заливисто хохочет и корчит рожи. Потом протягивает руки и отважно трогает прямо за это зеркальное гладкое лицо…

…и они потом говорят и говорят, без слов, и это даже не разговор со словами и звуками, но мальчику всё равно. Потому что в это время он побывал травой, деревом, жуком, страшным чащобным хищником, быстроногой добычей того, рыбой в реке, головастиком в луже и даже самой лужей… Мальчика было много-много и в тоже время – один, и это было так здорово, потому что он был мамой, тётей, ворчливым дедом, маленькой совсем недавно родившейся сестрёнкой, и даже папой, хотя тот давно был похоронен и стал частью земли…

…мальчик бы ещё говорил и говорил со своим новым другом, играя с ним «быть-всем-и-каждым», но крики взрослых со стороны хутора разрушили их беседу.

Мерцающий всеми оттенками лесной зелени, Голос Леса распрямился и текучими движением скрылся среди деревьев. Он не прощался, потому что никогда не разлучался ни с мальчиком, ни с остальными. А ребёнок, счастливо улыбаясь, махал ему рукой в след и кричал:

-Саймон! Меня зовут Саймон! Я обязательно приду завтра! Ты подождёшь?

Лес не ответил тем же образом: голосом, словами. Но мальчик знал: конечно, подождёт. Поэтому развернулся и, беспечно размахивая руками, побежал на зовущие его голоса родных…