Глубина 67

Глава 1

ГЛУБИНА 67

НАВЯЗАЛАСЬ

Осень 1967 года. Инфильтрация шла уже восемьдесят четыре года.

В мире больше не было мест, где о ней не знали. Летающие острова проплывали над городами по расписанию — как поезда. В газетах писали о трудовых подвигах метростроевцев и о том, что надо быть бдительными к нестабильным аномалиям. По радио передавали сводки: где зафиксированы новые очаги, где удалось локализовать, где, наоборот, пришлось эвакуировать посёлок.

Люди привыкли. Жили дальше.

Арахниды давно заменили собак и кошек. Служебные — помогали на стройках и в зонах отчуждения, домашние — дремали на диванах, свернувшись клубком из восьми лап. Дети таскали их за лапы, старушки кормили с рук, и никто не вздрагивал.

Под Москвой строили метро. Не то, что возило пассажиров до войны — его закрыли ещё во Вторую волну, когда под землёй начало просыпаться то, чему там не место. Строили новое — глубокое, укреплённое, с гермозатворами и системами раннего оповещения. На всякий случай. На случай, если Инфильтрация решит напомнить о себе громче обычного.

Стройка дышала, скрежетала, материлась. Пахла мазутом, сырым бетоном и той особой гарью, что остаётся после работы биомеханоидов. Люди в касках сновали между вагонетками, кто-то курил, кто-то пил чай из гранёных стаканов, кто-то материл начальство. Обычный день. Если не считать того, что под ногами, в темноте, могло лежать то, что не должно было существовать.

Марков шёл через стройплощадку, стараясь не ступить в жижу. Не помогло — ботинки хлюпали с первого шага. Сапоги — расходник, ноги — нет. Но ноги пока терпели.

Справа, у будки, двое в грязных робах пили чай. Один, молодой, проводил Маркова взглядом, что-то сказал напарнику. Тот хохотнул. Марков сделал вид, что не слышит. Слышал, конечно. Но реагировать на шутки рабочих — себя не уважать.

Из времянки донёсся голос начальника штаба. Тот кому-то втюхивал по рации — слов не разобрать, но интонация обещала разнос. Марков мысленно перебрал, кто из его мог сегодня накосячить. Вроде никто. Но начальник умел находить поводы.

Охранник у входа читал «Правду», прислонившись к косяку. Краем глаза скользнул по Маркову, узнал, кивнул — и снова в газету. Свои, чего зырить.

Марков толкнул дверь.

Внутри пахло махоркой, дешёвым чаем и сырым бетоном — здесь этот запах не выветривался никогда. За фанерной перегородкой гудели насосы, откачивая воду из тоннеля. Гул был ровный, тяжёлый, как дыхание большого зверя.

Начальник штаба сидел за столом, заваленным схемами. Китель расстегнут, лицо мятое — с утра уже мятое, хотя день только начинался. Перед ним на стуле сидел Марков — подтянутый, но не выспавшийся: под глазами мешки, на щетине — намёк на то, что брился наспех, в темноте, чтоб никого не разбудить. Жены не было, но привычка осталась.

У двери, прислонившись плечом к косяку, стоял Сидоров. Прапорщик жевал спичку, покусывая её в углу рта. Форма на нём сидела мешком — но весь он был собранный, как пружина, готовая распрямиться в любой момент. Спичку он менял каждые полчаса, и никто не знал, откуда он их берёт.

На столе у начальника штаба стояла кружка. Чай давно остыл — сверху уже плёнка собралась. Он машинально брал её, делал глоток, морщился и ставил обратно. Марков видел этот ритуал сотни раз и каждый раз удивлялся: ну почему он не нальёт горячего?

Рация на краю стола потрескивала.

— ...третий забой, приём... Насосы не тянут... Тут воды скоро будет дох... Срочно механ... В смысле спит? Ох я ему дам...

— ...да иди ты со своими насосами! Тут генераторы почти сдо... Темно будет скоро как в жоп... — пробивалась ругань сквозь помехи.

Из-за стены вдруг кто-то заорал: «Куда прёшь, стоять!» — грохот, мат, и следом смех.

Начальник штаба даже ухом не повёл. Ткнул пальцем в карту:

— Седьмой. Проходчики вскрыли старую выработку. Дальше не пошли.

Он помолчал, потёр переносицу.

— У троих галлюцинации. Один сказал, что слышит «зов подземки». Вусмерть перепугался.

Поднял глаза на Маркова:

— Ваша задача: спуск, разведка. Если что — отметите, наверх. Группа зачистки подойдёт после вашего сигнала.

Пауза.

— Без самодеятельности, Марков.

Марков кивнул:

— Понял. Состав группы: я, Сидоров, трое бойцов. Спускаемся в десять.

Сидоров молчал. Только сплюнул размокшую спичку в банку и достал новую.

Начальник штаба хотел что-то добавить — и не успел.

Дверь позади Маркова распахнулась так, что чуть не слетела с петель. Охранник только и успел крикнуть: «Стоять, вы куда!» — но она уже была внутри.

На пороге стояла девушка. Лет двадцать три — двадцать пять. Куртка полевая, явно не по размеру — рукава подвернуты, но всё равно болтаются. На плече — потёртый армейский рюкзак, перешитый под себя, с дополнительными карманами. На голове — вязаная шапка, сбившаяся набок. Запыхалась. На локте — свежая грязь. Щёки раскраснелись.

Правая рука машинально потёрла левую ладонь — там, где под тканью перчатки угадывался старый шрам. Она перехватила себя и отдёрнула руку.

В руках — папка, перетянутая резинкой.

Она перевела дух:

— Товарищ начальник... я... подготовила обоснование.

Начальник штаба смотрел на неё так, будто в его кабинет залетела чайка. Глянул на охранника за спиной девушки. Тот понял: наряд на чистку реактора (так здесь называли полевой туалет) он заработал.

Девушка, не дожидаясь разрешения, подошла к столу, положила папку поверх карт, развязала резинку. Листы легли ровной стопкой — машинопись, схемы, фотографии.

— Я из лаборатории арахнидов. Аспирантка. Профессор Градов сказал, что вы сегодня отправляете группу на разведку аномальной активности.

Говорила быстро, будто боялась, что перебьют.

— Я проанализировала предварительные данные. Сигналы, характер галлюцинаций, состав грунта из пробы.

Ткнула пальцем в лист.

— По описанию, там могут быть образцы, которых у нас ещё нет. Если мы возьмём пробы до зачистки, это даст науке материал на годы вперёд.

Начальник штаба поднял руку:

— Стоп. Девушка, вы кто?

— Елена, — сказала она. — Елена Васильева. Выпускница биофака МГУ. Тема диплома — вторичные биомаркеры в зонах обитания инфильтратов. Два месяца стажировки, пять выездов в зону отчуждения...

Начальник штаба глянул на Маркова. Тот смотрел в стол.

Сидоров тихо, почти не разжимая губ:

— Лёха. Это что?

Марков так же тихо:

— Пока не знаю.

Елена услышала. Обернулась к Сидорову:

— Если там спящий инфильтрат — вокруг него экосистема, сопутствующие формы. Ваши бойцы не соберут нужных образцов. А после зачистки мы никогда не узнаем ничего нового.

Сидоров сплюнул спичку в банку, достал новую, зажал в зубах. Помолчал. Потом медленно, будто нехотя:

— Девушка. Там темно. Там сыро. Если аномальная активность возрастёт, бежать придётся быстро.

Пауза.

— Бывали в таких?

Елена смотрела прямо:

— Бывала. Комсомольская-кольцевая, прошлый год. Гнездо арахнидов. Шла в группе учёных.

Пауза.

— Никто не жаловался.

Сидоров чуть приподнял бровь. Коротко, едва заметно. И снова уставился в пространство.

Начальник штаба листал папку. Хмыкнул. Листал дальше.

— Градов, значит... — Поднял глаза на Елену. — Старый хрыч, но голова варит.

Он снял трубку телефона, покрутил диск. Послушал гудки. Положил обратно.

— Он не отпустил, — честно сказала Елена. — Сказал, что я сумасшедшая. Но запрос подписал.

Сидоров фыркнул. Марков закрыл глаза ладонью и замер так на секунду — устало, почти обречённо.

Начальник штаба смотрел на неё долго. Потом перевёл взгляд на Маркова:

— Твоя группа. Ты отвечаешь.

Марков убрал руку от лица. Посмотрел на Елену.

Встретились глазами. На секунду дольше, чем нужно.

Она отвела взгляд первая.

Марков откашлялся. Голос сел — пришлось прочистить горло.

— Если идёшь — идёшь в связке со мной. Ни шагу без команды. Если говорю «наверх» — бежишь без разговоров. Даже если там ответ на все вопросы остаётся.

Елена быстро:

— Так точно.

— И контейнеры свои... — Марков мялся, подбирал слово. — ...не рассыпать.

Сидоров вполголоса, но слышно всем:

— Привязалась. Теперь не отцепишь.

Елена сделала вид, что не слышит. Но уголок губ дёрнулся.

Начальник штаба махнул рукой:

— Идите уже. Марков, головой отвечаешь.

Они вышли из времянки.

Те же двое у будки — теперь смотрели на Елену. Один тихо свистнул. Второй, постарше, двинул его локтем:

— Кончай, свои же.

Охранник у входа проводил группу взглядом, свернул газету и полез за папиросой.

Из динамика на столбе, перекрывая гул стройки, хрипело радио:

— ...строители тридцать третьего километра выполнили план на сто двадцать процентов!

Динамик заскрежетал, и голос утонул в помехах.

Марков оглянулся. Двое в касках, матерясь, волокли куда-то здоровенную трубу. Труба скрежетала по земле, оставляла след.

Он перевёл взгляд на Елену. Тихо, чтобы сзади не слышали:

— Зачем?

Елена не глядя:

— А ты бы согласился?

Марков молчал.

Елена:

— Вот.

Сидоров сзади кашлянул:

— Наговорились? Тоннель сам себя не обследует.

СПУСК

От времянки до КПП — метров сто, но пробиваться сквозь стройку пришлось долго.

Марков шёл первым, Елена — рядом, Сидоров сзади, за ними — трое бойцов. Бойцов Марков знал хорошо. Костя — молодой, но уже обстрелянный, вечно с улыбкой до ушей. Лысый — мужик под сорок, молчаливый, надёжный, с вечной папиросой за ухом. Беспалый — на левой руке не хватало двух пальцев, потерял в прошлом году при зачистке, но из группы не ушёл.

Костя первым заметил Елену. Оживился, подался вперёд, будто щенок, унюхавший что-то интересное. Оглядел её с головы до ног — быстро, но цепко.

— О, а это кто? Пополнение, что ли?

Сидоров даже не обернулся. Только сплюнул спичку и достал новую.

Елена посмотрела на него. Встретила взгляд.

— Елена Васильева. Лаборатория арахнидов. Пять выездов в очаги, включая Комсомольскую-кольцевую.

Сидоров медленно повернул голову. Глянул цепко, оценивающе. Помолчал.

— Бывалые не болтают, — сказал он в пространство. — Они просто делают.

И снова отвернулся.

Костя ухмыльнулся, кивнул на рюкзак:

— С этим барахлом и не отстанешь?

Елена глянула на него спокойно:

— Не отстану.

— Ну, значит, не пропадёшь.

Беспалый, до этого молчавший, вдруг подал голос. Глухо, будто нехотя:

— На Кольцевой была, говоришь?

Елена обернулась к нему.

— Была.

Он помолчал. Потом кивнул куда-то в сторону:

— Я там два пальца оставил. Гнездо инфильтратов.

Елена встретила его взгляд — без жалости, без наигранного сочувствия. Как равный равному.

— Я помню тот вызов. Третья ветка. Там ещё связист погиб.

— Сержант Ковалёв.

Он ничего не ответил. Только отвернулся и зашагал дальше.

Костя переводил взгляд с одного на другого, но смолчал.

Дорогу перегородил самосвал, гружёный породой. Пришлось ждать. Водитель высунулся из кабины, матюгнулся на кого-то невидимого, газанул — самосвал уполз, оставляя шлейф выхлопа.

Подошли к КПП. Будка, шлагбаум, двое в касках. Один, молодой, скучал, листая потрёпанный журнал. Второй, постарше, пил чай из гранёного стакана. Кожа на его затылке и шее была чуть грубее обычной, с едва заметным сетчатым узором — интегрант.

Сидоров сунул в окошко папку:

— Биоразведка. Марков, ГБР-12. Спуск на объект 7.

Молодой лениво пролистал:

— А, эти... Проходите.

Старый, не оборачиваясь, в кружку:

— Фон с утра скачет. Приборы шкалят.

Марков коротко:

— Знаем.

Старый хлебнул чай, крякнул:

— Ну-ну. Бывайте.

Шлагбаум поднялся.

Дальше был склад — длинное одноэтажное здание из горбыля, внутри пахло потом, портянками и машинным маслом. Стены увешаны плакатами: «Берегись нестабильной аномалии!», «Экономить — значит побеждать!».

Сидоров кивнул на длинную лавку:

— Снаряжение здесь.

Из подсобки вышел кладовщик. Пожилой, с жидкими седыми волосами, в очках с толстыми линзами. Из-под халата выглядывали две дополнительные руки — чуть короче обычных, но такие же ловкие. Он орудовал всеми четырьмя: двумя держал папку с накладными, третьей поправлял очки, четвёртой чесал в затылке.

Посмотрел на группу поверх очков:

— По списку?

Костя тихо хмыкнул. Лысый пихнул его локтем.

Кладовщик услышал, усмехнулся:

— А ты попробуй двадцать касок одной парой перетаскать. — Кивнул на нижние руки. — Теперь не жалуюсь.

Сидоров протянул бумажку. Кладовщик взял её одной из нижних рук, пробежал глазами, кивнул и ушёл в подсобку. Вернулся с охапкой касок, поверх которых лежали респираторы.

— Каски — всем. Фонари — на пояс. Респираторы...

Он протянул Елене казённый респиратор — старый, потёртый, с фильтром неизвестной выработки.

Елена взяла, мельком глянула на фильтр. Покрутила в руках. Потом сняла с плеча рюкзак, расстегнула боковой карман и достала свой — светло-серый, с лабораторной маркировкой «Л-3» и свежим фильтром. Индикаторная полоска ещё зелёная.

Кладовщик глянул поверх очков. Хмыкнул.

— Третья степень? Комбинированный?

— Да. На газы тоже.

— Этот всё равно возьми, — он кивнул на казённый. — В резерв. Если фильтр сядет — пригодится.

Елена кивнула, повесила казённый на карабин рюкзака.

Кладовщик выложил на лавку приборы:

— Дозиметр, трубки индикаторные, термощуп. Всё по описи.

Сидоров шагнул к лавке, бегло проверил каждый прибор, кивнул:

— Нормально.

— Маски брать будете?

— Сами. У нас свои, допуск есть.

Кладовщик кивнул и отошёл в сторону.

Костя взял каску, покрутил:

— Опять эти старые?

Кладовщик огрызнулся без зла:

— Новые — начальству. А ты, милок, и в этих будешь самый красивый в тоннеле.

Елене досталась каска великовата. Марков молча подошёл, затянул ремешок потуже. Сказал тихо:

— Так не свалится.

Она кивнула.

Лысый, не глядя, сунул в карман запасную пачку папирос. Кладовщик проводил пачку взглядом, усмехнулся и полез под прилавок — пересчитать остаток.

Беспалый шагнул к кладовщику, когда остальные отошли. Негромко, почти шёпотом:

— Степаныч. Придержи там... ну, ты знаешь.

Кладовщик глянул на него поверх очков. Кивнул на рюкзак:

— Опять на сладкое налегаешь, а долг?

— До получки. — Беспалый помялся. — Или до возвращения.

Кладовщик помолчал. Потом достал из-под прилавка замызганную тетрадку, чиркнул что-то карандашом.

— Ладно. Только ты это... вернись. А то с кого потом спрашивать?

Беспалый усмехнулся — коротко, без веселья.

— Постараюсь.

В углу склада, у входа в подсобку, стояла старая «буржуйка». Только это была не простая печка — биомеханическая. Её чугунное тело подрагивало в такт дыханию, а вместо дверцы топки было нечто, похожее на рот с редкими железными зубами. Внутри лениво ворочались живые угли — они тускло пульсировали, когда печка дремала, и разгорались ярче, когда кто-то входил с холода.

Елена задержала взгляд на ней, проходя мимо.

— Не бойся, — услышала она голос кладовщика. — Она добрая. Греет всех, кто мёрзнет. Только угли просит постоянно, обжора.

Будто в ответ, «буржуйка» дохнула тёплым воздухом, открыла свой железный рот и довольно клацнула зубами.

— Угли экономь! — прикрикнул на неё кладовщик. — Сам знаешь, лимит!

Печка обиженно затихла, но воздух в помещении стал чуть теплее.

Сидоров подошёл к железному шкафу в углу, отпер замок. Внутри, в гнёздах, лежали три панорамные маски ШМП-67 и несколько коробок с фильтрами.

Он разложил маски на лавке:

— Маски надевать только когда скажу. Фильтры комбинированные, КБ-4, на всё: газы, биология. Ресурс — часа четыре, может, пять. Бережём.

Костя покрутил маску в руках, кивнул на стопку «Лепестков»:

— А эти?

— «Лепестки-200Б». Для пыли и спор. Если газа не будет — в них пойдём. Легче, дышать свободней.

Сидоров глянул на Елену:

— У тебя свой, я вижу. Главное, чтоб сидел плотно.

Пошли к стволу.

Тоннель уходил в темноту. Свет от ствола держался метров двадцать — тусклый, серый, будто нехотя. Потом кончился. Остались только фонари.

Рельсы, шпалы, чугунные тюбинги. Между ними сочилась вода — тонкими струйками, блестящими в свете. Пахло сыростью, металлом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. С каждым шагом запах становился сильнее.

Марков остановился, поднял руку. Группа замерла.

— «Лепестки» надеть. Маски с фильтрами — наготове, на шею повесить. Если приборы пискнут или запах усилится — надеваем маски без команды. Время не ждём, фильтры не экономим. Но до того — терпим.

Костя поморщился, но спорить не стал — натянул «Лепесток», поправил лямки. Лысый помог Елене застегнуть клапан на её респираторе — пальцы у неё слегка дрожали.

— Дышать тяжело будет, — сказал он. Не предупредил — констатировал.

— Переживу, — буркнула она. Но голос дрогнул.

Лысый натянул свой «Лепесток», глянул на пачку папирос в кармане. Вздохнул. Сунул одну за ухо — на всякий случай.

Пошли дальше.

Где-то капало. Кап... кап... кап...

Где-то скрежетало — далеко, но отчётливо.

Костя вертел головой:

— А ничего так местечко. Уютненько.

Лысый буркнул:

— Заткнись.

Шли колонной. Впереди Марков, за ним Елена, потом Сидоров, потом бойцы. Лысый замыкал. Фонарь почти не включал — шёл в темноте, ступая уверенно.

Костя оглянулся:

— Лысый, ты как там? Не провались.

Лысый коротко:

— Я в темноте вижу.

Елена обернулась, посветила на него с любопытством:

— Это... после контакта?

Лысый помолчал. Потом, нехотя:

— Врачи сказали — сетчатка.

Костя присвистнул:

— Ни хрена себе мутация...

Марков не оборачиваясь:

— Не отвлекаться.

Костя заткнулся.

Метров через двести он потрогал стену — и отдёрнул руку.

— Тёплая. Грунт должен быть холодным.

Лысый тоже потрогал, кивнул:

— Чем дальше, тем горячее.

Елена достала термощуп, воткнула в щель между тюбингами, глянула на шкалу.

— Плюс двадцать три. На поверхности — плюс шесть.

Никто не ответил. И так понятно: близко.

Костя посветил вперёд — и тень от его руки упала назад, в противоположную сторону.

— Это как? — спросил он.

Елена нахмурилась, всмотрелась:

— Свет искажается. Гравитация? Нет... преломление.

Сидоров глянул на тень, на стену:

— Аномалия. Дальше будут ещё. Не дёргайтесь.

Через несколько метров в воздухе мелькнула искра. Потом ещё одна. Маленькие, с монету, разрывы открывались и гасли, втягивая пыль.

— Не подходите, — предупредил Сидоров. — Если руку сунуть — останешься без пальцев.

Шли молча. И вдруг Костя остановился как вкопанный:

— Слышите?

Все замерли. Из темноты впереди доносились шаги. Чёткие, размеренные. Но они стояли на месте.

Сидоров прислушался:

— Эхо. Только опережает. На пару секунд.

По стенам сновали пауки — размером с ладонь, с хитиновыми наростами. Они не обращали на людей внимания — деловито перебирали лапками, собирали что-то с камней.

Елена замерла. Провела фонариком по стене, провожая одного из них.

— Подождите, — сказала она негромко.

Марков обернулся:

— Чего?

— Пауки. — Она уже снимала рюкзак. — Мне нужен один. Живым.

Костя покосился на стену:

— Ты серьёзно? Сейчас?

Елена не ответила. Расстегнула рюкзак, достала прозрачный пластиковый контейнер — с сетчатой крышкой и защёлками. На корпусе маркировка: «КПО-2».

Марков шагнул к ней, перехватил руку:

— Лена. Время.

Она встретила его взгляд. Спокойно, твёрдо:

— Один паук. Десять секунд. Это арахниды — моя специальность. Если здесь колония, мы должны знать.

Сидоров сзади хмыкнул:

— Командир, она права. Лишние знания не помешают. Да и не видно пока ничего опасного.

Марков помолчал. Глянул на Елену, на пауков, на Сидорова. Коротко кивнул:

— Быстро.

Елена шагнула к стене. Ловко, без лишних движений, подцепила одного из пауков пинцетом — тот дёрнулся, заскрёб лапками, но она уже опускала его в контейнер. Щёлкнула крышкой, проверила защёлки.

— Есть.

— Пошли, — бросил Марков и развернулся.

Елена убрала контейнер в рюкзак и догнала его.

Костя проводил её взглядом, покачал головой:

— Ну и баба... — шепнул он Лысому.

Лысый ничего не ответил. Только хмыкнул.

Шли дальше. Костя снова остановился, уставился в темноту:

— Там кто-то стоит.

Все посветили туда — никого.

Костя поморгал:

— Померещилось...

Через минуту Лысый сказал:

— Тоже видел.

Марков жёстко:

— Не смотреть по сторонам. Держать строй.

Стены то сужались, то расширялись. В одном месте пришлось перелезать через груду обвалившейся породы — камни сыпались под ногами. Елена оступилась. Марков подхватил её за локоть, не давая упасть.

— Спасибо, — выдохнула она.

— Не за что.

Сладковатый запах усилился. Теперь к нему примешивалось что-то ещё — металлическое, кисловатое.

Сидоров остановился, принюхался. Перестал жевать спичку.

— Чуешь?

Марков кивнул:

— Близко.

Лысый стянул «Лепесток» на шею, глянул в темноту, полез за папиросой. Сидоров выбил её из руки:

— Ты охренел? А ну надел обратно! Курить он тут собралься..

Лысый молча посмотрел на упавшую папиросу, на Сидорова. Сплюнул. Достал новую из-за уха — запасную — но закуривать не стал. Сунул обратно. «Лепесток» натянул.

Марков глянул на него, на Елену, на Сидорова. Ничего не сказал. Только сдвинул свой «Лепесток» на лоб — на секунду, чтобы глотнуть воздуха носом, проверить запах. Потом вернул на место.

Темнота давила.

И вдруг, откуда-то из глубины тоннеля, донёсся звук. Низкий, вибрирующий — будто огромный зверь вздохнул во сне.

Все замерли.

— Это оно? — шёпотом спросил Костя.

Сидоров поднял руку, приказывая молчать.

Звук повторился. Ближе.

— Пошли, — сказал Марков. — Быстро.

И они двинулись вперёд, в темноту, откуда шло дыхание.

ГЛУБИНА

Тоннель расширился. Стены раздались в стороны, потолок ушёл вверх — фонари не доставали, только темнота. Рельсы оборвались: дальше шпалы уходили в никуда, заваленные щебнем.

Марков поднял руку, сжал пальцы в кулак — жест «стоп». Группа замерла.

Он обернулся, показал пальцем на свои глаза, потом на стены — «смотреть внимательно». Потом поднёс сжатую ладонь к груди, растопырил пальцы и медленно опустил — «держаться ближе».

Костя поправил автомат, покосился в темноту:

— Красота. Терпеть не могу эти... прогулки под землёй.

— Терпи, — бросил Сидоров и сплюнул спичку.

Пошли медленнее. Каждый шаг приходилось проверять — грунт под ногами был неровный, осыпался, проваливался.

Елена смотрела под ноги, но то и дело поднимала голову, шарила фонарём по стенам. Остановилась, посветила на стену.

Тюбинги были покрыты налётом. Пушистым, белесым, с едва заметным зеленоватым отливом. Он шевелился. Совсем чуть-чуть, но шевелился — как будто дышал.

— Это что? — спросил Костя, косясь на стену.

Елена пригляделась. Лицо её изменилось — восторг боролся с осторожностью. Пальцы левой руки сами потянулись к правой ладони, к шраму. Она поймала себя и отдёрнула руку.

— Если я правильно помню... в лаборатории говорили про такой случай. Плесень-душитель.

— Чего?

— Споры. Если вдохнуть — прорастают в лёгких. За несколько минут человек задыхается.

Костя поправил «Лепесток», усмехнулся:

— Споры в лёгких — это, конечно, экзотика. Но я пас.

Лысый молча провёл пальцем по фильтру «Лепестка», проверяя, плотно ли сидит. Беспалый даже не шелохнулся — только чуть прищурился, глядя на стену, и левая рука, та, где не хватало пальцев, легла на цевьё автомата.

Сидоров глянул на Маркова. Марков чуть повёл головой — «услышал, понял».

Пошли дальше.

Тоннель кончился. Дальше — пустота.

Фонари упёрлись в темноту, не достали дна. Стены разошлись, потолок ушёл вверх.

И тут они увидели щит.

Он лежал у самого края обрыва, в груде обвалившейся породы. Проходческой щит — биомеханоид. Когда-то он послушно полз в темноте, перемалывая породу фрезой и перебирая лапами-домкратами. Теперь лежал на боку, вросший в каменную крошку.

Корпус пробит. Из развороченного нутра торчали жилы оплавленного металла. Фреза застряла в стене — и там, вокруг неё, камни оплавились, застыли чёрными наплывами. Одна гусеница была разодрана от борта до борта — из неё лезли похожие на корни тяжи. Внутри чрева щита, сквозь треснувший люк, виднелось водительское кресло — пустое, но пристёгнутый ремень болтался, будто кто-то выскользнул из него в последний миг.

Костя присвистнул:

— Ни хрена себе... Кто ж его так?

Лысый подошёл ближе, посветил фонарём внутрь разорванного корпуса. Помолчал.

— Не технопаразиты. Когти. Большие.

Сидоров сплюнул спичку, достал новую.

— Хищник. Крупный. Утащил мясо, а железо бросил.

Беспалый молча снял автомат с предохранителя. Протез на левой руке слабо вибрировал.

— Чует, — сказал он негромко. — Что-то там, внизу.

Марков подошёл к краю, посветил вниз. Фонарь выхватил склон — пологий, осыпающийся, но проходимый. Дна не было видно.

— Спускаемся, — сказал он. — Сидоров, первым. Я замыкаю.

Сидоров кивнул, перекинул автомат за спину и начал спуск. Остальные — за ним.

Они шли вниз. Марков считал про себя шаги, прикидывая глубину. Шестьдесят семь метров — по расчётам, они уже должны были быть на уровне. Но склон всё тянулся и тянулся.

— Седьмой десяток пошёл, — сказал он вслух. — Пора бы уже дну быть.

Лысый первым коснулся дна. Замер. Поднял руку — стоп.

— Тихо, — сказал он.

Они спустились и встали рядом.

Дна не было. Вернее, оно было — но не там, где они ожидали. Впереди, насколько хватало света, простиралась неровная каменистая равнина. Стены полости уходили вверх, теряясь в темноте. А впереди, метрах в ста, начинались...

Костя выдохнул первым:

— Твою мать.

Это были деревья.

Кривые, низкорослые, без листьев — голые сучья тянулись к невидимому небу. Кора — не коричневая, а серая, будто каменная. Корни не уходили в землю — они обвивали камни, сплетались с нитевиками, уползали в темноту. Ни одного зелёного листа. Ни мха. Только голые стволы, похожие на застывших в танце призраков.

Елена шагнула вперёд. Марков не успел перехватить.

— Шестьдесят семь метров, — сказала она. — На этой глубине не должно быть ничего живого. Ни света, ни воды, ни воздуха. А здесь — лес. Целый лес.

Она провела рукой по стволу ближайшего. Кора была тёплой.

— Они питаются тем, что идёт от него. Тепло. Вибрация. Может быть, что-то ещё, чего мы не знаем.

— От кого — от него? — спросил Костя.

— От того, кто в центре.

Сидоров подошёл к дереву, потрогал кору. Сплюнул спичку.

— Ну, ёлки-палки. Буквально.

Марков оглянулся на группу. Сжал пальцы в кулак, дёрнул вперёд — «идём». Показал на стену, прижал ладонь к груди — «держаться вместе».

— Держаться друг друга. От колонны не отходить. Это не наша территория. Мы здесь гости. Вести себя соответственно.

Костя поправил автомат:

— Гости, значит. А подарки брать будем?

— Не умничай, — бросил Сидоров.

Пошли в лес.

Сначала деревья росли редко — метрах в пяти-семи друг от друга. Кривые, низкорослые, без единого листа. Серая кора казалась каменной на ощупь — и тёплой. Всегда тёплой.

Лес молчал. Не было ни птиц, ни насекомых, ни шелеста листьев — потому что листьев не было. Только низкий, едва уловимый гул, который чувствовался не ушами — грудной клеткой, зубами, костями.

Они шли молча. Фонари выхватывали из темноты стволы, корни, странные наросты.

Минут через десять Костя не выдержал:

— Командир, сколько нам ещё?

Марков глянул на компас — тот вращался, как бешеный, не показывая ни севера, ни юга.

— Не знаю. Держаться зрительно.

— Ясно. — Костя поправил автомат. — Лес, блин. Под землёй. Дожились.

Лысый, шедший замыкающим, вдруг остановился.

— Тихо.

Все замерли.

— Что? — спросил Сидоров.

— Там... — Лысый кивнул в темноту, откуда они пришли. — Кто-то идёт.

Посветили назад — никого. Только деревья и тени.

— Мерещится? — спросил Костя.

Лысый помолчал.

— Нет. Но... может, эхо. Или лес так дышит.

— Пошли, — сказал Марков. — Не растягиваться.

Через полчаса лес изменился.

Деревья стали выше, толще. Кора — темнее, с глубокими трещинами, откуда сочилась бледная, светящаяся смола. Сучья переплетались над головами, образуя подобие свода. Фонари выхватывали из темноты то, чего не было на входе.

На ветках висели клубки — серые, полупрозрачные, с закрытыми глазами.

— Ночницы, — сказала Елена. — Спят.

— Много их, — заметил Сидоров.

— Значит, мы ближе к центру.

По стволам ползали пауки — плоские, с неровными краями панциря. Они маскировались под кору, и только когда фонарь скользил по ним, становилось понятно: это не сучок, не нарост — это живое.

Костя сначала принял одного за трещину в коре, потом тот шевельнулся — и он дёрнулся, выронив почти автомат.

— Твою мать!..

— Не дёргайся, — спокойно сказал Лысый. — Они не лезут.

— Я не боюсь, — соврал Костя. — Я просто... не люблю, когда на меня смотрят.

— На тебя никто не смотрит, — буркнул Сидоров. — Иди давай.

Они пошли дальше.

Елена то и дело останавливалась, доставала пинцет, срезала кусочек коры, смолы, нитевика, что тянулся от корней к стволам. Марков не торопил — но следил за часами.

Беспалый шёл молча. Его протез вибрировал — слабо, ровно, в такт гулу, который становился всё ощутимее.

— Чуешь? — спросил его Лысый.

— Чую, — ответил Беспалый. — Ближе стало.

— Сколько?

— Не знаю. Но... он меня чувствует тоже.

Лысый глянул на него, но ничего не сказал.

Ещё через двадцать минут Костя наступил в лужу.

— Твою мать! — Он отдёрнул ногу, посветил вниз. На камне блестела широкая влажная полоса — слизистая, с зеленоватым отливом.

— Камнежор, — сказала Елена, подходя. — Крупный. Слизь токсичная.

— Токсичная? — Костя скосил глаза на подошву. — Мне теперь ногу отрезать?

— Не отрезать. Но резину разъест за пару часов. И кожу — тоже.

— Красота.

Беспалый обошёл лужу. Сидоров перешагнул, поморщившись.

— Смотреть под ноги, — сказал он. — Все.

Они двинулись дальше. Теперь каждый смотрел вниз — и от этого лес казался ещё более чужим. Деревья нависали, корни переплетались, образуя живые мостики над расщелинами. Кое-где из трещин в камне торчали бледные, толстые черви — высовывали венчики щупалец, шевелили ими и уползали обратно при свете фонаря.

— Это что? — спросил Костя.

— Корневые черви, — ответила Елена. — Аэрируют почву.

— Почву? Под землёй? На глубине шестьдесят семь метров?

— Да.

Костя покачал головой, но спорить не стал.

В воздухе мелькнул зелёный огонёк. Ещё один. Потом ещё — целый рой светящихся существ закружил над их головами. Они были размером с кулак, полупрозрачные, с быстрыми стрекозиными крыльями. Свет внутри них пульсировал — то ярче, то тусклее, в такт гулу.

Костя замер. На этот раз не от страха.

— Красивые, — сказал он тихо.

— Фонарщики, — произнесла Елена. — Они опыляют грибы. Смотрите, они пульсируют в такт его сердцу. Это связь. Не случайность.

Один из фонарщиков подлетел к Елене, покружил возле её плеча — и улетел.

— Меня, что ли, выбрал? — спросил Костя.

— Ты не в его вкусе, — буркнул Сидоров. — Иди.

Через сорок минут лес стал редеть.

Деревья расступались, будто нехотя. Стволы становились тоньше, корни — мельче. Света от фонарей стало больше — потому что нечему было его задерживать.

Гул усилился. Теперь он не чувствовался — он звучал. Низко, тяжело, как далёкие удары по железу.

Бум... Бум... Бум...

Лысый первым поднял руку — стоп.

— Свет впереди, — сказал он. — Поляна.

Они вышли из леса.

Деревья расступились.

Они вышли на открытое пространство. Круглую, ровную поляну, будто кто-то специально расчистил это место. Ни одного деревца внутри — только голый камень, отполированный до блеска.

А в центре...

Костя остановился как вкопанный.

— Это... это медведь?

Он лежал, свернувшись клубком — огромная тёмная туша, вросшая в камень. Шерсть на загривке топорщилась жёсткими перьями. Голова покоилась на передних лапах. Глаза закрыты. Грудная клетка поднималась и опускалась — раз в минуту, не чаще.

Вокруг него, на расстоянии вытянутой руки, не было ничего. Ни грибов, ни нитей, ни деревьев. Чистое, мёртвое пространство. Будто сам зверь выжег вокруг себя круг.

А за этим кругом — лес. Стоял и смотрел.

Елена шагнула вперёд. Марков перехватил её за локоть.

— Не подходи.

— Я знаю. — Она не отрывала взгляда от зверя. — Я просто... смотрю.

Он был прекрасен. В той древней, страшной красоте, которая не требует твоего одобрения.

Лысый стоял чуть в стороне, глядя в темноту за поляной.

— Он не один, — сказал он тихо. — Лес — это он. Деревья, грибы, твари — всё одно.

Сидоров перестал жевать спичку. Сплюнул её и не достал новую.

— Я такое дерьмо видал, что этот лес — санаторий. Но спускаться — не расслабляться.

Марков обернулся к группе. Глянул на каждого: на побледневшего Костю, на молчаливого Лысого, на Беспалого с его дрожащим протезом, на застывшего Сидорова, на Елену, которая уже тянулась к контейнеру.

— Время есть, — сказал он негромко. — Работаем. Елена — образцы. Остальные — прикрытие и наблюдение. Ни шагу в круг. И не будить.

Он перевёл взгляд на спящего зверя.

— Что бы это ни было.