Финалисты конкурса +

Астра

В детстве на уроках эмпатии Астра не плакала. Когда в обучающем фильме погибали Ромео и Джульетта, одноклассницы ревели навзрыд, а Астра только неуклюже пыталась выдавить сухую слезу. Мама говорила, что Астра особенная и видит глубже, чем остальные. Ее внутренний мир скован и раскроется постепенно. Дома Астра до дыр засматривала обучающие фильмы, пытаясь проникнуться чувствам героев. А потом снова урок, опять сухие щеки и упрямое безразличие к чужой беде.

Грузовик подпрыгивал на ямах. Время от времени конвоир открывал смотровое окно, чтобы проверить Астру. В его взгляде читался страх и презрение. Астра - чуждая. В школе охранника учили, что чуждые виновны в глобальной войне и в эпидемии новой чумы. Не способные к эмпатии, они живут за стеной, подобно доисторическим зверям. А зверям, как говорили Отцы, не место в человеческой цивилизации.

Со временем Астра приучила организм плакать. Запомнила слова поддержки, поставила жалобный голос. В университете она даже выдвигалась в председатели союза эмпатов.

По радио заговорил президент Вульф.

- Уважаемые граждане. В этот день я призываю вас взять за руку ближнего и оглядеться. Мы живем и здравствуем в мире только потому, что наши Отцы победили в войне против чуждых. Против этой гнусной ошибки эволюции. И чтобы защитить будущие поколения, Отцы построили великую стену и дали нам наказ. В связи со случившимся позвольте еще раз зачитать его.

Клятву Отцов в обязательно порядке заучивал каждый школьник, студент и гражданин.

- Мы - потомки первых людей, представители рода Хомо Сапиенс заявляем о нерушимой вере в основополагающие ценности Отцов. Мы обязуемся сопереживать ближнему, как себе. Сострадать чужой беде и радоваться чужому счастью как своему. Каждый мне брат, сестра, отец и мать. Мы несем наши ценности через века и обещаем защищать их от любого врага. А если потребуется - умереть.

В обществе юных эмпатов вместе с другими девчонками и мальчишками Астра посещала тяжелобольных новой чумой. Держала родственников за руку, плакала с ними на похоронах. Учительница тогда говорила:

«Плачьте по несчастному как по своему папе. И когда умрет ваш папа, все общество будет плакать вместе с вами».

Президент продолжал говорить после продолжительных аплодисментов:

- Несмотря на наше желание жить в мире и согласии, чуждые продолжают попытки покуситься на цивилизацию людей. Они не могут свыкнуться с позорным поражением, поэтому предпринимают, свойственные их натуре, гнусные вылазки. И одна из них потрясла своим цинизмом всех нас. Под маской известного биолога Астры Бергер, человека которому общество подарило любовь, дом, образование, долгие годы скрывалась чуждая. Ее мать, изнасилованная чуждым, скрыла свою незаконную беременность. Вместе с мужем, профессором Андре Бергер, они пошли на еще более подлое преступление - взрастить чуждую, как человека. Все мы знаем к чему приводят эти попытки. Нельзя воспитать мораль и сострадание у того, кто не способен к ним от рождения. И поэтому никакого сострадания Астре Бергер. Никакого сострадания чуждой!

Взрывные аплодисменты.

Грузовик остановился. Открылась задняя дверь. Затем дверь изолированной камеры, дополнительно защищающая конвойных от Астры.

- На выход, - скомандовал конвойный, одетый в защитный костюм с противогазом.

Снаружи палило солнце. Грузовик стоял посреди высохшего водоема. Должно быть, в прошлом небольшого озера, выжженного жарой и эпидемий новой чумы.

Конвойный не опустил лестницу, и Астре пришлось прыгать на сухую, избитую трещинами, землю.

Астра представляла стену огромным каменным сооружением, наподобие тех, что в древности строили люди для защиты от набегов кочевников. В реальности это была с виду хлипкая конструкция из твердого пластика высотой в несколько метров с растянутой поверху колючей проволока. У ворот, открывавшихся всегда в одну сторону, ютился пограничный пост.

Астра увидела еще один грузовик, затормозивший в нескольких десятках метров. Оттуда вышли конвойные и гражданские. Астра прищурилась, чтобы рассмотреть лица. Люди и объекты вдали расплывались. Во время ареста полицейский тяжелой пощечиной сломал ей очки.

- Тебе разрешено попрощаться с ними, - сказал конвойный. – В виде исключения.

Астра услышала крик матери. Увидела, как женщина похожая на нее рванулась вперед. Ее остановили конвойные, выстроившись стеной. Среди гражданских Астра также узнала отца и мужа Джерома. Они тоже звали ее, махали руками.

- Астра! Пропустите меня! Это же моя дочь!

То, что Астра чувствовала к матери не было жалостью. В лучшем случае ее, как и отца ждет тюрьма, но Астра никак не могла этому помешать. Она любила родителей, как и Джерома, и ей будет не хватать их. Сейчас она должна сосредоточиться на том, что ждет за стеной. А именно – борьбе за выживание. И там нет места слезам матери, горячим объятиям отца и нежным поцелуям Джерома.

- Куда идти? - спросила Астра, повернувшись лицом к стене.

Конвойные переглянулись. Один отошел в сторону и беседовал с кем-то по рации.

- Прошу, пустите ее ко мне, - кричала мать. Сопровождающие гражданские поддерживали криками и слезами.

Конвойный вернулся и кивнул напарнику. Астру повели в пограничный пункт. Когда закрылась тяжелая металлическая дверь голос матери затих.

- Астра! - Конвойные преградили дорогу низкорослому пожилому мужчине в белом халате.

- Доктор Хонсю?

- Все в порядке, ему можно, - сказал конвойный.

Доктор Хонсю подбежал к Астре и обнял ее.

- Я рад тебя видеть.

- Как вы здесь оказались? - ошарашенно воскликнула Астра.

Последний раз она видела доктора Хонсю за день до ареста, перед тем как тот уехал на слушания комиссии представлять лекарство против новой чумы.

- Мне надо поговорить с тобой.

Доктор Хонсю повел ее в отдельную изолированную комнату, предназначенную для содержания пойманных у стены чуждых.

- Десять минут, - крикнул им вслед конвойный.

Доктор Хонсю закрыл дверь и тут его лицо резко переменилось. Уголки век опустились, морщины набухли. Он словно постарел лет на десять.

- Клянусь, я не знал, что ты…

- Как и я, - Астра нервно усмехнулась.

- Я бы не позволил им провести анализ. На километр бы к тебе не подпустил. Это какой-то ужас. Патрули теперь снуют повсюду. Чуждых ищут в каждом шкафу.

- Их работа приносит плоды.

Астра вдруг расплакалась. Когда она выйдет за стену – все, конец. Она больше не увидит доктора Хонсю, маму, папу, Джерома.

- Моя девочка, - доктор Хонсю обнял ее.

Она не могла остановиться. Все рыдала навзрыд. По-настоящему.

- Что я могу для тебя сделать? – тихо произнес доктор Хонсю. - Все, что попросишь.

- У вас будут проблемы.

- За меня не беспокойся. Старый волк как-нибудь справится…

Доктор Хонсю вдруг взглянул на Астру с изумлением.

- Удивляетесь, что я проявляю эмпатию? - спросила Астра.

- Ты вобрала в себя лучшее от нас и от них. Это несправедливо, что люди этого не понимают.

Астра отступила от доктора Хонсю.

- Я чуждая. И мой геном тому доказательство. В моем мозге отсутствует часть зеркальных нейронов, поэтому человеческие чувства мне недоступны. Я не умею отличать добро от зла, я потенциальная убийца и разносчик чумы. Мне не место с людьми.

- Все это чушь! – доктор Хонсю повысил голос. - Думаешь, мы не можем быть бессердечными и злыми? Вся идеология сострадания к ближнему, уроки рыдания… Все фальшь.

За такие слова, сказанные публично, можно угодить в тюрьму.

- Знаешь, что сделали отцы, когда чуждые стали появляться на свет? – продолжал доктор Хонсю. - Заперли в клетки, посчитав умственно отсталыми. Над ними издевались. Мы сами взрастили в них зверей.

- Потому что они и есть звери! Я зверь!

- Твои родители так не считали.

- Мой отец… - Астра прервалась. – Отчим. Посвятил жизнь, доказывая, что чуждых можно социализировать. Он любил меня как родную. А мой настоящий отец - чуждый, изнасиловал мать и бросил умирать. Так кто из них зверь?

У Астры в горле встал ком.

Они помолчали. В дверь постучался конвойный.

- Я принес тебе воды и еды, - доктор Хонсю передал ей сумку. - Не приближайся к чумным. Держись водоемов, не ешь еду без обработки…

- Доктор Хонсю…

- И вот еще возьми.

Он протянул ей шприц.

- Мы не знаем работает лекарство или нет, - возразила Астра. - Не было испытаний на животных.

- И не будет. Мне отказал Совет по морали. Сказали не этично травить мышей чумой. Посоветовали эксперементировать на мертвых. Лучше не спрашивай.

Астра взяла шприц. Воткнула себе в плечо.

- Может быть, когда-нибудь я расскажу вам работает оно или нет.

***

Воздух за стеной был пропитан тишиной и смертью. Под ногами хрустел залежалый песок.

Поднявшись на высокую дюну, Астра осмотрелась. Стена тянулась в обе стороны до самого горизонта.

Путь назад закрыт. Пора смирится.

Астра пошла вперед, решив больше не оглядываться. Возможно, после войны чуждые смогли создать вменяемые поселения, где ей удастся задержаться и даже найти работу.

В детстве школьники тщательно разбирают на уроках книгу подвигов Отцов. Там сказано, что чуждые проиграли войну, поскольку по природе эгоистичны и не способны объединяться. Они также не хоронят трупов и мало заботятся о гигиене. Доктор Хонсю считал это главной причиной появления новой чумы. Страшная эпидемия уничтожила бо́льшую часть популяции чуждых. Неизвестно, что произошло дальше – в целях безопасности людям запретили выходить за стену. Внутри стены с болезнью сражались как могли, но она все равно захватывала приграничные поселения. Гибли тысячи людей. Ходили слухи, что чуждые засылают инфицированных шпионов. Подтвердить или опровергнуть это так и не смогли. На территориях, где буйствовала эпидемия трупов было так много, что хоронили их в братские могилы без опознания.

Астра надеялась, что, разработанное доктором Хонсю лекарство, спасет ее от страшной участи.

Внезапно из ниоткуда появились странного вида грузовики на больших колесах. Моторы рычали, словно голодные волки, ошметки земли летели в воздух.

Астра не успела сообразить, как ее окружили. Из грузовиков повыскакивали люди в черных, угольного оттенка, костюмах и глухих масках на лицах. В руках они держали непривычное по форме оружие.

Астра подняла руки. Бежать она и не собиралась.

Один из окруживших подошел к ней вплотную. Маска на его лице каким-то образом исчезла. Это была женщина. Совсем молодая и красивая.

- Здравствуй, Астра, - Короткий золотистый локон закрывал ее левый глаз.

- Вы знаете кто я?

Девушка взяла руку Астры, поднесла какой-то прибор. Тот пикнул.

- Мы ждали тебя.

***

Девушка сказала, ее зовут Зои. Еще она назвала должность, но Астра не запомнила. Увиденное так поразило ее, что Астра была не в силах воспринимать фразы длиннее двух слов.

Сухая пустошь каким-то образом сменилась на богатый жизнью край с широкими зелеными лугами, садами, полными радужных цветников, и ровными прямоугольниками пышных лесов. За ними лежал бескрайний город. В воздухе между огромными зданиями, подобно жукам, кружили причудливые летательные аппараты. Дороги были ровными и сверкали, как лезвия бритвы. По ним проносились автомобили всевозможных форм и цветов. Астра никогда не видела такого разнообразия.

- Ты восхищена? - спросила Зои.

Астра кивнула, пожирая глазами все, что попадало в ее взор через окно. Затем она робко взглянула на Зои.

- Вы…

- Чуждые. Можешь называть так.

- Все это построили вы?

- И не только это. Ты все узнаешь. Всем не терпится тебя увидеть.

- Кому? - воскликнула Астра.

- Людям, конечно.

На пути следования возникали толпы. Люди скандировали, размахивали флагами, швыряли на дорогу безделушки. Все радовались, улыбались. Молодые, взрослые, старики.

- Я боялась, что увижу руины. Миллионы погибших от чумы.

- Мы называем ее болезнью эмпатов. Для нас она не опасна.

- У вас есть лекарство? – Астра чуть не подпрыгнула с кресла.

- Конечно. Наша медицина нашла лекарства от всех известных болезней.

Это просто невероятно!

- У нас запрещено проводить опыты на животных, поэтому многие болезни остаются без лекарств, - посетовала Астра.

- Мы тоже не проводим опыты на животных. Это долго.

- Тогда на ком вы их проводите?

- На дефективных, - хладнокровно ответила Зои.

- То есть на людях?

- По закону здоровых детей после рождения передают родителям. Нежизнеспособных отправляют в группу дефективных. Так они приносят пользу обществу.

- Почему вы их не лечите?

- Зачем тратить ресурсы общества на тех, кто не возместит их в будущем? – с искренним непониманием спросила Зои.

Астра не могла отрицать, что в этом подходе есть логика.

- В отличие от эмпатов, мы не лицемерим, - продолжала Зои. - Нам не нужна мораль, чтобы принимать решения. Мы живем по законам, принятых обществом. Наши граждане не убивают, не воруют. В этом просто нет необходимости.

Автомобиль выехал на широкую площадь, на которой располагалось здание, похожее на средневековый дворец.

Зои взяла Астру за руку.

- Теперь ты дома.

Выйдя из грузовика, Астра услышала восхищенные крики. Толпа разделилась, образовав коридор, ведущий ко входу во дворец. Многие тянули к Астре руки. Астра притронулась к ладони мальчика, тот в ответ искренне улыбнулся. Затем Астра пожала руку пожилой женщине, беременной девушке, юноше. Астра прикасалась ко всем, до кого могла дотянуться.

Похожие ощущения она чувствовала в детстве, когда вместе с родителями перебралась из тесной комнатушки в свой дом.

Дом!

Больше не нужно притворяться. Здесь она будет самой собой.

У входа во дворец Астру встретил высокий мужчина в смокинге. Вместо привычного для эмпатов галстука у него был повязан платок.

- Госпожа Бергер, я президент Георг Фолкшилд третий, - Мужчина взял ее руку в свою массивную ладонь и нежно поцеловал.

От его горячих губ и покалывания мягкой щетины Астра покрылась гусиной кожей. Подобное она чувствовала только с Джеромом.

- Здравствуйте, - Астра покраснела.

Пушки дали праздничный залп. Астра вздрогнула и непроизвольно пригнулась. Толпа разразилась довольным криком.

Президент повел Астру во дворец. Позади следовала свита.

Внутри все отделано позолотой. Высокие потолки поддерживались резными колоннами, выстроенными в стройные ряды. На картинах красовались в смокингах и богатых мехом накидках мужчины, похожие на Георга.

Президент и Астра поднялись по широкой мраморной лестнице в просторный зал для приемов. Тяжелые двери захлопнулись, оставив их наедине под светом сотен огоньков гигантской паукообразной люстры.

- Добро пожаловать в президентский дворец республики Мавритания, - Георг поклонился.

- Есть и другие республики?

- Конечно, - улыбнулся он, обнажив белоснежные зубы. – За век после войны мы выросли до трех миллиардов.

- И все чуждые? Надеюсь, вам не обидно это прозвище.

- О, что вы. Обида – удел эмпатов. Все жители республик принадлежат к новому виду человека – Хомо Перфектус. Впрочем, как и вы, госпожа Бергер.

- Позвольте спросить?

- Именно для этого вы здесь.

- Меня учили, что чуждые живут в нищете и не способны построить общество. То, что я увидела…

- Вас удивляет, что эмпаты обманули вас? - Георг рассмеялся. - Когда-то Хомо Сапиенс были властителями Земли. Их вид проделал достойный путь, но быстро достиг пика. Сострадание к одним всегда провоцирует ненависть к другим. Мораль плодит лицемерие и ложь. Все это барьеры на пути движения вперед, - Георг пригласил Астру к столу, который только с виду казался пустым. На нем возникла виртуальная голограмма эволюционного дерева. - Если на пути эволюции стоит барьер, природа его убирает. Так появились мы с вами - следующая ступень. По-настоящему свободные люди. Дальше дело было за естественным отбором, - в воздухе над столом появилась голограмма земного шара. – Эмпаты проиграли. По-другому и не могло быть.

Астра увидела на глобусе крохотный кружок и обо всем догадалась:

- Вы построили стену.

- Убивать оставшихся в живых не было никакого смысла. Мы дали им возможность начать с чистого листа. Шанс построить свободное общество. Дали технологии и ресурсы. Но Хомо Сапиенс снова пошли по пути идеологии. Возвели собственные пороки в культ. Оправдывая свою никчемность, выдумали легенду про Отцов и сами в нее поверили. Признаюсь, нашим ученым интересно наблюдать этот эксперимент. Мы узнаем много нового, в том числе о себе. Все-таки они наши предки.

У Астры резко потемнело в глазах. Она облокотилась на стол.

- Озвучьте потребности, Госпожа Бергер.

Астра попросила воды. Георг сообщил кому-то по невидимому устройству связи, и уже через минуту ей принесли стакан с водой.

- Спасибо.

- Вы слишком долго жили среди Эмпатов, госпожа Бергер. У нас не принято говорить то, что не хочется.

- Но я хотела поблагодарить вас.

- Если гражданина просят о помощи, закон предписывает согласиться или отказаться. Объяснения не требуются.

- Я гражданин?

- По праву рождения. Мы не просим зачитывать глупые клятвы.

Астра смотрела на вращающиеся голографический глобус. Крохотный круг обозначал место, где прошла вся ее жизнь. Мир, одновременно чужой и родной для нее. Теперь она среди своих, свободная от чуждых генам чувств. Но как избавиться от груза прошлого?

Толпы, скандирующие ее имя. Прием во дворце самим президентом. Эксперимент.

- Мою маму изнасиловал чуждый. Это не случайность? – Астра смотрела Георгу прямо в глаза.

- Конечно, нет.

В зал вошел пожилой мужчина. Переставлял ноги он медленно, опираясь на костыль. Его лицо покрывала седая борода, на голове сияла лысина.

- Познакомьтесь, профессор Голдштейн. Это Астра Бергер.

Профессор пожал Астре руку сухой обессиленной ладонью.

- Профессор Голдшейн руководит программой адаптации. Ее целью было узнать, сможет ли Хомо Перфектус социализироваться в обществе эмпатов.

Георг кивнул профессору.

- Мы отобрали десять наиболее лояльных к чуждым семей. После чего наш агент внедрил биологический материал в испытуемых. По результатам восемь из десяти прервали беременность. Родилось двое детей. Одного мальчика раскрыли в возрасте одного года и отправили за стену. Вы единственная выросли полноценным гражданином…

- Моя мать была больна и больше не смогла бы иметь детей. Вы лишили ее и моего отца выбора, - Астра почувствовала неуемную ярость.

Профессор Голдштейн перевел ошарашенный взгляд на президента.

- Она проявляет сострадание к эмпату.

- Ребенок, выросший с обезьянами, будет скакать по лианам, - объяснил Георг. - Астра сама не понимает, что всего лишь проявляет привычку.

- Это допустимо, если не затрагивается основополагающий принцип логики, - забеспокоился профессор. - Астра родилась благодаря нашей программе. При этом она ее критикует. То есть ставит под вопрос собственное существование.

- Дадим Астре свыкнуться. У вас будет много времени, чтобы изучить ее мозг, профессор.

Астра наблюдала за ними как когда-то за учителями по эмпатии. Те и другие говорили о чем-то далеком для нее. Непонятном.

Одноклассницы, выплакав на похоронах дневную порцию слез, хихикали за школой, обсуждая дурацкое платье вдовы и уродливый нос почившего мужа. Астра так не могла.

Она всегда чувствовала себя чужой. Теперь она вернулась к соплеменникам. Эволюция вырезала из их генов корень лжи. Кажется, именно об этом мечтала Астра. Но почему она снова чувствовала себя чужой?

- Вы можете меня вернуть?

Георг и профессор Голдштейн переглянулись.

- У нее срыв. Слишком много информации за короткий промежуток времени, - сказал Георг.

- Хватит говорить будто меня здесь нет! - заорала Астра. - Я… я не могу… Не хочу быть здесь!

В зал вбежала охрана. Астру окружили плотным кольцом.

- Возвращаться вам некуда, госпожа Бергер. Эксперимент вышел из-под контроля, - охрана расступилась, позволив Георгу ступить в круг. – Мы больше не можем смотреть как в сердце нашего мира зреет новая раковая опухоль.

- Они не хотят войну.

- Исчезновение эмпатов пойдет миру людей только на пользу. Мы всего лишь ускорим естественный отбор, - объяснил Профессор Голдштейн.

Слова Астры, как и мысли, летели в пустоту.

Георг подошел к ней вплотную. Он больше не выглядел аристократом, сошедшим с картины.

- Я дам им последний шанс. Завтра вы отправитесь к стене. Убедите эмпатов прекратить провокации против нас, сдать все оружие и впустить наших представителей. Иначе…

- Они не послушают меня. Я чуждая.

- Тогда войны не будет! – отрезал Георг. - Мы уничтожим их одним упреждающим ударом.

- Приказами вы ничего от них не добьетесь. Они также сильны в своих убеждениях, как и вы.

Георг улыбнулся одной половинкой лица.

- Лев указывает лани. Не наоборот.

***

После того, что Астра узнала о мире чуждых, великая стена воспринималась не иначе как тюремная решётка.

Зои болтала всю дорогу не смолкая. О службе в президентской гвардии, музыке и танцах, театре и кино. Последнее, как оказалось, сильно отличалось от того, что привыкла видеть Астра. Главное из искусств было отделено от эмоций и чувств и несло практико-познавательную функцию, больше напоминая инструкции для детей на стене школьного кабинета.

- Чуждые любят своих детей? – прервала ее очередной монолог Астра.

- Конечно, - ответила Зои. – Родовая привязанность обусловлена генетически.

Однажды Астра, будучи девчонкой, оторвалась от матери и выскочила на оживленную дорогу. Водитель грузовика не успел затормозить. Мама закрыла Астру собой. Астра получила пару синяков, а мама чуть не погибла.

- Я говорю о другом. Готова ли мать пожертвовать собой ради ребенка?

Зои задумалась.

- Если женщина не способна больше принести потомство и если ребенок зрелый, а также у нее не имеется других детей в беспомощном возрасте, то да, она обязана это сделать по закону.

Грузовики остановились у пропускного пункта. Зои скомандовала охране проверить периметр. Вооруженные мужчины выскочили из второго грузовика и разбрелись по ближайшей территории.

- Мы отправили им сообщение по секретному каналу связи. Надеюсь, в их же интересах, они его получили, - сказала Зои.

Спустя десять минут дверь грузовика открылась.

- Все чисто, - охранник кивнул в сторону ворот. – Они не дают нам разрешения войти за стену. Переговоры будут на границе.

Астра увидела со спины профессора Голдштейна, стоявшего в одиночестве в нескольких метрах от грузовика. Он выглядел измотанным. От палящей жары его спасала шляпа с широкими полями.

Зои спрыгнула на Землю. Астра приготовилась следовать за ней.

- Ты сидишь здесь, - остановила ее Зои. – Я позову, если потребуешься.

Астра молча села обратно в кресло.

Зои и профессор Голдштейн медленно пошли к стене в окружении вооруженных охранников. Профессору Голдштейну дорога давалась тяжело. Зои то и дело поддерживала его.

Ворота открылись. Около десятка военных выскочили за стену и выстроились в полукруг. Президент Вульф стоял на самой границе ворот, подобно мощной статуе Отца. За ним в несколько рядов по стойке смирно выстроились военные.

Зои и профессор Голдштейн остановились в десяти метрах от стены. Военные с обеих сторон держали на мушке друг друга. Почти минуту стояла напряженная тишина.

- Президент Фридрих Вульф. С кем имею честь говорить?

Астра слышала все через наушник.

- Зои Вокс, командир президентской гвардии. Со мной профессор Голдштейн…

- Я буду говорить только с вашим президентом, - отрезал Вульф.

- Я имею все полномочия вести переговоры от его лица, - попыталась оправдаться Зои.

- Встреча окончена, - президент Вульф развернулся и ушел.

Военные Вульфа принялись медленно отступать к стене.

- Вы совершаете ошибку, - крикнула Зои.

- Нет, это вы совершаете ошибку, придя на нашу Землю с угрозами.

Астра узнала этот голос. Выскочив из грузовика, она оттолкнула военного, который пытался ее остановить, и побежала.

- Джером!

Астре преградили путь.

- Пропустить! – скомандовала Зои.

Астра увидела среди военных мужа. С высоко поднятой головой в фуражке, с прямым белым воротником и сияющими блеском наградами на груди. Джером, которого знала Астра был преподавателем химии в обычной школе.

Был ли?

Астра не могла подобрать слов. А потом, когда военные расступились перед вернувшимся президентом Вульфом, Астра увидела среди них отца и мать, стоящих, как и все, с каменными лицами по стойке смирно.

- Мама, папа, – вымолвила Астра.

Они даже не взглянули на Астру. Их прямой взгляд был устремлен на президента Вульфа. Они ждали приказа. И если потребуется отец, мать и Джером выхватят оружие и пристрелят Астру.

- Астра Бергер. Я бы хотел сказать, что мы рады вас видеть.

Астра глубоко вздохнула. Набралась смелости и заговорила твердо и уверенно:

- Президент Вульф, я спецпредставитель президента республики Мавритания. Призываю вас принять наши требования, иначе поселение эмпатов будет уничтожено.

Зои с одобрением покосилась на Астру. Во взгляде же Джерома читалась ненависть и презрение. Да и Джером ли его настоящее имя?

- Потомки Отцов не приемлют разговор с позиции силы. Передайте вашему президенту, что я готов говорить с ним только как с равным.

- Он не считает вас равным, - огрызнулась Астра. - И он сильнее. Поверьте мне, я видела их уровень развития. У вас нет шансов им противостоять.

- Признаю, чуждые преуспели в умении запудривать мозги. Мало задали вам наши Отцы. Ох, мало… Во славу их знайте, мы не откажемся от наших ценностей, не пустим врага в наш дом и никогда не сдадимся.

Астра вышла вперед, оказавшись в центре между двумя группами военных. В воздухе витало напряжение.

- Почему вы не можете жить без лжи! Не ради тех, кто давно умер, не ради красивых слов. А просто ради друг друга. Сегодня! Если не прекратите смотреть в прошлое, у вас не будет будущего. - Астра обернулась к Зои и профессору Голдштейну. – Вы живете не по лжи и достигли невиданного уровня развития. Но ваше общество пустое, вы высокомерны и самонадеянны. Жизнь для вас всего лишь функция. У вас тоже нет будущего. Будущее есть только у всех нас вместе. Мы две половинки одного целого. Сложите оружие, снесите стену, начните говорить друг с другом. Забудьте чуждых, забудьте эмпатов. Вы все люди.

Повисла тишина.

Президент Вульф неожиданно шагнул в сторону и встал по стойке смирно. На его место неторопливо вышел пожилой мужчина в черном костюме.

- Доктор Хонсю. Вы?

- Моя дорогая, девочка. Я не ошибся в тебе.

- Вы здесь главный. Вы все знали?

- Я с самого начала раскусил их план. Они совершенно не умеют мыслить творчески. Мои советники настаивали отправить всех детей за стену. Но, когда я в первый раз увидел тебя, сразу понял, что ты станешь мостом к нашей победе. Мои подчинённые отлично справились с заданием.

- Мама! – в слезах вымолвила Астра.

У мамы задергались мышцы на лице. Она смотрела на доктора Хонсю, вымокшими от слез глазами.

- Твоя судьба была нести это бремя, - продолжал доктор Хонсю. – Стать нашим главным оружием.

Профессор Голдштейн вдруг пошатнулся и упал замертво.

- Нападение! – закричала Зои.

Военные дернулись.

- Не стрелять! – скомандовал доктор Хонсю своим. – Вы ему не поможете. От этого штамма чумы у вас нет лекарства.

Астра прикоснулась к плечу, куда день назад сама воткнула шприц.

С лекарством! С лекарством?

- Первые симптомы уже через восемнадцать часов после любого контакта. Через пять дней умирает популяция в десять миллионов. Через месяц вымрут все.

Зои опустошённо осматривалась, положив руки на мертвого профессора Голдштейна.

- Почему не заболели вы? – спросила Астра.

- У нас есть лекарство, - ответил доктор Хонсю.

- Мы же не проводили опыты на живых существах.

- Проводили. Ты видела их видела. Они стоили многих жизней, но цель была важнее – наша победа. Тридцать лет я работал над чистым вирусом. И ты принесла его прямо в логово врага.

- Огонь на поражение! – скомандовала Зои.

Прогремели выстрелы. Астра упала на землю и закрыла голову. Громыхали целые очереди со всех сторон. Казалось, это продолжалось вечно.

Когда все затихло, Астра открыла глаза. Ворота были закрыты. Повсюду лежали мертвые солдаты, кто-то стонал.

- Помоги! – послышался крик Зои.

Девушка тянула за собой раненого военного эмпата. Она тоже была ранена. Астра подбежала к ней.

- В его крови лекарство. Срочно переправить в город.

За стеной доносился многоголосый хор:

«Мы - потомки первых людей, истинные представители рода Хомо Сапиенс заявляем о нерушимой вере в основополагающие ценности Отцов»…

Астра и Зои затащили раненого в грузовик. Астра собиралась забраться следом, но Зои оттолкнула ее.

- Нужна максимальная скорость.

Грузовик с ревом рванулся с места, оставив Зои и Астру в одиночестве среди крови и песка. Второй грузовик был изрешечен пулями и не мог двигаться.

«…Сострадать чужой беде и радоваться чужому счастью как своему. Каждый мне брат, сестра, отец и мать».

Поднялся гул. В небе очерчивались черные следы от ракет. Сотни и тысячи штук грозной армадой летели за стену.

- Ты знала, что идешь на смерть, - сказала Астра.

- Я выманила руководство. Без них идеология эмпатов рухнет.

- Вы так ничего и не поняли.

«…обещаем твердо стоять против любого врага. А если потребуется - умереть».

Яркие вспышки. Грибовидные взрывы. Грузовик с раненым эмпатом взмывает в воздух.

Великая стена, словно из сахарного песка.

Аугмания

Последний месяц Алекс просыпался от нестерпимого зуда: глубокого, подкожного, сколько ни чеши – не начешешься. Он начинался в пятках, быстро перекидывался на голени и раскаленным прутом доползал до коленей. Спросонья парень запускал пальцы под пропотевшее насквозь одеяло и долго не мог понять, почему вместо зудящих ног остервенело цапает воздух. И лишь потом, когда остатки липкого тревожного сна бесследно растворялись в духоте июльского утра, понимал, что ни пяток, ни голеней, ни коленей у него вот уж месяц как нет.

Дешевые фильмы который год убеждают, что после пережитого ужаса несчастную жертву непременно будут терзать кошмары, в которых страдалец раз за разом переживает жуткие события и вскакивает в холодном поту в кульминационный момент. Ничего подобного Алексу не снилось. По ночам его жилище из пыльного склепа вновь превращалось в наполненный звуками и запахами уютный дом.

Мама как обычно пекла сдобные булочки на завтрак, отец подкреплялся ароматным кофе и читал биржевые сводки, в гостиной фоном бормотал телевизор. В саду щебетали ранние пташки, в окно настырно лезло солнце и мешало спать, Алекс морщился и вставал с кровати, чтобы плотнее задернуть шторы. И тогда появлялся зуд. Сперва едва заметный, он постепенно перерастал в самую настоящую пытку, от которой хочется выть и лезть на стену. Спокойной субботнее утро таяло и распадалось на куски как кусок сахара под дождем: звуки глохли, запахи испарялись и все вокруг целиком и полностью заполнял свербеж в ногах. Которые свербеть ну никак не могли, потому что остались на скоростном шоссе, среди искореженного металла, трупов родителей и ублюдка, в пьяном бреду свернувшего на встречку.

Алекс сидел сзади и потому остался жив, но далеко не цел. Это не беда – нынче бионические протезы достать проще, чем зеленку, были бы деньги. А деньги у него теперь водились и немалые, но видит бог, он отдал бы все богатства мира, только бы вернуться на месяц назад и уговорить родителей поехать другой дорогой или вовсе остаться дома. Но машину времени, увы, еще не изобрели, и приходилось как-то подстраиваться под новую реальность, с которой едва закончившему школу подростку придется сражаться один на один.

Единственная, кто немного помогала удержаться на краю бездны беспросветного отчаяния, это живущая по соседству Рыжее Чудо. Но Алекс и раньше не смел к ней подойти, а уж теперь и подавно, хотя ноги больше не забьются ватой, а колени никогда не задрожат.

Вместе с новым хозяином потихоньку просыпался и дом. Не в меру умная автоматика набрала воду в ванну, поджарила тосты и включила утренние новости, в которых все прекрасно и замечательно. Таяние ледников прекратилось, экология восстанавливается, никто не голодает, не воюет и почти не болеет, а мировая экономика показывает небывалый рост. И это не лапша на уши, а чистая правда, жаль только в истинно дивном мире все еще остаются пьяные шакалы, предпочитающие скорость и адреналин скучным и безопасным автопилотам.

После новостей началась реклама, и Алекс увидел знакомое осунувшееся лицо с азартным взглядом и козлиной бородкой под улыбкой не то светлого гения, не то безумного ученого. Доктор Марк Девлин шел по стерильно-белому коридору своего медцентра и восторженно вещал о достижениях современной бионики. Видеоряд щедро разбавляли кадры то со жмущими штанги стариками, то с малышами с врожденным пороками и уродствами, которые по мановению скальпеля обретали утраченную радость жизни. Заканчивался ролик пафосным слоганом под душещипательное фортепиано: «Меняя себя – меняем мир к лучшему».

– Если у вас есть деньги, - хмыкнул Алекс и поймал себя на мысли, что все чаще болтает с телевизором.

Плохой знак, так и одичать недолго. Новые ноги получить легко, но есть ли на планете клиника, где пересаживают храбрость и уверенность?

Позавтракав без особого желания (доктор сказал, перед операцией нужно правильно питаться), парень взял гитару и зашел на канал Рыжего Чуда. Она как раз вела прямую трансляцию и обучала людей со всего света азам щипкового перебора. Как Алекс ни пытался, но освоил только три блатных аккорда, а после аварии и без того кривые пальцы с трудом брали даже их, но юнец не оставлял надежды, ведь Рыжее Чудо – это все, что у него осталось. Вернее, не она сама, а мечты и грезы о ней, по большей части совершенно несбыточные, особенно теперь.

Несмотря на то, что Арина жила в соседнем доме, парень чувствовал себя австралийцем или эскимосом, предел возможностей которых – наслаждаться милым образом в мониторе. Но и тут он малость лукавил. Прелестного менестреля постоянно осаждали воздыхатели из самых разных стран, и только сосед который год боялся заглянуть за забор и сказать что-то вроде: «Привет, круто играешь. Слушаю тебя каждый день».

У ворот остановился фургончик с логотипом клиники. Швырнув гитару на пол, Алекс покатил собираться.

***

Центр бионического протезирования и трансплантологии напоминал здоровенную белую шайбу посреди парка. Прибывшего пациента доктор Девлин встречал лично и первым делом осведомился о диете. Алекс вяло отвечал на рутинные вопросы и разглядывал гуляющих среди газонов и пальм людей. Женщин, мужчин, глубоких стариков и совсем маленьких детей: всех их объединяло одно – протезы. Кому-то заменили только пальцы или ступни, а кто-то щеголял полным набором конечностей. Встречались люди и без внешних изменений – искусственные органы вживляли гораздо чаще, чем части тел.

– Добро утро, доктор Девлин!

Мимо пронеслась девчонка лет двенадцати.

– Доброе, Анют! – крикнул вслед Марк, хотя мог и не отвечать – за считанные секунды бегунья скрылась из виду. – Во дает, скоро лошадь обгонит. Жаль, на Олимпиаду не возьмут. Ты как, волнуешься?

– Немного.

– Ничего. – Марк похлопал его по плечу. – Скоро вернешься к нормальной жизни.

– Да, - как можно спокойнее ответил Алекс. Он не любил заражать окружающих своей болью и держал ее на очень коротком поводке, выпуская погулять лишь наедине с собой. – Постараюсь.

– Помни – здесь тебе всегда рады. Эти люди – не только пациенты, но и товарищи по несчастью, так что заглядывай, не стесняйся.

Операция заняла всего два часа. Наниты мгновенно срастили ткани – живые и бионические – и парня прямо со стола погнали на тесты, не дав отойти от наркоза. Он толком не понял, как оказался на беговой дорожке, но протезы слушались как родные, а синтетические нервы могли чувствовать, что находится под ногами. Вот шершавое резиновое покрытие, вот холодный кафель, а вот приятный ворс ковра. На миг парню показалось, что ему пришили его собственные ноги, каким-то чудом уцелевшие после аварии. В груди стало тесно, глаза защипало. Он отвернулся, стараясь совладать с надсадным дыханием, грозящим сорваться на всхлипы, и вновь ощутил крепкую ладонь на плече. Пожалуй, слишком крепкую для обычной ладони.

Девлин по-отечески улыбнулся и засучил рукав халата, обнажив едва заметный белый шрам.

– Сразу и не скажешь, да? Я сделал руки специально. Эти пальцы не дрогнут и не ошибутся – в моем деле незаменимые помощники, лучше любого робота.

Алекс вежливо отказался от фургончика и пошел домой пешком, хотя прежде и представить не мог, что простая ходьба способна доставить столько удовольствия. Недаром говорят: имея, не ценим. Он снова стал нормальным человеком, а под одеждой и обувью никто не догадается, что эта нормальность не от природы, а от прогресса. Но чем больше новоиспеченный бионик смотрел по сторонам, тем четче понимал, что в маскировке нет никакого смысла. Стесняться протезов попросту глупо, когда вокруг чуть ли не каждый третий с тем или иным улучшением. А сколько еще тех, чьи изменения заметны только на рентгене?

Еще месяц назад он и внимания не обратил бы, но теперь нарочито выискивал биоников в пестрой толпе, не то пытаясь приобщиться к новой касте, не то ища оправдание своей необычности. Ведь как ни старайся, как ни убеждай себя, но даже самые продвинутые протезы остаются протезами, а вместе с очевидными преимуществами приходят и справедливые ограничения. Например, запрет на спортивные состязания. И это, увы, лишь вершина айсберга. Самое страшное копошилось внутри, сокрытое от посторонних глаз прочным панцирем, непроницаемым даже для рентгена. Копошилось, скреблось и твердило: ты все равно не такой как все, все равно между вами прочерчена грань, все равно будут «до» и «после».

Краем глаза он увидел ребенка, бегущего за большим красным мячом, пока мать увлеченно тыкала пальцем в смартфон. Мяч выкатился на дорогу, следом и малец перескочил через бордюр. Алекс стоял ближе всех, но понятия не имел, как поступить. Толпа вокруг словно не видела малыша, разношерстный поток слепо полз по тротуару, наплевав на все вокруг. Казалось, выросшие в покое и безопасности люди совсем разучились замечать что-либо, не входящее в узкий круг их интересов.

Из оцепенения вывел пронзительный вой клаксона, к которому тут же подключился вопль очнувшейся мамаши. Алекс вновь ощутил себя в клинике после наркоза: снова туман, снова непонятные, будто бы мгновенные перемещения. Только вместо беговой дорожки – проезжая часть, с которой он выпрыгнул столь же быстро, как и запрыгнул. Малыш заревел, но не потому, что едва не намазался на асфальт как джем на булку, а потому что какой-то незнакомый дядя схватил его и не дал поиграть с мячиком.

– Ничего себе! – ахнула толпа, привлеченная любимой приманкой любой толпы – чужой бедой. – Вы это видели? – вопрошала толпа, уставившись на парня сотнями камер. – Вот это скорость! Ты бионик, да? Какая разница? Он – герой, вот кто!

Алекс втянул голову в плечи и поспешил убраться куда подальше. Он привык не отсвечивать, а тут засветился столь ярко, да еще и таким образом. Скажи кому, что Александр Кривенко спас ребенка из-под машины, да так, что хоть кино снимай – в лучшем случае понимающе улыбнутся и с сочувствием кивнут. Но хлопки за спиной словно палкой выбивали из души страх и нерешительность, заполняя пустоты легчайшим эфиром. Наверное, это и есть те самые крылья или бабочки в животе со схожей подъемной силой – черт разберет, но впервые за долгое время Алекс почувствовал себя хорошо. Насколько хорошо, что осмелился подойти к Рыжему Чуду. Она как раз сидела на скамейке у дома и настраивала арфу. Однако оказавшись столь близко к трепещущему на ветру медно-золотому огню, парень получил знатную пробоину, через которую и вышел весь эфир как воздух в вакуум. Он уже собрался молча пройти мимо, как вдруг Рыжее Чудо сказала:

– Привет. Ты как?

– Что? – пробормотал юнец, тщетно пытаясь выплыть из облака посленаркозного тумана.

– Ну… я слышала об аварии. Извини, если не мое дело – всё же соседи, как-никак.

– А… Да вроде в порядке. Не вешаю нос, держу хвост пистолетом, все такое.

Она одарила его той самой улыбкой, от которой австралийцы, эскимосы и многие другие бросали жен, друзей, работу, садились в магнитопланы и летели в далекую северную страну, чтобы вдребезги разбить мечты о беспощадную действительность.

– А ты круто играешь. Слушаю тебя каждый день.

– Спасибо. Ну, мне пора. Буду записывать новое видео, так что не пропусти.

Арина встала, и парень почувствовал, как вспыхнувшую с новой силой надежду щедро окатили ледяной пеной. Рыжее Чудо оказалось на голову выше воздыхателя, что даже в терпимом и уважительном обществе смотрелось более чем комично. По крайней мере, подобное в одночасье навыдумывал себе Алекс, запульнув воображение в совсем уж неведомые дали. Вот они гуляют вместе, вот идут под венец, вот многоглазая толпа гудит и усмехается: ну и женишка нашла. Мало того, что калека, так еще и карлик.

Не дойдя до калитки, он развернулся и рванул обратно.

***

– То есть, немного улучшить? – Девлин изогнул бровь. – С протезами что-то не так? Дискомфорт, барахлит бионика?

– Нет-нет, - внезапный посетитель понурил плечи и виновато пробормотал: - Они слишком… короткие. Можно их как-нибудь удлинить? Ну…

– Чтобы ты стал повыше?

Парень кивнул.

– Понимаешь, какое дело, - доктор откинулся на спинку кресла. – Их нельзя пересобрать и добавить больше костей, мышц и прочих деталей. Это не конструктор «Лего», а очень сложная структура. Мелкий ремонт, конечно, допустим, но в твоем случае придется менять все целиком и делать новые с нуля. Это обойдется…

– Деньги – не вопрос, - выпалил Алекс и испугался собственного голоса – столь непривычно четко и жестко тот прозвучал.

– Вопрос не только в деньгах. На проект уйдет какое-то время. Прямо сейчас заменить не получится – увы, протезы не обувь.

– Сколько?

– Около трех месяцев.

Алекс вздрогнул.

– А побыстрее никак? Это слишком долго.

Девлин нахмурился и замолчал, уставившись в монитор. Большие пальцы при этом монотонно сходились и расходились, будто пытались похлопать без участия сцепленных в замок товарищей.

– Есть одна мысль, - неохотно ответил Марк. – На складе остались запасные ноги. Думаю, на подгонку и калибровку уйдут сутки, край – двое.

– Отлично! Я готов.

– Саша, ты меня хорошо расслышал? Я сказал: «ноги». От ступней до самых ягодиц. Это уже совсем другой уровень, понимаешь?

– Понимаю. И расслышал хорошо. Я готов.

***

Алекс впервые в жизни смотрел на людей с высоты, но при этом не смотря на них свысока. Раньше ему частенько приходилось задирать подбородок, чтобы заглянуть собеседнику в глаза, теперь же он был на равных с настоящими великанами.

Новые протезы не только добавили ему роста, а словно стали ступенями, вознесшими хозяина над пеленой незаметности. Если прежде на него обращали чуть больше внимания, чем на пустое место, то теперь он ловил любопытные взгляды каждой второй девушки. Парни же посматривали со смесью зависти и опаски и спешили поскорее отвернуться.

Дойдя победным шагом до своего квартала, Алекс сбавил шаг и насторожился. У дома Рыжего Чуда блестел на солнце навороченный кабриолет ядовито-оранжевого цвета, рядом Арина спорила с каким-то тощим пижоном, разодетым по последнему писку моды. Вначале разговор шел тихо, почти шепотом, но вскоре ухажер завелся не на шутку, принялся размахивать руками и орать на всю улицу.

– Как нет? После всего, что я для тебя сделал? После всех подарков?

– Я их не взяла, - огрызнулась Чудо. – Ни одного. Забыл?

– Да мне плевать! Кем ты себя возомнила, ты, тамада интернетная? С твоим талантом только в переходе петь, и то даже на лапшу не заработаешь!

– Какие-то проблемы? – Алекс подошел совершенно бесшумно и вклинился между прекрасным менестрелем и буянящим выродком. Он очень походил на того хмыря, что спьяну крутанул руль не в ту сторону. И машина почти такая же.

– Ты еще кто?

Хотел сказать «сосед», но в последний миг исправился:

– Друг. А тебе чего надо?

– Слышишь, друг… - несмотря на разницу в росте, мажор толкнул парня, но тот стоял так, что его подвинул бы только грузовик. – Шел бы ты отсюда, пока есть чем ходить.

Алекс хищно улыбнулся и без лишних «базаров» наступил наглецу на ногу, да так, что тот взвыл раненым буйволом и упал на колени. Попытки высвободить ступню ни к чему, кроме новой порции боли, не привели – с тем же успехом можно вытащить ее из-под гидравлического пресса.

Всласть наслушавшись воплей, парень отпустил подонка, но лишь для того, чтобы тот выпрямился и не пришлось бить коленом в лицо, ведь даже слабый удар протезом раздробил бы ему смазливую рожу. Она, конечно, того и просила, но начинать жизнь с тюрьмы никто не собирался. Поэтому урод получил нежного пинка и грохнулся в салон своего автомобиля.

– Еще раз здесь увижу – в асфальт втопчу. Понял?

Ответом стали рев движка и визг шин.

– Спасибо, - выдохнула Чудо. – Очередной козел, который думает, что все продается и покупается. Кстати, мне кажется или ты немного подрос?

– Можно кое-что спросить? – серьезно сказал Алекс.

– Да… Конечно.

– Ты только с такими и встречаешься? – он кивнул туда, где секунды назад стояла машина.

– Пфф… Упаси Ктулху.

– Тогда погуляем вечером?

Она улыбнулась и пожала плечами.

– Давай попробуем. Почему нет?

***

– Бесполезно. – Алекс вздохнул и отложил гитару. – Даже «Звезду» сыграть не могу.

– Главное – практика, - ответила Арина.

– Не для меня. Руки-крюки. А сейчас так вообще.

– Зато ноги очень даже ничего.

Он усмехнулся и откинулся на спинку дивана. Дом Рыжего Чуда больше напоминал студию – всюду стояли музыкальные инструменты и микрофоны, а стены ощетинились пирамидками звукопоглощающих панелей. Алекс узнал синтезатор, укулеле, арфу, но большинство штуковин видел впервые и даже примерно не догадывался, как они звучат. Нужно обладать воистину выдающимся талантом, чтобы освоить их все.

– Ты ведь бионик, да?

Девушка слабо улыбнулась и поднесла руки к лицу.

– Так заметно?

– Раньше – нет. Но теперь я сам бионик. Рыбак рыбака…

– Значит, не станешь меня осуждать? Говорить, что без протезов я никто и ничего бы не добилась?

– Я бы никогда такого не сказал. Даже если был бы нормальным.

– Нормальным? – ее бровь изогнулась как потягивающаяся кошка. – А сейчас ты что, какой-то другой?

– Не знаю… - Алекс пошевелил носками.

– Так вот знай, - серьезно произнесла подруга, - мы ничем не хуже. А в чем-то и лучше.

Они проболтали до рассвета. О музыке, интернете, бионике, прошлом, а под конец о всякой ерунде – просто потому, что не ходили расходиться. У порога Рыжее Чудо привстала на цыпочки и чмокнула Алекса в щеку. Парень минут десять простоял с дурацкой ухмылкой, а после позвонил доктору.

***

Следующие два месяца они не виделись – подруга укатила на гастроли. Зато постоянно переписывались, и с каждым днем разговоры становились все откровеннее, как и присылаемые девушкой фотографии. В день приезда Алекс не помчал встречать ее в аэропорт с огромным букетом, пусть и поначалу очень хотел. Вместо этого купил раритетную испанскую гитару о двенадцать струн и отправился под окно возлюбленной, где исполнил такую серенаду, что стянулись зеваки со всего района.

Он не поскупился на одни кисти и заказал полные протезы рук – и играть ничто не мешает, и назойливых ухажеров гонять куда как сподручнее. Чудо выглянула в окошко и одарила кавалера своей коронной улыбкой, от которой не сразу понимаешь, холодно тебе или жарко. А затем выбралась на карниз и все с тем же выражением мордашки сиганула на клумбу со второго этажа. В ответ на ошарашенный взгляд игриво приподняла подол невесомого зеленого платьица и показала шрамы повыше коленей.

Несмотря на усталость после тура и долгого перелета, Арина пригласила друга на свидание. Пара всю ночь бродила по городу, а вернувшись на рассвете занялась тем, чем обычно занимаются молодые пары после отлично проведенного времени. Но после долгожданной близости, Алекс почувствовал сильное недомогание – вроде ничего особенного не делал, а ощущение, будто пробежал километров двадцать, а потом и проплыл столько же, причем без всяких улучшений. Скорая приехала меньше чем за минуту, но экипаж грузил на носилки уже бездыханное тело с едва заметным пульсом.

– Доброе утро, Саша. Как ты?

Парень с трудом разлепил веки и увидел Девлина, сидящего на краю койки.

– Прости. – Марк снял очки и потер переносицу. – Моя вина.

– О чем вы?

– О протезах. Я не думал, что ты сразу начнешь так активничать. Понимаешь, это не просто железяки, они питаются тем же, что и твое тело, и организм устает гораздо больше и не в пример быстрее. Если не щадить себя… Боже, ты мог умереть.

– Но… теперь-то все в порядке? – с надеждой спросил Алекс.

– Не совсем. Если и дальше хочешь петь серенады… ну, ты понял, - Девлин подмигнул, - придется поберечься. Отдыхать, правильно питаться, меньше двигаться. И под словом «меньше», Саша, я имею в виду постельный режим и полный покой.

– Надолго?

– Полгода. Минимум.

– Что?! – Он резко сел, но тут же зажмурился и схватился за сердце. Кардиограф пронзительно пискнул.

– Тише, тише. Тебе нельзя нервничать.

– Я не могу не нервничать! Я только начал жить! Начал забывать весь тот ужас. Я не могу валяться на диване как тюлень! Должен быть другой путь, доктор.

Девлин хмыкнул и дважды кивнул.

– И он есть. Бионическая трансплантация. Сердце, легкие, ЖКТ… печень, почки, если захочешь.

Пациент лег и остекленевшим взглядом уставился в потолок.

– Тогда чего вы ждете? Меняйте все.

– Уверен?

– Как никогда прежде.

***

– Ты не лопнешь, деточка?

– Не-а, - Алекс отодвинул третью тарелку и поставил перед собой торт. Не кусочек, а целый, размером с голову ребенка. – Теперь могу есть как не в себя и не толстеть. Каждая калория пойдет на пользу.

– Здорово, - Арина с завистью посмотрела на друга. – Надо и себе желудок поменять.

Они сидели в элитном ресторане на вершине высоченной башни. Прозрачный купол открывал потрясающий вид на залитый разноцветными огнями мегаполис. Но Алекс, хоть и был тут впервые, не мог оторвать взгляда от Рыжего Чуда напротив. Даже то, как она элегантно черпала ложечкой мороженое казалось ему прекраснее всего на свете.

Официант принес счет. Кавалер не глядя сунул карточку в книжку и продолжил наблюдать за возлюбленной. Бионические пальцы почему-то дрожали и нервно поглаживали спрятанную в кармане коробочку. Время поджимало, скоро идти домой, а он все никак не мог решиться. И потому зашел издалека.

– Знаешь, раз уж мы заговорили об изменениях и улучшениях…

– М? – мурлыкнула девушка.

– Не хочешь… ну… сменить фамилию?

– В смысле? А моя тебя чем не устраивает?

– Я не о том, а…

– Извините, - услужливый официант возник словно из воздуха. – На вашей карте недостаточно средств.

– То есть?

– Вот, взгляните, - он протянул чек. – Платеж не проходит.

– Наверное, какая-то ошибка, - сказала спутница. – Возьмите мою.

Вернувшись домой, Алекс все проверил и не нашел никаких ошибок. На его счету остались считанные копейки, а все наследство ушло на протезы и операции. Несмотря на это, следующим утром он снова постучался в кабинет Девлина.

– А, Саша. Проходи, не стесняйтесь. Как твои органы? Не беспокоят?

– Такое дело, док. – Он тяжело опустился на стул и вздохнул. – Я тут немного отстал от жизни со всей этой бионикой. Надо поступать в универ и искать работу… программистом каким-нибудь. Но на все это уйдет уйма времени, которого почти нет.

Медик слушал, не перебивая, и медленно кивал.

– И я подумал… может, есть способ улучшить и мозг? Память там нарастить и все такое. Только денег не осталось. Вы даете кредиты?

– Разумеется. Это ответ на оба вопроса. Мы как раз закончили разработку стимулирующего чипа. Соображать будешь быстрее компьютера.

– Это дорого?

– Не очень, - Марк подался вперед. – Тебе, как постоянному клиенту, дам скидку и рассрочку без процентов. Чипы стандартные, ждать долго не нужно. Устроит?

– Более чем. Спасибо.

– Не стоит благодарностей. Это все ради прогресса. Ради будущего.

***

Проснувшись, Алекс долго бродил по дому с отрешенным видом и пустыми глазами. Легонько, чтобы не разбудить девушку, касался струн, клавиш и мембран, водил пальцами по пирамидкам на стенах, по смятым простыням, по растрепанным рыжим локонам на подушке и никак не мог взять в толк, что происходит.

С одной стороны, ничего вроде бы не изменилось: инструменты и мебель стояли в том же порядке, что и вчера. И в то же время изменилось абсолютно все, но как он не пытался точно обрисовать ощущения, раз за разом терпел крах.

Может, дело в погоде? Какой сейчас день вообще? 01.12.2077, 06:12. Снега все еще нет, хотя на улице прохладно: +8 С.

Он постоял недолго на крыльце и вернулся в свой дом. Специально переехал к Арине, чтобы никто вокруг не напоминало о страшной утрате: ни фотографии, ни любимая мамина ваза, ни туфли отца в прихожей. Сейчас все это выглядело чужим, будто залез в чей-то, а не в свой дом, и многие важные вещи принадлежали кому-то другому. Какому-то робкому и неуверенному юнцу, в чьей душе сошлись в яростной схватке боль потери, боязнь одиночества, страх перемен и неукротимая любовь. Столкнулись, перемешались и уже не разберешь, где что. Но теперь бойня стихла, мертвых и раненых унесли, и на поле брани не осталось ни следа: ни капельки крови, ни обломка меча.

Ясно, почему проиграли первые три войска. Любая, даже самая сильная горечь постепенно ослабевает. К тому же, он уже не одинок, а все перемены к лучшему. Но что случилось с четвертой ратью? Почему больше нет и ее?

***

– Здравствуй, Саша. Как дела? Как имплант?

– Доктор, я ничего не чувствую, - равнодушно, как полицейский рапорт, отчеканил ранний гость. – Вообще.

– Что же, - Девлин скривил губы. – Значит операция прошла успешно. Идем.

Он послушно пошел следом. Его ничто не волновало и не заботило. Если Марк позвал – на то есть причина. Все логично. Противоречий не обнаружено. Вопросов нет.

На лифте они спустились в громадный подземный цех. Сотни, если не тысячи биоников трудились у конвейеров и собирали протезы – самые разные: от фрагментов ушей до полных скелетов.

– Твое место под номером триста сорок.

Доля секунды, и Алекс нашел его на территории размером со стадион, сплошь заставленной оборудованием и людьми.

Ошибка: неверная характеристика.

Внесение изменений: и биониками.

Дополнительные характеристики: братьями, совершенными.

Исправления приняты.

Доктор развел руки и победоносно изрек:

– Корабль под названием «Будущее» уже заходит в порт. И у нас, Саша, билеты первого класса.

Вера в человечество

Фигурка на подиуме под ярким прожектором изображала супергероя, настолько старого, что уже почти забытого. Однако, даже с уценкой в 75% она стоила возмутительно дорого. Антон с тоской провел пальцем по краю плаща.Ладонь свободно прошла сквозь статуэтку. Все верно, таковы правила: все, что не твое взять нельзя.

Когда проект «Эдем» только начинался, создатели обещали, что симуляция станет прекрасными миром для людей. Волшебство и чудеса техники – никаких ограничений! И в то же время – никаких преступлений, они просто запрещены программой. Все люди будут счастливы и равны! Антон поморщился. Все так. На словах. А на деле? Богатые так и остались богатыми, а бедные – бедными. Первые носили премиальные шмотки и развлекались на фантастических вечеринках, а вторые искали для себя наименее тупой способ заработать несколько монет, чтобы купить хоть маленький кусочек радости. ММО длинною в десятки и сотни лет. Самая скучная ММО из всех, что только можно представить.

Парень с трудом заставил себя оторвать взгляд от желанного сувенира. Он развернулся, сделал шаг, чтобы нос к носу столкнуться с девушкой. То есть, столкнуться не совсем правильное слово – ведь других людей тоже нельзя трогать без разрешения. Антон с некой горечью называл это «немного застрять в текстурах».

Девушка засмеялась и отступила на шаг назад. Ее облегающий красный плащ соблазнительно колыхнулся, на коротких рожках заиграли веселые световые блики. «И сколько же надо пахать на кастомную модификацию тела» - едва успел подумать парень, как незнакомка залихватски подмигнула ему:

- А хочешь, подарю?

Не дожидаясь ответа, она схватила фигурку и с улыбкой сунула в руки Антона. И хотя характерного звука списавшихся монет так и не прозвучало, парень почувствовал приятную твердость пластика.

Он несколько раз ощупал предмет, словно не веря своим ощущениям, а когда, наконец, собрался поблагодарить девушку, то она исчезла.

Лежа на невзрачной белой кровати в своей безликой до серости квартире, Антон задумчиво смотрел на фигурку, казавшуюся слишком яркой и неуместной в столь скудной обстановке. Сегодня он не пошел на работу. В принципе, в Эдеме вообще можно никуда не ходить: пища в виртуальной реальности давала лишь иллюзию вкуса, да и прочие естественные потребности, докучавшие человеку в прошлой, материальной жизни, здесь стали лишь занятными традициями. Поэтому, если много лет назад, в 21 веке, люди еще старались придать разным бесполезным занятиям иллюзию значимости, забивая офисы сотрудниками, ответственно делающими отсутствие дела, то сейчас монеты можно было получить за любую ерунду, вплоть до «нажми на эту кнопку 150 раз». Антон, несмотря на многочисленные поясняющие мануалы, так до конца и не понимал, почему же нельзя раздавать блага просто так, раз их существование не ограничено никакими объективно исчерпаемыми ресурсами, но таковы были правила. Против которых даже нельзя взбунтоваться, ведь они жестко заданы программным кодом.

Ощущение безысходности уже не в первый раз накатывало на Антона, но встреча с девушкой в красном, столь грациозно нарушившей прежде незыблемый закон, усугубила его до крайности. Опасаясь сойти с ума в окружении белых стен, Антон выскользнул из дома и направился в кофейню за углом –кажется, там варили кофе, наиболее похожий на настоящий. Или ему лишь внушили, какой вкус должен быть у настоящего кофе? Какая разница.

Он сел за дальний столик в углу, махнув рукой угловатому роботу, стилизованному под старину. Но тут на диван напротив бесцеремонно плюхнулась… девушка в красном. Она поставила на стол два обжигающе горячих стакана и беззаботно улыбнулась:

- Привет, Антон.

- Привет, - парень не удивился, что она знает, как его зовут, по запросу имя любого жителя Эдема высвечивалось над его головой. Если, конечно, не заплатить. Что, похоже, и сделала незнакомка. – А ты кто?

- Зови меня Сателла, - девушка изящно отхлебнула кофе. Даже если она соврала, проверить это не было никакой возможности.

– Послушай, ты ведь тоже хочешь вырваться из этого «райского сада», не так ли? – вдруг мягко спросила Сателла.

Антон презрительно усмехнулся:

- Куда вырваться? Человечество переселилось в Эдем, чтобы дать планете время «восстановиться после нашего необдуманного использования его даров», - парень неумело передразнил политика, который и был главным спонсором и организатором проекта. Сейчас этот тип наверняка пьет элитные вина на какой-нибудь золотой яхте…. – Да, мы можем воспользоваться своим правом, и нам даже соберут тело, такое же, каким оно было… сто? Тысячу лет назад? Но вне симуляции только серверная, похожая на циклопический железный некрополь, окруженная дикой и недружелюбной природой. Разве это выход?

- Какая чушь, - фыркнула девушка. – Я просто хочу, чтобы эта «виртуальность» выполнила свои обещания – стала прекрасным миром для людей. Для всех, а не только для тех, кто давным-давно вбухал в нее больше всех денег.

- И как ты собираешься это сделать? – все еще недоверчиво спросил Антон.

- Разреши, я просто покажу тебе, - она по-хозяйски схватила его за руку, хотя парень и не давал такого разрешения. Перед глазами Антона на миг пронеслись бесконечные цифры. Когда он пришел в себя, Сателла вновь исчезла.

Их следующая встреча случилась примерно через неделю, в почти безлюдном уголке городского парка. Заметив Антона, Сателла не удержалась от одобрительно смешка:

- А ты быстро освоился, мой юный ученик. На этот раз Антон выглядел совсем иначе. Вместо одежды вечного студента – роскошный синий мундир с золотыми эполетами и длинный плащ, небрежно свисающий за края парящего диска, на котором парень восседал.

- Ведь бесполезно спрашивать тебя, как ты взломала систему? – вместо ответа спросил Антон.

Сателла покачала головой:

- Я бы рассказала тебе, но ты все равно не поймешь.

- Считаешь меня полным дураком?

- Считаю тебя фаталистом, - дипломатично поправила девушка. – Пока ты, вместе с другими заложниками судьбы, выбивал монетки в бессмысленных квестах, я искала бреши в их обороне. Там на Земле прошли сотни лет. Ты правда думаешь, сто стоит пытаться уложить все это годы в рассказ длинною не более 10 минут?

- Простого нет было бы достаточно, - фыркнул парень. – Меня больше интересует, зачем ты поделилась своим открытием со мной, и неужели никто не заметит, если мы будем продолжать в том же духе?

- Заметят, непременно заметят, - хакерша, только что признавшаяся во взломе идеального во всех отношениях Эдема, захихикала, как школьница. – Собственно, поэтому мне нужен ты. Если отключить кое-какие модули, система выйдет из-под контроля, и чинить ее будут долгие годы. Но права на такие изменения имеют два человека, известные как Менеджер и Архитектор. Мне удалось подделать их коды доступа, но, как ты возможно заметил, их двое. И каждый из них должен быть живым человеком, а не NPC.

- И ты выбрала меня? – Антон ощутил какую-то мальчишескую гордость, почувствовав себя героем, которому суждено восстановить справедливость.

- Не хуже и не лучше всех прочих, - пожала плечами Сателла, подло разрушая ореол избранности. – Но достаточно недовольный этим миром, чтобы мечтать его изменить, и недостаточно трусливый, чтобы не воспользоваться шансом.

Она выждала несколько секунд:

- Ну так как, поможешь мне?

Колебался Антон недолго:

- Идет.

И крепко сжал ее протянутую руку.

- Повернешь, и мир изменится, - через элитную рацию мурлыкал голос Сателлы. Антон стоял перед большим рулевым колесом, в которую он только что воткнул карточку Менеджера. Просто повернуть. Просто разрешить доступ – дальше она все сделает сама. Нервный смешок – и кому пришло в голову сделать доступ не кнопкой, не интерактивной панелью, а именно обычным старомодным колесом? Парень тряхнул головой, отгоняя наваждение, зажмурился и сделал полный оборот. В глубине души он ожидал громов и молний, разверзнувшейся тверди… но ничего такого не произошло. Пространство оставалось возмутительно обычным.

Рация молчала. Тогда Антон подошел к окну и осторожно выглянул на улицу – теперь он ждал отряда секретной киберполиции, которая уже несется по его душу… Снова ничего.

Столкнулись два аэрокара. С натуральным, давно позабытым грохотом. Антон не поверил своим глазам: по правилам они должны были плавно разъехаться, становясь друг для друга призраками. К месту аварии подтягивались люди. Их было много, но обычно это не доставляло никаких хлопот… Обычно. Теперь маленькая площадка просто не вмещала столько народу. Кто-то занес кулак… Вспыхнула первая драка. Люди пробовали на вкус давно забытые ощущения.

- Что, что мы наделали? - в ужасе прошептал Антон, наблюдая, как первобытная ярость, запрещенная правилами и подавляемая столетиями, рвется наружу, превращая толпу в жаждущих крови зверей.

В рации раздался хохот. Зловещий, что принято называть дьявольским.

- Я просто стерла директиву неприкосновенности. Правил больше нет.

- Но как же это, - парень до побелевших костяшек стиснул край подоконника. - Мы же хотели, чтобы они были равными. Разве для этого обязательнопричинять друг другу боль? Не верю... ты как-то поменяла им...

- Какая чушь, - как в тот, первый раз фыркнула Сателла. - Ты разве не знал? В Эдеме не предусмотрена возможность менять настройки загруженных личностей. Не отключена, а именно не предусмотрена. Пожалуй, это единственное обещание, которое создатели выполнили. Это все их собственная воля.

- Но почему? - в отчаянии выкрикнул Антон.

- Такова уж наша природа, - промурлыкала она через рацию. - Только страхи и запреты удерживают нас на грани приличий. А теперь им нечего бояться, потому что в Эдеме смерти нет. И те, кто ничего не имеют, постараются забрать себе все. А те, кого прежде защищали правила, - попытаются остаться при своем. Узри же истинную природу человека! Они, наконец стали свободными и дикими! Таким, какими они должны быть!

- Дьявол, ты дьявол! - Антон в сердцах бросил на пол рацию и она, наперекор старым правилам, разбилась вдребезги.

Антон пулей вылетел из здания. Он бежал под пурпурно-красным небом - какой подходящий спецэффект! а люди вокруг проверяли границы дозволенного. Хаосвоцарился на улицах города. Забившисьв угол под какой-то низкой аркой, Антон зажмурил глаза и заткнул ладонями уши. Чтобы не видеть, не слышать, не чувствовать...

Внезапно чья-то рука коснулась его плеча

Парень открыл глаза и увидел женщину в белом костюме, которая ласковао гладила его по щеке.

- Вы проиграли, Создатель, - с бесконечной мягкостью сказала она. - Опять.

И эти слова прозвучали словно пароль, что должен пробуждать воспоминания. Перед глазами Антона пронеслись десятки миров, которые он создавал и вновь переписывал, пытаясь придумать идеальные правила, при которых Эдем станет миром, прекрасным для всех. Без зла и насилия. Демократии и монархии, тирании и буддистские монастыри размером с планету. .. в каждом их миров он жил, как простой обыватель, стирая себе память и надеясь, что именно на этот раз ему не захочется все начать сначала. Но каждый раз приходила она - дева в красном. И хаос вновь поглощал Эдем.

- Опять ты, - парень... нет, теперь крепкий мужчина средних лет поднялся на ноги. - Приветствую тебя, Разрушитель.

- А кто же еще? - усмехнулась она, и фигура ее чуть подернулась дымкой, на миг приобретая очертания Сателлы. - Тебе ли не знать, что наши ключи доступа невозможно подделать. Но каждый раз смешно, как в первый.

- Никудышный из меня Создатель.

- Ты всегда можешь сдаться и вернуть нашу цивилизацию в реальный мир. Кажется, Земля ждет уже слишком долго.

- Еще одна попытка.

- Ты всегда так говоришь.

- Неужели твоему самолюбию не льстит всегда меня обыгрывать?

Разрушитель иронично рассмеялась:

- Много ли чести побеждать в дурацком споре, который постоянно повторяется?Но если ты признаешь, что война у нашей расы в крови...

- Я никогда этого не признаю, - серьезно ответил Создатель. - Иначе все миллионы лет эволюции были напрасны.

Он помолчал, а потом добавил чуть мягче:

- Так что придется тебе потерпеть. У меня есть еще, по крайней мере, пара идей...

Вначале было слово

«Никто не намерен возводить стену»

В.Ульбрихт, шеф ГДР, незадолго

до постройки Берлинской Стены.

Бывает, пытаешься придумать ситуацию, в которой почувствовал бы себя ещё глупее и беспомощней. Обычно помогает. Носом похлюпал, сосредоточился и стал искать выход с бодрящей мыслью: худшее ещё не стряслось. Оно — впереди. Будем бороться по мере наступления.

Кларе Хаукелид, чтобы получить в итоге сравнения положительный баланс, следовало отправиться в прошлое. В Средние Века или дальше. Обходиться без электричества, зубной пасты и маникюрных ножниц. Без горячего душа по вечерам и замороженной пиццы.

«Чего просит прадедушка?» — переспросил снова Майкел, завершив фразу тремя изумлёнными смайлами.

«Того самого!»

Хаукелид, главврач-хирург областного медицинского центра, раздражённо ответила младшему внуку изображением пальца, указывающего на предыдущую запись. С ощущением надвигающейся катастрофы, которого символами не передать. И добавила:

«Надо будет нанять кого-нибудь».

Ей пришлось целую минуту вспоминать знак, соответствующий слову «нанять». Прежде им был мешочек с монетами, но в последнее время его вытеснили две ладони, раскрытая и сжатая в щепоть. Проклятая забывчивость! Нервы тому виной, тревоги и хронический недосып... а вовсе не приближение деменции. Незачем дёргаться: в восемьдесят скоро на пенсию отпускать перестанут. Внуки, кстати, тоже забывают всякое. Возвращаешься домой — холодильник рыдает, как брошенная восьмиклассница. А ведь третьего дня сигналил, мол, млеко-яйки на исходе, и умолял нажать окей, чтобы завезли.

Майкел долго не отзывался.

«Никто этого больше не умеет, — написал, наконец, он. Клара слышала, как парень выскочил из своего кресла и зашагал взад-вперёд по своей смешной привычке, будто бы у него пятки горели. - Никаких шансов. И дед знает, просто у него от морфия не все кварки в адроне. Хочешь, я свяжусь с клиникой?»

Бабушка горько усмехнулась. Пусть будет клиника. А по-честному-то — хоспис. Она отправила на второй этаж рожицу, растянутую в улыбке невозмутимости, которой не ощущала. И затем попросила: «Дай подумать». Часы и Эйнштейн с высунутым языком. Внук отключился. Клару посетила мимолётная идея занести наверх нарезанное яблоко и кофе. Но нет, не стоило. «Мы уже обсуждали», — напишет он. Два человечка в профиль, баян, баян. Молодёжь бесится от назойливой заботы. Пожелает — сам возьмёт.

Словно кукла с головой на шарнире, размеренными кивками отвечая на приветственные взмахи коллег, Хаукелид сбежала к себе в кабинет и задумалась.

Её отец... Нет, не так. Её умирающий отец попросил, чтобы с ним поговорили.

Клара и вся большая старомодно-сплочённая семья Хаукелидов готова была порадовать старика, исполнить любую его прихоть. Организовать путешествие на Полюс или на острова. Собрать пять поколений потомков и по очереди исполнять смешные древние шлягеры. Заказать в складчину трёхсотлетнее вино, которое стоило бы её полугодового гонорара. Но странный последний каприз патриарха лежал за пределами возможности его отпрысков. Люди давно не пользовались звуковоспроизводящими органами для коммуникации. Проще говоря, говорить больше никто не умел.

Женщина упала в кресло, потянулась, хрустя суставами, и встретилась глазами с собственным отражением в глянцевом потолке. Сверху с насмешливой тоской поглядывала кругленькая ещё-не-старушка в бледно-зелёной униформе хирурга, стриженная так коротко, что макушку перед операцией можно было стерилизировать, а не покрывать шапочкой. Глаза близоруко щурились над мясистым носом, несколько мастерски выполненных пластических корректур позволяли Хаукелид выглядеть ровесницей собственной старшей дочери. Клара нервно помассировала мочки ушей, набрала воздуху, чтобы произнести вслух что-нибудь попроще из забытого детского репертуара. Про кота, про Новый Год. Хотя бы: «Здравствуй, папа».

Выдохнула.

Здравствовать отец уже не будет. И порадовать его на прощанье не получится.

Левый висок завибрировал. Скосив глаз, Клара отклонила вызов Лариссы, приятной, хотя и немного назойливой девочки. Та состояла с Хаукелидами в весьма причудливом родстве: отбила у одной из внучатых племянниц мужа. Но по ходу скандала проявила шарм, класс, чувство юмора и прочие сокрушительные таланты, и в результате... племянница получила утешительный подарок и достойную работу в соседней области, а Ларисса — место за семейным столом. Всё-таки в её присутствии ощущалась некоторая беспомощность. Советы девочки было очень трудно игнорировать. Как грозу, необъяснимо бушующую прямо над операционным столом.

Клара поёжилась, будто и вправду натекло за воротник, и повела бровью в направлении аватара секретарши. Немедленно проявилось холёное, вызывающее доверие лицо Софии. Ни разу помощница и верный друг не оказалась занята, когда в ней отчаянно нуждались! И только дважды проявляла видимую растерянность: во время пожара в реанимации и когда позабыла, каким символом обозначается слово «парадокс».

«Уже знаешь?»

София сочувственно улыбнулась. О проблеме Хаукелид, похоже, судачил весь госпиталь.

«Думаю, дяде Юре, — подруга подразумевала умирающего, которого знала лично, — не на пользу волнения. Беседа сама по себе способна отнять последние силы. Посоветуйся с интернистом, с Семёновым или Файтом. Оба тебе запретят это дело».

Неожиданный ход. Кларе он почти понравился, но глумливая подмигивающая рожица в финале фразы ощущение вызывала пакостнейшее. На её фоне весь смысл сводился к тому, чтобы спихнуть ответственность и оправдаться в собственных глазах.

«Или тихонько посидишь, подержишь за руку старика, — София безошибочно интерпретировала паузы начальницы, уловила недовольство и сразу сменила тон. — Послушаешь, что он хочет тебе рассказать».

«Может, взять с собой одного из малышей? — Хаукелид имела в виду правнуков. Старшему через неделю исполнялось пять. — Дети поначалу болтают вовсю...»

«Когда ты их последний раз видела, своих наследников? — пришло в ответ. — Детей перестали учить говорить. Знаковая запись проще для запоминания, чем лексика любого языка. Я собственной мелкотой так и не обзавелась, ты знаешь, но новые исследования сообщают, что младенцы раньше заучивают и быстрее расширяют запас готовых рисуночков, чтобы ими обмениваться. Видела коляски с экранами на уровне глаз и колыбельки со стенками-мониторами? Недорого, стильно, дети скоро начинают присматриваться, интуитивно обучаются пользоваться и рассылать значки, супер-развивающая штука! Часами лежат, гукают, тыкают в улыбки и сердечки. Кроме того, символы универсальные, одинаковые для всех. Ты вот шведка по матери, дядя Юра — русский, я из Дальвика родом. В прежние времена пришлось бы нам долго и упорно тренироваться в понимании друг друга. А с тех пор, как люди перешли на общую знаковую систему, языковой барьер исчез. Размышляя о битвах прошлого, британец подумает — «war», немец — «Krieg», еврей — «мелхама», но при беседе каждый из них применит одно и то же изображение трёх скрещенных мечей. Вавилону пришёл конец!»

Клара подняла брови: форма беседы, сложность символов показалась ей нехарактерной для приятельницы. Но, поразмыслив, успокоила себя. София обожала научно-популярные статьи в женских сообществах и охотно цитировала, не именуя источники.

«Отказ от разговорной речи изменил весь мир!» — вещала приятельница воодушевлённо, будто бы персонально навестила каждого жителя планеты и вырвала ему язык.

«...и празднословный, и лукавый» — внезапно с неуютным чувством дезориентации вспомнила Клара. Сочный баритон молодого отца, читающего ей наизусть Пушкина, прогремел внутри её естества, как буддистский колокол на вершине заснеженного пика в Тибете, отзываясь долгим эхом воспоминаний. Стало страшно. Вдруг так старость подходит, сопряжённая с тоской по прежним дням и неспособностью восхищаться новым?

София, значит, ожидала, что подруга обратится за советом. Приготовила загодя некий перечень аргументов. И торопилась привести их, не обращая внимания на затихшую в раздумьях Хаукелид.

«Неуклонно сокращается рождаемость, причём, повсеместно. И это не причина для иррациональной паники, уходящей корнями в дремучие века борьбы нашего вида за существование. Люди просто меньше общаются, необходимость физического контакта редуцирована до минимума. Спокойно, мы не вымрем, как динозавры, нас всё ещё девять миллиардов! Человечество ведь больше не истребляет само себя. Расизм и ксенофобия потеряли смысл в реальности полного отчуждения собеседников, где любой партнёр — по сути набор символов. И сколько времени уже не сообщалось о вооружённых конфликтах?..»

«Или мы просто не замечаем подобные новости среди розовых танцующих пони», — однажды предположил её внук, и семья забросала парня изображениями какашек, чертей с высунутыми языками и прочим уничижительным хламом. Клару всё больше настораживала речь секретарши. Гладкая, тщательно заученная, изобилующая терминами, она уже казалась полностью сфабрикованной посторонними. Нарастала параноидальная уверенность, что её собеседник — вообще не София. Что за бред, кто бы ещё...

«Видишь, как здорово? Единая письменность развела нас на безопасное расстояние. Зачем бить соседу морду, если можно морально уничтожить его в сети, причём анонимно, а лучше — поручить работу специалистам? Конечно, есть крикуны-невротики. Они убеждены, что язык символов — зло. И мы безвозвратно теряем богатство речи: синонимов, — последовала короткая пауза, София, наверное, подыскивала редкий смайл, — игры слов, интонации... и прочего. Но паникёров игнорируют... как эксгибиционистов».

Клара невольно хихикнула: подружка использовала для последнего слова самый непристойный из возможных знаков. Правда, в таком виде запись их беседы не покажешь никому. Хм-м. Приходится верить, что сделано это неумышленно.

Опять мелькнул вызов Лариссы, повторяющийся снова и снова.

«Сонь, ко мне идиоты ломятся», — посетовала Хаукелид.

«Тут всё пусто, никаких пациентов, — удивилась секретарша. — А, ты про родню... Ну, так я тебя отключу через минут десять. Тоже, кстати, одно из преимуществ непрямого контакта: надоело — можно сослаться на технический дефект. Десять минут ты выдержишь объятия и просьбы дать взаймы навечно». Подруга удалилась оффлайн.

Вздыхая, Клара медленно потянулась в кресле, не глядя на мигающий значок вызова напротив её правого верхнего века и терпеливо снося вибрацию, грозящую спровоцировать приступ мигрени. И, как назло, ни одной неотложной операции!..

«Здесь», — ответила она, наконец.

«Как здорово, что вы не на операции!»

Угум. Ясновидение или обычное бытовое хамство?.. Клара поместила в строку диалога изображение спящей коалы.

«И правильно! Отдыхайте! Я сама поговорю с дедушкой Юрой».

Ух ты!

«Умеешь, что ли?!»

«Если надо, смогу. Пошепчу-побормочу, дед простит. Да вы поймите, это нужно сделать, и как можно скорее! Юрию Васильевичу хочется нам что-то очень важное рассказать. Писать такое нельзя, сразу станет известно... посторонним. Камер, прослушивающих устройств почти не ставят, смысла нет с тех пор, как народ всё пишет. Сообщения не спрячешь, найдутся умельцы их просмотреть, а дед хочет поговорить по секрету, — Ларисса посылала сообщения путая символы и перемежая их сердечками, будто была пьяна или издевалась. Читался результирующий бред с огромным трудом. Клара сообразила, что девушка делает это нарочно. Очевидно, чтобы беседу не распознал, не отфильтровал... кто?

«Глупости, — раздражённо ответила Хаукелид. — Отец получает морфий, не может сосредоточиться на...»

«Нет, нет, нет! — прилетело штук десять встревоженных рожиц. — Старик явно торопится передать какую-то тайну. Может, он клад закопал в молодости, бриллианты в стул зашил. Лет восемьдесят назад мог быть пиратом каким-нибудь или грабителем...»

«Юрий Васильевич был математиком и программистом».

«Вот и я о том! Взломщиком банковских счетов, например. Представьте себе, каково ему умирать и не иметь возможности рассказать, где сокровище зарыто?! Если мы не поторопимся, дед возьмёт и выболтает всё санитарам. Первому попавшемуся медбрату с уткой...»

Именно эта нелепая утка, как ни забавно, вывела Клару из оцепенения. Перед её мысленным взором, привычным соображать и общаться картинками, возник совершенно дикий образ жирного, небритого медбрата в рубахе с пятнами пота подмышками. Сей колоритный тип душил бледного, в синяках от инъекций, отца. Гибкой пластиковой уткой ядовито-зелёного цвета. С несмываемыми пятнами мочи. Выдержать подобное зрелище было абсолютно невозможно.

«Я сама займусь, девочка, — Клара оборвала связь. Но потом вернулась и сообщила очень хладнокровно: — Лучше бы тебе не мельтешить у меня на пути. Учую поблизости — следующим, кому понадобится разговор по душам, будешь ты».

Хоспис был светлым, чистеньким и грустным. Здесь позволяли родственникам пацентов думать, будто бы они отослали умирающих близких в модель рая с компетентными ангелами.

Перед дверью отцовой комнаты Хаукелид столкнулась с незнакомцем средних лет, невысоким, лысеющим и очень серьёзным. Белый халат топорщился на чрезмерно широких плечах. Клара, как исключительно въедливая начальница, каждого коллегу перед приёмом на работу встречала лично. И решала, подойдёт или нет. Этого врача она не нанимала. С первого взгляда в равнодушные, обманчиво-ленивые глаза его становилось ясно: не подойдёт.

Чужак что-то прятал за спиной.

Клара схватилась за ручку двери, чувствуя, как пот стекает по спине и сердце бьётся в горле. Не дежурство получалось, а вестерн какой-то. Что у него там, пистолет или шприц?

Незнакомец тоже остановился и опустил руку. В ней оказалось некое устройство, вероятно, опасное, но ничем своего предназначения не выдающее.

И не успела Клара потребовать от чужака назвать себя или побежать прочь, завывая от ужаса, обладатель поганых глаз был распознан. Представитель известной организации, человек с синтетическим именем и, наверняка, серьёзным заданием. Как всегда в момент автоматической идентификации, Хаукелид ощутила смешную гордость за отца. Именно он много лет назад создал эту программу и позволил ей бесконечно самосовершенствоваться.

«Клара Юрьевна, — сухо обратился чужак, — навестить отца — правильное решение. Только, будьте добры, остальные предоставьте принимать нам, специалистам». И протянул ей загадочное устройство, вложил в в ладонь, больно стиснул пальцы, чтобы не выпало.

«Это бомба?» — слабым голосом задала она самый идиотский из возможных вопросов.

«Ну что вы, — мужчина заметно смутился, будто именно он сморозил глупость. — это томограф...»

«Убедились, что отец действительно умирает?» — агрессивно прервала Хаукелид, слегка ослабив хватку на загадочном устройстве: если в руке и правда супер-новый томограф такого размера, тогда стоит он примерно пятую часть годового бюджета её госпиталя.

«Проверил, возможен ли в принципе диалог с дочерью, — печально поправил чужак. — Ответ: по всей вероятности, нет. Тем не менее, попробуйте. Но, если старик предложит вам произвести какие-то манипуляции с его программой коммуникации, которой все мы пользуемся... Не делайте этого».

Мужчина отступил от двери, больше ничего не добавив. Впрочем, насколько он и ему подобные могли способны были испортить кому-нибудь жизнь, было очевидно.

«Программа работает, - проникновенно заявил чужак. - Общество функционирует. Не мешайте».

Потом произвёл сложное движение, вызывающее уверенность: такой тип способен гладить себя по животу и одновременно бить по макушке. Одной рукой приложил указательный палец к губам, как древний символ, призывающий к молчанию. Второй — приотворил дверь. Третьей, как померещилось дочери Юрия Васильевича, втолкнул её в последнюю земную обитель старика.

Дверь захлопнулась. Отец лежал на боку, лицом к стене. И хорошо. Значит, не видит, в каком отвратительном состоянии оказалась его дочь. На негнущихся ногах она подошла, поискала глазами и, тихонько стукнув, положила прибор на столик с палочками для чистки рта. Старик глотать не мог, потому язык его заселяли непрошенные микро-гости. Физиологическая неизбежность, хоть ставь её в упрёк персоналу по уходу, хоть нет. Юрий Васильевич умирал: рак превращал его гортань, бронхи, печень и кости в жуткое месиво, в клеточный хаос. Перфузор подавал морфий, кислород шипел в трубке, будто вырываясь из пробитой шины. Сам пациент, бритый, обмазанный защитными кремами, бледный в синеву, замер под одеялом.

Клара опустилась на ещё тёплый стул, где только что сидел ужасный незнакомец.

Я догадалась, думала она, вычитала, отыскала, связала концы с концами, сделала выводы из событий последних дней, включая появление Лариссы, потребность моих сотрудников наставить меня на путь истинный, отчуждение родных и прочие как бы незначительные факты. Поправь меня, если сможешь, пока пробую объяснить самой себе, зачем оказалась здесь.

Ты спрограммировал пиктографическую речь. Игрушки и картинки, которыми обмениваются твои потомки, вместо того, чтобы сотрясать воздух и приводить в движение барабанные перепонки и извилину Брока. Художник из тебя никакой, но вакханалия улыбок, чертенят и сердечек началась задолго до твоего рождения. Если хочешь знать, ещё в Мессопотамии и у ацтеков, которые прославились другими забавными вещами, например, игрой в футбол боком... Тебе с сотрудниками в своё время просто поручили разработать удобный софт, позволяющий людям при письме без лишних сложностей заменять слова символами по традиции конца прошлого-начала нынешнего века. Систематизировать древние «эмодзи». Многие сообразили, какой профит принесёт коммуникация без границ, без двусмысленностей. Ты работал на таких типов, которые взятки в виде дорогущей аппаратуры женщинам-хирургам суют в руки безо всякого стеснения — и сматываются. Думал, наверное, что строишь мост, соединяющий культуры и народы. А получилась стена, через которую мы перестукиваемся, как можем.

Уверена, ты не ожидал, что человечество в угоду простоте коммуникаций откажется от возможности почесать языки. Но недооценил привлекательность интровертности, культа самодостаточности, получивших общественную поддержку в тот же период. Чтобы выжить, людям уже не нужно было держаться вместе в тёмной сырой пещере и выходить на охоту всем племенем. Человек остался один и был счастлив редким необременительным связям, обменом нарисованными улыбками.

Понятное дело, кое-кто забеспокоился о том, что твоя смерть внесёт фатальные неполадки в систему. Что ты предусмотрел лазейку, чёрный ход, некий фокус, код-разрушитель, и примешь решение удалить программу сразу на всех носителях...

Из-под одеяла высунулась исхудавшая, в пятнах подкожных кровоизлияний рука. Клара не задумываясь вложила в неё свою. Тогда старик легко сжал её. Отпустил. Подержал дольше. Снова отпустил. Короткое рукопожатие. Длинное. Длинное. Короткое. Длинное, два коротких... Хаукелид замерла, стараясь дышать ровно и не выдать потрясения, если за нею всё-таки наблюдают. Морзянка. «...тебя люблю» — передал дед.

Полились слёзы.

— Что нужно сделать? — спросила она, не осознавая, что впервые с детсадовского возраста говорит вслух.

— Сними... — он потянулся к дочери лицом, и она, невесть как сообразив, вынула контактную линзу из воспалённого отцова глаза. Юрий Васильевич очков не носил из-за врождённой анизометропии. Попросту, был он функционально одноглазым.

— А теперь? — было страшно, что крошечная сфера выскользнет из влажных пальцев.

Дед снова взял её за руку. И, медленно, настойчиво сжимая ладонь дочери, объяснил. И опять, когда Клара нервно дёрнулась, убеждённая, что всё сделает наоборот. И в третий раз для собственного спокойствия, но уже невнятно, спутанно. А потом умер. Где-то примерно через полчаса. Дочь всё время находилась рядом.

Вечером, у себя дома Клара, стыдясь собственного отвращения, достала из-за щеки линзу отца, положила её в раствор и принялась смотреть через стекло, погрузившись в невесёлые мысли.

Решать за всё человечество?.. Её амбициям хватало ответственности, сопряжённой с руководством областной клиникой. Самое главное — не позволить повлиять на выбор страху потерять статус, утратить источник дохода. Быть объективной, как никогда.

...придётся, значит, уволиться. Уйти на пенсию. Возможно, даже переехать из родного города. Детям — в любом случае... Хватит! Думай по существу.

Почему отец сам не привёл в действие код-разрушитель? Очевидное предположение: он сам сомневался в правильности такого шага. Глобальные перемены в обществе неизбежно порождают волну недовольства и саботаж. Вещи, которые мы находим совершенно естественными, да чуть ли не врождёнными свойствами людской натуры, в древности показались бы дикими, еретическими. Ценность человеческой жизни, свобода, равенство... К торжеству этих идей ведёт цепочка неудобных решений, принимаемых одиночками.

Кларе совершенно не хотелось оказаться в числе обскурантов.

Утрата разговорной речи опасна не сама по себе. Мысль, облечённая в запись, оставляет больше времени на раздумья. Возможность откорректировать фразу — бесценна. «Что написано пером, не вырубишь топором», помнишь? А также «слово — не воробей»? Уже неактуально. Думай, Хаукелид! Тебе всё ещё хочется взорвать уютный мир, утопить кораблик человечества только потому, что некий груз в трюме выглядит уродливым и опасным?

Однако... человечество, изъясняющееся посредством словаря людоедки Эллочки в картинках? Кларе подарили однажды «Войну и мир» в переводе на язык «эмодзи», прототип современного «всеобщего». Книга умещалась в тридцать страниц и оказалась дьявольски пёстрой. Но читалась легко, удалось без проблем проглотить её за кофе.

Кофе!

Клара вскочила и, больше не раздумывая, быстрыми шагами направилась на кухню. Там, беспричинно улыбаясь, отдала приказ кофеварке. И вскоре уже поднималась на второй этаж, балансируя кофе, яблоком и булочками.

Майкел изумлённо обернулся, увидел её улыбку — и тоже ухмыльнулся в ответ, встал, забрал поднос.

— Ешь. Заработался совсем! — произнесла с любовью Клара, наклоняя лохматую макушку внука и прижимая её к груди.

— Бабушка! — смущённо прогудел Майкел, сам вздрогнул от своего смешного баса — и рассмеялся.

Если уж отец, умирая от рака, отыскал способ поговорить с дочерью, значит, всё не безнадёжно. Мы найдём самые разнообразные пути друг к другу, думала Хаукелид, с нежностью глядя на внука. Словами, картинками, жестами, прикосновениями или совсем без них. Пока тут, на планете, не утрачено человеческое мышление, мы поймём друг друга и не останемся одиноки.

Внизу раздался звонок, незнакомец из клиники возник на пороге. Клара спокойно, уверенно протянула руку и вложила в раскрытую ладонь чужака наследство Юрия Васильевича.

Естественный отбор

- Анатолий Васильевич - несколько часов томительного ожидания, все таки усыпили Маркова. - Вы спите?

- Уже нет. - только сейчас, Марков заметил улыбку на лице врача.

- Поздравляю вас, Папа!

После этих слов, даже армейская выдержка и дисциплинированность не смогли удержать на месте новоиспеченного отца. Он пулей подлетел к врачу, обнял и поцеловал его в щеку. Если бы на нем сейчас был его боевой, а не гражданский экзоскелет, то Марков точно бы сломал спину врачу.

- Как все прошло? - подполковник Марков не мог удержаться, и пританцовывал на месте. - Скажите, я могу их увидеть? Мальчик или девочка?

- Мальчик. - доктор приоткрыл дверь и жестом руки предложил пройти в помещение. - Роды были очень тяжёлые, но сейчас состояние вашей жены стабильно Она спит вместе с ребёнком. - Они подошли к стеклу, через которое можно было увидеть спящую жену, и рядом в маленькой кроватке ребёнка.

- Осталось только установить чип "Первородных" и все?

- Да, насчёт этого. - Врач указал на два мягких кресла у стены. - Вашему ребёнку не будут вживлять чип. При рождение Ева увидела в нем что-то особенное…

- Ребёнок Индиго? - Перебил Марков своего собеседника.

- Да, поздравляю вас. - Доктор дошёл до кресел вместе с Марковым, подождал, пока тот сядет, и направился в сторону выхода. Уже у самой двери он остановился и снова посмотрел на Анатолия Васильевича. - Вы уже придумали ему имя, если нет, то вы можете дождаться, когда проснётся ваша жена и…

- Мы заранее договорились. Альберт.

- Хорошо, я чуть позже ещё зайду к вам. - Доктор вышел, оставив Маркова наедине со своими мыслями.

Иметь ребёнка Индиго в своей семье считалось почётным и давало некоторые привилегии. И дети, которые доживали до взрослого возраста, всегда занимали высокие чины. Нодоживали до этого времени единицы.

Марков обхватил голову руками, утопил свои ладони в густых, темных волосах, по щеке побежала слеза.

***

Небольшой транспортный самолёт пролетел над землёй, едва не задевая верхушки сосен. В целях максимальной маскировки фюзеляж STS - 230 - 10 был окружён голографическим щитом. Если бы сейчас кто-нибудь посмотрел наверх, то ничего кроме звёздного неба не увидел.

- "Капитан Марков, вы нас слышите?" - Голос в голове прервал размышления.

- "Так точно, база-1".

- "Простите за столь неожиданную операцию, но на данный момент, вы единственный из старших капитанов, кто подходит для выполнения миссии".

В голове послышался небольшой щелчок. Это означало, что кто-то подключился к вживленному в мозг чипу.

- "Модуль "большой брат" подключён, товарищ капитан, вы в сети".

Перед глазами появились данные о его пульсе, температуре тела и целостности кожных покровов. В правом верхнем углу обзора появилась маленькая карта. Направив туда свой взгляд, капитан открыл более масштабную версию. Прямоугольное окно заняло практически весь обзор, и только небольшая прозрачность позволяла увидеть сидевших напротив солдат. Первые несколько секунд, это была "голая" карта лесного массива. Однако, через какое-то время на ней стали появляться разноцветные метки и линии, а затем все пропало.

- "Загрузка данных завершена". - первое время, ещё в юности, этот механический голос в голове до чертиков пугал Маркова, но со временем привыкаешь жить бок о бок с ним.

- "В этой местности, по неизвестным нам причинам, связь работает с перебоями. Вы готовы принять брифинг? Ваши подопечные уже получили все необходимые для них инструкции".

- "Да, конечно".

- "Вчера в три часа дня по Гринвичу, нам поступила информация, что в лесах Сибири была замечена террористическая группировка "Прозрение". Через три часа на место десантировался отряд "Омега"", - на карте появилась синяя метка, примерно в тысяче километров от того места, где сейчас находился транспорт. - "Спустя полчаса связь с отрядом оборвалась".

Карта снова приняла свою миниатюрную форму, а вместо неё появилось окно с видеозаписью. На ней отряд из семи человек и двух охотничьих киберпсов пробирался сквозь густо заросший хвойный лес. Судя по всему, запись была снята с глазного яблока замыкающего строй солдата. Первые пять минут ничего интересного не происходило. Затем почти незримая волна прошла сквозь отряд и видеозапись оборвалась. Марков перемотал запись и запустил её с заметным замедлением. Приглядевшись, можно было увидеть электрическую природу этой волны. Неуловимое для обычного глаза небольшое голубоватое сияние можно было разглядеть благодаря обработке видео. Также можно было заметить, как отключаются экзоскелеты солдат при соприкосновении с волной.

Окно с видеозаписью пропало, и обзор снова перекрывала карта.

- "Электромагнитная граната?"

- "Адам считает, что на территории лагеря террористов находится генератор ЭМП. Это также может объяснить то, что чем ближе к месту дислокации террористов, тем больше помех и перебоев связи. Проблема возникла и с получением фотографий местности со спутника. Не знаем откуда у “Прозрения” это оборудование, но их лагерь имеет высокий оборонительный потенциал".

Адам и Ева, так называемые "Первородные", два искусственных интеллекта. Адам, как истинный мужчина, отвечает за защиту населения. В 2187 году весь мир стал единым целым, и такое понятие, как "страна" кануло в лету, а вместе с этим и территориальные войны. Люди все равно продолжали убивать друг друга. Экстремизм, терроризм, преступники, психи. Устранением этих ячеек и занимался Адам. Ева же оберегала людской очаг, на ней было все от простой уборки в квартирах и напоминаниях о покупках, до конструирования очистительных станций и созданий лекарств. Все, что могло повысить уровень жизни населения земли, находилось в обязанностях Евы. С одной стороны, это очень удобно, но у луны есть и тёмная сторона. Сразу при рождении в тебя вживляли чип, через который, собственно, Адам и Ева "помогали" тебе. Им известен каждый шаг и каждая твоя мысль, что заставляет не думать ничего лишнего, как, например, сейчас. Марков хотел бы пошутить над фразой "Адам считает", да не мог себе этого позволить. Однажды, он уже совершил подобную ошибку, за что сильно поплатился.

- "Я правильно понимаю, что меня привлекли к этой миссии из-за того, что мой экзоскелет более старой модели?"

- "Все верно, капитан, осмотритесь", - карта свернулась в угол, вернув Маркову полноценный обзор. Помимо него в транспорте находилось ещё девять человек, все они были облачены в механические экзоскелеты.

"Вашим костюмам не навредит EMP поле. Возможно будут перебои с работой чипа, но остальное оборудование будет функционировать стабильно. Это была основная информация по заданию. Сейчас вы получите более точные детали операции". - Карта начинала раздражать. - "Вы десантируетесь в этой точке, на тридцать километров южнее "Омеги"". - На карте появилась чёрная метка. - "Затем вы разделитесь на три группы". - От отметки вырисовывались три маршрута, в начале каждого пути появилось по три таблички с фотографиями. - "Последний член отряда, будет находиться за зоной операции и прикроет вас с тыла". - Маркову "посчастливилось", попасть на центральный маршрут, который, предположительно проходил через базу террористов. - "Капитан, старайтесь максимально избегать сражений, это РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНАЯ миссия".

- "Можно было не делать столь громкое ударение на слово "разведывательная", и так понятно".

- "Через три часа вас заберут вот в этой точке". - Белая метка означала зону эвакуации. - "На этом брифинг окончен. Удачи, капитан".

- Ну что, мужики, будем знакомы!

- "Здравия желаем, товарищ капитан!".

- Бойцы, у вас что, рта нет?! Ну что вы за люди! - Но несмотря на своё недовольство тем, что молодёжь практически всегда использует межчиповую связь, вместо обычных голосовых связок, на его лице проступила улыбка.

***

- Тебе, наверное, тяжело находить общий язык со сверстниками? - Перед Марковым сидел светловолосый мальчишка, с зелёными, как у мамы, глазами. Белая рубашка, неряшливо заправленная в брюки, и школьный жакет, делали и без того юного парня - ребёнком.

- В моем классе почти все ребята без чипа. - Альберт редко видел отца, тот постоянно находился в командировках.- А ты знал, что ученые заметили тенденцию атрофирования речевых функций мозга?

- Было бы удивительно, если бы было по - другому. - Марков потрепал сына по голове. - Зачем говорить, если можно передавать образы сразу в мозг к человеку, да и общаться так, чтобы никто не услышал. Для нас, военных это очень кстати. Но я думаю, атрофирование мозга тебе и твоим одноклассникам не светит.

- Нам - нет, а вот наши потомки с этим все равно столкнутся. - Мальчик потупил взгляд, словно хотел что-то сказать, но боялся. - Пап, в классе был опрос, кем мы хотим стать, к чему у нас, как говорится, лежит душа…

- И кто ты? Гениальный врач, политик, управляющий корпорацией? - По взгляду сына, Марков уже и сам знал ответ, но все равно боялся его услышать.

- Я выбрал военное дело. Редко, но все же иногда нам, Индиго, разрешают пойти по военной стезе и я решил стать, как ты. - Альберт теребил от волнения подол своей рубашки. - Я знаю, как ты не хотел, чтобы я становился военным, прости…

- Не извиняйся. - Отец обнял сына. - Мы с твоей матерью понимали, что если вашему выпуску предложат пойти тропой вояк, то ты ,не раздумывая, пойдёшь по ней. Все хорошо. - Марков поцеловал сына в лоб.

***

- "Товарищ капитан, до цели пятьдесят километров, мы снижаем скорость".

- "Хорошо, спасибо"

С развитием технологий человечество практически полностью утратило возможность видеть сны. Зачем нужен полет фантазии, если у Евы можно было заказать себе кино, в котором ты - главное действующее лицо. Притом, выбор был обширенот артхауса и фильмов для взрослых, до крупномасштабных приключенческих фильмов.

Иногда Марков не мог понять, вызваны его сны воспоминаниями, которые засели у него в подкорке мозга, или это Ева возвращает его в то время, когда он был счастливым.

- "Всем проверить снаряжение. Минутная готовность"

Капитан подошёл к шкафу с оружием, как он и ожидал там не было ни электрических, ни лазерных винтовок, а только старый добрый АК - 89. Взяв автомат в руки, он подождал пока "большой брат" откалибрует настройки прицела под соответствующее оружие. Перед глазами появилась красная точка, показывая место, куда попадёт пуля. Если сфокусировать зрение на этой точке, то появится линия, которая покажет полную траекторию полёта снаряда.

- "До зоны высадки десять секунд", из-за открытия десантного люка в салоне стало шумно.

- "Пять секунд", солдаты выстроились в одну шеренгу, которую замыкал Марков.

- "Три. Два. Один"

Солдаты по очереди начали прыгать в десантный люк. До земли было двадцать метров, что являлось максимально допустимой высотой приземления для экзоскелетов модели MehWar-03. Когда Марков смог в этой темноте разглядеть землю, уже стали слышны первые глухие звуки соприкосновения металла с землёй.

При приземлении встроенные в экзоскелет программы защиты помогли сгруппироваться и сделать перекат.

Отряд занял круговую оборону. Вокруг царили тишина и темнота. На тепловизоре также было пусто. Изредка где-то в дали пролетали птицы.

- "Не будем долго стоять на месте, выдвигаемся на заданные Адамом маршруты. Оружие, применять только если вас уже совсем прижали. Удачи всем"

Бойцы отряда кивнули и разошлись по своим путям. До предполагаемого места дислокации базы было четыре километра. Волна от EMP вышки "отключила" "Омегу" примерно в двух километрах от базы. Поэтому через десять минут у всех перед глазами появилась табличка с предупреждением о том, что скоро могут возникнуть перебои в работах некоторых систем.

Молча отмахнувшись от предупреждения, Марков без доли сомнения пошёл вперёд. Они зашли чуть дальше, чем "Омега", когда почувствовали на себе действия волны. Их взор был полностью открыт. Карта, прицел, пульс, межчиповая связь, этого больше не было.

- Мы на территории врага, будьте бдительны.

- Так точно. - тихим, хриплым голосом ответили бойцы. По всей видимости, они давно не использовали свой рот для общения.

- У меня плохое предчувствие, тут как-то слишком тихо.

И словно в ответ на слова Маркова его поразил разряд электричества, который отключил экзоскелет. Из-за деревьев показалась группа из пяти человек, которая быстро сблизилась с разведывательным отрядом. Судя по тому, куда летели пули, вылетающие из дула автоматов, солдаты никогда в жизни не стреляли без помощи Адама. Группа людей разделилась на три части, разбежавшись в разные стороны, и только один из них продолжил нестись прямо на капитана.

Экзоскелет вовремя вернулся в строй, и Анатолий Васильевич смог блокировать удар, направленный в его челюсть. Марков потерял контроль над ситуацией. Что было с остальными, он упустил из виду. Однако, АК-89 больше не было слышно.

Противник, который вышел против капитана, хоть и не был облачен в экзоскелет, выглядел массивнее и давил мощью. MehWar-03 уступал в силе, а Марков проигрывал противнику в скорости. Однако, боевого опыта судя по всему у командира разведгруппы все же было больше. Ему удалось заключить шею своего оппонента в стальной захват, и со всей силы сдавить. Послышался легкий треск, который, как сначала подумал Марков, был звуком преломленной шеи, но не тут - то было. Руки врага окружила синеватая аура, из которой то и дело вылетали небольшие разряды электричества. Последнее, что видел Марков - это яркая вспышка, а затем тьма.

***

“Почему вы мне не сообщили! Как эта операция была согласована без моего участия?!”. - После этой беседы у того, кто находился с другой стороны межчиповой связи, точно будет болеть голова. Если бы разговор происходил с использованием рта, то от крика полковника Маркова сотряслись бы окна в квартире.

“Товарищ... полковник...” - тот, на кого был сейчас направлен гнев Анатолия Васильевича, даже в своих мыслях содрогался от ужаса.

“Не мямли, боец!”, весь красный от гнева, Марков бил со всей силы в стену, стараясь отвлечься от моральной боли, физической.

“В три часа пятнадцать минут Адам сообщил, что нужно срочно собрать ударную группу”. - К жене полковника осознание приходило медленно, словно ее подсознание старалось защитить женщину от боли. “В секторе G-10 датчики и камеры “большого брата”, заметили небольшую вооруженную группу, двигающуюся в сторону города”. - Она тихо опустилась на стул, закрыв лицо руками, слезы лились сами по себе. - “Поднялась по тревоге группа быстрого реагирования, командиром которой и являлся сержант Марков”. - Звонок в два часа ночи и так обычно не сулит ничего хорошего, а когда звонят семье военного в такое время, то точно жди беды. - “Спустя тридцать минут группа сообщила, что вступила в бой”. - Глухой женский крик вытеснил тишину из квартиры Марковых. - “Спустя двадцать минут, мы потеряли связь с отрядом. Нам очень жаль, товарищ полковник. Примите наши соболезнования”.

- Адам, я уничтожу тебя! - Яростный крик разошелся по всему дому.

Второй раз в жизни, черные, как ночь глаза, полковника Маркова наполнились слезами.

***

В себя капитан пришел от того, что кто-то вылил на его голову ведро холодной воды. Чья это работа, увидеть не удалось. Кто-то поспешно хлопнул металлической дверью, оставив Маркова в одиночестве.

Он находился в комнате два на два метра в которой стояло два стула и стол.

С него каким-то образом сняли MehWar-03, что по заверениям разработчиков и Адама, было невозможно. Оглядевшись, Марков заметил окно. Несмотря на малый размер, оно давало достаточный обзор, чтобы разглядеть базу врага. Первое, что бросилось в глаза - это сделанные в центре лагеря ринги. На них в данный момент дрались бойцы “Омега”. Пятеро солдат, облаченных в экзоскелеты последнего поколения, противостояли мальчишкам, чей возраст едва-ли перевалил за восемнадцатилетнюю отметку. Правда, о возрасте раздетых по пояс парней можно было сказать, только если глядеть на их лица, тела же были крупными и накачанными.

Дверь в комнату скрипнула, и через неё в помещение зашел парень. Его внешние данные сильно отличались от остальных обитателей лагеря, которых успел разглядеть Марков. Стройного телосложения, невысокий, видно было, что он занимается спортом, но до своих товарищей ему ещё далеко. Единственное, что подметил пленный - чёрные волосы и глаза. Они были точь в точь, как у капитана.

- Альберт, не забывай правила, если это не сделаешь ты, сделает кто - то другой. - Послышался басистый из-за двери.

- Ты пришел в себя, это хорошо. - Парень улыбнулся и сел на второй стул.

- Твои товарищи не дали мне выбора. - Капитан знал, как действовать в таких ситуациях и сейчас сохранял хладнокровие. - Лагерь заполнен людьми, от одного вида которых бросает в ужас, а на допрос они отправили хлюпика.

- Это не допрос. - Террорист, как - то знакомо потупил взгляд.

- И что же тогда?! - Поняв, что Марков в данный момент является в этой комнате главным, он начал давить юнца.

- Это попытка спасти твою жизнь, пап. - Парень поднял взгляд на Маркова и попытался улыбнуться.

- Что ты сказал?! - Хладнокровие сняло, как рукой. Может его оппонент и был невзрачным на вид, но своё дело знал отлично. - Не смей! - Марков перешёл на крик, горло горело, давно он не говорил в повышенных тонах. - Подключились к моему чипу и решили зацепиться за единственное светлое, что у меня есть! За мои воспоминания о сыне?! - Если бы не наручники, то он с радостью бы придушил мерзавца голыми руками.

- Прошу, пап, успокойся. - Тот, кто называл себя Альбертом, смотрел на Маркова с надеждой. - Я понимаю, как это выглядит для тебя, но позволь мне всё рассказать, и там уже тебе решать. Сделать это за тебя, к сожалению, я не могу. - Парень встал и подошел к окну. - Какая основная движущая сила эволюции?

- Ну, допустим - естественный отбор.

- Правильно. Это жестокий и кровавый процесс, который позволяет последующим поколениям быть более приспособленным к окружающей среде.

В двадцать первом веке естественный отбор настолько замедлил свою работу, что стал практически не заметен. А если и происходил, то это было что-то локальное: поглощение фирм, государство государством, всё это могло только способствовать развитию алчности, но никак не эволюции.

И вот в голове людей зародилась идея поручить искусственному интеллекту помощь человечеству на пути эволюции. Ну, или хотя бы набор программ которые хорошо имитировали работу ИИ. Так начался проект “Первородные”. Да сейчас в вашем мире хорошо известно, что это два модуля позволяющие людям развиваться дальше, эволюция через слияние с техникой. Но так ли это?

На примере бойцов из твоего отряда, можно проследить этот путь “эволюции”. - Парень преднамеренно поставил ударение на последнем слове. - Стоило электроразряду отключить боевые функции, и всё, они не могут сражаться. Ты единственный, кто оказал хоть какой-то отпор. А как только мы отключили у них чип “Первородных”, они перестали понимать, что делать. Сидят, трясутся в углу и пускают слюни...

- Что вы с ними сделали?!

- Тоже самое, что и с тобой. - Альберт перевёл взгляд с окна на отца. - Я рад, что ты не потерял способности мыслить самостоятельно. Остальные же просто скот, животные, нужные только для одной цели.

- И что же это за цель?

- Эволюция, пап, эволюция. - Парень достал из кармана куртки небольшую бутылку воды и протянул Маркову. Тот же демонстративно отвернулся. - Ну как хочешь, мне больше достанется.

Ты знал, что мощь гражданских экзоскелетов на самом деле превосходит реальную силу человека буквально на чуть - чуть? Спортсмен двадцать первого века в честной схватке в армрестлинге мог бы потягаться с гражданским экзоскелетом нашего времени.

- Что за чушь ты несешь, экзоскелет в разы увеличивает человеческую силу.

- Да, так и есть, только вот увеличивать - то особо нечего. За маской эволюции люди деградируют.

- Если люди деградируют, то о какой эволюции ты мне сейчас втирал?

- В 2187 году, когда “Первородные” объединили весь мир, часть населения была преднамеренно выкинута созданной системы. Только богу известно, по какому принципу они выбирали тех, кто встанет у истоков эволюции. Скорее всего, исходя из генетического кода людей, и того, что они смогут дать будущим поколениям. Вот так вот Ева стала управлять людьми, как стадом, а Адам создавать условия для естественного отбора.

К 2200 году, численность тех, кто выпал из системы, сократилась практически вдвое. Однако, постепенно люди приспособились и этот процесс замедлился. Сейчас 2730 год от рождества христова и численность людей вне системы уверенно растёт.

Жизнь превратилась в компьютерную игру. Каждое поколение становится сильнее предыдущего и тогда, Адам подстраивается, выпуская для военных новое оружие, новую броню. Усложняет жизнь людям вне системы всеми возможными методами.

- В твоём рассказе не состыковочка, сын мой. - В голосе слышались нотки сарказма. - Ты - то родился в СИСТЕМЕ.

- Пап, ты сам всё время жаловался, что твои бойцы слишком мало думают, и всё перекладывают на чип. Подумай сам. - Альберт встал у отца за спиной. - Да, родился я в системе, но разве я в ней был?

- Дети Индиго? - Эта мысль смыла с лица Маркова ехидную улыбку.

- Верно. У меня не было чипа. - Парень не мог найти себе места, поэтому начал ходить вокруг стола. - Скорее всего, это тот же процесс, что произошел пятьсот лет назад. В моём геноме нашли то, что поможет сделать потомство сильнее, и через какое-то время Адам сам передал меня “Прозрению”. Не было никакой операции, я уснул в казарме, а проснулся уже на территории так называемых террористов.

- И мой сын так просто отдался врагу? Ха!

- Мне рассказали туже историю, что и я тебе. Но в этом не было особой нужды, обо всём этом я сам догадался ещё в учебные годы. Люди настолько отупели, что не замечают ничего под собственным носом.

В дверь кто-то постучал и она со скрипом приоткрылась. В комнату заглянула рыжеволосая девушка.

- Альберт, время.

- Да, я знаю, ты собрала детей?

- Собрала.

- Скоро буду, иди.

Девушка посмотрела на Маркова - младшего, её глаза были наполнены тоской и грустью. Она знала, что обычно происходит, когда Дети Индиго встречают своих родителей тут, за пределами системы. Это бывало редко, но исход всегда один.

- Это моя жена. У тебя, кстати, есть четыре замечательных внука. По ним я и понял, чем так приглянулся “Первородным”, у Серёжи и Саши пробудился навык пирокинеза. Сейчас, они максимум, что могут сделать, так это поджечь листву, но со временем… - Альберт встал напротив отца. - Ты и сам столкнулся с нашим “карманным” Богом грома. И таких тут пол-лагеря. Телепаты, экстрасенсы, люди, способные управлять стихиями. Мутанты, о которых в нашем с тобой мире снято столько фильмов, не миф, а следующая ступень в эволюции человечества.

А сейчас, пап, я хочу чтобы ты подумал и сделал вывод. Мы прошли этот “уровень”, скоро, как обычно Адам сбросит сюда бомбу. Ты никогда не задумывался, почему террористов не взрывают, а травят? “Первородные” дают людям шанс, либо приспособиться к яду, либо создать лекарство, мотивировав смертью. Естественный, мать его, отбор во всей его красе.

Солдат, которые попадают в плен во время боевых действий, мы оставляем в лагере. Обычно, их убивают перед тем, как “террористы” уходят, однако, особо борзых оставляют умирать от яда. Это медленная и мучительная смерть, ведь свои никогда не придут на помощь, Они, впрочем, как и ты, числятся мертвыми, как только сделают своё дело. Только для членов семей Детей Индиго делается исключение, мы можем взять с собой вас. Не против вашей воли, конечно. Поэтому прошу, пап. - По щекам потекли слёзы. - Пожалуйста, сделай правильный выбор, пошли со мной.

- Хорошо отыграл парень, твои бы таланты к нам в армию. - Лицо Маркова расплылось в улыбке. - Только вот, мой сын был светловолосым с зелёными глазами, похожим на маму, ты даже приближенно не похож на него.

- Пап, я всю жизнь был похожим на тебя, образ в твоей голове, это то, что показывает тебе Ева, чтобы в случае боевых действий я казался тебе чужим человеком. - Альберт достал из-за спины пистолет. - Пожалуйста, поверь мне. - Говорить было невыносимо тяжело, слезы текли рекой.

- Я лучше сдохну.

- Хорошо, пап. - Альберт наставил пистолет на отца. - Я люблю тебя.

Жалость

Питер Кренц проводил взглядом очередной позвякивающий дюзами глайдер, устремившийся к центру Катманду. Боковую дверь глайдера украшал крест, обрамленный мандолой, в которую изящно были вплетены полумесяц и шестиконечная звезда. Были там и другие символы, но Кренц слишком плохоразбирался в религиях, чтобы опознать их.

-А вот и Теократы – прошептал он, выкинув все мысли о символизме из головы.- Первыми прибыли.

Это могло означать многое – и то, что Теократы четко определились со своей позицией на сегодняшних переговорах, и то, что они не чувствовали себя настолько уверенно, как Машинариум или Генспейс, представители которых, наверняка, прибудут в последний момент.

- Шесть утра – Кренц сверился с часами. Встреча главных сил Земли была назначена на полдень.Предстоящее ожидание Питера не смущало. Куда больше он бы нервничал, если бы пришлось ждать начала миссии на базе.

Заказчик объявился на прошлой неделе. Мимолетное прикосновение официантки в кафе, и интеркомм сигнализировал о поученной порции данных.

- Пятница - гласило сообщение. Далее следовала библиотека паролей, голоснимки сетчаток глаз и отпечатков пальцев, генные пробы. Все,как и было обещано в ту единственную встречу, когда Кренцу предложили контракт всей его жизни.

Питер никогда не обманывал себя. Ему нравилась его работа. Нравилось похищать данные, перевозить неизвестные грузы, и да, иногда,ликвидировать тех, кто не угодил власть имущим. Он не получал удовольствия от самого процесса убийства, но разработка плана, поиск вариантов – все это приводило Кренца в восторг. Он чувствовал себя тем, кого в прошлом называли художниками. Каждая его эскапада была произведением искусства.

Нынешнее же задание, обещало стать главным шедевром его жизни. Убрать Сигурда Микельсона. Того, кто заварил всю эту кашу с Триумвиратом.

Еще пятьдесят лет назад ни о Машинариуме, ни о Генспейсе, ни об Эдеме не знал никто. Их создал Микельсон. Гений и псих. Два в одном. Такие появляются каждое столетие и обязательно устраивают цивилизации встряску.

Последним был Арджуна, погрузивший Землю в Этническую войну, от которой человечество оправлялось лет двадцать. Теперь вот Микельсон. Первым родился Машинариум. Тогда Микельсон еще числился инженером Корпорации Шимидзу-Чоудари и работал над созданием нейронной сети. Не над жалким ее подобием в виде геймкапсул – его группа пыталась воссоздать и усовершенствоватьчеловеческий мозг.

После многочисленных неудачных попыток у Микельсона случился нервный срыв. Из лечебницы он вышел уже гением. Через год, он перехватил все активы Шимидзу-Чоудари и стал единоличным главой корпорации. Еще через год в продажу попали первые импланты. Каждый состоял из двух частей. Процессор вживлялся в определённую зону мозга, а периферия - туда, куда хотел заказчик. Это могли быть искусственные конечности, оружие, медицинский инструмент – все, что угодно, если ты, конечно, готов постепенно проститься с человеческой сущностью. Имплантизация превращала человека в робота.

Пока человечество разбиралось с первым изобретением Микельсона, тот разразился очередным открытием. На этот раз в генетике, которой после расшифровки генома, удивившей полной бесполезностью данных, никто не интересовался.

Генетическая программа для Микельсона оказалось не более чем программой компьютерной. Проще говоря, он хакнул генетический код, и научился переписывать его по своему желанию. Вернее по желанию заказчика.

Всеобщая церковь, стерпевшая имплантизацию, в этот раз не выдержала. Масса рескриптов обвинила Микельсона во всех смертных грехах и призвала паству отречьсяот гения. Но гений вновь опередил всех. Собрав узкий круг иерархов, Микельсон представил им свои исследования в области псионики. По сути это была магия, сила которой оказалась крепко привязана к вере.

А потом Микельсон пропал. Выпустил джинна из бутылки и пропал.

Кренцвстряхнул головой, отбрасывая не самые радостные воспоминания. Нырнув в реальность, созданную для него имплант-коммом и переключившись в режим субъективного времени, он еще раз пробежался по плану. Заказ не был легкой прогулкой. Но и сверхъестественных сложностей Кренц тоже не ожидал. Куда сложнее пришлось на Авалоне.

Орбитальная станция навсегда осталась черным пятном в памяти Питера.Непереносимость искусственной гравитации… Кто бы мог подумать, что мастер-наемник страдает банальной фобией. Страх, нечеловеческий, животный впивался ему в подбрюшье ледяной иглой и выворачивая желудок каждые сто метров. Он выкрал эти чертовы проекты нуль-перехода. Но с космосом завязал раз и навсегда, лишив себя при этом прибыльного рынка.

Тем временем над наемником пролетали все новые и новые глайдеры. Делегации спешили на встречу. Последним на посадку зашел огромный биомод Генспейса. Видимо когда-то это было медузой. Но инженеры вырастили ее до размеров небоскреба, научили дышать воздухом, превратили ротовые лопасти в сопла, а стрекательные клетки заставили вырабатывать горючее.Выпустив делегацию из огромной полости внутри тела, сейчас исполинское создание парило над Эверестом, а несколько летучих рыб под присмотром биотика-пастыря метали икру в специальное отверстие для переработки пищи.

Неподалеку завис в бесконечном вращении «magna nave» Машинариума. Периодически по корпусу проплывала рябь - наноботы, покрывавшие корабль, уступали друг другу зарядные панели. Где-то в рубке– знал Кренц - сидит мех, управляющий ботами. Его создание разбито на мириады личностей, каждая из которых соответствует отдельному наниту и способна выполнять самостоятельные задачи. Цивилизация в одном человеке. В бывшем человеке.

Итак, все на своих местах. Пора начинать. Кренц занял позицию напротив Катманду-центра. Обычный небоскреб, который вчера проверили службы безопасности триумвирата, а сегодня с утра наемники, отвечавшие за охрану конференции. Вот здесь-то и пригодились данные присланные заказчиком. Все сработало идеально.

Питер включил, заранее настроенный направленный микрофон, который раздобыл в одном из музеев. Парадокс. Но самая современная защита от прослушки оказалась бессильная перед суровой практичностью экспоната.

- Вы!Вы извратили учение пророка.Превратили все в игрушки, а теперь все никак не можете наиграться! - Судя по патетическим паузам и визгливым ноткам, первым слово взял иерарх Теократов. Исайа 2-й никогда не славился сдержанностью и смирением и, как обычно, начал с обвинений вся и всех

- Послушайте, патер – а вот и оскорбления, потому что нельзя не оскорбить иерарха, назвав его простым патером – Микельсон не пророк и никогда им не был, гений – да! Ученый - еще какой! Но пророк…. – глава Генспейса доктор Шимаро презрительно фыркнула.

-Шимаро, вы много себе позволяете – многоголосому конвенту Машинариума на чувства Теократов было наплевать с высокой колокольни, но не реагировать на биотиков он не мог.

– Хватит препирательств – продолжали голоса – от имени Машинариума конвент заявляет о том, что провокации Генспейса не останутся незамеченными. В ближайшее время последует симметричный ответ.

- О, вы злитесь – Шимаро продолжала сочиться сарказмом. - Мне казалось, вы не умеете. Хотя из вас десятерых, у кого-то наверняка осталась злость.И это вы называете полноценностью – 10 человек выполняют то, с чем справится один.

- Мы – одно целое. Мы –конвент Машинариума!

- Мерзость – вновь подал голос иерарх. – И ваш конвент, и вы, Шимаро!

Кренц улыбался – стоило для очередной ссоры тащиться в Катманду.

Мир обратился в хаос через несколько месяцев после исчезновения Микельсона. Человечество постиг очередной раскол. Те, кто выбрал имплантизацию, косо смотрели на биологически модифицированных. Верующие плевались при виде и тех и других. Биотики, получившие власть над геномом, высокомерно называли себя новой ветвью эволюции. Одержимость вновь властвовала над миром.

К тому моменту, когда Кренц начал выполнять заказы, на Земле больше не было государств и границ. Были Машинариум, Генспейс и Эдем. Триумвират. Три разных мира на одной планете, полные ненависти друг к другу. До войны дело еще не дошло, но первые стычки начались.

А миллиарды землян замерли в ожидании. Оставалось поднести спичку. Дать команду. Ударить в набат… как не назови, а война грядёт.

Очередной сигнал комма заставил Питера выключить трансляцию. Пора. Подойдя к парапету небоскреба, он перевел костюм в режим зеркала. В течение пяти минут засечь его не смогут. Кренцу нужно было гораздо меньше. Минута на планирование к основанию здания. Еще минута, чтобы оказаться внутри Катманду-центра.

Наемник готов был нырнуть с крыши, когда все началось. Огромная медуза Генспейса начала падать прямо на Катманду-центр. Корабль Машинариума тут же дал по ней залп, Теократы не остались в долгу, ударив по «magna nave» огромной ветвистой молнией. Что-то из Арсенала почитателей скандинавских богов, отметил машинально Кренц.

Тем временем многотонная медуза, рухнула на здание, снеся начисто несколько верхних этажей. Ее щупальца судорожно сжались и разжались, сминая металлический каркас небоскреба словно бумагу, и замерли. Пастырь рыб яростно взревел и направил свое стадо, метаморфирующее на ходу в рыб-мечей, на корабль Машинариума. Одно за другим создания биоинженерии впивались в раздувшийся шар обороняющих корабль наноботов.Еще одна молния прилетела с земли и, вонзившись в днище глайдера, превратила миллиарды нанитов в прах.

«Magna nave» повело. Но он удержался в воздухе. Нижняя полусфера раскрылась, и оттуда посыпались мехи-летуны,распахивающие крылья. Много, несколько сотен. Навстречу им устремились новые молнии, правда уже куда более слабые, и полуптицы-полудикобразы, вырвавшиеся из утробы окончательно затихшей медузы.

Расслышав гул глайдеров наемников, которые спешили к месту боя, Кренц понял, что пора действовать. Импровизация не была его коньком, но выкручиваться из неожиданных ситуаций ему приходилось не раз. Питер, наконец, спрыгнул с крыши. Экспериментальный антиграв космиков не подвел, падение превратилось в медленное планирование, а Кренц тем временем отключив режим зеркала, спешно преобразовывал костюм в форму наемника-охранника.

Приземлившись, Питер рванулк входу в здание. На него во всеобщей сутолоке, которая с прибытием наемников только усилилась, никто не обращал внимания. Увернувшись от нескольких дикобразьих игл, и приняв на амулеты пару разрядов, он влетел в холл Катманду-центра.

Внутри было на удивление тихо, что заставило Кренца напрячься. Обогнув несколько колонн, он наткнулся на трупы охранников. Комм одного из них светился вызовом. Питер активировал прием. Раздался голос доктора Шимаро.

-Что происходит? Прекратить огонь! Приказываю прекратить огонь! Кто говорит?...

Кренц двинулся дальше. Он не собирался спасать верхушку Триумвирата. Сначала заказ. И вот тут все было не совсем в порядке. Заказчик обещал передать ему данные о точном местонахождении Микельсона, после проникновения в здание. Но учитывая ситуацию….

Кренц медленно двинулся к гравилифту. Поле подхватило его и понесло наверх.

Разрушения были катастрофические. По стенам здания змеились многочисленные трещины, повсюду полыхал огонь, с которым система пожаротушения не справлялась. На 117-м Кренц вышел из лифта. Встреча проходила двумя этажами выше. И если Микельсон в здании, то где-то рядом.

Кренц осторожно обошел этаж, заглядывая в каждое помещение. Никого. Как он и думал, перед началом встречи практически весь Катманду-центр опустел.Клерки, продавцы и прочие работники получили выходной, и сейчас, наверняка, молятся всем богам в благодарность за это.

Следующий уровень Питер обыскивать не стал - цейтнот заставлял принимать рискованные решения, ведь в любой другой ситуации Кренц был бы много осторожней. Вот поэтому он и не любил импровизации. Перед входом в совещательный зал наемник опустил силовое забрало и проверил заряд оружия.

Проведя коммом по контрольной панели, Питер прижался к стене на тот случай, если начнется пальба, но кроме шороха двери ничего не услышал. Выглянув из-за угла, Кренц оценил ситуацию. Круглый стол и стулья вокруг него перевернуты. Рядом несколько тел. Мехи, биотики, теократы – все вперемешку и все мертвы.

Внезапно из угла раздался стон. Голосовой анализатор подсказал – Шимаро. Кренцмедленно подошел к доктору. Она лежала на боку и, не отрываясь, смотрела на наемника. Он опустился на колено, удерживая под контролем весь зал, и считал данные с ее комма. Сломанный позвоночник – опасная штука, но генблок справится. Особенно с учетом того, что Шимаро, конечно же, оснащена лучшим из разработанного Генспейсом оборудованием. Питер снял один из своих амулетов и надел ей на шею.

-Будете жить, доктор – сказал он ей и увидел, как ее глаза внезапно расширились.

Его тело отреагировало, как учили – Кренц перекатился вперед, и еще раз в бок. На выходе из последнего кувырка он начал стрелять. Но тяжелый удар в грудь сбил его с ног и воткнул в стену.Оставшийся амулет рассыпался, но свою задачу выполнил. Удар лишь оглушил Питера. Встрянув головой, он попытался подняться, но тут же его атаковали снова. Нечто невидимое, оформленное лишь изломанными контурами, буквально взорвалось ударами, вминая Кренца в стену, в пол, подбрасывая его в воздух. Наконец противник отбросил наемника в сторону, словно кот, наигравшийся пойманной мышью.

Комм перечислял повреждения – обе ноги сломаны, внутренние органы разорваны, многочисленные рассечения. Лишь благодаря генблоку, Кренц не чувствовал боли. Он, наконец, увидел нападавшего.

Существо без сомнения рожденное человеком, теперь выглядело, словно дикая мешанина кусков тел разных созданий. Ноги, дополненные двумя суставами, заканчивались кошачьими лапами с огромными когтями. Вместо рукмедвежьи лапы, тело в хитиновом панцире. Самой же невероятной деталью выглядел скорпионий хвост, растущий между лопаток. Из человеческого у химеры осталась лишь голова. Голова подростка с застывшим на ней выражением блаженства.

Тварь внезапно исчезла и возникла из пустоты в сантиметрах от лица Кренца. Она обнюхала наемника и радостно застрекотала. А потом, подняв голову вверх, зашлась в торжествующем вое. В этот момент Питер атаковал. Старый добрый вибронож, абсолютно беспомощный, когда дело доходило до любой современной брони, органику резал словно масло. Кренц ударил в горло химеры, а потом, изменив направление, перевел движение в вертикальную плоскость, разваливая голову твари на две половины.

Существо рухнуло. Его хвост несколько раз конвульсивно ударил в пол и затих. Питер попытался сеть и не смог. Генблок не успел справиться с ранениями.

Двери комнаты вновь распахнулись. Кренц поднял голову и, увидев входящего, принялся выстукивать команды на комме.

- Добрый день – Микельсон говорил приятным, мелодичным голосом. – Вижу, вы справились с Сигги. – Вслед за целью Кренца в комнату входили дети. Два мальчика и три девочки. Лет по пять по шесть. Белокурые локоны, обрамляли похожие друг на друга, прекрасные и наивные лица. Одетые, как и сам Микелсьон в белоснежные рясы,они словно парили над валяющимисятелами.

Одна из девчушек подошла к Питеру. Посмотрела ему в глаза, а потом, проведя пальцем по окровавленной щеке наемника и лизнув его, проговорила:

- Питер Кренц. 87 стандартных лет. Наемник. В противоправных действиях не замечен. Сирота.Воспитывался в приюте Святой Терезы. Не женат.

- Здравствуйте, Питер. – Микельсон подкатил к наемнику кресло и уселся. – Вот теперь все нормы этикета соблюдены.

- кто они?

- Вы о моем детском саде? О, это интересная и долгая история. Впрочем…Бетти, сколько у нас времени? - Вторая девочка задумалась.

-8 минут 7 секунд.

- Нам хватит. Все эти дети- это я. Это мои клоны. Даже Сигги.Он, кстати, был первым. Но эта сука - Шимаро, изуродовала его мозг. И за это я ее убью. И вас убью. Впрочем, ничего личного. Вы мне даже симпатичны.

- Зачем вам все это?

- В смысле, зачем гению, который создал новый мир устраивать побоище на встрече Триумвирата? Хмммм… Я хорошо помню свой дом. Это было прекрасное место. На берегу фиорда. Открытое всем ветрам. Мы с сестрой и мамой так любили сидеть на скале и смотреть на то, как волны бьются о берег. Мыждали отца, который уходил в море каждое утро. А потом не стало ничего. Ни дома, ни семьи. Остался только я. Вы должны помнить – Арджуна, этническая война, уничтожение Скандинавии… – по мере того как Микельсон говорил, его взгляд стекленел, а улыбка становилась все шире - Что было потом? А ничего собственно хорошего. Я не люблю человечество, Питер. Оно того не заслуживает. По крайней мере, на этом этапе эволюции. Поэтому, пора бы нам сделать шаг вперед. Машинариум, Генспейс, Эдем – мне нужен конфликт, из огня которого родится новый человек. И я подарю человечеству этот конфликт, преподнесу на блюде, сервированном так, что от него нельзя будет отказаться.

- 3 минуты – Бетти прервала Микельсона.

- Кстати, Питер - что вы отдали в обмен на имплант.

- Какая разница?

- Считайте это банальным любопытством.Ну же? Не хотите. Ну и ладно!Питер не глупите!

Микельсон вскочил с кресла, увидев в руках Кренца маленький многогранник, светившийся синим…

- Питер, дезактивируйте гранату.Здесь же дети… - он действительно их любил. Ненормальной, сумасшедшей, но отцовской любовь – понял Кренц! Он еще раз посмотрел на них – пять пар небесно-голубых глаз с тревогой смотрели на него. Казалось еще немного, и они заплачут…

- Жалость.

- Что?

- Я отдал за имплант жалость…

Харуко Шимаро проводила взглядом очередной позвякивающий дюзами глайдер, устремившийся к центру Катманду.Генспейс на сегодня отказался от своих медуз, пересев на корабли наемников.

Она сидела на крыльце и смотрела на то, как осеннее солнце окрашивает Эверест в красно-желтые цвета.

Ее спас амулет Кренца, образовавший вокруг сферу силового поля. Щит веры – так называлось заклинание.

- Добрый вечер, доктор Шимаро – Он подошел и уселся рядом.

- Камерленго Диаз, Шимаро вежливо кивнула – как ваша паства?

- В растерянности, Харуко-сан. Мы все оказались игрушками одного сумасшедшего.А что Машинариум. Ждут решения нового Конвента. Но думаю, пока что их можно не опасаться.

Камерленго с тревогой взглянул на «magna nave», который по-прежнему барражировал над Катманду-центром.

- Хочется верить. Кем был этот Кренц?

- Наемником. Я наняла его, потому что догадывалась, что Микельсон жив. Не была уверена, но догадывалась. Кренц выполнил заказ. – В руках он теребила разряженный медальон.

-Как он справился с защитой от прослушки?

- Микрофон старого образца вон на той крыше. И коды доступа, которые я ему дала.

Вклинившаяся в сеть прямая трансляция последних минут Кренца остановила битву над Катманду. Остановила войну, за минуту до ее начала...

- Удивительно…- отец Диаз улыбнулся.Неисповедимы пути твои, Господи. Мы сделаем его святым…

-Ему уже все равно. Делайте…

Шимаро поднялась и направилась к своему глайдеру. Усевшись в кабину, она еще раз бросила взгляд на окровавленный Эверест. Пиликнул комм- связь восстановилась

- жалость… Ха! Надо было отказываться от совести…. – последнее сообщение от Кренца пришло с опозданием…

Земляне устарели

1

Земля,

2039 год от Рождества Христова

Новосибирская область,

научно-исследовательский центр «Вектор»

Виталий Максимович, руководитель проекта «Космонавтика», сделал глоток прохладной воды и произнёс в микрофон:

– Добрый вечер, коллеги. Хочу поблагодарить вас за интерес к будущему человечества. Как вы знаете, наука уже давно озабочена вопросом бессмертия человека, в настоящее время ведутся исследования в передовых лабораториях мира. Пока наши коллеги работают над проблемой старения ныне живущего человека, мы задались вопросом: можно ли запрограммировать бессмертие с рождения? Многолетний эксперимент показал, что да – это возможно. Совместно с Роскосмосом мы в течение 20 лет «выращивали» бессмертное потомство мышей и кроликов на МКС. Нам удалось добиться поразительных результатов! Вы только представьте себе – этой крольчихе Тамаре вчера исполнилось 18 лет! – учёный продемонстрировал на экране слайд: в аквариуме серый кролик барахтал лапками в воздухе, пытаясь справиться с невесомостью. – Можно поздравить её с совершеннолетием. При этом состояние организма Тамары, как у годовалых собратьев с Земли.

– Суть эксперимента в том, – продолжал мужчина, – чтобы доказать, что в условиях космической радиации, невесомости и прочих факторов организм может не только успешно функционировать, но и обладать преимуществами по сравнению с жизнью на Земле. Мы знаем, что в целом открытый космос отрицательно сказывается на состоянии здоровья космонавтов, но, согласно данным эксперимента НАСА, на отдельные структуры космическая радиация влияет положительно. Когда клетки стареют, длина их теломер уменьшается, но в космосе ситуация меняется с точностью до наоборот. Мы решили использовать эти данные и, пользуясь новейшими разработками в области генной инженерии, смогли создать животных, организм которых полностью адаптирован к радиации. Для этого модифицированные половые клетки мышей и кроликов оплодотворялись непосредственно на МКС. В итоге мы вырастили более сотни грызунов, которые пережили свой максимальный возраст в несколько раз. Думаю, пора задуматься над созданием бессмертных человеческих младенцев. Благодарю за внимание. Тему продолжит моя коллега – Мария Алексеевна.

Поблагодарив спонсоров проекта, список которых помещался на двух сторонах альбомного листа, Виталий Максимович занял своё место в зрительном зале. Его коллега и супруга в одном лице рассказывала с кафедры о технических подробностях проекта. Учёный чувствовал, что он и его коллеги из проекта «Космонавтика» нащупали золотую жилу. Возможно, уже сейчас они стоят на пороге будущего. И неважно, что бессмертные зверушки бессмертны только в космосе, а на Земле они быстро стареют и умирают от сердечных болезней. Когда-нибудь в ближайшем будущем они с Машей отдадут и свои клетки, чтобы из них выросли первые бессмертные люди.

2

Космическая станция,

2122 год от Рождества Христова

Население 24 астрона и 2 землянина

Последний корабль пришёл спустя два рассвета после первой вспышки. Это был обыкновенный грузовой Мицар, пилотируемый двумя инженерами-землянами. Женщина и мужчина. Они были удивлены увиденным пейзажем так же, как и мы. И точно так же понятия не имели о природе то вспыхивающих, то внезапно гаснущих по всей планете огней. Что-то происходило. Мы это чувствовали, несмотря на то, что никто из нас никогда не был на Земле. Всё равно мы были с ней связаны нашими предками. Чувствовали и они, эти двое смертных.

Причина происходившего: не сбой в системе глобального электропитания, не природное явление типа северного сияния, не гигантский карнавал. Но что-то удивительное, незнакомое, пугающее. Рукотворное.

Сначала мы наблюдали отдельные незакономерные вспышки то на одном континенте, то на другом. Спустя мгновения после состыковки Мицара с одним из шлюзов космической станции и высадки пилотов количество огней удвоилось. Сила свечения стала такой мощной, что задело и наши защитные экраны, вырубив жизненно важные системы станции, повредив солнечные батареи, временно ослепив всех, кто припал к иллюминаторам.

А после – наступила темнота. Темнота, вызванная не временной слепотой. Темнота реальная.

Много часов мы стояли, прилипнув лбами и пальцами к стеклу под писк аварийного энергоснабжения. Двое землян смотрели с нами. Они молились, желая, чтобы увиденное оказалось безобидным природным явлением, плакали. А мы просто искали. Искали хоть что-то, что укажет на существование землян на их родной планете.

Когда Солнце поднялось над горизонтом Земли, взору предстала красивая голубая планета, тихая и спокойная, словно она легла спать. Ничто не напоминало о случившемся. И так продолжалось до заката, когда вместо появления множества огоньков по всей материковой части суши нас ждала всё та же темнота. Как будто настало время часа Земли. Снова. И снова.

Мы ждали, искали. Но время шло, запасная энергия заканчивалась. Инженерам нужно было чинить батареи, да и работа других специалистов не требовала отлагательств. Постепенно места у иллюминаторов освободились, жизнь вернулась в привычное русло. У всех нас, но не у них. Пилоты-земляне никак не могли решиться покинуть станцию, отправиться на Землю, чтобы узнать страшную правду, заодно бросив нас на произвол судьбы. Мы не мешали им думать. Большинство продуктов, воду, энергию мы давно научились воспроизводить в условиях открытого космоса. Без корабля мы бы выжили, но стали бы лишены надежды узнать информацию о тех, за кем приглядываем все эти годы. С тех пор, как почти сто лет назад, земные учёные создали расу бессмертных. Людей, которые никогда не состарятся. Людей, которые никогда не ступят на Землю. Нас.

В конце концов, они остались с нами, чтобы дожить последние годы, мучаясь от незнания, тоски по родине. Да, мы не такие, как они, мы не стареем, не понимаем, каково тем, кто знает, что в любом случае умрёт, никто из нас никогда не был на Земле и вряд ли будет. Даже если бы жизнь на планете по-прежнему оставалась такой, как несколько дней назад, вряд ли хоть один осмелился бы отправиться на историческую родину. Потому что бессмертны мы только в космосе.

3

Космическая станция,

297 год новейшей эры (2419 год от Рождества Христова)

Население 32 астрона

Эйлер закрыл глаза и представил, как солнечные лучи обжигают кожу, проникают сквозь закрытые веки, доставая до самых внутренностей. Наверно, это похоже на свет и тепло от лампы, окрашенной в жёлтый. Фоном звучал голос Элион, вещающий об особенностях вегетации лука. От посторонних мыслей отвлёк вопрос Линдала. Будут ли использоваться заброшенные модули для увеличения урожая? Эйлер и сам много раз думал о возобновлении жизнеобеспечения на старых модулях, но в его планы и не входили посевы овощных культур. Еды и так вполне хватает. Неужели Совет решил увеличить численность жителей станции? Зачем? Уже множество рассветов никто не погибал. А в инкубаторе двое младенцев, созданных без необходимости.

Эйлер поднял руку, желая высказаться.

– Я бы не советовал занимать модули под фермы. Сначала нужно проконсультироваться с инженерным отделом о наличии необходимых запчастей.

– И что говорят инженеры?

– Только то, что у нас нет ресурсов, чтобы увеличивать население.

– Кто говорит об увеличении населения?

– Уверен, ты именно к этому и клонил, задавая свой вопрос, – резко ответил Эйлер. Понимая, что его понесло не туда и что подобные споры обычно заканчиваются только ссорами, он всё же не мог не выразить свою точку зрения. Как будто именно сейчас решается судьба станции, а он – единственный, кто может спасти её от гибели. Виной всему – вспыльчивый характер Эйлера, который инженер не мог обуздать все 250 тысяч рассветов своей жизни. В прочем, это совсем немного для бессмертного.

– Ничего подобного я не говорил, – Линдал обиделся. Он был младше Эйлера почти на 50 тысяч рассветов, и воспринимал все слова, сказанные против его мнения, как личное оскорбление.

– Ребят, давайте обсудим это на заседании Совета, а не на семинаре по обмену опытом? – примиряюще вставила Элион.

Слова ведущего биолога потонули в общем гвалте. Каждому захотелось высказаться по возникшему вопросу. Мнения делились, примерно, 60 против 40 за увеличение количества жителей станции. Так было каждый раз с тех пор, как Совет поднял вопрос о ремонте заброшенных модулей. Эйлер был уверен, что кто-то точно уже пожалел, что подал такую идею. Прийти к единому мнению с каждым разом казалось всё более и более нереальным.

Стоило бы пожалеть, что он высказался, начав тем самым новую фазу чуть ли не вечного спора, но Эйлер не сомневался, что был прав, когда возразил Линдалу. Он словно нёс невидимый крест поддержания стабильности на станции. В любой момент он обязан напомнить, что не допустит изменений. Иногда, стоя в своей спальной капсуле и глядя на закаты и рассветы на Земле, он понимал, что не знает ответа на свой вопрос. Почему, ну почему он это делает?

На этот раз у Эйлера не было никакого желания продолжать начатую им перепалку. Он поднялся и вышел в тамбур.

В модуле отдыха никого не было. Эйлер поднялся в Купол, прижался к гладкому стеклу и взглянул на планету. Она всегда действовала на него успокаивающе. Сейчас космическая станция пролетала над Тихим океаном, тёмным и мрачным. На Земле была ночь. Ближе к северному полюсу вспыхивали огоньки-молнии, на юге планету заволокло облаками. Материк выглядел чёрным и чистым. И вдруг прямо посередине континента Эйлер заметил огонёк: небольшой, оранжевый, одинокий. Что это за явление? Такого молодой инженер не видел ещё ни разу. Эйлер сильнее прижался лбом к стеклу, ему нужно быть к странному свету ближе. Его тянуло туда изо всех сил. Когда станция оказалась прямо над огнём, Эйлеру показалось, что он видит причину свечения, но в тот же миг Солнце показалось из-за горизонта и ослепило наблюдателя. Огонёк исчез.

4

От самой дальней фермы до ближайшего заброшенного модуля нужно было лететь не меньше 20 метров через открытый космос. Как инженеру, не преодолевшему порог в 500 тысяч рассветов, работа в скафандре доставалась Эйлеру чаще, чем другим. Но ему нравилось исследовать брошенные модули, иногда он делал это просто так. В них часто можно было найти нечто интересное. Там был и последний во Вселенной шаттл. Теоретически на нём можно было слетать на планету и обратно, на вид он был в рабочем состоянии. Если что-то и не работает, это можно починить. Проблема только в том, что никто не знает, что там, на Земле, ведь все они родились и выросли в космосе.

В последний раз Эйлер выходил в открытый космос 20 рассветов назад, в конце предыдущей смены. Его личный скафандр кое-где протёрся, но инженер подлатал его с помощью изоленты, которую нашёл в старом модуле. Из неиспользуемых 34 модулей Эйлер обшарил уже 12. Постепенно он доберётся и до шаттла, это его цель.

Мол помогла натянуть перчатки и закрепить их, проверила, надежно ли закреплён чемоданчик с инструментами. После чего открыла дверь в шлюз.

– Удачи, – традиционное похлопывание по плечу от старшей коллеги настроило на рабочий лад.

Сегодня на очереди модуль Кибо. Раньше здесь была исследовательская лаборатория и роддом для первых астронов. Должно быть, в модуле осталось много полезных ресурсов. Эйлер проверил работу рации, после чего прикрепил её к скафандру и шагнул вперёд, навстречу звёздам.

Расстояние до Кибо он планировал преодолеть в два этапа: сперва до модуля Хара, затем, хорошенько оттолкнувшись, он долетит до Кибо. Первый этап прошёл как по маслу. Оказавшись у борта Хары, Эйлер посмотрел вниз, на планету. И увидел огонёк.

Несмотря на то, что на Земле был день, свет ясно различался на фоне грязно-зелёной суши. Вокруг источника, казалось, не было ничего, что бы могло объяснить его происхождение. Просто равнина и, может быть, редкий лес. Или же это была пустыня, Эйлер не мог знать наверняка.

– Все в порядке? – раздался голос Мол, искажённый радиопомехами, постоянными спутниками космических «прогулок».

– Ты видишь его?

– О чём ты? Ты знаешь, мне не видно модуль отсюда. Что-то случилось?

Вместо ответа Эйлер провожал взглядом огонёк, проплывавший относительно станции влево. Инженер протянул руку, будто хотел дотронуться до него.

– Эйлер?

Свет скрылся за бортом одного из модулей станции. Только тогда инженер отошёл от его гипнотического влияния.

– Всё хорошо, иду по плану.

– Ты сегодня не в форме, – сказала Мол, когда молодой инженер вернулся на станцию. – Может, тебя подменить? Ты устал?

– Не знаю. Наверно, ты права. Найдёшь кого-нибудь до конца моей смены?

– Не вопрос, – Мол весело подмигнула и шутя пихнула Эйлера в бок. Но инженеру было не до шуток. У него закружилась голова, а тело прошила мелкая дрожь. Толку от исследования Кибо было немного. Он не мог ни на чём сосредоточиться, всё валилось из рук. Мысли крутились только вокруг загадочного света. Значит, в тот раз ему не показалось. На Земле кто-то есть. Только вот почему, почему это для него так важно?

Мол не задавала вопросов, это черта ему нравилась больше всего. Она умела понимать всё без слов. Помогая снимать скафандр, она не могла не заметить его состояние, нетипичное для никогда не болеющих астронов. Но она ничего не сказала, не посоветовала обратиться в биологический отдел, на базе которого существовал крошечный медпункт, предназначенный для лечения мелких травм.

– Поговори с Хоппер, – сказала Мол на прощание.

5

Хоппер расположилась на мягком кресле напротив и пристегнула ремень, улыбнулась.

– Как дела? О чём ты хочешь поговорить?

– Я видел свет. Там, на Земле. Он не такой, как обычно, не природный. Это что-то другое. Как будто там кто-то есть, и он посылает нам сигнал, – Хоппер было открыла рот, но промолчала. Эйлер знал, что она хочет сказать, что на Земле нет жизни уже много-много рассветов. Он был благодарен консультанту за возможность высказаться.

– Что если кто-то выжил, затаился, ждал всё это время, а теперь решил объявить о себе? Понимаю, как это звучит. Ведь земные люди не могут жить так долго. Но они умеют то, чего не умеем мы, – Эйлер поймал себя на том, что говорит в настоящем времени, но не стал исправляться. Какая-то часть его уже не сомневалась в существовании землян, хотя разум говорил, что такого не может быть, это всего лишь теория, догадки, вымысел уставшего вылазками в открытый космос мозга. – Они быстро размножаются. Должно быть, сменилось несколько поколений, но они определённо выжили, они ТАМ. Они нуждаются в нас, да и нам бы не помешали кое-какие ресурсы. Как они жили всё это время без нас? Как не потеряли смысл? Суть смертного – служить кому-то более сильному, могущественному, вечному. Думаю, настало время напомнить о себе, пока земляне не потеряли веру. Разве не в этом наше предназначение? Служить людям высшей силой, приглядывать за ними, чтобы они верили в то, что после смерти присоединятся к нам, станут вечными? Помнишь, что было до нас? Земные люди потеряли веру, погрязли в грехе, саморазрушении, убийствах, уничтожении своей среды, собратьев... Всё потому, что чувствовали себя одинокими, никому не нужными, бессмысленно проживавшими свои никчёмные жизни, чтобы умереть и стать пищей для бактерий, не более. Раньше люди верили в богов, но технический прогресс заставил требовать доказательств, а их не было. Но потом они придумали нас, и всё стало на свои места. Прекратились тысячи ежегодных самоубийств, убийств и самоповреждений. Люди взялись за ум, снова стали созидать. Им стало ради кого и чего это делать. Пока не случилась та катастрофа.

До встречи с Хоппер Эйлер и не думал, во что переродится их беседа. Он говорил, и каждая фраза рождала новую мысль. Теперь ему казалось странным, почему он не подумал об этом сразу, ведь это так логично. Увидев свечение с планеты, он сразу почувствовал, что в нём есть что-то особенное, важное, но не мог понять, что. А теперь слова текли с его губ, выстраиваясь в закономерности. Как они могли позабыть о своём предназначении, перестать надеяться, обрести себя на одинокое существование без цели, без смысла? Боги без подопечных, как это жалко звучит.

– Мы должны сообщить им, что мы здесь, рядом, видим их, беспокоимся. Им нужна надежда, цель. Я не претендую на понимание того, каково это знать, что смерть в любом случае настигнет, какую бы праведную и осторожную жизнь ты ни вёл, но я убеждён, что, веря в нас, как в могущественную силу, земляне мощную энергию двигаться вперёд, выживать. Мы – их смысл. А они – наш.

Эйлер замолчал и положил руки на подлокотники, сигнализируя, что завершил свой монолог. Но консультант молчала, видно поражённая услышанным. Несколько раз по ходу монолога Эйлер видел, как то вспыхивали, то гасли огоньки в её глазах. В ней что-то происходило, ему удалось задеть её за живое, заставить глаза гореть, а ум – работать.

Когда пауза затянулась, Эйлер не смог больше молчать.

– Что ты думаешь обо всём этом?

– Думала, ты просто устал, но вижу – это другое. Дай мне время подумать. Ты же действительно горишь желанием узнать, что это за свет на планете?

После всех затраченных на монолог эмоций такая реакция разочаровала инженера, но он сдержался, хотя и стоило ему это последних сил.

Он отстегнул ремень, направился в спальную капсулу. Оставалось ещё примерно полтора рассвета до начала смены на восстановление внутреннего равновесия. Пока молодой инженер плыл в жилой сектор, он успел несколько раз пожалеть, что решился высказаться. Мысли завертелись по кругу, снова собираясь выбить из колеи. Оказавшись в капсуле, Эйлер натянул пижаму, пристегнулся ремнями, чтобы не удариться во сне головой об потолок. Надел наушники и включил музыку земных людей из 20 столетия. Музыка – это то, на что способны только смертные, и сейчас Эйлеру хотелось быть к ним ближе, пусть хотя бы так.

6

Хоппер согласилась быстрее, чем он мог себе представить. Эйлер сомневался, что она хотя бы поверит в его слова, не посчитает, что он переутомился и галлюцинирует. А то, что консультант обещала поддержать его на выступлении на Совете уже спустя два рассвета, показалось ему чем-то невероятным. Хоппер поверила ему, не имея никаких доказательств. Она не видела свет своими глазами, но Эйлер решил это исправить. Он пригласил её в купол, когда они облетали евроазиатский континент. Была ночь, и огонёк мерцал ярче, чем когда-либо.

Чтобы не быть голословным и не выглядеть на заседании Совета переработавшим бедолагой, Эйлер несколько снимков: приближенная в сотни раз планета, огонёк на радиоантенне, крошечное строение, вросшее в землю. Выложенное камнями слово «помогите». Вот, значит, где прячутся земляне! Неужели они всё это время жили под землёй, недоступные глазу из космоса? Но почему выбрались теперь? Что у них случилось?

Эйлер приблизил камеру на максимум и повращал по окрестностям. Никого живого. А космическая станция тем временем уплыла слишком далеко для наблюдения за целью. Инженер оторвался от экрана. Не страшно, он и так уже видел более чем достаточно, у него есть доказательства. Сомневаться, что удастся убедить Совет, уже не было смысла. Вот только убедить в чём? Да, они поверят, что земляне выжили, но захотят ли вмешаться? Разрешат ли – об этом страшно даже подумать – отправиться на планету? Нет, так далеко Эйлер пока не был готов зайти. Он будет настаивать на установлении постоянного наблюдения за объектом. Нужно выяснить, сколько там землян, что у них случилось, чем можно помочь им отсюда, из космоса. Раньше они могли менять погоду, уничтожать угрозы, тушить пожары... У них есть для этого все технологии, нужно только вспомнить, как ими пользоваться.

Наконец, момент икс настал. Инженер загрузил снимки на главный экран и призвал всех к вниманию. Фотографии подействовали, как вспышка от взорванного астероида. Посыпались вопросы. Эйлер вновь призвал к тишине.

– Вы видите фотографии участка евроазиатского континента, сделанные несколько рассветов назад. Очевидно, что здесь изображен бункер, который, судя по свету на антенне, – Эйлер выдержал паузу, – обитаем. Мы точно не знаем, кто там живет, возможно, они вообще не выходят на поверхность. Но я думаю, часть землян, действительно, пережила глобальную катастрофу, переместились под землю, в бункеры. Я предлагаю организовать наблюдение за объектом, попробовать установить с ними связь.

Первой заговорила Элион.

– Эйлер, ты уверен, что там кто-то есть? Разве могли земляне незаметно жить под землей так долго? А как же пища, топливо, вода и, в конце концов, солнечный свет? В отличие от нас, им он жизненно необходим.

– Я не берусь сейчас ответить на все вопросы, могу лишь предполагать. Мы ведь обходимся без Солнца, думаю, и они смогли научиться.

– Мне кажется, – вступила Ходжкин, – это не лучшая идея связываться с теми, кто там есть. У меня предчувствие, что они не просто так зажгли фонарь…

– Да, – встрял Эйлер, не дослушав то, что хотела сказать представительница социального отдела, – очевидно, у них что-то стряслось. Им нужна помощь.

– Если все это время они знали о нашем существовании, то почему не подавали признаков жизни, не благодарили, как в былые времена, за хорошую погоду, спасение от катаклизмов?..

– Потому, что мы для них ничего и не делали! – молодому инженеру вопрос Ходжкин показался невероятно глупым. – Они под землей, им не нужна наша погода! Возможно, что-то не так с атмосферой, поэтому они были вынуждены уйти вглубь земли.

– То есть, все это время, мы были им не нужны? – вдруг спросил Ландал. Эйлер напрягся, спорить с юным биологом совершенно не хотелось. Он хорошо был знаком с его способностью переиначивать смысл слов.

– Думаю, – Эйлер постарался взять себя в руки, – они не могли нас забыть. Просто... просто не могли связаться из-за атмосферы.

Внезапно инженер почувствовал всю бессмысленность ситуации. Он зря затеял это. Очевидно, его товарищи не способны понять. Неужели за время, проведённое без землян, без миссии, мы забыли о нашем предназначении, стали чёрствыми и трусливыми?

Готовясь к выступлению, Эйлер думал, о чем его могут спросить, но никто даже близко не задал предполагаемых вопросов. Слушатели взяли совершенно другое направление. Ни один не подумал о том, как именно лучше связаться с землянами. Как будто не стоило даже сомневаться, что сама идея – полный абсурд. Более того, он не увидел ни одного желающего хотя бы просто понаблюдать за объектом.

Стоило Эйлеру на мгновение замолчать, как он полностью перестал владеть аудиторией. Астроны вполголоса переговаривались между собой, но, сколько инженер ни прислушивался, не уловил ни единого положительного мнения или выраженного интереса к землянам. Большинство старожилов вообще приняли позицию, что быть такого не может, чтобы люди выжили.

– Вы не понимаете! – вспыхнул молодой инженер, и аудитория замолчала. – Есть там люди, нет людей – смысл не в этом! А в том, что мы забыли, кто мы! Мы забыли, зачем мы были созданы! Чтобы быть выше земных проблем, смотреть на них с другого ракурса, служить землянам последним оплотом надежды, примером, смыслом.

– Ты мыслишь слишком консервативно, – сказал Берх. – Времена меняются. Мы уже почти 300 земных лет сами по себе. Многие и не знали другого, и ты, кстати, среди таких. Как ты смеешь попрекать нас в беспамятстве, если понятия не имеешь о том, что было тогда? – голос Берха звучал спокойно, но Эйлер чувствовал, что это даётся ему с трудом. Молодой инженер потупил взгляд, лицо его горело, но внутри бушевал огонь. Почему ему должно быть стыдно за произнесённую истину?

Между тем Берх продолжал:

– Уверен, и им, если они существуют, неплохо самим по себе. Мы им не нужны.

Глава инженерного отдела говорил очень убедительно, многие согласно закивали головами. Эйлер ощущал авторитет Берха, слова его прижигали внутренности раскалёнными прутьями. Он утратил голос, красноречие, душевное спокойствие, но не перестал верить в свою идею. Хотя теперь она казалась постыдной.

– Ладно, – произнес Эйлер, сорвавшимся на шепот голосом. – Пусть будет так. Но ведь мы могли бы наладить контакт хотя бы ради необходимых ресурсов. Если я правильно понимаю, на станции планируется расширение населения?

– Нам вполне хватает того, что есть в заброшенных модулях, – отрезал Берх. – Не вижу необходимости бросаться сломя голову на опасную территорию и пытаться подружиться с варварами.

7

– Мы боимся того, что земляне доберутся до станции, занесут свои болезни и, что ещё хуже, лишат нас дома.

Хоппер плавно приземлилась подле Эйлера. Внутри Купола вдвоем было просторно.

– Ты прав, Эйлер. Мы зачерствели, стали трусами. Любое изменение кажется смертельно опасным. И это при всей нашей неуязвимости. Знаешь, иногда мне кажется, что мы боимся смерти больше, чем земляне. Может потому, что для них она неизбежна, а для нас – необязательна?

Астронка приобняла инженера за плечо.

– Не расстраивайся. Дай им время, и они передумают.

В этом молодой инженер совсем не был уверен. Заседание Совета закончилось полным провалом. Теперь на нём печать позора, всеобщее недоверие и подозрение в психологической перегрузке. Первое чревато неприятными ощущениями, второе – косыми взглядами, а третье вообще вероятным отстранением от вылазок в открытый космос.

С одной стороны, он понимал, почему Хоппер публично не поддержала его на Совете. Как консультант, она не могла позволить себе выражать все странные мысли, которые приходят в голову. Ведь от неё, как от профессионала, все ждут объективности. Но с другой стороны, как единственная, кому Эйлер смог довериться, и кто смог его понять, – инженер подсознательно ждал от Хоппер чего-то большего, чем совет консультанта.

– Спасибо тебе, Хоп, – Эйлер накрыл руку астронки своей рукой. – Для меня это важно.

Хоппер понимающе кивнула.

– Думаю, я просто одна из первых, кто смог настроиться на будущие изменения. Со временем поймут и другие.

Но Эйлер не мог ждать. Это слово «помогите» не давало покоя. Зная, как краток век землянина и как плохо чувствуют время астроны, он не мог спокойно смену за сменой наблюдать за планетой. Ему казалось, что судьба землян решается на его глазах и, кроме того, жить им или умереть, зависит от него в первую очередь. Он решил быть умнее, и на следующем заседании попросил единственное – выделить астронов для наблюдения за объектом. Он не сомневался, что желающие будут, ведь это совсем не сложно и может быть интересным. Но, когда ему отказали и в этом, выставив его глупым юнцом, Эйлер понял, что остался один на один со своей идеей. У Хоппер не было возможности наблюдать за гипотетическими землянами, ее специализация не предполагала ни навыков пользования фотокамерой, ни выходов в открытый космос, а свободное время она предпочитала проводить за сочинением бездушной музыки. Жертвовать единственным увлечением консультант не горела желанием. Плюс необходимость поддерживать безупречную репутацию. Один Эйлер был не на многое способен. Может быть, на это и рассчитывал Берх, унижая его перед публикой? Теперь никто не желал иметь ничего общего с инженером, и уж тем более помогать ему в сомнительно деле.

В конце концов, Эйлеру ничего не оставалось, как убедить Хоппер и остальных в том, что он считает свою идею глупой. Иначе жизнь на станции стала бы совсем невыносимой. Убеждая других, он убедил и себя. Всё его желание спасти последних людей – не более чем желание выделиться, продемонстрировать несправедливое отношение к молодым астронам, тем, кого часто принимали за необязательные элементы космической станции, за лишение жизни которых никого не наказывали. Но бунт не удался. Земной бункер лишь стал поводом высказаться. А свет и надпись... Может, всё это лишь явление природы: шаровая молния или что-то подобное; а надпись могла быть написана давным-давно.

Или ему вообще всё это показалось.

8

Земля,

297 год новейшей эры

Новосибирская область, подземный бункер

Население 2340 человек

Серая ящерица пробежала мимо больших валунов, цепляясь грудкой за сухие травинки, и улеглась на плоском камне, нагретом лучами майского солнца. Несколькими метрами ниже, в подземном бункере, вовсю кипела работа. Низкорослые бледные люди заканчивали установку первой в мире ракеты класса «Земля-космос». Устройство получилось громоздким и заняло треть всего объема бункера, а также сотню лет и жизни тысяч рабочих. Установку планировалось завершить к 300-летнему юбилею трагической смерти 98 процентов населения Земли, но из-за глупой выходки группы подростков, совершивших запрещённую вылазку на поверхность и выложивших камнями слово «Помогите», работу пришлось организовать в три смены. Люди не знали, заметили ли их из космоса, но рисковать было никак нельзя. Теперь работа кипела круглые сутки.

С апокалипсиса прошло почти 300 лет, и героев того времени уже давно не осталось в живых, но их потомки твёрдо «помнили» урок прошлого. В 2042 году от Рождества Христова стартовал проект «Космонавтика-2». Десятки учёных отправились на международную космическую станцию, чтобы стать создателями новой человеческой расы – астронов. Спустя 50 лет население станции состояло уже целиком из уроженцев космоса. Они выросли, стали самостоятельными, получили хорошее образование, навыки поддержания жизни на МКС. Для простых землян необходимость длительного пребывания на МКС отпала, они лишь иногда доставляли ресурсы. Поскольку астроны существовали отдельно от населения Земли, несмотря на постоянную информационную связь, вскоре жители космоса установили у себя собственное государство. Да, они помогали планете справляться со стихийными бедствиями с помощью высокотехнологичного оборудования, но изоляция со временем всё больше усиливалась. Кончилось это тем, что астроны возомнили себя богами и в один ужасный день решили, что земляне им больше не нужны. Во всяком случае, так говорилось в школьных учебниках, созданных через 10 лет после катастрофы. Что на самом деле произошло на космической станции, по какой причине 10 июня 2122 года от Рождества Христова лазерная установка, призванная уничтожать астероиды и рушить айсберги, прицельно «расстреляла» все крупные атомные электростанции мира, – не знал никто.

Прошло много лет, атмосфера Земли самоизлечилась, счётчики Гейгера вблизи большинства бункеров показывали приемлемый уровень радиации. Но земляне предпочитали жить в темноте – слишком страшными оказались ошибки их предков, в частности, новосибирского учёного Виталия Максимовича Берха, руководителя проектов «Космонавтика» и «Космонавтика-2». По крайней мере, пока враг жив. Но вскоре всё изменится, и люди вылезут из нор восстанавливать утраченный мир.

Зов Левиафана

Хуже неопределённости времени только неоднозначность его восприятия.

Клеменс понимал это умом, но отказывался принимать той частью своей личности, которую ещё иногда называли душой. Он верил, что можно ускорить события, совершая бессмысленные монотонные действия. Как животное в тесной клетке измеряет шагами пределы совей темницы, так и человек иной раз ходит из стороны в сторону. Разница лишь в том, что разумные создают свои барьеры в голове, им сосем не обязательны каменные стены или железные решётки.

Волнение периодически сменялось прострацией, полной потерей связи с реальностью, но возвращалось скоро, вновь и вновь придавая утраченный импульс бесцельному движению. Мужчина то останавливался, то продолжал повторять ранее пройденный маршрут. От двери в коридор и обратно. Слева проплывали два широких окна высотой в рост человека, какая-то современная картина в неброской рамке, автомат с напитками и урна для мусора. Справа тянулся ряд неудобных бесцветных диванчиков без подлокотников. Стоило присесть на такой и колени упирались в подбородок, а костюм наэлектризовывался до характерного треска. Стоять на месте тоже не составляло особого удовольствия. Оставаясь неподвижным, мужчина неизменно возвращался к своим утренним мыслям.

У мусорного бака с сортировочными окошками, он бросил быстрый взгляд на браслет-скринер. Правое запястье поверх облегающего рукава жакета охватывал широкий нейропластовый ремень с тусклым экраном. Датчики устройства сработали от зрительного контакта, и включилась подсветка. Мужчина нахмурился и скривил тонкие губы. Рука с браслетом резко опустилась вниз.

Он развернулся и вновь направился к заветной двери.

Доктор Рурк принимал в своём кабинете далеко не всех участников проекта. Впрочем, оказаться среди приглашённых вовсе не означало получение особо статуса или преференции от Академии. На судьбы будущих офицеров влияло слишком многое. Хотя, медицинские тесты всегда были в числе определяющих, здесь угадывалось что-то иное. Домыслы на этот счёт сильно мешали сконцентрироваться на более важных вещах.

Со времён Раскола и Первой экспедиции изменились не столько технологии, сколько сами люди. Перемены эти не лежали на виду. В каждом поколении зрело внутреннее переосмысление. И этот процесс непрерывно давал результаты.

Сам Клеменс Патрин, поступивший на флот тремя годами ранее, в некоторой степени, был наглядным свидетельством перерождения. Однако, терпение так и не стало его добродетелью.

В зале царила тишина. Пустота органично дополняла это безмолвие. После полудня в здании оставался только штатный персонал. Стационары находились в соседнем корпусе. В коридоре шаги звучали особенно отчётливо, даже когда подошвы ботинок тонули в синтетическом ворсе напольного покрытия.

Он был согласен на дежурство в вивариуме или даже ночные тренировки в океане – всё что угодно, только не бесконечная неопределённость ожидания.

- Внимание, - незаметные динамики многократно усилили уверенный женский голос, - секция «Альфа», секция «Пси», секция «Гамма», код «12-06», место сбора по Уставу. Повторяю…

Формальность требовала дублировать объявления. Впрочем, все, кого оно касалось, уже спешили к ангару за лётным полем, к юго-востоку от основных корпусов базы «Провиденс».

Названный в честь самой южной точки старой Африки, форпост объединённых сил уже давно служил тренировочным лагерем для будущих пилотов. Говорили, что военные прошлых эпох и раньше здесь строили свои объекты, только ничего не сохранилось толком. В период Раскола, до создания Общей Армии, здесь был один из штабов гуманитарной миссии ООН, давно не существующей структуры старого миропорядка. Тогда люди сражались друг с другом и с самой природой. Сейчас мало что напоминало о пережитой в прошлом катастрофе.

Замок в двери щёлкнул, и серебристая панель ушла вправо. Из проёма выглянула девушка. Луиза, ассистент доктора Рурка, в Академии появилась недавно, но уже многие успели отметить, что она слишком уж хороша для этой мрачной цитадели на краю света.

- Капитан Клеменс? – она поманила его жестом, словно впереди их ждала дружеская беседа, а не серьёзные процедуры.

- Мисс Ордорф, я полагал, что доктор лично проведёт встречу…

Женщина удивлённо оглянулась по сторонам и развела руками. В кабинете никого кроме них не было. Хотя, обстановка и даже сам воздух, тяжёлый и стерильный одновременно говорили, что хозяин у этого аскетичного логова есть. Смотровой кабинет и процедурная находились за приёмным покоем. Жалюзи на огромном бесшовном окне-мониторе подняли вверх, поэтому естественный свет заполнял кабинет, добавляя выразительности даже малозначительным деталям. Минимум мебели и белые гладкие стены лишь усиливали производимый эффект. Климатический контроллер бесшумно распылял влагу и прохладу.

- Проходите и присаживайтесь. Что вы хотите: кофе или чай? – Луиза выглядела невероятно молодо для своей работы, её бесцветные волосы были заплетены в тугую косу по последней моде, а форменный комбинезон медика перехватывал у талии абсолютно неуставной шёлковый пояс с серебристой пряжкой.

- Спасибо. Кофе, - Клеменс расположился в кресле так чтобы иметь возможность следить за дверью и окном одновременно.

Медик быстро приготовила кофе, наполнила напитком белый термостойкий стакан. Встроенная панель перед журнальным столиком легко могла бы заменить целый штат поваров, но не сейчас.

Печатными изданиями уже никто не пользовался, но иного названия маленьким кабинетным столикам так и не придумали. Даже большие письменные или офисные собратья их давно исчезли, но эти малыши по-прежнему сохранили привязанность человека. Некоторое время мужчина и женщина молчали. Им не нужно было смотреть друг на друга, чтобы понять смысл происходящего.

- Вы, должно быть, догадались, - голос её звучал уверенно и тихо, словно комментарии к неторопливым размышлениям.

- Не уверен, что моя догадка имеет смысл, - Клеменс сделал глубокий глоток и поставил стакан перед собой, - если доктора здесь нет, значит, он в лаборатории.

- Да, так и есть.

- А ваше радушие — это желание меня подготовить к чему-то. Пришли результаты анализов? Так? Я не подхожу для проекта?

Лицо пилота не выражало эмоций, будто плотная маска укрывала истинные его переживания. От чего Луиза почувствовала некоторую неловкость и даже страх.

- Нет, наоборот. Вы – единственный. Понимаете?

- Это плохо для флота, для всех нас. Господину Рурку нужно ещё раз всё проверить.

- Мы провели десятый тест. Из всех, кто прошёл полную подготовку, только один человек удовлетворяет требованиям переноса. Более того, сейчас самое оптимальное время для следующего шага.

- Я уже выпил кофе… Зря?

- О, ни в коем случае, - она позволила себя снисходительную улыбку, - не надо всё так буквально понимать. Можем начать на этой неделе, через двое суток. Только. Шеф просил обсудить это с вами без протокола, как с лицом свободным от уставных предписаний и контракта.

- В чём проблема? – Клеменс снова потянулся к стакану, но вдруг отдёрнул руку, - Боитесь, что я передумаю?

- Это ваше право. Основной проект вообще никак не связан с тем, что делает Рурк. Признаюсь, даже в командовании об этом осведомлены только адмирал и его шеф по безопасности из технического департамента.

- Я доверяю вам, мисс Ордорф.

- Шансы выживаемости высокие, по моим расчётам, человек вашего типа выдержит перенос с вероятностью до 70,45%.

- Лучше и не пожелаешь, мэм. Я пилот космического флота Общих воздушных сил и сделаю всё, что пойдёт на пользу человечеству.

Маска безразличия ослабла на мгновение. Клеменс не заметил, как стал улыбаться, с каждым словом вызывая в душе неподвластное уму ликование.

- Цена очень высока.

- Не дороже моей жизни.

В операционной было холодно. Температура равномерно тонула в растяжимом до бесконечности пространстве. Стерильная камера, проникающий свет множества ламп, скользящие на рельсовой подвеске манипуляторы хирургиса – всё это равномерно пульсировало и закручивалось в спираль осознанного сновидения. Клеменс ощущал, что плывёт. Он попытался закрыть глаза, но добился лишь смены кадра.

Капитан Патрин лежал на спине. Солёные воды океана толкали его к поверхности и удерживали от погружения в бездонную черноту древней колыбели жизни.

Внезапная сила толкнула его в сторону. Могучая и обволакивающая волна качнула хрупкое тело. Рядом, только протяни руку, двигался огромный зверь. Степенный кит сопровождал его в странном путешествии по течению в никуда. Гладкая тёмно-серая кожа гиганта поросла ракушками и морскими уточками. Огромный глаз заглянул в лицо человеку. Пилот мысленно обратился к животному. В ответ послышались щелчки и мелодичная трель.

Они понимали друг друга. Этот диалог увлекал сознание всё дальше и дальше от спасительного берега. Неожиданно кит нырнул и подхватил мужчину. Океан дрогнул. От запаха водорослей перехватило дыхание. Ещё один рывок на глубину, и, пенящиеся буруны сомкнулись над головой.

Клеменс не сразу понял, что видит окружающий мир уже не своими глазами.

Когда он вскрикнул, больше от удивления нежели от ужаса, то услышал лишь тягучую песню морского великана.

Колоссальный прилив переживаний вынудил его прыгнуть вверх. И одна грозная стихия тут же уступила место другой.

Кит скользил по звёздному небу на недостижимой высоте, а под брюхом его проплывала покинутая планета. В мнимой статике за происходящим следила Луна и миллиарды огней далёких солнц.

Изменилось всё, но чувство холода никуда не ушло.

Реаниматрон запустил программу возобновления жизненных функций. Минуту или больше системы диагностировали клиническую смерть. Впрочем, это явление уже давно никого не смущало. Технология сурвивации позволила в буквальном смысле возрождать неповреждённый внутренней деградации организм спустя даже часы после наступления фактической гибели.

- Клеменс? Вы слышите меня? – Рурк склонился над подопытным и старомодным жестом проверил пульс, будто бы данные скрининга совсем не убеждали учёного.

- Да, - не сразу отозвался пилот.

- Вы ощущаете боль или дискомфорт?

- Нет.

- Тогда поздравляю с завершением второй ступени проекта! Знаете, в какую-то минуту я начал беспокоиться за вас. Томография дала нетипичный рисунок церебрального излучения. Вы… вы слышали его?

- Кита?

- Кого? Ах, да… особенности психики. Надо будет учесть на будущее. Значит, для вас он предстал в таком виде. Как символично. Через неделю мы закончим курс регенеративной терапии. Несколько инъекция амритризина, освоитесь с имплантом и можете приступать к управлению кораблём. Ваш «Левиафан» только что вывели на орбиту с Луны-12.

Из операционной Клеменса Патрина перевели в одну из тех палат, которые никогда не указываются на общих планах эвакуации.

Восстановление проходило тяжелее обещанного. Сначала трудности списывали на сбой в работе нейроимпланта, мол космическое пространство приглушает сигнал живого корабля, с которым теперь был связан его капитан. И, чем дальше они находились друг от друга, тем болезненнее происходила адаптация. Клеменса доставили в лунариум, орбитальный стационар, где сигнал должен был ощущаться без помех электромагнитного фона Земли. Однако, улучшения не последовало. Патрина одолевали мучительные видения. Он перестал спать. Отказался от еды. И только питательные инъекции поддерживали в нём физическое здоровье.

Штатный психолог и ассистент доктора Рурка, мисс Ордорф часто навещала капитана, фактически не покидая пациента №1 даже в отведённое для отдыха время. От того недели восстановления превратились в один бесконечный космический день, где даже внутренние биоритмы теряются в хронологии.

- Кто я теперь, Луиза? – молодой пилот сильно похудел и осунулся, обритую голову рассекал аккуратный шрам, деливший её точно на две равные половины.

Он непроизвольно коснулся кончиками пальцев керамопластины, заменившей часть черепной коробки над правым полушарием.

- Человек. Возможно, самый важный человек, - она сидела в кресле и отвечала, старясь по долгу не смотреть ему в глаза.

- Когда меня освободят?

- Мы обсуждали это с Рурком и адмиралом. Вы пока что не готовы. Сами посмотрите, до чего довели себя…

- Чушь! Вы меня мучаете специально. Не верите, что я его слышу до сих пор. Он ищет меня, зовёт…

- Верю. Но… - подбирая слова она отвлеклась на секунду, а когда решила продолжить фразу то было поздно.

Клеменс как-то чудно изогнулся, будто бы получил выстрел электрошока в спину, а затем осел на пол, обхватив обезображенную голову руками. Луиза не могла услышать этого, но ощутила вибрацию. К парящей в безвоздушном пространстве станции приближался экспедиционный крейсер класса «Левиафан». Двигатели даже на минимальной тяге заставляли космос ощущать безумное напряжение и расступаться в стороны невидимыми и беззвучными волнами.

- Отпустите меня к нему. Слышите? – в потерявшей привычный цвет радужке появился отталкивающий золотистый блеск, как последствие терапевтического курса амитризина.

Луиза ожидала повторение припадка, но чем ближе становилась громада корабля, тем спокойнее выглядел мужчина.

- Мы не хотели тебе навредить. Мы сами не верили, что это получится.

- Понимаю, но ждать дальше нет смысла.

- Да. Идём.

Они вышли из каюты и направились к шлюзам, где располагались орбитальные челноки. От чего-то движение это вызвало к жизни забытое воспоминание.

Коридор, растяжимость времени и, одновременно с тем, фатальная решимость. Тогда он готовился расстаться с частью себя, отдать часть мозга бездушной машине, чтобы многократно повысить вычислительные функции бортового компьютера.

Каботажные технологии ограничивали экспансию, поэтому за идею Рурка верхушка военного флота ухватилась, как за панацею от всех проблем освоения дальнего рубежа.

Для этих целей построили несколько лётных школ, начали отбор и подготовку кандидатов. Впрочем, все расходы окупались хотя бы одной успешной операцией.

- Клеменс, что ты будешь делать потом? – Луиза намеренно сохраняла отстранённый тон.

- Он говорит… мы не сможем без вас. Если людям нужен корабль, то это будет удобный симбиоз.

Челнок покинул станцию. Отстреленный в сторону колосса он долетел до стыковочного кармана без расхода энергии. Инерция толкала аппарат, как наши мысли увлекаются за поступками.

- Я могу остаться с тобой?

- Наверное, если только готова заплатить свою цену.

Когда чрево «Левиафана» проглотило их, свет на мгновение погас. Ордорф вдруг уловила эмоцию корабля, по крайней мере ничем иным она не смогла объяснить внезапно нахлынувшее волнение. Сейчас, когда капитан корабля, неотъемлемая часть его самосознания, оказался внутри ожили бесчисленные датчики и системы, находившиеся в стазисе за ненадобностью. Кто бы мог поверить, что такая громадина способна существовать сама по себе, без экипажа вовсе. Возможно, работала обычная программа жизнеобеспечения. Но девушке почудилось, что крейсер сделал глубокий вдох, словно могучий кит очнулся ото сна и готов продолжить своё бесконечное странствие.

Когда война взяла отгул

Яркий свет с трудом проникал через пыльное окно у самой земли. За ним большое подвальное помещение с металлическими стеллажами. Заброшенный аптечный склад уже практически опустел за последние несколько лет, но кое-что еще оставалось. В мире, где человеческая цивилизация благополучно разрушена точным метеоритным ударом в склад ядерного оружия, лекарства дороже, чем нефть или новая модель телефона, которых, собственно, теперь-то и нет. Этот новый мир жесток. Люди борются за ограниченные ресурсы единственным возможным способом – войной, благо оружия осталось куда больше, чем еды.

Железные петли старой двери пронзительно скрипнули, и звук мгновенно распространился по всему помещению. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, аккуратно ступил за порог. Перед собой держал надежный и никогда не подводящий автомат Калашникова образца начала двадцать первого века. Медленно перемещаясь вдоль стен и стеллажей, мужчина осмотрел каждый метр большой комнаты. За ним, положив руку на плече и пригнувшись так, чтобы спрятаться за спиной, шла женщина. Длинные каштановые волосы завязаны в хвост, одета она, как и мужчина, в удобную и практичную одежду – широкие джинсы, свитер, куртка с большим количеством карманов. Раньше, до падения метеорита, ее главной униформой был белый халат или зеленый костюм хирурга. Но это было раньше.

- Чисто. – Дима повернулся к женщине.

Алена выпрямилась, так звали его спутницу, осмотрелась и, приметив нужный стеллаж, подошла, снимая с плеч рюкзак. С собой необходимо было забрать все, что можно унести. Операционные инструменты, бинты, вата, антисептические растворы, антибиотики и другие лекарства. Скудные остатки не наполнили рюкзак даже наполовину, что заметно расстроило Алену. Не за горами те времена, когда им придется обходиться подручными средствами. С каждым годом человечество все больше возвращалось назад, от развитых технологий к каменному веку.

Свет, проникающий в помещение, стал красноватым.

- Док, пора. Через полчаса совсем стемнеет. – поторопил рыжеволосый вояка женщину.

- Да, идем. – ответила Алена.

Но покинуть складскую комнату они не успели. Откуда-то сверху послышался мощный удар, звуковая волна выбила стекла на одной из стен и те мелкой крошкой, звеня и переливаясь, посыпались на пол. Дима инстинктивно повалил Алену, прикрывая своим телом.

- Не поднимайтесь. – скомандовал, встал сам, взвел курок автомата и пошел осмотреться.

Прохладный сентябрьский ветер с улицы тут же стал перемешиваться с затхлым воздухом складских помещений. Алена открыла глаза и огляделась. Никого не было. Острая боль в ушах отдавала во всю голову. Женщина попробовала помассировать виски, чтобы чуть снять боль, но та лишь усилилась, неся с собой запах крови. Алена посмотрела на свои ладони и одна из них оказалась красной. Здоровой рукой достала из кармана небольшой фонарик, и белый свет помог понять, что ладонь цела. Она снова дотронулась до виска и снова боль усилилась. Из другого кармана достала небольшое зеркальце, быстрый осмотр показал рассечение над бровью. Видимо, ударилась головой при падении, но благо они находились на аптечном складе, и у нее в сумке есть перекись и йод.

- Все нормально? – вдруг услышала Алена, и рука от неожиданности дрогнула. Рана на лбу защипала.

- Да. – подняла женщина глаза. – Небольшая царапина. Что там случилось?

- Похоже, кто-то наступил на мину. – равнодушно сообщил спутник.

Мины, растяжки, гранаты – это нормальные аксессуары для улиц полуразрушенного города, стоящего в пяти километрах от угольных шахт. Последние являются главным камнем преткновения для перемирия трех больших групп выживших – «красных» на востоке от города, «желтых» на юго-западе и «зелёных» на севере. Уголь, единственный доступный источник энергии в двадцать первом веке и все им хотят владеть единолично.

Дима помог подняться Алене с холодного пола. Они надели свои рюкзаки и двинулись в сторону выхода. На улицу вышли с западного хода, и в глаза сразу же бросилась черная полоса на горизонте. Это не та привычная тьма, которая наступает вместе с закатом. Это совсем другая тьма. Опасная и смертельная.

Дима грязно выругался.

А потом извинился перед Лизой за неподобающую лексику.

Буря. Она состояла из проникающего всюду и режущего кожу песка, и радиационных облаков. Изменившийся после метеорита климат стал идеальным пристанищем для трех, никогда не затихающих, ураганов. Ветер, несущейся со скоростью несколько сот километров в час, сносил города, словно те были из бумаги.

Если Дима и Алена не успеют добраться до убежища, то, мало того, что сами могут погибнуть, но и их друг Виктор умрет без медицинской помощи. В бою мужчина получил ранение. Самую сложную работу, операцию, Алена уже сделала, но требовалась поддерживающая терапия и для нее нужны лекарства. Упрямая, она никого не хотела слушать, что надвигается буря. Собиралась идти одна, но и дураку ясно, что шансов вернуться у нее практически не было. Дима хоть и не испытывал энтузиазма, но вызвался сопроводить единственного, на восемьсот человек, хирурга.

- Я хочу осмотреть место взрыва.

Дима знал, чувствовал, что она так скажет. Алена боролась за каждую жизнь и не могла пройти мимо, если кому-то требовалась помощь. Неважно, свой или чужой. Хорошее качество для врача, но плохое для выживания в умирающем мире.

- Это на другой стороне здания, ураган уже близко, а нам еще до дома идти. – раздраженно прорычал Дмитрий.

Алена ничего не ответила, только сняла с плеч рюкзак и достала из него несколько упаковок лекарств, шприцы и какие-то трубки.

- Держи. – протянула все мужчине. – Катя знает, что с этим делать.

Когда-то Катя была студенткой медколледжа, и Алене очень повезло встретить ее. Вместе они были отличной командой, практически операционной на выезде.

- Лучше я с вами. – возразил Дима и уже пошел вперед, как вдруг маленькая женская рука крепко схватила за плечо.

- Нет. – твердо сообщила врач. – У Вити может развиться инфекция.

Дмитрий обреченно посмотрел на Алену. На чаше весов лежали жизни врача и друга. Если он потеряет время, то не факт, что сам выживет, а вот Витя точно покинет сей бренный мир. Снова выругался, но теперь уже не извинился перед врачом. Достал из кобуры пистолет, а из кармана запасную обойму. Спрашивать, умеет ли Алена стрелять, без надобности, в нынешнем мире все умеют.

- Не задерживайтесь там особо. Держитесь укрытий, не высовывайтесь. – давал Дима наставления. – Оружие лучше не показывайте, спрячьте, но так, чтобы быстро достать. И ни в коем случае не снимайте повязку. Может быть, кто пощадит врача. Ночью не высовывайтесь на улицы. Засядьте в одной из комнат склада. Когда буря закончится, сам за вами приду. Если нет, значит, я мертв, и вы остались одна.

- Дима, – успокаивала женщина солдата, – я уже большая девочка.

Парень обреченно выдохнул. Все его наставления будут без раздумий проигнорированы при первом же удобном случае.

- Буря продлится несколько часов, может, всю ночь. Утром выдвинусь за вами. Если к обеду не появлюсь, значит, возвращайтесь сами. Поняли меня? – как учитель ученику, вдалбливал Дима.

- Да. Жду до полудня, тебя нет, иду сама. Что тут может быть неясного? – пожала плечами Алена.

- Сами только вечером! А лучше подождите следующего дня, может, кто другой придет. И закройтесь в одном из кабинетов на верхнем этаже. Там безопаснее.

В ответ женщина только покивала головой и добавила:

- Иди. Время не ждет.

Алена проверила свой рюкзак. Бинты, перекись, вата, йод, запасной набор для обработки ран. Все на месте.

Дима ушел.

Алена огляделась. Перед ней пустая улица. Чтобы попасть к месту взрыва нужно пройти два квартала. Одной. Вдох, выдох. Женщина, как и велел ей Дима, шла вдоль стен домов. Пересекая улицы, сначала их осматривала, на предмет встречи с недоброжелателями. Если «зеленые» еще могут поговорить, узнать, кто такой и куда путь держишь, то «желтые» сразу жмут на курок. Без разбора. Понять, кто есть кто можно только в момент выстрела. Спустя десять минут медленного, но уверенного передвижения, Алена дошла до небольшой площади, закованной между пятью зданиями. Возле одного из них дымились обломки сооружений и лежало тело. Тут же Алена забыла про все указания Димы, понеслась прямо через площадь. Если бы за одним из окон прятался снайпер, то она идеальная мишень для него. К счастью, кроме раненного и Алены, на площади никого.

Перед ней лежал изуродованный человек. Лицо превратилось в кровавое месиво из мышц и костей. Обе ноги и одну руку оторвало. Алена выдохнула сожаления, присела рядом, мысленно сказала «Покойся с миром» и уже хотела было двинуться в сторону дома, еще могла догнать Диму, как вдруг увидела движение слева.

Замерла.

Под остатками рекламного щита что-то было. Алена присмотрелась и заметила окровавленную руку. И пальцы ее шевелились. Инстинкт спасать снова заработал в полную силу, женщина в два шага оказалась рядом с пострадавшим. Электронный щит легкий и она без труда смогла убрать его. Перед ней оказался ещё один мужчина, дышал медленно, но уверенно, пульс в пределах норм, зрачки реагировали на свет. Он пострадал, но, кажется, не смертельно.

- Вы меня слышите? – обратилась Алена к мужчине, но в ответ получила лишь невнятное мычание.

Врач отработанными движениями ощупала все тело. Помимо пореза на голове, еще сломана нога. Внутреннее, профессиональное чутье подсказывало, выживет, только необходимо помочь. Но, чтобы сделать это, его нужно занести в любое помещение, иначе их обоих убьет буря, которая уже совсем скоро настигнет. Мужчина был крупным, а вот Алена вовсе нет.

- Мне одной не справиться. – обратилась она к пострадавшему. – Вы меня слышите?

Послышалось тихое «да».

- Я помогу встать, а вы обопритесь на меня.

Алена обняла мужчину за торс и потянула на себя, чтобы усадить. Пострадавший издал болезненный крик. Видимо, сломаны ребра, и врач тихо извинилась.

- У вас сломана правая нога, не опирайтесь на нее. – предупредила, положила его правую руку себе на плече, снова обняла, но постаралась не причинять боль. – И раз, два, три. – скомандовала и потянула мужчину вверх. К ее удивлению, он смог самостоятельно оттолкнуться, что значительно облегчило задачу. Они медленно поковыляли через площадь.

Как укрытие от бури Алена решила использовать все тот же аптечный склад. В нем есть внутренние помещения с запирающимися дверями, в одном из них и спрячутся. Первый этаж, это большой холл, с кабинетами по периметру. Все имеют окна наружу. Бури проходили через город уже не раз, и стекол не осталось. Так, что нужно спуститься либо вниз, либо подняться на второй этаж. Алена выбрала подвал. Его она хорошо изучила за все те вояжи за лекарствами.

Света в здании не было. На входе Алёна остановилась и достала из кармана фонарик, включила и протянула его пострадавшему.

- Будете нашим лучом света в тёмном царстве.

Мужчина усмехнулся и без замедления приступил к важному заданию. От тонкого луча толку было немного, но хотя бы точно ни во что не врежутся. Пятно света выхватывало осколки стекла, сломанную мебель, ветки и листья, занесенные в разбитые окна. Пол покрылся слоем песка и земли. Они шли медленно. Мужчина прыгал на одной ноге, используя Алену как опору. Женщина хоть и была внешне хрупкой, но оказалась довольно сильной. Спуститься по лестнице в подвал было легко, мужчина отказался от помощи, вернул фонарик и, опираясь одной рукой на перила, преодолел препятствие самостоятельно. Врач провела его вглубь по коридору, и примерно в самом центре склада, а здание было квадратным, завела в небольшую комнату, без окон, с одной дверью. Пострадавшего Алена усадила на пол возле стола. Достала из рюкзака две большие свечи и зажгла их. Теплый, густой свет озарил убежище в котором ничего не было, кроме письменного стола.

- Как вас зовут? Меня Алена. – заговорила врач, одновременно осматривая голову пострадавшего.

- Костя. – процедил сквозь боль мужчина.

- Костя, у вас серьезная рана, ее нужно промыть и зашить, но у меня нет с собой обезболивающих. Вам придется терпеть. И нужно осмотреть ваши ребра.

По белой повязке на руке Костя понял, что Алена врач. Но также понимал, знал, точно не из его группы выживших. В теории, должен был ее убить, но на практике, без нее сам умрет.

- Делайте все что нужно.

Алена, получив добро, стала аккуратно снимать с мужчины куртку. Свитер и футболка причинили ему гораздо больше боли, но разрезать их женщина отказалась. Одежда еще пригодится.

На левом боку был огромный синяк. Женщина аккуратно, стараясь причинить минимум дискомфорта, ощупала сломанные ребра. На удивление смещения не было. Из рюкзака Алена достала стетоскоп и послушала дыхание, прикосновения холодного инструмента каждый раз заставляли Костю вздрагивать, но он молчал, лишь внимательно наблюдал за ее движениями.

- Дыхание нормальное, без хрипов. Пульс девяносто. – отчиталась Алена.

Комментировать каждое свое действие – это профессиональная привычка. В операционной так положено, сообщать обо всем, что делаешь и какие получаешь результаты.

Не смотря на то, что комната внутри здания, в ней довольно прохладно, и перед тем как осмотреть ногу, женщина одела пострадавшего. Это оказалось сложнее, но риск развития гипотермии стоит того, чтобы потерпеть. Осмотр ноги проще, брюки сшиты из плотного, но тонкого материала и были широкими. Алена просто закатала штанину и увидела еще один синяк. К счастью, и этот перелом без смещения.

- Нужно сделать шину. Поищу что-нибудь подходящее в других комнатах, а вы подождите здесь.

- Ну нет, я-то планировал в местный бордель забежать.

- Увы. – с ироничной улыбкой ответила Алена на шутку. - Он сегодня закрыт.

Врач ушла, оставив Костю одного в пустой, маленькой комнате. Никогда не страдал клаустрофобией, но сильная боль, тусклый свет и шум усиливающегося на улице ветра будоражил самые дальние и сильные страхи. Завывания бури, ударяющейся о стены домов, со скоростью проносящийся между ними, напоминали вой сказочного зверя. И сказка та совсем не детская. Если дать разыграться воображению, то он быстро представит огромного, лохматого зверя, со старыми шрамами на морде, с острыми клыками врывающегося в здание. Его лапы скользили бы по полу, с трудом он вписывался в повороты, но, в конце концов, достигнул маленькой комнаты. Одним движением зверь бы вынес хлипкую дверь, оскалился, замахнулся огромной лапой и острые когти впились в плоть.

- Костя. – услышал он где-то вдалеке. – Костя. – повторилось. – Проснитесь. Нельзя сейчас спать. Проснитесь. – снова и снова повторяла Алена.

Ах да. Алена.

Пострадавший открыл глаза и увидел обеспокоенное лицо врача.

- Не спите. Нельзя. – повторила женщина, а Костя в ответ лишь слегка кивнул. – Я нашла это. – врач показала две деревянные палки, видимо, когда-то они служили ножками для стола. – Сейчас я сделаю шину, но может быть немного больно.

Соврала, больно совсем не было. Возможно, это накатывала усталость, возможно, организм привык к боли и теперь для него легкие приступы вовсе не заметны. Но, Косте больше нравилась версия, что это Алена очень аккуратной была. Заботилась о своем пациенте. Из-за импровизированной шины практически вся нога обездвижена. Константин мог шевелить ею только в тазобедренном суставе, но Алена была непреклонна, освободить колено не позволила.

- А теперь самое сложное. – с некоторым напряжением в голосе сообщила Алена.

Константин догадался – самым сложным было промыть и зашить рану на затылке, и все это сидя на полу, при свете двух свечей и одного маленького фонарика.

Алена из соседней комнаты притащила тумбочку, поставила на них свечи, чтобы они были на уровне головы, сидящего на полу пациента. Помогла Косте развернуться так, чтобы сесть спиной к тумбочке и опереться на нее. Врач устроилась рядом. Кровь уже запеклась и самое больное будет отодрать ее. Женщина достала из сумки бинт, сложила его и добротно промочила желтым раствором. Через несколько минут такого компресса, запекшаяся кровь размякла и ее можно убрать практически безболезненно. Следующая на очереди перекись, ею Алена обильно промыла рану, а потом, с помощью фонарика внимательно ее осмотрела, на всякий случай промыла еще несколько раз.

- Док, вы решили мне душ устроить? – попытался разрядить гнетущую тишину Костя. Алена на шутку улыбнулась, но он этого не видел.

- Удивительно, все меня зовут Док. Неужто имя такое сложное? – женщина подула на рану, уменьшая болезненные ощущения.

- Обещаю, больше никогда не назову вас Док. – для убедительности даже правую руку поднял.

- Спасибо. – и снова наступила тишина.

Из походного набора Алена достала иголку, дополнительно стерилизовала ее огнем, продела нитку. На выдохе предупредила пациента, что будет больно. Костя сжал в кулаках куртку, чтобы ногтями не поцарапать собственные ладони.

Первый шов был самый болезненный. Острый укол пробил сквозь все тело, заставляя напрячься каждый мускул. В инстинктивном порыве даже рука дернулась, чтобы оттолкнуть того, кто причиняет боль. Но лишь дернулась. Костя умело брал верх над животным поведением.

Дальше было хуже.

Острая боль ничто в сравнении с ощущением как через кожу проходят нитки. Они практически незаметные, никаких звуков, никакой боли, но хотелось сжаться в комок, как при скрипе пенопласта по стеклу. Костя спасался разговорами.

- Как вас сюда занесло? – ещё шов.

- Я пришла за лекарствами для одного из наших людей. – чуть подумав, ответила Алена. Она решила, что скрывать тут нечего.

Еще шов.

- Он заболел чем-то?

- Был тяжело ранен в стычке.

Почему-то Костя сразу почувствовал вину. Ему казалось, что если бы не он, то ее друг был в порядке. Уже давно мужчина пришел к мысли, что идущая локальная война между людьми одной крови полная бессмыслица. Эта странная ненависть друг к другу, словно жажда самоуничтожения и признания факта, что жить они недостойны.

- Простите нас. – вдруг вырвалось само у Кости.

- И вы. – только и ответила Алена, совершила быстрые манипуляции руками, щелкнул ножницами и отстранилась. – Готово.

Мужчина потянулся ощупать результат, но тут же получил по руке, как озорной мальчишка в неудачной попытке стащить что-то вкусное с праздничного стола.

- Хотите инфекцию занести? – строго спросила врач, а Костя вместо ответа лишь послушно убрал руку.

Алена помогла пациенту пересесть обратно к стене. Достала из сумки стерильный бинт и замотала им голову Кости. Все так же ее движения были мягкими и аккуратными, но одновременно быстрыми и ловкими. Без сомнений, перевязки Алена делала часто. Для удобства пациента женщина скатала из куртки валик и продолжила его под голову, чтобы та не касалась стены травмированным местом. Собрала все инструменты в небольшую емкость и залила их стерилизующим раствором.

Ветер на улице выл как воздушная сирена. По зданию неслась легкая дрожь, словно ему ужас как страшно, только спрятаться негде. В первый раз, когда пришла буря, страшно было и людям, но за годы дикой жизни - привыкли.

- У вас есть родные? - вдруг спросил Костя и внимательно посмотрел на женщину. На секунду она замерла, перестала складывать в рюкзак вещи, но потом ответила.

- Мама, но она живет восточнее. А у вас?

- Сын. – быстро, словно ответ был давно заготовлен, ответил Костя. – Жена погибла во время беспорядков.

Когда метеорит упал и ударная волна снесла практически все живое и неживое на земле, те, кто остались – впали в хаос. Власти, государства, границы – все неважно и бессмысленно. Человек, как раненый зверь в агонии, метался, уничтожая все, что попадалось на пути. На близость смерти, возможность полного вымирания, люди ответили безудержной агрессией, словно долгие сотни тысяч лет невидимые оковы сдерживали неуправляемую силу и вот рухнувший с неба кусок горы разрубил стальные цепи. Тех, кого не убил метеорит, уничтожили те, кто выжил. Из восьми миллиардов на планете в лучшем случае осталось пару сотен миллионов. И никакой связи между ними. Все, как в каменном веке – каждый сам за себя.

- Мне жаль. – искренне посочувствовала Алена. Теперь все знали, какого это – терять любимых и близких. Смерть стала делом привычным, чем-то обыденным.

- А у тебя есть муж? – продолжил тему Костя.

Алена снисходительно улыбнулась.

- Я же хирург. Перед всем этим как раз решила стать нейрохирургом. Проходила обучение у Павловского, одного из передовых специалистов. Бывали времена, когда дома не появлялась по несколько дней, а то и всю неделю. В больнице у нас была отдельная комната для таких как я, обставлена почти как дома: кровати, тумбочки, шкаф большой, телевизор. Сначала дежурство по графику, операции, а в выходной – обучение у Павловского в отделении, для опыта работала в приемном. Ни одному нормальному человеку не понравится встречается и жить с той, которую он не видит.

- Зато ты не пилишь за носки, разбросанные по углами. – поддержал шуткой Костя.

- О да, в этом плане была бы идеальной женой. Можно делать, что душе угодно, у меня все равно нет сил на споры.

- Выйдешь за меня?

- Конечно! Как только, ЗАГС откроют.

Они смеялись, громко, так, словно этот смех был первым за много лет. А потом затихли. Маленькая комната с одним входом стала их защитным коконом от разбушевавшейся стихии и от войны.

- У меня был автомат… – вдруг Костя стал ощупывать себя и пространство вокруг.

Алёна напрягалась.

- Не видела его. – пояснила женщина.

- А Женя? Со мной Женя был, где он?

Алена опустила глаза вниз, хотя в тусклом свете двух свечей этого не видно. Сотни раз сообщала о смерти близких, но именно сейчас было сложнее всего, так же как в первый раз. Руки задрожали, а слова замерли на полпути. Некогда автоматическое действие превратилось в первый шаг младенца.

- Он был мертв. - пояснила врач.

Костя молчал. Переваривал новость, входя в новую жизнь, там, где не было еще одного, близкого, человека. Целый каскад эмоций ударил его так же сильно, как ветер бури бился о стены домов. Мужчина до боли сжал кулаки, три раза глубоко вздохнул, закрыл глаза, мысленно прощаясь с другом, и успокоился. За столько лет он привык справляться с нахлынувшими эмоциями. Пару минут и все снова хорошо.

- Иди сюда. – скомандовал Костя, а Алена с вопросом на него посмотрела. – Сядь рядом, тогда мы сможем укрыться моей термокурткой.

Только сейчас Алена обратила внимание, что дрожит от холода. Видимо пришла Северная буря и сильно охладила все вокруг. У Алены обычная куртка и свитер, сохраняли тепло в движении, но без активности тело не справлялось. Встала с пола, комната была совсем небольшая, потому через два шага она оказалась рядом с Костей. Села, устроилась так, чтобы не причинить ему боли и накрыла обоих курткой. Руку свою положила ему на грудь, чтобы чувствовать пульс. Через несколько минут оба они спали.

Дверной замок щелкнул. Костя на рефлексе выхватил пистолет из кобуры и направил на дверь. Алена проснулась от его движений. На пороге показался высокий парень с рыжими волосами и автоматом в руках.

- Стойте! – врач подскочила с места и встала между ними.

- Док, вы в порядке? – спросил Дима. Оружия никто из мужчин так и не опустил.

- Да.

- Это кто? – кивнул парень в сторону Кости.

- Он был ранен при взрыве.

- Не наш. – не спрашивал, а констатировал факт Дима.

- Я с юга. – наконец, подал голос сам Костя.

Дима напрягся. Южане не славились склонностью к переговорам, предпочитали сначала стрелять, а потом уже задавать вопросы.

Костя убрал пистолет. Дима последовал его примеру. Алёна смогла расслабиться.

- Мы не поведем его домой. – предупредил рыжеволосый.

Об этом Алена и сама еще не думала. Что делать с Костей сейчас? Дима ни за что не пойдет на юг, к отряду «желтых». Но и к себе не забрать раненого, такого поступка никто не оценит. Несколько лет назад были рации и телефоны, сейчас нет ничего.

- Он один не доберется. – возразила Алена. Ни за что в жизни не сможет оставить раненого на произвол судьбы.

- Это слишком опасно для нас. «Желтые» не отличаются гостеприимностью. – Дима сделал шаг вперед и навис над женщиной.

- Значит, отведем к себе, а когда поправится сам дойдет до своих.

- Ни за что в жизни я врага не пущу в наш дом! Это для всех нас закончится очень плачевно!

- Народ. – попробовал окликнуть спорщиков Костя, но те его не замечали.

- Я не брошу человека умирать!

- Алена! – громко позвал Костя и женщина обернулась. – Могу и сам дойти, если сделаете третью ногу.

Скептицизм на лице Алены сменился возмущением, но после долгих уговоров – натянутым, но все же одобрением. Из подручных средств Дима соорудил костыль, с его помощью Костя даже сам встал с пола. Самым тяжелым для него оказалась лестница, но долгие минуты спустя мужчина справился и с ней. Выйдя на улицу, они попрощались.

- Удачи вам. – искренне пожелал Костя и широко улыбнулся. Помахал бы рукой, но они обе были заняты костылями.

- С тобой точно все будет нормально? – беспокоилась Алена.

- Конечно. – заверил мужчина.

- Пора. – торопил Дима, и он прав.

- Надеюсь, мы никогда не увидимся. – с такой же широкой улыбкой проговорил Костя, Алена помахала рукой и они разошлись в разные стороны.

Одна ночь вынужденного перемирия закончилась, война вернулась с первыми лучами солнца.

Кокон

В просторной гостиной зажёгся свет и Хеймо увидел перед собой человек двадцать знакомых и родственников в пёстрых колпаках и париках. Нестройно выкрикнув «с днём рождения!», собравшиеся, улыбаясь, замерли в ожидании реакции именинника. Хеймо неловко улыбнулся в ответ. Рука, с зажатым чипом от входной двери взметнулась вверх, будто дав отмашку к началу праздника.

Дни рождения в семье Дальберг, были праздниками особого порядка. Торт со свечками и подарки предназначались каждому домочадцу при любых обстоятельствах. Даже в год, когда глава семейства долго не мог найти работу и Дальберги накопили кипу долгов по кредитам, дни рождения проходили без перемен, по многолетнему отточенному сценарию.

Сейчас по плану поздравления от родителей с объятиями от мамы и крепким рукопожатием отца. Потом тётя и бабушка приторными пожеланиями и ободряющими фразочками типа: «мы всегда в тебя верили!», «Ты - пример для всех!». Дальше соседи, пара коллег с работы, единственный школьный приятель и сестра. Сестру всегда приходилось искать на таких мероприятиях. Она терпеть не могла любые сборища и смывалась в любой укромный угол при первой возможности. И сейчас, едва появившись при встрече, она мгновенно пропала из поля зрения.

Гости кучковались у столика с закусками, поминутно выражая своё восхищение кулинарными способностями матери Хеймо. Тут спорить и в самом деле было невозможно. Клара была истинным Моцартом от кулинарии. Особенно по части сладостей. В детстве Хеймо больше всего на свете мечтал хоть раз попробовать невообразимое украшенные кексы и торты, которые готовились мамой на заказ и по важным семейным праздникам. Но его рацион, увы, таких роскошеств не предполагал.

Освободившись от приставучих рук и напутствий, Хеймо поднялся на второй этаж. Перевёл дыхание и прыснул в рот лекарством из крошечного ингалятора, который всегда лежал в кармане пиджака. Кто-то из пришедших определённо обильно полил себя духами, подумал Хеймо

Сестра сидела у окна в конце коридора, перебирая пальцами картинки на экране планшета.

- Привет, именинник. – тихо сказала она, не оборачиваясь.

- Привет, Эрна. Ты как всегда в самой гуще событий.

- А ты как всегда плоско шутишь.

- Поздравлять меня будешь или попозже зайти?

- Приходи завтра, твой подарок всё равно ещё не доставили. И даже не заказали.

Мессенджер на руке Хеймо завибрировал. На экранчике высветилось сообщение: «Подписка на портал Visual Techlog активирована до 24.11.2108. Стоимость услуги – 5 999 еврокоинов».

- Сколько-сколько? – Хеймо уставился на цифру – это же куча денег, Эрна!

- Э... Они пишут цену, да? – сестра нахмурила брови - Блин. Ну и ладно. Всё равно сюрприз удался. Вроде. Я подумала, тебе ведь нужны их материалы для обучения. А ты жмот и никогда бы на них сам не раскошелился. Вот, пользуйся. С днём рождения.

- Ты всегда умела найти правильные слова для меня. Спасибо.

- Ой, заткнись и иди уже сюда. Я буду обнимать моего постаревшего брата.

Объятия были долгими и крепкими. Дольше и крепе, чем того требовала ситуация. Хеймо отстранился и посмотрел на сестру.

- Что-то не так?

- Типа того. Есть разговор. – сестра, и без того не отличавшаяся весёлым нравом, стала ещё серьёзнее, чем обычно - я решила, что проще будет обо всём рассказать сначала тебе, а потом маме с папой. В общем, у меня скоро будет ребёнок.

Хеймо наощупь сел в кресло. Либо теперь уже ему надо поздравлять сестру, либо лучше пока тактично помолчать и подождать продолжения. Он выбрал второе.

- Да. Я давно на это решилась и всё уже, так сказать, сделано.

Удивление Хеймо быстро превратилось в догадку.

- Как скоро?

- Буквально через пару недель. Подходит к концу восьмой месяц.

Она стояла перед Хеймо с такой же неизменной стройной худобой, какой с подростковых лет наделила её природа.

- Я просто подумала однажды: «да какого черта»? Мне тридцать два, у меня есть любимый человек. Деньги, которых с лихвой хватает на всё необходимое. Я, блин, уже год, как ведущий научный сотрудник, в конце концов. Хочу сына и тихой семейной жизни.

- Значит, отец Курт?

- Курт? Нет. Мы проходили анализы и у него багов в геноме ещё больше чем у нас с тобой вместе взятых. Мы с ним обоюдно решили, что риски нужно минимизировать. Да и процедура такая стоит астрономических денег. Так что редактировали только мою наследственность. Но должна заметить, биологический отец ребёнка чертовски похож на Курта. Брюнет среднего роста с карими глазами, прямые волосы, профиль – один в один. Я тебе покажу потом фотку, удивительное сходство. Мы долго подбирали.

Хеймо запрокинул голову и тяжело вздохнул.

- Прости, что я вот так на тебя всё вывалила. Да ещё в день твоего рождения. Но сроки уже подходят, и я не знала, когда увижу тебя лично ещё раз. Теперь вопрос на засыпку: как я буду говорить об этом родителям?

- Я понятия не имею. Отец будет в бешенстве.

- Хеймо! Эрна! Вы куда запропастились! Кто будет резать торт, дети? – с лестницы послышался расслабленный и слегка смешливый от алкоголя голос мамы.

- Мы идём! – в унисон ответили ей сверху.

- Они очень давно друг друга не видели. – будто извиняясь, обратилась Клара к собравшимся.

В гостиную, при выключенном свете внесли большой двухъярусный торт из риса с мелкими кусочками сухофруктов. Хеймо набрал воздуха в грудь.

- Только бы пронесло - изящнее сформулировать желание, глядя на сестру, он не смог. Все свечи были разом потушены. Гостиная наполнилась аплодисментами и поздравлениями.

Хеймо разрезал торт.

Оставалось вытерпеть ещё пару часов праздника. О том, что за ним последует лучше было вообще не думать.

***

Гости уже давно разошлись, оставив после себя длинные ряды тарелок и винных бокалов. Пожалуй, самый тяжёлый в жизни Эрны разговор подходил к точке кульминации.

- Капсула полностью имитирует организм матери. Мой организм. Плод развивается точно так же, как делал бы это в утробе. Просто исключена большая часть рисков: механическое повреждение, болезни, отравления, стрессы. Короче, всё из чего, в общем-то, и состоит моя повседневная жизнь. И самое главное, в момент зачатия из генома удаляют наследственные болезни и изъяны. Ну или добавляют желательные признаки. Кому-то, например, нужен ребёнок-блондин или предрасположенность к музыке. Это уже, конечно, сложнее… И гораздо дороже. А кому-то просто некогда вынашивать ребёнка, и они прибегают к капсульному вынашиванию. Есть и такие. Но мам, пап, – Эрна сжала в замок дрожащие руки – для меня это единственный способ быть матерью здорового ребёнка.

Отец покачал головой. Эрне сначала даже показалось, что он с ней согласится. Но мгновение спустя всё встало на свои места.

- Это просто немыслимо. Я слушаю и не могу поверить! Наша дочь без нашего ведома пошла на такое! Как тебе вообще подобное в голову взбрело?

Эрна посмотрела на Хеймо тем знакомым ему тяжёлым взглядом, который означал «ну, братец, опять я в дерьме».

- Где вообще гарантия, что родится нормальный ребёнок, а не какой-нибудь…

- Гарантия? Гарантии ходят перед тобой, папа. Каждый день. Методу уже почти сорок лет. Это даже обсуждать сейчас смешно. Миллионы людей по всему миру были выношены искусственно и являются не просто полноценными, а успешными членам общества. – глядя на холодные лица родителей, Хеймо будто наяву услышал, с каким гулким звоном разбиваются о них любые его доводы.

- Так они вам и сказали правду. Им важны только деньги! Клиники не будут портить себе репутацию! Никто, слышите, никто не знает, чем грозит такое вмешательство в самое естество жизни. Человек не способен постичь всю полноту таинства рождения и зачатия. Не всё, что заведено Богом может быть понято человеком. – отец почти перешёл на крик.

В ссору включилась долго молчавшая до этого мать.

- Эрна, здесь ведь дело в не только в технике. Мы же не самолёты или дроиды. Нас нельзя собрать по кускам. Матери всегда носили ребёнка под сердцем. Пели ему, говорили с ним. Он слышал каждый вдох и стук материнского сердца. А здесь… Он же совсем один. Это ненормально.

- Ненормально? – решительность, с которой Эрна встала с дивана, подсказала Хеймо, что скандал сейчас выйдет на новый уровень. – Ненормально жить, боясь, что любой случайный ингредиент в твоём супе может стать причиной удушья! Ненормально всегда носить одежду из одного и того же материала! Таскать за собой повсюду ингаляторы и антигистамины ненормально! Вы двое, конечно, замечательно и высоко рассуждаете. Природа, Бог, тонкие материи. Здорово! Но я не хочу, чтобы мой сын мучился так же, как мы с Хеймо. Прости, Хеймо, но будем смотреть правде в глаза. Каждый наш день – это грёбанная полоса препятствий!

Слушая свою дочь, Клара в глубине души понимала, что ей нечем переубедить её. Она вспоминала, как немолодая доктор из центра планирования семьи медленно и подчёркнуто корректно объясняла ей, что вероятность развития у её потомства тяжелейшего синдрома аллергических состояний свыше шестидесяти процентов.

- Понимаете, Клара, вам уже далеко за тридцать. И это тоже вносит свои дополнительные риски. – начала доктор. - Знаете, в начале столетия Всемирная организация здравоохранения объявила XXI век веком аллергии. Но никто тогда не предполагал, что ситуация зайдёт так далеко. Иммунная система каждого последующего поколения становилась всё более агрессивной и неразборчивой в условиях тотальной гигиены, употребления антибиотиков, гормональных препаратов и накопления наследственных сбоев. Список типичных аллергенов рос всё это время. И в последние пять-семь лет начали рождаться дети с болезненной реакцией на десятки, а иногда и сотни веществ. Их назвали, неофициально, разумеется – «дети в коконе». Поскольку они лишены полноценного общения с миром.

К сожалению, полностью избавить от этого недуга возможно только на генном уровне. Мы просто отключаем или, точнее, уменьшаем чувствительность тех генов, которые программируют иммунный ответ. Провести подобную терапию со стопроцентной гарантией можно только в случае искусственного вынашивания плода. Для этого нужна тонко регулируемая среда. Организм матери подобной биохимической настройке не поддаётся. Но этот плод будет развиваться из ваших с мужем генетических материалов. То есть это будет стопроцентно ваш биологический ребёнок. Избавленный от многих рисков, которые несёт наследственность.

- Довольно! – Клара хорошо помнила, как грубо и категорично она отвергла предложение доктора. Выходя из врачебного кабинета, она, ревностная протестантка, была полностью уверена в своём выборе. Что подумают коллеги и родственники, когда девять месяцев кряду она проходит как ни в чём не бывало, а потом вдруг в один прекрасный день муж привезёт её с первенцем на руках? Да и не привезёт её никакой муж. Подписать сейчас договор равносильно расторжению брака. К тому же, шестьдесят процентов вероятности плохого исхода – это не сто и…

Хлопнула дверь, вернувшая Клару к реальности. Её дочь вышла из дома не попрощавшись. Хеймо ушёл за сестрой.

Клара украдкой, боясь резких движений, посмотрела мужа. Он был угрюм и неподвижен, будто с него собрался писать картину средневековый мастер. Его «нет» неизменным пронеслось через три с лишним десятилетия. В ту ночь, когда она, будто в шутку, надменно и торопливо пересказала мужу предложение доктора, у него было точно такое выражение лица.

Хеймо, тем временем, догнал сестру у автомобиля. Она не торопилась уезжать. Сидела, сложив на руле руки.

- Смешно. Я не думала, что такие вопросы вообще могут ссорить людей в наше время. Больше всего меня бесит, что мне не всё равно. Это воспитание, это долбанное пуританство настолько глубоко во мне сидит. Боже мой, да о чём я вообще? Я испортила тебе день рождения! Приехала, устроила скандал и после всего этого хотела и ещё беспардонно свалить. Простим меня.

Хеймо усмехнулся.

- Знаешь, что самое паршивое?

- Что?

- Нам даже нельзя напиться, хотя ситуация, наверное, располагает. Мы даже не знаем, толком как это – «напиться». Надо были идти в монахи с таким-то врождённым аскетизмом.

- Монахи пьют вино. А тебе полбокала достаточно, чтобы опухнуть на неделю.

- И точно. Значит, я стал бы самым аскетичным монахом. Основал бы орден монахов-аллергиков. Звучит, а?

- Ты с детства обладал даром поднимать мне настроение глупыми репликами. Ладно. Я поеду. Включу автопилот, полежу, послушаю музыку. Возможно, успокоюсь. Напишу из дома. Пока.

- Пока. Всё будет хорошо. – Хеймо обнял Эрну и вышел из машины.

***

Спустя десять дней в мессенджере Хеймо появилось сообщение о рождении племянника. Эрна с ребёнком после этого должны была провести несколько дней в больнице под наблюдением. В день выписки уставшая, но сладко умиротворённая, она вышла из клиники, держа в руках пышный свёрток. Курт слегка придерживал её за талию. На улице, под частым мокрым снегом стоял Хеймо, наряженный по случаю в безукоризненно сшитый под него костюм.

Эрна села в машину и первое, что она произнесла, был упрёк, брошенный будто сквозь Хеймо ко всему её родительскому дому.

- Я писала родителям, но они ничего не ответили.

Хеймо отвёл взгляд и до конца поездки никто из больше не проронил ни слова. Каждый использовал это молчание по-своему.

Эрне казалось, что именно сегодня она впервые взяла всю свою жизнь под собственный контроль. Это было захватывающее и страшное чувство. Миллионы людей до неё проходили через подобное. Но даже если что-то становится нормой для миллионов, это не перестаёт быть испытанием для отдельно взятого человека или семьи. Она думала и о родителях. Хотела злиться на них и даже намеренно искала в себе обиду, однако в глубине поиски эти откликались только невероятной тоской и попытками встать и на их место.

Когда машина остановилась у ворот дома, Курт помог Эрне выйти, взяв на руки своего сына. Произнесённая в голове фраза «мой сын» уколами прошлась по всему телу. Он никогда не говорил о том, чего так сильно боялся весь последний год. Боялся, что биология возьмёт своё и что «своим» он, не скрепя сердце, сможет назвать только единокровного сына. Зов крови оказался нем. Он молчал под натиском того, что пока ещё не научились ловить и передавать при помощи нанотехнологий и генной инженерии. Душа, дух, сознание – у каждого было своё название для этой не изученной человеком субстанции. Но это точно она, а не кровь делала из нас отцов и детей, успешных или неудачников, негодяев или героев. Этот простой вывод ему, взрослому мужчине, был недоступен без помощи маленького человека, увидевшего мир всего несколько дней назад.

Тускло мигнул чип на дверном замке. Потрясённый Курт с ребёнком в руках, переступил порог дома. Следом за ним вошла Эрна и в коридоре плавно зажёгся свет

- С Днём Рождения, молодой Дальберг. - услышала она знакомый, очень тихий и хрипловатый голос. В этом голосе ясно читалась улыбка, придавленная слезами.

В мягком свете электрических ламп стояли её родители. Стояли так, будто всё то время пока её не было, они несли здесь почётный караул, охраняя каждую самую незначительную деталь её дома. Казалось, этим они хотели искупить и отбросить всё, о чём так горько жалели сами все эти долгие годы.

Ранним утром Хеймо привёз сюда родителей почти без слов. Не требовались долгие разговоры, объяснения и убеждения. Просто в какой-то момент всем стало понятно, что должно быть только так и никак иначе.

Хеймо стоял за сестрой в дверях. Она хотела обернуться и попытаться сказать ему хоть что-нибудь, но нужное как всегда не находилось. Хеймо опередил её.

- Ты его разбила. Кокон разбит, Эрна.

Контакт

— А почему она такая маленькая? — удивился Энди, глядя на порцию концентратов из неприкосновенного запаса, которую протянул ему Бенрад.

— Потому что она последняя. Если бы она была больше, я мог разделить ее на две или несколько частей. Так что хочешь ешь целиком, хочешь дели на части. Или отложи на потом.

— Ну и выбор ты мне предоставляешь… — Энди изобразил на лице страдание.

Энди — высокий мужчина со спортивной фигурой, темно-русыми волосами и серыми глазами. В этих глазах видна спокойная уверенность, ум и азарт. Бенрад — тоже высокий парень, с хорошей фигурой и серыми глазами. Точно такими же глазами, в которых тоже заметны азарт, ум и уверенность. Это объясняется просто: Бенрад Редмаркер — андроид. Его внешность идентична внешности Энди Редмаркера, а личность, загруженная в его мозг — это точная копия личности Энди, который, в свою очередь, живой человек. Относительно Бенрада тоже можно сказать со всей справедливостью, что он живой человек: у него разум и сознание человека, он боится смерти, осознает себя как отдельную личность — только его мозг состоит из искусственных нейронов, а его тело из заменителей плоти.

Вот почему угроза голодной смерти нависла лишь над одним из членов команды космолета "Внутренний Голос» — ведь Бенраду просто не было необходимости есть.

Работали оба ученых в Институте Астрофизики, Космоплавания, Ксеноантропологии и Межпланетных отношений (АККМО), США, Земля. Оба были пилотами и дипломатами.

— Конечно, с одной стороны, — продолжал Энди, — хочется съесть ее сейчас, но с другой, неизвестно, что ждет нас в будущем. Сможем ли мы найти съестное где-нибудь неподалеку? Что там у нас по курсу?

Бенрад заглянул в карты.

— Ближайшая к нам и единственная в этой части Пространства система — DXP-7815, но на все планеты этой системы наложен строгий карантин — их посещение категорически запрещено.

Энди сразу заинтересовался, и легкая надежда поднялась изнутри и наполнила его. Карантин мог быть установлен много лет назад или по каким-то несущественным поводам. Всё меняется, и, возможно, эта причина уже давно не актуальна.

— Но в принципе туда приземлиться можно? — уточнил он.

— В принципе — нельзя. — Бенрад был категоричен.

— Хорошо, спрошу иначе. Есть ли там твердая почва, атмосфера, вода и пища, которая могла бы нам, то есть мне, подойти по физиологическим характеристикам?

— На одной из планет, кажется, есть что-то подобное — Бенрад увеличит детализацию карты. — Но на то и карантин, что посещение этой планеты опасно для разумных гуманоидных существ. Запреты не устанавливают просто так.

Беспокойство и решимость смешались в душе Энди. Однако рассуждал он весьма трезво и не утратил своей веселости.

— Выбор небольшой, точнее у нас есть только две возможности — нарушить запрет или я умру с голоду.

— Второй вариант я, конечно, не могу допустить... — Начал Бенрад.

— Вот и прекрасно, решено! Мы летим на эту планету. — Энди удовлетворенно потер руки. — Как она называется?

— На планете отсутствует разумное население, поэтому названия нет, только буквенно-цифровое обозначение. DXP-7815/3.

— Три так три. — кивнул Энди. — А эту последнюю порцию я оставлю на всякий случай.

Почему Бенрад согласился нарушить карантин? Хотя он и старался придерживаться разумных ограничений — ведь правила устанавливают для безопасности отдельных людей и целых обществ — но сейчас он понимал, что Энди прав. Посетив враждебную или опасную планету, они с большой долей вероятности могут погибнуть. Но если проигнорируют эту возможность, Энди просто не доживет до следующей планеты, так как запасы совершенно внезапно и неожиданно закончились.Поэтому Бенраду оставалось лишь проложить курс на DXP-7815/3 и надеяться на их с Энди силу, ловкость, ум, интуицию и всё, что может пригодиться им на этой неизвестной и непредсказуемой планете.

Спустя некоторое время, которое они провели в гиперпространстве, партнеры вывели корабль на орбиту планеты и приготовились спуститься на шаттле на ее поверхность.

— Но ведь ты понимаешь, что это большой риск? — спросил Бенрад. Тревога не покидала его, и он хотел еще раз убедиться в решимости Энди, а, может быть, искал поддержки.

— Да, и я готов к нему! А ты? Я хочу, чтобы ты действовал осознанно. Ведь мы идем на это, в основном, ради меня. Да что там говорить, исключительно из-за меня.

— Конечно, я с тобой. И я действую осознанно. — подтвердил Бенрад. — Так, берем антигравитационную площадку для перевозки грузов?

— А мы уже уверены, что будут грузы? — Энди усмехнулся.

— Шансы велики. На планете кислородная атмосфера, так что мы, то есть ты, сможешь дышать. Есть растительность.

— Это еще слабо сказано! — Энди приблизил изображение. — Весь материк покрыт густым лесом. То есть, я предполагаю, что это лес.

Герои собрали необходимые инструменты и оборудование, погрузили в шаттл и отчалили. Они уже приближались к поверхности, оставалось всего несколько десятков метров, как вдруг ощутили резкий толчок, будто нос челнока врезался в упругую резиновую стену.

— Вот дьявол! — Энди выругался и попытался развернуть шаттл. Безуспешно. Они висели в воздухе, медленно покачиваясь, будто внутри тягучей массы.

— Мы летим? Или падаем?

— Может, мы приземлились на какую-то невидимую поверхность?

— Что показывают сенсоры?

— Во-первых, — Энди читал показания приборов, — вокруг нас поле неизвестной природы, возможно электромагнитное. Во-вторых, множество живых существ. Очень мелких. Это они его испускают?

— Да, теперь я вижу их визуально. — ответил Бенрад. — Это какие-то насекомые. Просто тучи насекомых!

На экранах был виден кружащий рой небольших черных насекомых, похожих на обыкновенных земных мух. Они зависали в воздухе на какое-то время, потом меняли свое положение и зависали вновь. Это напоминало учебный фильм про броуновское движение.

— Электромагнитная мошкара… — Энди удивленно смотрел на экран.

— Как они удерживают нас?

— Насколько я понимаю, они летают с помощью подъемной силы своих крыльев, как обычные насекомые. А их поле держит нас с помощью силы… Не могу сказать, какой, тут я теряюсь.

— Интересно, чего они от нас хотят? — Бенрад пытался понять логику инопланетных мух, которые остановили их транспортное средство в воздухе, не давая ему двигаться дальше.

— Кто ж их знает! Может быть, они питаются шаттлами?

— Или теми, кто летает на шаттлах! — Бенрад широко раскрыл глаза.

— Не смотри на меня так. Они вырабатывают поле! Если они и питаются чем-то, то точно не живыми существами. Скорее уж роботами. — Теперь Энди состроил страшную гримасу.

— Откуда здесь роботы? — резонно заметил Бенрад.

— Значит они едят роботов, изредка наведывающихся сюда. Или им вообще всё равно, на кого охотиться. Мы можем строить догадки до бесконечности.

— Времени у нас много — мы зависли в атмосфере.

— Не так уж и много, вспомни нашу цель! Так, — Энди пытался успокоиться, — у нас всё герметично, они не смогут проникнуть внутрь.

— Если только не прогрызут обшивку, или не откроют замки.

— Как они это сделают? Это же просто насекомые.

— Нельзя недооценивать мелких и безобидных, на первый взгляд, существ. Помнишь тех мышей с KGS-1155?..

— Ой, даже не напоминай мне! Наше поле работает? — поинтересовался Энди.

— Да. Оно должно защищать нас от внешних повреждений.

— Оно защищает — а что толку, если мы не можем сдвинуться с места?

— Давай изменим его полярность! Не уверен, что это поможет... — Бенрад нажал переключатель. Ничего не произошло. Попробовал еще раз. Тот же результат.

— Или вообще выключим поле. — Энди посетила парадоксальная идея.

— Ты уверен?Мы потеряем защиту. А вдруг станет только хуже?

— А что остается делать? Мы застряли…

Бенрад отключил поле, и тут же шаттл резко нырнул вперед.

***

Ученые совершили посадку на более-менее открытом участке, найти который оказалось нелегко. Они вышли из челнока и очутились в необычной и завораживающей обстановке.

Растительность не только формирует ландшафт, температурный и водный режим, но и настроение, атмосферу. Например, лиственный лес создает совершенно иное впечатление, чем лиственничный. Одно дело — колючки и кактусы пустынной местности, и совершенно другое — тропические джунгли. Городские цветы или горные луга. Лиственный лес — влажный, хрупкий, тонкий и как будто разваливается на части. Сосновый бор, напротив, дает ощущение тепла, устойчивости и сказочности. Здесь же приятели оказались в таком лесу, который создавал необычный образ. Деревья росли группами и уходили вершинами ввысь. Местами подлесок был густой и непроходимый, а иногда он расступался, и было чувство, словно ты в зале с грандиозными колоннами. И был ли это лес? Иногда казалось, что деревья не имеют друг к другу никакого отношения, а просто случайно оказались рядом. Между высокими деревьями с толстыми стволами стояли более тонкие с низкими кронами. Большинство деревьев скорее можно было назвать лиственными. Они росли вместе, но не казались частью целого.

Энди и Бенрад направились к лесу.

— О, это отличная планета! — воскликнул Энди. — И почему ее закрыли на карантин, не понимаю. Смотри, сколько здесь плодоносящих деревьев. Даже жаль, что всё это пропадает зря.

— Да, потенциально пригодных плодов много, — согласился Бенрад, — только нужно проверить их на съедобность.

Вокруг росло множество деревьев с симпатичными плодами. Бенрад достал анализатор, и коллеги проверили их.

— Вот, совершенно не ядовитое яблоко… Или что это? Овальная груша?

— Листья как у ясеня. Гигантского ясеня… — Энди попробовал сочный плод, но тут же выплюнул и скривился. — Фу, отвратительно!Должно быть, они еще не созрели.В любом случае, есть их невозможно, несмотря на то, что они такие чудесно не ядовитые.

— А если их отварить или поджарить? — Предложил Бенрад. — Посолить, добавить сахара или специй? Возможно, они станут более приятными на вкус.

— Гадость и есть гадость, что туда ни добавляй.

— Ладно, поищем еще что-нибудь.

Друзья зашагали вглубь леса. Вскоре они заметили другое дерево с плодами необычного вида.

— Давай проверим это растение. Что-то оно не внушает оптимизма… — Бенрад включил прибор, с сомнением сорвал плод и проанализировал его. Всё было в порядке. Он протянул плод Энди. — Рискнешь попробовать?

Энди осторожно откусил маленький кусочек.

— О! Вот это совсем другое дело! Отличный вкус. Берем! — Он жадно доел фрукт.

— Странно, — Бенрад рассуждал, пробираясь сквозь высокую траву, — если есть вкусные плоды, значит должны быть какие-то животные, которые их едят. А для привлечения внимания плоды должны быть красивыми.

— А кто сказал, — отозвался Энди, — что питающиеся этими фруктами животные — скажем, это местные обезьяны — ориентируются с помощью зрения? Возможно, они ночные, или находят пищу по запаху. Или они просто знают по опыту, что эти плоды вкусные, и едят их.

— Но чтобы иметь опыт общения с данными плодами, необходимо их попробовать в первый раз.

— Верно. Это могло произойти случайно, или по необходимости, или в качестве эксперимента. А может быть, это социальные животные, и знания о растениях, употребляемых в пищу, передаются у них из поколения в поколение. И вообще, скорее всего, их эстетические предпочтения отличаются от наших, и для них эти коричневатые огурцы — прекрасны!

Партнеры собрали необходимое количество плодов и продолжили путь. Они нашли еще несколько видов растений, пригодных в пищу, отметили места их произрастания и пошли за антигравитационной площадкой, чтобы доставить груз на корабль.

Когда всё было сделано, они отправили площадку к шаттлу, и Энди предложил сделать привал и перекусить. Затем они двинулись назад, решив сократить путь по прямой.

***

— Бен, ты знаешь, что такое паническая атака? — задал Энди неожиданный вопрос.

— Я что-то читал об этом, а что?

— Кажется… Я сейчас испытываю ее! О, черт! — Энди стал задыхаться, но тело само отреагировало, и он со всех ног бросился бежать. За ним последовал и Бенрад. Через несколько десятков метров они почувствовали, что страх и паника прошли, и они просто по инерции несутся по зарослям кустарника в неизвестном направлении.

— Что это было? — Энди остановился и упер руки в колени. Сердце его колотилось, на лице выступил пот. Дыхание было учащенным, но постепенно успокаивалось.

— Не знаю, — Бенрад не задыхался, но его голос дрожал. — Я почувствовал резкий приступ страха, какого я еще никогда в жизни не испытывал. Но я не понимаю, в чем его причина. Ты заметил что-нибудь страшное или необычное?

— Нет, ничего такого! — Энди покачал головой. — Я просто шел и внезапно испытал такой же страх, о котором ты говоришь.

— Может, это реакция на фрукты? Как ты думаешь? —Предположил Бенрад.

— Вряд ли, — отмёл гипотезу Энди, — ведь ты их не ел, а ощущения у тебя те же.

— Нужно выяснить, в чем дело. Я предлагаю вернуться к тому месту, где мы почувствовали страх.

— Не знаю, как у тебя, но у меня совершенно нет желания испытать это еще раз!

— Нам все равно нужно вернуться, мы сошли с тропы, — Бенрад показал рукой на заросли, — то есть с того направления, которое было нашей тропой. Плюс мы сможем понять, что случилось. Пойдем… На юго-запад.

— Где ж тут вообще этот юго-запад?..

Путешественники осторожно двинулись обратно.

— Я думаю, примерно в этом месте всё началось. — Сказал Энди. — Ты узнаёшь что-нибудь, окружающие объекты или ландшафт?

— Полагаю, мы поймем, где это началось. Ты что-нибудь чувствуешь? — Бенрад крутил головой во все стороны и прислушивался, как будто источник страха мог выпрыгнуть на него из кустов.

Энди попытался полностью расслабиться и сосредоточиться на своих ощущениях, но ожидание нового приступа ужаса вызывало напряжение и мешало сконцентрироваться.

— Кажется, вот сейчас у меня возникает легкая тревога. Точно, я помню, мы проходили мимо того дерева с длинными лианами!

Энди и Бенрад остановились.

— Да, место похоже. — Бенрад огляделся вокруг. — Но я уже не испытываю такой паники.

— Возможно, этот эффект был только при первичном взаимодействии, а теперь наступила адаптация. — Ответил Энди.

— Что же это? Опять какая-то магнитная аномалия?

— Давай применим дедукцию. — Энди сделал нарочито серьезное лицо. — Что отличает это место от остальных?

— Да кто его знает… Это может быть всё, что угодно.

— О! — Энди резко вскрикнул и указал на землю, останавливая рукой Бенрада, чтобы тот не наступил на обозначенный участок. Среди травы виднелись какие-то объекты.— Гляди, Бен, что это? Похоже на кости. Наверное, каких-то местных животных.

— Которые умерли от страха?

— Или просто случайно погибли в этом месте.

— Кости довольно большие, должно быть, это было крупное животное.

— А вот это растение. — Энди задержал взгляд на невысоком растении, размером с куст сирени, с большими пушистыми шапками или соцветиями непонятного назначения.— Я таких здесь больше не видел.

— Думаешь, это оно вызывает панику?

— Не исключено. Оно может выделять какие-то вещества, ферменты…

— Надо носить защитные маски, — проворчал Бенрад себе под нос. — Давай проверим, — обратился он к Энди, — подойдем к нему поближе. Ведь эффект уже не так ярко выражен.

— Что-то мне не хочется… — Энди заколебался. — Если желаешь, можешь подойти.

— Ты боишься… испугаться?

— Вообще-то бояться — это нормально, защитный механизм. Эта штука вызывает необоснованный и неконтролируемый страх! Кто знает, на что она еще способна!

— Я считаю, — с уверенностью проговорил Бенрад, — надо продолжить. А вдруг это разумное существо — а мы как раз специалисты по разумным существам!

— Да, но мне еще не доводилось иметь дело с разумными растениями!

Бенрад осторожно направился к растению. Он чувствовал легкое волнение и любопытство. Энди последовал за ним. Когда исследователи подошли, сначала они оба испытывали скованность.

— Готов поклясться, — в голосе Энди звучало изумление, — я чувствую, что оно будто заинтересовалось мной!

— Да, у меня тоже такое ощущение. Я и сам заинтересовался.

— А может быть, оно хочет что-то нам сказать?

Друзья заговорили с кустом. Поначалу это казалось странным. Они беседовали с ним и на английском, и при помощи универсального переводчика. Страх, уже легкий и почти незаметный, постепенно сменился на интерес. Потом на уважение, доброжелательность, симпатию.

— Знаешь, какая догадка меня посетила? — вдруг взмахнул рукой Бенрад.

— Нет, поведай мне! — попросил Энди.

— Это не разумное существо, как мы думали. Это — чувствующее существо! У него нет разума в обычном понимании, но есть эмоции, посредством которых оно реагируют на окружающую действительность. — Бенрад повернулся к растению спиной и понизил голос, как будто не хотел, чтобы оно услышало их разговор. — Оно способно транслировать свои эмоции другим чувствующим существам, коими в данный момент являемся мы. Также оно, в свою очередь, улавливает наши эмоции. Таким образом возникает взаимная связь. — Звучит логично, — согласился Энди. — Весьма вероятно, что всё так и есть.

Спустя некоторое время Энди и Бенрад начали испытывать необъяснимые и столь приятные эмоции, которым даже нет названия в земном языке.

— Я остаюсь здесь навсегда. — Энди сел на землю, прикрыл глаза и откинул голову, прислонившись к стволу дерева.

— Но нам нужно лететь домой!

— Нет. Неужели ты не чувствуешь это?

— Энди, я чувствую абсолютно то же самое, что и ты. Я бы тоже желал остаться здесь навсегда — и в моем случае это действительно будет навсегда. Я буду сидеть здесь вечно — а вот ты умрешь! И я не хочу это видеть.

— Нет.

— Энди!

— Бен!

Бенрад развил мысль.

— Это растение тоже когда-нибудь погибнет!

— Мы не знаем продолжительность жизни этого существа, может быть, оно живет тысячу лет. А даже если это и не так, оно должно оставить потомство. Словом, мы что-нибудь придумаем.

Бенрад твердо решил, что они улетят отсюда, и для этого нужно уговорить Энди. Он приступил к убеждению, заранее зная, что это будет нелегко. Ведь он сам испытывал те же ощущения, и прекрасно понимал, что чувствует Энди.

— Эмоции — это нечто мимолетное, непостоянное, — продолжил он, — пришли и ушли. Есть кое-что более стабильное и надежное, то, что всегда с тобой, — твоя сущность. Как бы тебе объяснить… Эмоции — это всплески, они как волны на поверхности океана. Но они — не сам океан.

— Как поэтично, — сыронизировал Энди. — Ты хочешь сказать, что эмоции неважны? Хочешь снизить их ценность?

— Конечно, нет. Эмоции очень важны. Я лишь хочу сказать, что они переменчивы.

— В этом тоже есть своя прелесть…

— Эмоции это замечательно, это цель и смысл жизни. Но эмоции — это часть тебя, но не ты сам. Ты всё это прекрасно знаешь.Есть еще много аспектов твой личности. Это только одна сторона жизни, но не вся жизнь.

— Мне плевать. Мне хорошо, и я хочу, чтобы так было всегда.

Бенрад видел непреодолимое сопротивление со стороны Энди, но продолжал уговаривать товарища вернуться на корабль.

Он даже хотел разозлить его, чтобы гнев затмил собой приятные ощущения, но воздействие этого странного существа было столь сильным, что сам он не мог разозлиться и понимал тщетность подобной попытки.

— Брось, со временем произойдет привыкание, чувства притупятся, и уже не будет той эйфории, что есть сейчас. Наступит разочарование и пустота.

— Я уверен, — ответил Энди, — что потенциал этого растения безграничен, и оно сможет подарить мне еще много приятных минут, часов… и дней.

— Вот почему эту планету занесли в список карантина, — догадался Бенрад. — Я-то сначала подумал, что это из-за тех насекомых, или хищников, или еще каких страшных тварей. А теперь я понял, что причина в этих чувствующих эмпатичных растениях.

— Это потрясающие растения, — Энди широко улыбался, — И я очень рад, что мы оказались на этой планете.

Никакие доводы не могли заставить Энди оторваться от этого источника удовольствия и лететь домой.

Бенрад периодически сбивался с мысли, попробуй-ка рассуждать логично, когда внутри такое творится! Однако он обладал сильной рациональной составляющей, так что ему все же удавалось вернуться к рассуждениям. Он знал, что и у Энди сильна рациональная часть, поэтому решил обратиться к ней и как-то активизировать.

— Подумай, — Бенрад подошел с другой стороны, — какие у тебя ценности и приоритеты.

— Поверь, Бен, мне сейчас меньше всего хочется думать. Люди думают, и вообще задействуют интеллект, исключительно когда есть какая-то проблема или дискомфорт. А у меня нет проблем, и я испытываю полный кайф и блаженство.

— У тебя как раз проблема.

— Это мне решать, есть ли у меня проблема или нет.

— Если ты не пойдешь сам, я заставлю тебя силой. — Бенрад обратился к крайним мерам.

— Ты этого не сделаешь. — Энди хитро улыбнулся.

— Почему это? Еще как сделаю.

— Есть несколько причин. Во-первых, насилие — это плохо.

— Ради спасения твоей жизни!..

— Моей жизни ничто не угрожает.

— Это спорный вопрос. Может, не физической жизни, но жизни твоей личности уж точно.

Энди отмахнулся.

— Во-вторых, у нас договор о партнерстве, который означает, что мы всё делаем только добровольно и не можем вмешиваться в решения друг друга.

— Да пойми, всё это неважно, когда речь идет о жизни и смерти!

— Повторяю — я в полной безопасности. И в-третьих, мы с тобой обладаем одинаковой силой и умениями в области рукопашного боя, так что ты не сможешь меня одолеть. Чтобы доставить меня на корабль, тебе пришлось бы меня вырубить, а это тебе никак не удастся.

— Вот черт! Я упустил преимущество неожиданности... — Сокрушался Бенрад.

— Точно. — вздохнул Энди.

Прошло довольно много времени, Бенрад и не мог сказать, сколько. Он присел рядом с Энди. Ему было хорошо. Одни успокаивающие и наполняющие эмоции сменялись другими, еще более наполняющими и успокаивающими.Но где-то в глубине сознания шла работа, что-то не давало ему спокойно предаватьсянаслаждению.

— Слушай, — Бенраду вдруг пришла новая идея, — А как же разнообразие? Ведь это самое главное. Испытать много разных ощущений, посетить множество миров. А твоя самореализация! Ты потеряешь многое, если, оставшись здесь, выберешь что-то одно.

Эти слова заставили мозг Энди словно пробудиться ото сна, и там внутри что-то зашевелилось. Иллюзия будущих потерь взволновала его и одновременно заставила действовать.Но действовать необходимо было прямо сейчас, в эту секунду,иначе порыв пройдет и вновь уже не вернется.

— О, боже! — Энди закрыл лицо руками и выпрямился. Для этого потребовалось напрячь всю силу воли. —Ладно. Но я тебя ненавижу!

— Куда это ты пошел? — удивился Бенрад.

— Как куда? К шаттлу, конечно. Ты убедил меня покинуть планету!

— Да. А теперь ты убеди меня…

Коротышка

Коротышка обнаружился в дешевой забегаловке в самом центре Чайнатауна. Сидел один-одинешенек за крошечным столиком, выставленным прямо на мощеной грубым булыжником мостовой всего в паре метров от покрытой копотью двери в ресторан. Из заведения наружу просачивались весьма неаппетитные запахи, разносимые по району жарким и влажным сингапурским воздухом. Заказ уже принесли, и человечек азартно уплетал за обе щеки лапшу с заправкой, о содержании которой житель приличного района предпочел бы ничего не знать. Палочками коротышка орудовал умело, мастерски поддевая куски чего-то, наверняка обозначенного в меню как «мясо», и не давая соскользнуть на стол ни одной склизкой макаронине.

Заняв соседний столик, Акс подумал, что делать пятничным вечером в Чайнатауне коротышке решительно нечего. Ничто в досье, тщательно изученном Аксом неделю назад, не указывало на интерес к культуре или кухне йелов. Напротив, коротышка был явным обструкционистом, начисто отвергавшим не только идею общества homo terranis, но и прочие традиционные культуры. Будучи терраном в восьмом поколении, Акс обструкционистов не любил. Пару сотен лет назад Глобальное Правительство всерьез взялось за них, запретив браки между лицами одной расы и введя ценз оседлости. Впрочем, дальше оно пойти не решилось – законопроект о принудительных абортах так и умер где-то в сенатских комитетах. Как считал Акс – совершенно напрасно. Побоялись расовых бунтов, затянули решение проблемы. И вот никого не удивляет, что в центре сингапурского Чайнатауна восседает типичный с виду вайт – жидкие светлые волосы, бледная кожа, к которой будто отказывается приставать тропический загар, одуловатое лицо, слегка тронутое щетиной, нелепые голубые глаза.

Вообще-то цвет глаз со своего места Акс разглядеть не мог, как не смог бы подтвердить и смехотворный по меркам двадцать четвертого века рост коротышки – жалкие сто семьдесят пять сантиметров. Фотографии в системе почему-то не было, лишь описание, но оно не оставляло места для сомнений. К тому же сигнал доступа в Сеть исходил именно с этого пятачка перед рестораном. Акс охотился за мерзавцем уже почти неделю, но тот не появлялся ни по одному из известных адресов, и даже отключил айпл. Интересно, как ему удалось продержаться так долго – без айпла не заплатить ни за транспорт, ни за еду. Наверное, залег в какой-то берлоге с запасом провизии, и вот теперь выбрался, когда та закончилась. У них у всех есть убежища. Можно подумать, если исчезнуть из Сети на неделю или две, проблемы рассосутся сами собой.

Неужели коротышка надеялся, что они просто забудут о нем уже через несколько дней после очередной выходки? Он же не тупой. Никто из них не глуп, иначе не оказались бы в Программе. Но ловить их до смешного легко. Может, это какой-то странный фатализм. Усталость. Или гордость, кто знает. Акс часто размышлял о том, что они делали те несколько дней перед тем, как он настигал их. Увы, рассказывать они не желали. Просто улыбались – снисходительно, чуть поджимая уголки губ, что его особенно бесило.

Как отреагирует коротышка? Акс решил, что позволит тому доесть. Чтобы не светиться, пришлось и самому сделать заказ, наугад ткнув в какую-то картинку из меню. Вышедший поприветствовать посетителя пожилой йел в некогда белом фартуке, покрытом пятнами жира, лишь озадаченно причмокнул и удалился внутрь ресторана, покачивая головой. Плевать, есть местную стряпню Акс не собирался. Делая вид, что всё его внимание приковано к огромной демопанели на фасаде соседнего дома, он украдкой разглядывал посетителей заведения.

Пара желтолицых йелов с бледно-серыми страйпами на рукавах синих рабочих комбинезонов, пара терранов в таких же комбинезонах, но со страйпами потемнее. Разумеется, за разными столиками, хотя, судя по логотипам на груди, вся четверка работала на одну компанию. Межрасовое панибратство не поощрялось, и начальник-терран не одобрил бы общения соплеменников с обструкционистами за пределами цеха.

Акс самодовольно покосился на рукав своей желтой куртки, украшенный бледно-синей полосой. Одежда курьерской службы – удачный выбор на сегодня. Статус вполне достаточен, чтобы без вопросов попасть в любое здание, но не вызывает вопросов, что его обладатель забыл в столь убогой тошниловке.

За столиком чуть поодаль устроилась стройная черноволосая терранка в грязно-розовом сари, время от времени подливающая себе в крошечную пиалу мутную жидкость из большого чайника с затейливым орнаментом. Акс не мог разобрать, что это, но внешний вид внушал ему отвращение. Неужели нельзя выбрать любой из сотен стерилизованных напитков в банках, как делают все нормальные люди? Аппарат прямо за ее спиной. Что за омерзительное место.

Коротышка отправил в рот последний ворох макарон и расслабленно откинулся на спинку стула. Повернулся к Аксу и подмигнул. Глаза у беглеца и правда оказались голубыми, и он совершенно не выглядел испуганным.

Помедлив, Акс встал из-за стола и не спеша подошел к вайту, нависнув над обструкционистом всеми двумя с половиной метрами роста.

– Дункан Айриш, я агент Акс Мо. Вы нарушили положения параграфа шесть Кодекса Программы. Поскольку это ваше третье нарушение, вам предписано подготовиться к переселению на Остров…

– Да вы присядьте, присядьте, – расслабленно махнул рукой коротышка. – Ишь какой серьезный. Мы же оба знаем, что никакой вы не правительственный агент. Потому что нет никакого агентства, которое следило бы за бессмертными вайтами. Потому что и никаких бессмертных вайтов нет. Иначе вышел бы занятный скандал на весь мир, правда?

Из дверей ресторана появился пожилой йел, осторожно держа перед собой поднос с кастрюлькой, накрытой крышкой. Аксу показалось, что крышка слегка подрагивает, как будто из-под нее пытается что-то вырваться. На секунду старик замер, потеряв из виду посетителя, но тут же заспешил к собеседникам, с явным неудовольствием плюхнув поднос на стол между ними.

– Балют! – осуждающе выплюнул йел, ткнув Аксу под нос служебный айпл.

Терран провел своим айплом в паре сантиметров от ресторанного, оплачивая блюдо, и уверенно нажал «Нет» в окошке с вопросом о чаевых. Поднимать крышку Акс не стал.

– Вижу, вы гурман, – насмешливо прокомментировал сцену Дункан. – Хоть знаете, что это?

– С каких пор вы любите йелскую стряпню? – ворчливо поинтересовался Акс, усаживаясь на стул напротив. – Думал, беляши и китаезы друг друга не выносят.

– И эти люди называют нас обструкционистами и расистами! – всплеснул руками коротышка. – «Беляши», «китаезы». Да одна фамилия «Айриш» чего стоит! Я, знаете ли, вовсе не ирландец, а англичанин. Лет четыреста назад в любом пабе на британских островах вам бы быстро объяснили разницу, будь вы хоть трех метров ростом.

– Псевдонимы вам выбираю не я, – недовольно откликнулся Акс, думая, что делать дальше. Собственно, его миссия была завершена. Уведомление передано, а оснований немедленно задержать коротышку нет. Тот знает правила – месяц на улаживание личных дел и явка в штаб-квартиру Программы для отправки на Остров. Если ослушается – ему предстоит встреча не с одним из очередников, а с куда менее приятными людьми, которых Программа использовала в подобных ситуациях. Но этот Айриш или как его там явно был настроен поболтать, а те же правила предписывали по возможности проявлять уважение к подопечным, даже оступившимся. В конце концов, Акс сам рассчитывал когда-нибудь стать одним из них.

– Вы очередник, верно? – будто читая его мысли, небрежно бросил коротышка. – Надеетесь сами стать бессмертным? Знаете, сколько поколений вашего брата я пережил? Бросьте эти мысли. Не светит вам вечная жизнь, модифицированный вы наш.

– Это просто техническая заминка, – неприязненно сказал Алекс. – Исследования ведутся постоянно. Еще немного, и терраны смогут становиться бессмертными…

– Ага, заминка в двести лет, – хихикнул вайт. – А еще говорят, терраны умнее людей. Вот же наглые враки.

– Я – человек, – побагровел Акс. – И куда больше человек, чем вы. Я свободен от груза нации и религии. Я быстрее и сильнее вас. Я не болею, не жалуюсь и не нарушаю правил…

– Ну вот видите, – покачал головой коротышка. – Это я – человек. А вы – функция. Полезный самообучающийся биомеханизм из пробирки. Придумают тоже – «люди». Помню, лет четыреста назад робособаку себе завел, одну из первых моделей. У нее и то свободы воли больше было, чем у вашего племени.

– Вы прекрасно знаете, как возникли терраны, – с огромным усилием Акс заставил себя успокоиться. – Ни в каких пробирках нас никогда не выращивали, это пропагандистская ложь обструкционистов. Мы – результат селекции. Обструкционисты тоже не гнушаются делать ЭКО. Разница лишь в том, что мы позволяем исправлять генетические дефекты до рождения ребенка. Именно это сделало нас следующей ступенью эволюции. А ваши виды проиграли битву за власть и теперь вымирают из-за глупого упрямства и предрассудков.

– Это кто тут вымирает? – удивился вайт. – Я-то пока что бессмертный. То, чего достигли многие из нас четыреста лет назад, и что не светит вам. И как-то зелены вы рассуждать о власти перед человеком, который застал еще времена с двумя сотнями стран на карте.

– По крайне мере, я не профукал бессмертие за удовольствие растрепать о нем по пьяни проститутке, – мстительно заметил Акс. – Не меня теперь сошлют на Остров доживать свои дни без уколов сыворотки, продлевающей жизнь.

– Вы просто ее не видели, – мечтательно закатил глаза Дункан. – Какая кожа, а волосы…

– Ладно, – Акс резко поднялся с места, заканчивая разговор. – Можете выпендриваться, сколько хотите, только своей участи вам не изменить. Явитесь на Остров, как положено – получите терапию и проживете еще лет пятьдесят, если повезет. Нет – умрете через год в муках в какой-нибудь подворотне, если бригада ловцов не доберется до вас раньше. Надеюсь, вы попытаетесь сбежать.

***

Стемнело рано, моросящий дождь разогнал по домам обитателей зажиточного терранского квартала, но бредущие у кромки воды фигуры, казалось, его не замечали.

– Ну и зачем всё это? – Эта сердито семенила за боссом по набережной, поправляя на ходу непослушные черные волосы, разметанные вечерним бризом. – Вам просто нравится унижать наших? Хотели устроить бедняге собеседование – вызвали бы его через сенатора. К чему фарс с липовым побегом?

– Я среди прочего социолог, девочка, – лениво откликнулся Дункан, с наслаждением втягивая ноздрями влажный морской воздух. – Дергать людей за усы – моя работа. А эти очередники такие смешные. Правда верят в существование острова, куда нас ссылают в наказание за болтливость. В то, что нам нужно постоянно колоться какой-то дрянью, чтобы не стареть. А главное, в возможность своего бессмертия.

– Ишь ты, теперь мы люди, – съязвила терранка. – Не какие-то там «модификаты», не знающие правды, над которыми можно глумиться по поводу и без.

– Ну а что ты хочешь? – примирительно спросил вайт. – Вас девяносто процентов населения, амбалов по семь-восемь футов ростом. Придумала новый рецепт поддержания мира, не основанного на лжи? Единственное, что отделяет нас от геноцида – вера Глобального Правительства в то, что у нас есть нечто уникальное. То, что они не могут отобрать с помощью грубой силы – секрет бессмертия. Предлагаешь рассказать всем, как именно человечество выжило во время Эпидемии? Как китайцы окружали города стенами и сжигали огнеметами всех, кто к ним приближался – больных и здоровых? Как у нас на островах кололи всем подряд непроверенную вакцину, от которой иммунитет получал один из тысячи, а остальные умирали в муках? Как через годы некоторые из выживших обнаружили, что перестали стареть? Как новые поколения боялись заходить в опустевшие города, потому что никто не мог быть уверен в том, что не заразится, и Эпидемия не добьет остатки человечества?

– Вы не можете вечно ссылаться на эти ужасы в оправдание своей лжи, – холодно заметила Эта. – Внушили нам, что мы результат смешения национальностей, какого-то мультикультуризма. Потомки метисов, не боявшихся экспериментировать с ДНК эмбрионов. А вам всего-то нужны были послушные рабы с иммунитетом к Вирусу и без родословной. Те, кто очистит города от трупов и запустит заводы по производству побрякушек, по котором вы так соскучились.

– Да не накручивай ты себя, – бессмертный уселся на скамью с видом на Марина Бэй и принялся усиленно растирать обеими руками лодыжки. – Давай еще и я поною о том, как двести лет назад эти «рабы» решили, что не желающие смешиваться и улучшать свою ДНК – низшие виды. У каждого свои обиды, но для тебя и для меня Интеграция – не пустой звук. Мы ведь хотим ужиться вместе. Когда разразилась Эпидемия, людей было больше девяти миллиардов, а что сейчас? Меньше ста миллионов «настоящих» да с миллиард терранов. Полно места для всех.

– Что думаете об этом Аксе? – неожиданно спросила Эта. – Вам не показалось, что…

– Что он подойдет? – хитро улыбаясь, подхватил коротышка, глядя на стоящую перед ним рослую спутницу. – Показалось. Горячего расиста обратить куда проще, чем лишенного воображения чинушу. Всё же очередники из Программы – лучший материал. Они хотя бы часть правды знают, им проще переварить остальное. Впрочем, этот уж очень переживает за свое бессмертие. Вот на кой черт оно ему? Что в его терранской жизни такого интересного?

***

Акс брел к площадке флайкаров, думая, почему коротышке удалось его задеть. Обычно беглецы не были такими агрессивными. Он даже собрался позвонить куратору и доложить об особо наглом вайте, но потом решил, что это могут счесть слабостью. Дело сделано, нужно выкинуть Айриша из головы. Вернется в приятную прохладу родного Санкт-Петербурга, сядет за работу. В конце концов мальчик на побегушках в Программе, созданной сотни лет назад Сенатом для контроля бессмертных – лишь скудно оплачиваемая халтурка. Коротышка прав – никакой он не агент. Просто посыльный с докторским дипломом, который вынужден мотаться на другой край света, чтобы озвучивать приговоры, выносимые кем-то другим. Приговоры, которые никогда не пугают жертв.

Арендованный флайкар взмыл в воздух, обещая шесть часов приятного полета из тропиков Сингапура до суровых берегов Балтийского моря. Акс меланхолично листал на экране свою недописанную монографию. «История вайтов». Как ему вообще пришло в голову взяться за такую тему? Коллеги единодушно предрекали провал, и были правы. О мире до Катастрофы вообще до странности мало что известно. Акс едва скользил глазами по вступлению в монографию, объясняющему ограниченность источников знаний.

Эпидемия, вымирание миллиардов людей, бегство уцелевших в сельские общины, десятки лет изоляции и деградации. Электромагнитный шок, стерший почти все цифровые записи. В этом месте Акс традиционно поморщился – никакого рационального объяснения этой напасти терраны так и не нашли. В кулуарах научных конференций шептались, что это вайты или йелы каким-то образом умудрились уничтожить грязные секреты, связанные со Старым миром.

Что любопытно, исчезла информация об истории, культуре, политике, зато технические справочники и инструкции обструкционисты сохранили, чтобы «великодушно» поделиться ими с терранами. Наверняка исчезнувшие знания – одна из причин лояльного отношения Сената к бессмертным вайтам. Возможно, те выторговали себе время, по частям сплавляя научную информацию, добытую предками.

Они ведь даже своих смертных предали. Всё, что осталось у нынешнего поколения «оригинальных», как они гордо себя именовали – изустные предания, искаженные версии каких-то исторических баек, почти анекдоты. Как историк Акс посвятил немало времени их изучению и знал, что девяносто процентов из них совершенно бесполезны. А ведь бессмертные вроде коротышки застали тот мир и могли запросто восполнить все пробелы.

Акс вспомнил, какое потрясение испытал три года назад, когда на него вышли из офиса сенатора Лот, отвечающего за Программу. Четырехсотлетние вайты, подумать только. Конечно, бессмертными их окрестили авансом. Скорее всего и они умирают от старости. Но лидерам терранов, редко доживавшим и до ста лет, мысль о вечной жизни крепко втемяшилась в головы.

Акс не знал, кто и зачем создал Программу. Контроль терранов за сообществом бессмертных в обмен на знания предков и обещание сидеть тихо? Обещание, которые бессмертные нет-нет да нарушали. И тогда в дело вступал некто, следящий за ними, и отправляющий вестников вроде Акса. Его куратор говорил, что Программе уже двести лет. Всё это время лучшие умы пытались понять, как вайтам удалось достичь бессмертия, и почему их сыворотка не действует на терран. Коротышка был прав – нет никаких гарантий, что открытие состоится при его жизни. Но он еще молод, он подождет.

Акс не был уверен в том, насколько его прельщает вечность. По сути статус очередника – лишь шанс стать одним из подопытных, когда появится препарат, достойный проверки на людях. Но историк, с детства помешанный на желании узнать хоть что-то о зарождении человечества, не мог упустить такой шанс. Может быть, если он вступит в клуб бессмертных, несмотря на терранское происхождение и ему откроются тайны прошлого.

Флайкар мягко приземлился на крыше его дома, и умчался вдаль на автопилоте, как только Акс покинул кабину. Погруженный в свои мысли, терран спустился в просторную квартиру с видом на Фонтанку, и лишь захлопнув за собой дверь почувствовал, что что-то не так. Запах. Тошнотворный запах йелской стяпни. На столе посереди гостиной стояла кастрюлька, которую он лишь несколько часов назад видел в Сингапуре. Рядом кто-то пристроил бутылку из мутного стекла с полустершейся этикеткой, на которой можно было разобрать лишь «Single Malt». А перед ними лежал странный прямоугольник из спрессованных листов. Книга. Предания гласили, что их было много в Старом мире, но даже профессор истории видел лишь несколько таких находок в музеях.

Аккуратно приподняв потемневшую от времени обложку, буквы на которой давно слились с фоном, Акс прочел на первой странице: «Рафаэлло Джованьоли. Спартак».

***

Дункан вышел из подъезда и с неудовольствием уставился на свинцово-серое небо, грозящее разразиться дождем. Вот бы и правда сдаться на милость терранов и уехать пожить на какой-нибудь тропический остров. Четыреста лет непрерывной борьбы за выживание… сколько из его собратьев по бессмертию сошли с ума? Сколько начали болтать лишнее, напиваться и устраивать истерики на людях? О, он точно знал, сколько. Семьсот двадцать два. Вайты и йелы… нет, черт, англичане, немцы, русские, китайцы. Люди, каждого из которых он знал лично. Каждого из которых он лично приговорил к заточению отнюдь не на райском острове, а в закрытой лечебнице в Альпах.

Три прокола. Всего три прокола на каждого за два века, что длится безумие Программы. Компромисса, создающего у Глобального Правительства иллюзию контроля над бессмертными. Дающего терранам надежду раскусить секрет бесполезного коктейля, который им скормили под видом сыворотки бессмертия. Зато в обмен позволяющего Дункану работать над программой Интеграции.

А ведь он предупреждал, что давать терранам высокий интеллект и способность размножаться – большая ошибка. Первые партии больше сотни лет работали на износ и… умирали молодыми в своих бараках, не покушаясь на авторитет хозяев. Делали то, для чего были созданы – хоронили жертв Эпидемии да притаскивали хозяевам любые девайсы с памятью. И книги, конечно. Миллионы томов, запрятанных в тайных хранилищах по всей планете. Дубликаты просто пускались в переработку или сжигались – жуткое зрелище для образованного человека.

Но бессмертные тогда решили, что человечеству не нужна память. Что когда терраны расчистят планету и жители тысяч мелких общин, изолировавших себя во имя выживания, смогут вернуться в города, над ними не будут довлеть предрассудки религий и наций. Сменялись поколения, и для правнуков заставших Эпидемию рассказы о великих державах и битвах превратились в такие же легенды, как для него истории о Короле Артуре или богах Олимпа.

Вот только когда этих бедолаг начали переселять в города, уже освоенные терранами, они оказались не хозяевами жизни, а отсталым меньшинством. Всего пара поколений, и до бывших рабов дошло, что они вполне могут стать хозяевами. Уже двести лет, как терраны захватили власть и протолкнули законы, лишившие людей очень многого. Права на брак, свободный выбор места жительства, достойную работу. И это в обществе, которое бессмертные пытались воспроизвести как либеральную демократию. Обществе, в котором теперь правят цвет кожи, рост и страйпы на рукавах.

Может, уже тогда стоило спустить предохранитель – на сто процентов смертельный для терранов и абсолютно безвредный для людей вирус. Разработанный, как только первые отряды модификатов вошли в пораженные Эпидемией города. Забавно, но создатель вируса уже сотню лет томится в комнатке с видом на ледник. Он не нарушал правила трех проколов. Он пришел к Дункану как к лидеру просить уничтожить формулу. Что-то болтал о праве терранов на жизнь и про эволюцию, которая что-то там рассудила. Вместе с ним пришлось изолировать еще тридцать человек.

Конечно, уничтожать вирус Дункан не стал. Просто рассказал о нем терранам. Нет, не так – не рассказал, а показал. Три тысячи трупов на изолированном острове заставили их слушать.

Достав из кармана цветастого комбинезона айпл, Дункан пару секунд пялился на свое отражение на глянцевой поверхности маленького прямоугольника, и решительно нажал на цифру 3 в быстром наборе.

– Добрый день, сенатор. Да мне плевать, какое у вас там совещание. Мне стоит напоминать, почему вы вообще принимаете мои звонки? Я так и думал. У вас в Программе есть очередник – Акс Мо. Да, профессор истории, всё верно. Я его забираю. Третий за месяц? И что? Я их всех заберу, если захочу. И не только очередников, но и вашу секретаршу, если пожелаю. Исчезают? Никуда они не исчезают, сенатор. Я их убиваю. Да, и тех двоих убил. И четверых за месяц до того. А вы думали «не болтать» относится только к нашим? Если очередники не готовы принимать правду, они бесполезны. А если их тянет поделиться ею с братьями-терранами – опасны. Вы же не думаете, что это доставляет мне удовольствие? Ах думаете? Так даже лучше. Тогда вы знаете, что я за человек. Я совершенно согласен, что доктор Мо – хороший парень. Но, как говорили во времена моей молодости – это не профессия. Сын вашего старого друга? Тогда очень надеюсь, что он приживется в программе. Моей Программе. Той самой, что уже лет двести мешает мне разбить одну маленькую колбочку и вернуть Старый мир. Угроза? Геноцид? Сто миллионов настоящих людей уже две сотни лет прозябают в терранском рабстве. Хотя я могу прекратить их страдания щелчком пальцев, буквально. Так что не нойте мне тут о гуманности. Я вашего предка не для этого в пробирке выращивал. Всего хорошего, сенатор.

Отсоединившись, Дункан подошел к парапету набережной и уставился в гладкую черную поверхность воды. А может, он дурачит себя так же, как очередники дурачат себя мыслями о бессмертии. Его Интеграция – просто абстрактная идея, надежда вырастить новую элиту терран, знающую правду и более терпимую к homo sapiens. Чего он добился за две сотни лет? Того, что из трехсот сенаторов полсотни – выходцы из семей тех, кто почитает людей как предтечей, а не смотрит на них как на мешающие прогрессу отбросы? Сколько поколений потребуется для того, чтобы Глобальное Правительство восстановило равные права людей? Пока же он выполняет малопочетную роль сводника для тех терран, кому готов доверить будущее планеты. Его протеже Эта из влиятельной семьи, да и профессор Мо не из низов. Кажется, он ей понравился. У них может быть много здоровых терранских детишек, которые через три-четыре десятка лет станут сенаторами, главами корпораций и научных институтов, полицейскими комиссарами. Вот только протянут ли люди достаточно долго, чтобы увидеть перемены?

Дункан Ли, бывший младший бухгалтер из Манчестера, Великобритания, обладатель четырнадцати докторских степеней, два века держащий в страхе Глобальное Правительство, шел по Невскому проспекту, уворачиваясь от гигантов, презрительно глядящих на цвет его кожи и серый страйп разносчика. Он никогда не хотел быть лидером. Но природа не выбирает – среди трех тысяч переживших вакцину и доживших до этого века лишь немногие сохранили интерес к судьбе человечества. Для ста миллионов настоящих людей он и пара его друзей последнее, что отделяет их вид от рабства или геноцида. Последняя надежда на равноправие в мире, захваченном их созданиями. А для кого-то – просто еще один коротышка.

Кроличья ферма

Нет никакого рожденья, как нет и губительной смерти;

Есть лишь смешенье одно и размен того, что смешалось

Эмпедокл

– Э-а-ай!

– Заткнись там!

С рассвета всё не так. Как начала она сниться, да такая живая, жгуче-желанная – «Пылающий июнь» Лейтона во плоти, – что больше вымотался, чем отдохнул. Впрочем, желание было не мужское, а какое-то… детское, что ли: чтоб взяла на руки, прибаюкала. Линии размыты, но оттенки красного сочны – сон во сне, перелётный, неведомо чей.

Проснулся, однако, от озноба: через приоткрытое окно цедился сизыми лоскутьями туман; казалось, дом мчится сквозь облака.

Август ткнул ноги в кроссовки, не завязал, накинул рубашку, не застегнул, вышел во двор с незажжённой сигаретой в зубах. Замер. Пахло яблоками, птицами, рекой, поцелуями – нимфами. Сказочными, то есть настоящими, вот тут, рядом, стоит обернуться…

…И ничего. Всё те же стены из бледного костяного дерева, низко нахлобученная чешуйчатая крыша – ферма. Тоскливая добровольная неволя. Поёжься, ссутулься, и за работу.

– Э-э-ай! – настаивает Пупсик.

– Кончай верещать, тупица! Сейчас я…

Нынче бэйб особенно беспокоен. Отвлекает. Ещё и девяти утра нет, а Август с ног уже сбился.

Из-за тумана что ли – да наверняка из-за него, феромонный сигнал от опустевших резервуаров не достиг магазина вовремя; заказ на сперму задержался, и половина «крольчих» сутки провисят порожние, хорошо, если не обесплодят окончательно. Да не может быть, чтоб из-за атмосферных условий – в таком веке живём! Просто кредит перебрал. Наверняка.

– Э-а-ай!

Август открыл было рот, но ругательство растворилось в целомудренном тумане. Взмахнул рукой и направился в крольчатник. Идея! Пока не поступит сперма, не залить ли им яичники просто протеиновым гелем? Голь на выдумки хитра.

Над медленным лабиринтом конвейера растянуты «крольчихи», на девять десятых состоящие из переразвитого вомероназального органа, плюс матка да удобные ушки для подвешивания; вместо кишечника – общий растительный симбиот-кормус. Вот и всё производство: нюхать команды, жрать, плодиться, созрев, шмякаться, подобно плоду, в жёлоб конвейера. Ничего личного. Ничего лишнего.

Август проверил уровень подачи питания. Слишком жирно для работы вхолостую, ведь ураново-белковые гранулы тоже недешёвы, а кредит-то… лучше не думать об этом. На дворе поднялся ветер. Туман развеялся, и первый взгляд солнца блеснул придирчиво, будто у инспектора, только-только вошедшего с ордером на обыск. Ферма вмиг опустилась из облаков на землю. Пахло лишь кровью да кормом.

Наработка за ночь плачевная. Килограммов пять. А обдерёшь слой «крольчатины», останется от силы два кило чистых вомеров. Но всё равно работа, причём ручная. От ногтей потом, несмотря на перчатки, попахивает. Ещё нужно почистить конвейер от экскрементов и плацент; за ночь, небось, подзасорился… Эх, ещё не давно это делала Дурёха!

Весь напрягшись, точно огромный наморщившийся нос, Август сил за очистку. Берёшь «крольчиху» на разделочный столик, нежным движением, держа за ушки, надрезаешь по экватору, вставляешь пальцы и, стараясь не забрызгаться, выворачиваешь. Затем нужно быстро-быстро посрезать сосуды и прочую мякоть, промыть, и протестировать извлечённый орган в ароматической колбе. Годен? Поскорее в упаковочный гель. Последняя модель вомера особенно нежная. Стандарту соответствуют три из пяти, а обрабатывать нужно резво, каждая секунда дорога. Дурёха с этим и близко не справилась бы, но хоть прибираться помогала и следила за подкормкой. Эх… Пока биодизайнеры из «Внутреннего мира» колдуют над чёткостью трансляции аппетита, оргазмов и боли, конкуренты делают ход конём – перешли с ароматического принципа на вирусоидный с фотонным ускорением. И от чьих услуг откажутся в первую очередь? Конечно, от фермеров-сдельщиков.

– Э-э-ай!

– К чёрту!

Пускай! Август почти хочет, чтобы банкротство развязало ему руки. Когда-то ж он мечтал заниматься искусством! Сам сочинять биокомпозиции – нимф, нет, сущих богинь, начинённых поэзией, а не дешёвых безмозглых кукол. А вот – кроликовод. Пускай мода и рынок заберут его ферму, его неволю. Сам-то он никогда не решится всё бросить. Эх, если бы не долг по штрафу! Тысячи людей занимаются пиратским биосинтезом, а попадаются единицы. Такие, как Август. Не исключено, что он вообще один такой, избранник, мать её, судьбы.

Та нимфа, Дурёха, причина штрафа, вышла слабоумненькая (из-за ускоренного роста по пиратской технологии), но для незатейливого житья на отшибе в самый раз, и со спины она смотрелась -- вылитая «Большая одалиска» Энгра, и вынослива, как лошадь, и Пупсик её признавал. По вечерам сидели вместе у аквариума-камина, держась за руки, глядели на завораживающее колыхание огнетелок. Август потягивал печёночный самогон и с ленцой транслировал Дурёхе что-нибудь из воспоминаний, хотя давно не надеялся на её восприимчивость, а она расслабленно улыбалась, позёвывала и качала грязноватой ножкой. Почти как в женатые времена. Только когда Дурёха звучно пукала, самообман рассеивался.

Так донесли ж! У соседа закончился контракт с нимфой из лупанара «Иеродула», и та, прежде чем убраться подобру-поздорову на свой городской отстойник, завернула к Августу, наудачу, предложить услуги, а Дурёха возьми и отвори дверь. Сучка оказалась злобно-законопослушная, лицензионная же, и заглянув в затуманенные глаза одалиски, всё вмиг смекнула – «Ага, тут у нас пиратский вертеп!»

Подбежал Август, но незваная гостья, издавая почти ощутимый невооружённым носом сигнал тревоги, уже рванула с места на своём новеньком «пардусе» – не догнать, не объясниться, не подкупить.

Профсоюзная полиция подкатила через час на бесшумном ультрамариновом «целаканте», застав чету посреди открытой веранды за круглым ротанговым столом. На Дурёхе алело платье, самое юное из тех, что оставила, уходя, жена. Благоухая кроличьими экскрементами и женским секретом, нимфа коровьей неспешностью жевала оладьи прощального завтрака.

После пятнадцатиминутного суда Августу пригрозили, что следующий раз он уже так просто не отделается: автоматически пойдёт год лишения потенции, как минимум. «Но пока кодекс гуманен. И не намерен лишать лицензионных работниц заработка!» -- надменно улыбнулась широкозадая профсоюзная судья – одна в одну «Кампаспа» Годварда – с пушистыми по последней моде подмышками и явно подкупленная лупанаром. Деликатно уводимая под руки Дурёха одарила Августа влажным, но весёлым взглядом. Дурёха она и есть дурёха.

Покривившись, Август проглотил приговор, вкрадчиво сладкий во рту, а живот потом пучило до утра, пока химдокумент не усвоился, да ещё на давала спать мысль, что от любого контакта с нелицензионным хромосомным сырьём или просрочки штрафа у него сработает следующий этап наказания.

– Э-э-ах! – мается бэйб.

– Потерпи, придурок! – стонет Август, – Мне, вон, хуже!

К счастью, неоплодотворённых крольчих не пришлось накачивать гелем – они впали в оцепенение. Странно. В руководстве по эксплуатации ничего не говорится, что так можно; наоборот строго-настрого велено не допускать простоя. Хоть что-то сегодня небезнадёжное!

– Вот он я! – Август распахнул дверь.

Бэйб удовлетворённо запузырился. Он всего-то и хотел, чтобы с ним посидели. Погладили по животу, поворковали. Гольдовым бэйбам только жратву подавай и родителей. За минуту с родителем что хочешь сделают. Если, конечно, хочешь то, что они умеют.

– По миру скоро пойдём, парень. Невдомёк тебе!

Пупс растёт, как квашня, уже чулан заполнил, того и гляди придётся перетаскивать его в спальню, а то ж в дверь скоро не пролезет. До самой смерти растут. И немного – после.

– Всё у нас заберут. Всё уйдёт. Как мама, да. Вот ферму с молотка пустят, и прощай, бэйби. Не везёт. Так и хочется вздохнуть по-вашенски: э-э-ай. Только никто не придёт утешить.

Невезуха Августу – решительно во всём. Особенно с Пупсиком по-идиотски всё вышло, с бэйбом.

Казалось бы, с женой подфартило: славная человечиха, розовая и томная, один в один «Рассвет» Бугро. Но человечиха, слишком человечиха! Как покорно поддавалась она моде! А мода шла как раз на бэйбов с синдромом Гольда. Хоть и полусонная по жизни, Анастасия (ох и немодное же имя!) всё ж решила проэкспериментировать ради искусства, ведь распространённейший научный предрассудок того времени гласил, что среди гольдовых бэйбов велик процент одарённых арома-композиторов; одного даже, по слухам, ввели в правление «Внутреннего мира», что заказывает у Августа вставные вомеры.

Вот и захотелось иметь дома своего вундеркинда. Жить ради него. Пусть творит. Раз уж ни один из них сам в художники не выбился.

Ну вот. Завели.

В первые месяц он был совсем как обычные, и плакал так же. Асси кормила модного младенца грудью. Потом он начал стремительно размякать, даже раньше срока. Но и феромонами жонглировать научился прежде сверстников. Не подвёл. Не виноват он, что и говорить.

Намучились с Пупсом, слов нет. Непроницаемый, ненасытный, недвижный, неблагоуханный. Потом мода возьми да и пройди, и и Асси – вслед за нею. Они, человечихи, понятное дело, от всех уходят… Но не все оставляют по себе такие сны.

Пупс, разумеется, остался у отца. На Пупса, как и на всех гольдовых бэйбов, одно время шло пособие, но уже два года как его отменили; вместо денег серьёзная, как грёзовский «Мальчик с учебником» – сочные губки, маленький носик, сонный взор – инспекторша из тератологической поддержки предложила забрать бэйба в приют. «А пососи-ка…», – спокойно предложил ей Август. И без пособия прожить можно, вот только пришлось стать фермером, а значит, прощайте творческие планы.

Асси потом умерла, и что интересно, чуял же Пупс – верещал. Ещё до прихода первого феромонного сообщения. Вот так. Иногда человечихи уходят загодя. Перед тем как совсем уйти. Чтобы успел отвыкнуть, что ли? Но сны… А ещё снился Фабр на днях. Это мысль.

– Э-э-ай!

– Да, юноша, лучше не скажешь.

Банкротство, нищета и смерть где-нибудь в смрадной подворотне – это, конечно, выход. Самое то для истого художника. Но Август слишком давно в фермерах и к бэйбу привык. Поэтому следующим утром, ясным и нежарким, – ни клочка тумана – отыскал свежую рубашку, неуклюже, но старательно побрился, и долго принюхивался к ногтям, прежде чем на расхлябанном хрипящем «вульфиле» двинуть в город. Во «Внутренний мир», к начальнику отдела инноваций.

– Да, Пупсик, распоследняя наша надежда – доктор Фабр. Что стоит ему замолвить словцо куда наверх? У него, чай, знакомств, как у нас налоговых блох, – смущённо паясничал Август, морщась в зеркало. Бэйб, разумеется, безмолвствовал. Он был сыт и дремотен.

В студенческие годы Август с Фабром ходили в радикалах. Первенствовали на демонстрации в защиту права на некрогамию, устраивали кислородные голодовки в знак протеста против эксплуатации акефалов. Тогда многие мечтали об окончательной эмансипации природы, а их лозунг «Организмы всех видов, объединяйтесь!» представлял из себя ампутированную от контекста цитату из «Биостратегии» великого Гольда, ниспровергателя всех идолов и разработчика трёх синдромов. Эх, молодость!

На исходе их молодости Фабр подался в науку, в лабораторию кумира своего, Гольда. И пока Август маялся, проваливая один бизнес за другим, но всё по мелочи, лабораторию сотрясали открытия, окатывали премии, трепали шквалы славы и, в итоге, поглотило половодье скандалов. Однако, когда осела муть, изменившиеся времена и неизменная фортуна вынесли доктора Фабра на теперь уже твёрдую почву. Он бизнесмен. Тоже. Если Августа считать таковым. Они, можно сказать, коллеги. Один «Внутренний мир» у обоих, хотя они и на разной его высоте.

– Спасибо, что так быстро принял. Я был уверен, что придётся прождать год, как это обычно бывает у вас в компании… у нас, то есть.

– И тогда как раз исполнился бы десятилетний юбилей нашей последней встречи.

У Фабра самодовольное, точёное и при этом томное лицо триозоновского «Эндимиона», да и тело, наверняка, такое же – он всегда нравился мужчинам. Ещё он когда-то отличался чудовищной памятливостью, прослушанные лекции удерживал в голове вплоть до экзаменов, мог любого сделать в бридж, но брезговал игрой на деньги. Любимец профессоров и фортуны. И вообще, полная противоположность Августу. У него был один-единственный недостаток, причём неизвестно какой, но столь откровенно скрываемый, что все подозревали его огромность.

Фабр, рассеянно кивая, слушал сбивчивую автобиографию однокашника в течение десяти содержательных, как годы, минут, но на теме иссякающих кредитов и несправедливого штрафа прервал его вежливым покашливанием.

– Что? Неоперабельный случай? – Август опустил взгляд.

– Наоборот! Слушай. Я сам давно хотел тебя пригласить.

Август увлечённо разглядывал пол – плоский аквариум, густо заселённый исполинскими кишечнополостными незнакомых ему видов.

– Интересное дело с гольдовыми, знаешь? – продолжил Фабр, правильно поняв молчание, – Как мода прошла, как начали их сдавать в приюты, так их словно мор выкосил. Не могут без родителей. С тех пор давно уже химзакон действует против мутации, чтобы ни у кого больше не рождались такие чада. Чтоб не рождались и не страдали, понимаешь? Даже если кому и захочется.

Август вздохнул. Телеса в аквариумной толще задумчиво колыхались.

– Вот бы против таких как я химзакон выпустили! Чтоб не рождались такие невезучие.

Фабр одобрительно кивнул, затем, будто спохватившись, покрутил головой.

– Кто предугадает капризы моды! Вот граждане с синдромом Гольда опять востребованы, а их, опа, нет в природе! И закон так быстро обратно не дезинфицируешь.

– Понадобились? – Август поднял глаза.

– Да, – просто ответил Фабр.

– Мой тоже? – выказал догадливость Август, вновь потупившись. Пора разыгрывать идиота. Фабр поверит. Он никогда не считал Августа интеллектуалом.

– Хорошо, батенька, -- причмокнул доктор, – Пойдём длинным путём.

В ресторане, лупанаре и после, отмокая в тонизирующей слизи микологической бани, приятели болтали, казалось бы, исключительно об общей юности. О науке. Женщинах. Смерти. И мире. Платил, разумеется, доктор. «Здорово было! Увидимся как-нибудь!» – попрощался Август. «До завтра!» – спокойно ответил Фабр.

Дома, поглаживая молчащего Пупсика, Август сложил обрывки давешнего разговора и не без самодовольства отметил, что несмотря на одуряющий вихрь удовольствий, ни словом не выразил однозначного согласия.

– Ха! За идиотов нас с тобой держит! Ты представь, он хотел…

***

«Чего?» – «Не читал о суде над Гольдом?» – «А, четвёртый синдром…» – «Нет. Эффект Фабра».

Небольшая генная правка, объяснял не пьянеющий Фабр, сделает кровеносную систему, да и весь организм гольдового окончательно пластичным. То есть тем, к чему его предназначил бы сам Гольд, продумай он свой синдром на шаг вперёд. В итоге бэйб не умирает, а разрастается, окончательно теряет человекообразную форму, выпускает побеги. Его мозг почкуется и даже, как бы это сказать, метастазирует. Он будет всё во всём, – втолковывал Фабр, перекрикивая фальшиво стонущую нимфу. Ведь единая сигнальная система уже готова, она растворена в воздухе, это потоки феромонов, плазмид и вирусоидов. Невзначай он подавит все мешающие химзаконы, у женщин пойдут рождаться другие гольдовые мутанты, много. Сколько нужно. Их не остановишь. Пример тому институт Гольда: уж где-где, а там точно поддерживалась образцовая герметичность, но всё равно случилась утечка – и надо же, прежде должной подготовки. Вхолостую. Ничего, кроме скандала и суда. Всю колонию подопытных бэйбов разделили и развезли по приютам, а команду экспериментаторов распустили. «Хорошо Гольд умер во время процесса, и никто до конца не понял с чем имеет дело. А мне – пожизненный запрет на контакт с генетическими материалами – пенитенциарная аллергия. Для кого как, а для меня это смертный приговор». И Фабр погрузился в грибную суспензию с головой на целую минуту. Но сами пузыри над ним шпокали, точно звонкие знаки препинания в красноречивом докладе.

Гольдовые способны срастись в единый организм, в своего рода ризому, но не станут. Они совершенно тупы, вернее, безвольны. «Мы – их воля. Ты. Он тебя любит. И он послужит, так сказать, ядром».

На всё Август отвечал недоверчивым смехом.

«Представляешь, – почти пел Фабр под аккомпанемент сушилки, – Ты станешь выше всех кодексов и законов. Сам будешь законодателем. Или освободителем. Кем пожелаешь. Я знаю твои слабости. Так вот, сможешь иметь каких угодно нимф… Создавай сам или бери готовых. Да что там – человечих, самых что ни на есть живорождённых! Сами придут. Не из страха и корысти; бэйб невзначай… убедит».

«А в чём твоя слабость?» – осмелел Август.

Доктор снисходительно улыбнулся.

«Я, признаться, очень умирать не хочу. Глубинный ремонт генома невозможен из-за аллергии этой, из-за запрета, а врождённый ресурс у меня не ахти, лет на пяток. В симбиозе с глобальной ризомой я протяну подольше. Ровно столько, сколько она сама». – «Целую вечность что ли?» – «Ну, хотя бы половину».

***

– В общем, сказки какие-то, Пупсик, – беспокойно промолвил вслух Август, прервав получасовое безмолвие.

С реки снова наполз туман, пахнущий настоящими, сказочными, целомудренными нимфами. Пупсик уже беспробудно дрых. Или нет. Поди пойми его.

– Ладно. Пойду…, – Август чуть не добавил «к маме».

На сей раз во сне всё было почти осязаемо, чётко. Возможно, из-за выпитого накануне, -- рассудил, не выходя в явь, Август. Асси ворочалась на взбитом ложе, сопела, перебрала разок тонкими ногами. Она будто отзывалась на его прикосновения-взгляды и очень хотела пробудиться, ещё немного, вот-вот…

А утро началось резко, как вспышка, – с Фабра.

– Когда мне подъехать? – деловито осведомился он из сгустившегося облачка визио-вирусоидов. Повеяло духами «Моби Дик».

Выпутавшись из всклокоченного одеяла, Август присел на кровати. На часах около пяти. Прохладно, сыро и совершенно непонятно, как быть.

– Куда?

– На ферму.

– Зачем это?

– Я не верю, что ты забыл. И что не понял. Значит так. Вчера я не услышал от тебя согласия. Но и отчётливого отказа не услышал. Хорошо, подумал я, дам ночь на размышления. Справочную литературу человек почитает, оценит перспективы. Я тебе не менее нужен, чем твой мутант – мне. Ну сдохну я через пять годков, но ты-то, поди, ещё раньше! В канаве! И Пупсик следом! Ладно. Обо всём же вчера было говорено. Пока. Свяжись со мной по прямому каналу, когда надумаешь. До скорого!

Визия распылилась.

– Нельзя так рано людей будить, – промямлил Август в слегка пахнущую дорогими мужскими духами пустоту.

В крольчатнике, куда он с нехорошим зудом в сердце ввалился через час, делать было особо нечего. Урожай по сравнению со вчерашним ещё на треть меньше. Август сшиб ногтем подвернувшуюся налоговую блоху, собрал паданцы, прошёлся с щёткой вдоль конвейера и сел за разделку. «Разыграть решил», – думалось об однокашнике. Крышу поклёвывали первые дождевые капли.

Когда Август загрузил свой необильный продукт в транспортный раструб, тот было судорожно сглотнул посылку, но тут же вытолкнул обратно. «Заказ отменен» – проступило сообщение.

«Давно?» – рявкнул Август. – «Сегодня в 5.15», – гласил ответ. – «Надолго?» – «Окончательно».

В холодильнике белело затхлое ничто. На денежном счету трепетали маленькие циферки, которых хватало едва-едва на погашение очередной штрафной выплаты. Зато ревизия кухонных шкафчиков дала обнадёживающий результат: несколько упаковок коллагеновых хлопьев с почти не истекшим сроком годности.

– Сегодня каша – и не вздумай блевать, придурок! А то продам тебя с потрохами! Во-от... Да-а… Ложечку за маму… Да-а…

После более-менее гладко прошедшего завтрака, Август вывалился на двор покурить. «Может, у соседа занять? Хотя сейчас всем кролиководам туго». Чудовищно-невинная, пуссеновская синева небес побуждала заняться чем-нибудь разумным: прибраться во дворе, заложить зоомобиль.

На стене крольчатника вспыхнула и заворковала визия:

– Согласно обновлённым протоколам исполнения наказаний вся сумма штрафа должна быть выплачена единовременно до конца месяца.

– И когда это их обновили?

– Сегодня в 5 часов 35 минут.

– Ага, – сказал Август без удивления.

Сигарет раскрошилась пальцах. Последняя, да.

– И? – предложил он никому.

Никто не думал мешкать. «Взнос за воздухоочистку увеличен….» – эта весть почему-то сопровождалась ароматом незрелой дыни. Резиной повеяла «Задолженность по медицинской страховке зоомобиля…»

Морщась от каждого нового сообщения, Август подмёл двор, постриг лужайку. Протёр окна в доме. Оставил их распахнутыми: пускай надышится ребёнок, пока не похолодало.

Бэйб слегка подёргивался, булькал, чувствуя чужое беспокойство и отзываясь на него. Вблизи отца он не издавал своих стонущих вздохов – злить что ли не хотел, поди его пойми.

– Фабр сумасшедший. Всё кончится очень плохо. Что делать-то будем… сынок?

До вечера поступило не меньше десятка требований от всех инстанций, способных хоть что-то потребовать. Даже налоговая пыталась журить фермера за совершенно неумышленное блохоубийство: «Но она утонула в протеине!» – «Вы допустили халатность, создали неблагоприятные для поглощения налогов условия!»

Наконец, отметилась служба тератологической поддержки: «Не передумали насчёт интерната? Тогда в пятницу к вам приедет наш инспектор для осмотра жилья. По обновлённым нормам для содержания детей с синдромом Гольда требуется специально оборудованное помещение. Ещё им предписываются прогулки». – «Но нужен не меньше как «элефант», чтобы эту тушу вывезти!» – «Именно, и надеемся, что вы предъявите инспектору указанное транспортное средство».

***

Дня через три, когда запасы хлопьев иссякли, Август попробовал готовить крольчатину. Он обрывал тушки, молол их в миксере и удивлялся приемлемому вкусу итоговых фрикаделек. Но Пупс отвергал кушанье с наипротивнейшим визгом.

– Знаешь что? – отчаялся Август, – В кормусе на неделю протеинового заряда. Я протяну к тебе конец. Не захочешь, пойдём сдаваться их милости Фабру.

Небо позеленело, как зацветший пруд, и зябкий узенький серп заставлял вспоминать «Вечер утраченных иллюзий» Глейра.

-- Сынок, я понимаю, ты ни бельмес наших делах. Но ты принюхайся – чуешь, чего мне надо? Можешь? Навоняй так, чтоб… Напоследок, а?

В молчании бэйба и его мерном дыхании чудилось желание помочь. «Да, малыш, да?» И заботливо проверив подведённый кормус, Август помчался с ветерком в ближайшую деревню. Ветерок бодрил и внушал странную, похожую на щекотку, надежду. Хотя бы на нынешний вечер.

Выбрав бар по наитию (вывеска пахла морем), он взгромоздился за стойку рядом с кудрявой брюнеткой в облегающем, всюду закрытом и длинном, а от того ещё более дерзком, платье. Она тыкала заострённой соломинкой коктейль, в котором копошились, агонизируя, ароматические личинки, ёрзала и явно томилась неосознанным ожиданием.

Поэтому он сразу признался ей, что она копия, или даже оригинал «Венеры» Кабанеля и на его вкус совсем не зря эта картина победила «Олимпию» Мане на знаменитом парижском салоне 1863 года. Он поставил её в известность, что Киприда питала страсть к смертному фермеру Анхизу, и их сын потом основал Рим… Ладонь смертного ненавязчиво легла на твёрдое, как у скульптуры, колено.

Девица минуты три слушала, потом её тёмный вместительный рот разверзся, словно лопнув, и хохот забрызгал лицо Августа холодной изморосью слюны.

На полпути домой «вульфила» рухнул и забился в агонии, прижав ездоку ногу. До дому Август прихромал за полночь. Обиженный на сына, направился от входа прямиком в спальню.

-- Ладно, -- сказал он, сидя на всклокоченном ложе и шевеля пальцами пострадавшей ноги. – Завтра всё наладится.

Предутренний сон, как стало уже привычным, был полон Анастасией: она с открытыми глазами полулежала на канапе в позе «Венеры» Пьеро ди Козимо, вся бдительный покой, точно самоуверенная роженица в свой звёздный час. Она щурилась на аквариумный камин, на тягучий балет прохладных огней, а Августу было неловко за давешнюю вылазку, за клейкие комплименты чужой женщине, за Дурёху и всех других. «Но ведь я вдовец! Мне нужно… Или нет… Прости!»

Проснулся Август необычайно поздно, но с лёгкой головой. На потолке пристроилась смирная ленточница. Из открытой форточки струилась прохлада с молочным привкусом, будто напоённая облачной белизной.

– Сейчас я! – авансом огрызнулся Август.

Тишина показалась особенно мягкой. Всё наладится. Всё…

В тележке Пупса на матрасе блестела прозрачная плёнка. Она уже успела слегка подсохнуть. Сквозняк гонял по ней радужные волны и морщил поверхность. Вокруг кормусного соска плёнка утолщалась, мешая вытекать подпитке.

От отчаяния захотелось смеяться. И Август смеялся. Он обжирался смехом и захлёбывался им.

Похохатывая, он за гроши сбагрил соседу поломанный зоомобиль. Хмыкая, поглощал глоток за глотком дешевейшую водку. Едва на подавился, представив, какую гримасу скорчит Фабр, поняв, что всё лопнуло, ха-ха, сдулось! Шпок! Пф-ф! И уснул Август, не разуваясь, подрагивая от смеха. А она, конечно, не пожаловала в ночном видении, ни с утешением, ни с упрёками

Очнувшись в полдень, он, прежде чем связаться с Фабром, решил поджечь ферму, чтобы разговор проходил на фоне пламени и долго слонялся по помещениям в поисках горючих предметов.

С крольчатником придётся повозиться: здесь влажно. Кормус набух. Всюду капает. В лотке – розовый комок. Последний. Точка.

Машинально Август подобрал паданец, сел за стол, поднёс скальпель. И замешкался. Это был не крольчонок. Это походило на… эмбрион человека.

В паху вмиг распустился цветок холода, и Август едва не обмочился. Сработал биохимический приговор, зачуяв в эмбрионе женский хромсомный материал. Сейчас и полиция не замедлит.

Август усмехнулся. Будто они ещё чем-то могут его напугать!

Он знал, что нужно делать, хотя и не знал – откуда. Так не делают. Это не сработает. Но смех снова взъерошил ему нутро, толкнул руки. В синтезатор его! Только быстро!

– Э-э-ах! – раздался едва уловимый звук. Нет, не «едва», а вообще неслышимый – как тополиная пушинка выдох-смешок. Откуда? Показалось? Звуки те же, а тембр… давно его не звучало. С тех пор как ушла Асси.

Пока синтезатор тикал, Август продолжал обход фермы, забыв о начальной цели. Он считал, нет, читал минуты, словно мантры, и «59» напоминала рожу гойевского «Сатурна», «88» казалась похожей на стопку фруктов с какого-то импрессионистского натюрморта. Каждые четверть часа он приближался к воротам, чтобы, когда приедут полицейские, затеять вязкую юридическую полемику и задержать их насколько получится. Больше ни о чём не думалось.

Полиция не приехала. И жутковатое онемение в паху вскоре рассосалось.

На закате тиканье прекратилось. Кожух автоматически расстегнулся, на пыльный пол закапала розоватая слизь.

Анастасия оказалась немного старше, чем помнил Август, немного бледнее, чем написал бы Бугро. Страшно будить.

«Совершенная копия, – устало и одновременно возбуждённо соображал Август, кусая губы, – Как ему удалось так рассортировать родительские гены, чтобы выделить её? Что он, вообще, такое, сынок наш, возродитель? Хотя она всего лишь копия. Да, копия?»

Асси дёрнулась, присела рывком, схватилась мокрыми пальцами за край и перегнулась – её стошнило водами. Моргая и булькая непрочищенным горлом, спросила:

– Где он?

-- Э-э-ах! – звал он. Тихо-тихо. Но отовсюду.

***

Рассвет изукрасился потоком лаконичных сообщений. Кредит продлён. Инспекция откладывается. Они проговаривали это озадаченным тоном, будто сами впервые слыша, хоть и из собственных уст. Август не задавал вопросов. Он сидел рядом с женой, держал её за руку. Спокойная, она попивала бульон и поглядывала по сторонам. За годы её отсутствия здесь мало что изменилось. Чуть-чуть потускнела декоративная плесень на стенах. Семейный портрет – с грудным Пупсом – на том же месте. Рядом бледный прямоугольник, где прежде висела грамота за образцовое содержание дитяти с синдромом. Она молчала. Прислушивалась.

После завтрака у входа всхлипнул печально знакомый ультрамариновый «целакант». По причине, надо полагать, похолодания, офицерша была в жакетке, скрывающей модные подмышечные заросли, и говорила вежливо. Ноздри её раздувались.

– Вам потребуется немного холодной воды.

– У меня, знаете ли, гостья….

– Верю, а вода в доме есть?

Август на ватных ногах, как можно неторопливее, проводил визитёршу от ворот к дому. Не давая опередить себя распахнул дверь в гостиную. Анастасии не наблюдалась. В туалете? Но если офицерша вздумает осмотреть крольчатник…

– Возьмите воды и запейте.

– Ч-что?

– Вам амнистия. Её лучше запивать чистой холодной водой. Вот, получите. Честь имею.

***

До обеда Август всё думал и не мог решиться заговорить с женой. Нимфы ускоренного роста такие дуры получаются, такие тупицы. Если она не она… Но как она может быть она? Ведь её самость, её неповторимая личность разрушена, исчезла – давно и далеко. Но с другой стороны, кто знает, что такое личность и смерть? Фабр как-то мутно излагал.

Август курил на дворе почти безостановочно. Фортуна-то разгулялась не на шутку. Вот и сосед – подогнал починенный зоомобиль и большого труда стоило заставить его принять назад хотя бы ту сумму, что он дал намедни. Даже фискальные блохи как будто оставили ферму. Вот только новых заказов не поступало. Пока.

Скорее для того, чтобы отвлечься, чем с определённой целью, Август произнёс номер Фабра.

– Привет. Знаешь… это… Он лопнул. Это…

– Знаю, – оборвал Фабр, дрогнув скулой, как если бы это у него в голове вдруг лопнул некий сосуд.

– Откуда?

Фабр пожал плечами. Он выглядел обескураженно. Ни тени заносчивости.

-- Тебе нужно что-нибудь?

– Уверенность. Что такое смерть. И что такое «я».

– А ещё?

– Ну, кредит. Заказы. Лицензию на дизайн нимф. Я бы такое мог! Вот только нужно точно знать…

От Фабра пахло теми же безупречными духами, но куда сильнее, чем на днях. Вроде как от именитого покойника, выставленного для прощания с благоговеющей нацией.

– Всему своё время, Август, – вздохнул доктор. – Тебе вредно философствовать. Иди-ка работать! Кроличья ферма – вот твой верхний предел. Удачи!

– Живём! – закричал Август, с нарочитым грохотом врываясь в гостиную.

С кухни выглянула Асси. Двумя пальцами она держала фрикадельку над чашкой бульона, в точности повторяя жест Клеопатры с жемчужиной. Тоже в синей шали. Тоже неизвестного мастера.

– Но где же он? – повторила она в сотый раз свой вопрос, дожевав, – Он обещал поскорее.

– Куда уж скорее, милая!

Если им дать дозреть, они получаются такими, такими...

Лихорадка проходчиков

На корабле все-таки кормили. Причём гораздо обильнее, чем на курсе интеграции. Поэтому Авель, соблазнившийся горсткой риса с мясом неведомого происхождения и булочкой с джемом, остаток полёта провёл в туалете.

Авель телесные муки выносил стойко, но расставаться с едой очередной раз ему было искренне жаль: стоило неделю поесть, как голод вновь стал ощущаться весьма остро — прямо как тогда, когда он с первого планетарного задания вернулся. Значит, вскоре ему придётся есть снова — и снова рисковать пробкой вылететь из-за стола, чтобы не заблевать ковры.

Прав был Высший. Соблазны планет оскверняют плоть.

Авель осквернён до мозга костей. Даже сейчас, отчаянно блюя, он думал об одном: есть ли на Вероне мясо. Оклемался он как раз к посадке.

По пустынным улицам, буквально испаряющимся под жестокими летними лучами, бродили тени закутанных в ткани людей. Не было ни одной открытой руки, ни одного приветливого оголенного лица — словно среди привидений гуляешь. Они и не врезались друг в друга лишь чудом, шагали торопливо, шурша складками.

Авель решительно не представлял, как в таком городе искать псиоников. Большая часть людей явно из нор своих носу не кажет, и совершенно разумно — за десятиминутную прогулку Авель успел ощутить, как жжёт неосторожных путников местное светило. Значит, на улице никого не поймать.

Вручить полиции аппаратуру и отправить проверять дома, пока они вдруг не найдутся?

На Вероне псионики появились неожиданно, как торнадо — как, в общем-то, и везде. Скорее всего, в начале колонизации кто-то проморгал среди осуждённых на ссылку кого-нибудь их низших псиоников — их не так уж сложно не заметить, их только аппаратура и отличит от нормальных людей.

А от них уже уродились вот это все… Мифы о чудесных излечениях, о забытых горестях и о дарованном великими странниками спокойствии.

Пока Авель старательно остывал в холодных внутренностях мелкого магазинчика, один из великих странников как раз решил почтить город визитом. Пыльные босые ноги, бодро шлепая по плитке, вошли в магазин и направились прямиком в стойке. Другие посетители оборачивались на костяной перестук подвесок и сухой шорох кожаной накидки, играющей, видимо, ту же роль, что и обильные ткани других жителей.

Авель наблюдал за гостем издалека, облокотившись на морозильник с мороженым. Как он понял, что это псионик? Да очень просто. Местные хоть и варвары, но не дураки, босиком шнырять не будут.

А путник сбросил с головы капюшон, открывая взглядам ритуальную живопись на лице и шее — и взгляды посетителей, лишь завидев бело-синие полосы, стремились потупить взгляд. Кто на коробку хлопьев, кто на буханку хлеба, а кто просто в стену.

Империя надеялась, что статус изгнанников вразумит всех этих шаманов — кто не предпочтёт кровожадным пустошам гостеприимную цивилизацию и изобилие? Часть псиоников и впрямь на это купилась. Но часть…

Шаман-псионик, увешанный с ног до головы ожерельями из клыков и когтей, покосился на Авеля равнодушными рыбьими глазищами. А скан его на пару секунд оплёл Авеля целиком, впитывая эмоции — обычный человек и не почувствовал бы этого фантомного тёплого касания. Приветствие, смешанное с любопытством.

Поразительно. Однажды ведь все люди будут такими, как он — будут слышать намерения и мысли… Жаль, что эти способности наследуются так неохотно и приходится идти на крайние меры, чтобы хоть немного приблизиться к могуществу, данному псионикам с рождения.

Шаман-псионик задумчиво прошагал по рядам, оглядывая полки, и наконец вернулся к прилавку, чтобы забрать с крутящейся стойки ещё и пачку сигарет — а в денежную ячейку кинуть несколько мятых купюр.

И все в полном безмолвии. Все это время продавец читал допотопную бумажную газету, и лишь когда за шаманом закрылись прозрачные двери — он соизволил сгрести деньги, пересчитать их и запихнуть в кассу.

Авель задумчиво тронул плоские железные штырьки, торчащие из-под кожи у основания черепа. А потом уверенным, широким шагом приблизился к кассе, откуда на него воззрился такой же сонный от жары ржаво-красный абориген. Цивилизованная белая рубашка на нем выглядела не лучше, чем на обезьяне.

— Вы только что продали этому парре хлеба и сигарет, — проговорил Авель на междуязе, раздельно и внушительно, чтобы его точно поняли. — Вы же знаете о запрете торговли с изгнанниками?

Продавец сонно мигнул. На мгновение во взгляде его сквознула неприязнь — значит, все же заметил «парре». Безрассудно неуважительный способ обратиться к местному божественному авторитету.

— Какой же это изгнанник, господин? — голос продавца остался обманчиво миролюбивым. — Это же шаман. Грех шамана, с добром пришедшего, из дома гнать.

— Он пришёл не с добром, а с деньгами, — парировал Авель. — И что вас пугает больше, стать грешником или преступником?

— И то, и другое не сахар, господин, — протянул тот, даже с места не поднявшись — не собирался он явно ни полицию на себя вызывать, ни кидаться вдогонку за шаманом. — Вот только имперской полиции ещё дождаться надо, а небеса всегда все видят. И небеса видят — я не продавал ничего изгнаннику. Я даже не разговаривал с ним. Неужели господин видел иначе?

Почему-то Авель не сомневался, что полиция скажет ему то же самое. Вот из-за этого тут ещё полно неучтенных псиоников, хотя Империя с каждым годом ужесточает законы и без того строгие… Строже — только при рождении каждому чип вживлять. Вот только мало у кого прям при рождении Силы проявляются.

Авель дернул уголком рта.

— Вы мне выбора не оставляете. Мне придётся доложить об этом инциденте префекту,

Продавец и вовсе рассмеялся, как оказалось, не зря.

Ибо префект, самый могущественный человек на всей Вероне, оказался сгорбленным старичком за восемьдесят, совершенно неспособным на диалог. Авель искренне пытался, но тот даже слышал через раз — а, может, просто умело симулировал, чтобы не отвечать на сложные вопросы. Только подливал чаю, от одного запаха которого Авеля манило на родные просторы, в туалет, в объятия белого друга.

Поняв, что на тему курящих импортные сигареты псиоников у старикашки ничего не добиться, Авель бросил:

— Кстати говоря, что у вас тут с «лихорадкой проходчика»?

Глухоту префекту как рукой сняло.

— Ужасно, светлейший господин, — вздохнул префект. — Лекарства до сих пор нет, хотя мы сделали все, как приказывали господа из Столицы.

— Пробы воздуха и пробы с трупов в анализатор загонялись? Антибиотики широкого спектра? — на всякий случай процитировал Авель.

— Все, светлейший господин.

Анализатор, конечно, неидеален и работает лишь с известными науке возбудителями, но Авель почему-то был не удивлён, что против таинственной болезни ничего не помогает…

— Я хотел бы спуститься в шахты. Это возможно?

— Боюсь, что нет. Они закрыты на месяц после прошлой вспышки, так много людей погибло…

— Месяц? Вы останавливаете терраформирование так надолго из-за кучки трупов? — Авель нахмурился.

— Верно, господин, — невозмутимо ответствовал префект. И в глазах его сверкнуло нечто похожее на то, что сверкнуло в глаза продавца при слове «парре». — Я не могу гарантировать вам проход в подземелья, но могу предоставить информатора. Он сейчас не очень, подружка у него как раз в прошлую вспышку проходчиком заболела, — сочувственно покачал головой префект. — С края бездны от горя бросилась во время очередного спуска… Но он сможет все хорошенько рассказать.

Много лет уже под землю ходит. Рэем кличут.

Авелю не понравился этот отказ. Месяц… Как раз столько он должен тут находиться, чтобы составить хороший отчёт. Правда ли местные так долго и усердно скорбят по погибшим, или же… Им просто нужно оставить тайны шахт при себе?

Рэй оказался мальчишкой лет восемнадцати, пыльно-рыжим, взъерошенным и рыбьеглазым, как и все веронцы. И хотя на нем была настоящая форма проходчика — ободранный свинцовый фартук и громадный плащ, обшитый тяжёлыми пластинами, Авель оглядел его с сомнением: это вот это-то чудо ему предлагали, вместо полноценного исследования «проходчика»? Говорил он тихо, опустив плечи и голову, почти на Авеля не смотрел… Мямлил и мямлил про то, как уколы не помогают и как с больных кожа слезает, аки с жареных цыплят.

Авель, конечно, на многое от варваров не надеялся, но слушать детские байки и страшилки, да ещё этим монотонным голосом — это уже слишком.

Поэтому, едва Рэй оставил его на ночь в отеле, Авель двинулся к главной шахте. Благо, Ядро благосклонно сообщило ему координаты.

Там не было ничего интересного. Авель не стал ходить глубоко — заблудиться не входило в его планы — спустился на лифте на три уровня, хватнул пробу воздуха и вернулся обратны.

Формальный жест, на самом деле.

Он и так знал, что ничего в этой пробе не найдут. Не представляет «лихорадка проходчиков» эпидемической опасности, потому что это не вирус и не бактерия.

Это, скорее всего, нечто из области химии. В крайнем случае — некое излучение. Иначе все население Вероны давно перемерло бы от ужасного, сжигающего изнутри заболевания… Выживаемость менее десяти процентов.

Если болезнь имеет отношение к излучению, шаманам хватило бы хорошей бронированной комнаты, чтобы без проблем находиться тут пару месяцев, пока не пройдёт облава. Найти он их сам не найдёт, но для отчета такие догадки важны — Авель мысленно поместил их в очередь. Когда Авель поднимался обратно, первым, что он увидел на поверхности, был Рэй. С огромными глазами, босой и злой.

Он кричал, что он своей дурью и охотой на шаманов подвергает опасности весь город, что небо покарает его и что Авель будет гореть, поджариваемый на божьем барбекю, или что-то в этом роде… Авель быстро устал слушать.

— Послушай меня, ты, деревенщина, — прошипел Авель. — Это не заразно.

— Да откуда ты знаешь, ты здесь без году неделя! — внезапно мощно рявкнул Рэй. Он совсем не был похож на себя днём. Видимо, сбруя из кожи и свинца и легким его не давала расправиться до конца, вот он и был так тих до этого. — Все вещи, побывавшие под землей, полагается прокалить. Или сжечь. В том числе… Незащищенных людей.

— Что? — Авель вздрогнул. — Почему… Почему вы не докладывали об этом Столице?..

Рэй сощурился.

— Беги скорей, донос пиши.

— Рэй, эти люди не заразны. Я не заразен. Я ничем не могу навредить.

— Шаманы лучше знают, — очень тихо проговорил тот.

— Шаманы?! — Авель буквально вскричал. — Вы сжигаете людей только потому, что так вам сказал какой-то жирный хряк с ожерельем из свиных позвонков?!

— А кого нам слушать? Жирного хряка с ожерельем из платины?

Авель невольно фыркнул. Какое точное описание министра здравоохранения…

— Рэй, это излучение планеты. Ведь заболевают только те, кто спускался под землю, разве нет? Тот неохотно кивнул. Авель продолжил, растолковывая, как ребенку:

— Если бы это была заразная болезнь, она давно уже бушевала бы на поверхности. Но болеют только проходчики. Те, кто работают с климат-контролем и гравитаторами. Этих данных достаточно, чтобы все понять.

— А если есть что-то еще, что вы упускаете, умный господин? — очень мрачно ответил Рэй.

— Единственное, что я упускаю — это почему ваши политики слушают изгнанников-псиоников. Все остальное ясно мне, как день.

— Не называйте их изгнанниками… — тяжело проговорил Рэй. — Это вы изгоняете их, не мы. Они носители сил божьих. А вы — безбожные грешники.

— Это тоже вам изгнанники наплели? Как же все запущено… И вообще, кто тебе сказал, что я тут. Рэй сверкнул глазами и произнёс:

— Шаман сказал, что тобой движут злые духи. Что твои помыслы кто-то сверху дёргает за ниточку.

Авель машинально потёр затылок и торчащие из-под кожи импланты. А перед глазами почему-то ясно встал тот самый шаман из магазина…

— Вот же сучьи дети эти псионики…

Рэй вдруг толкнул его к краю, Авель даже потерял равновесие на секунду. А потом на удивление сильная рука проходчика удержала его, в последний момент, за ворот. Авель рефлекторно схватился за мощный кулак, но потом в голове вдруг прозвучали слова префекта…

— А разве твоя подружка не сдохла так, а? — Авель вдруг отпустил кулаки, смявшие его ворот, и расправил руки, словно крылья. В глаза Рэя мелькнул страх.

Авель ухмыльнулся. Точно знал — не отпустит.

И Рэй не отпустил. Выдернул так мощно, что Авель кубарём покатился, пока в столб не врезался. А пока его святейшество посланник не поднялся, Рэй добавил ему смачный пыльный пинок по заднице.

— Вот подонок, — бросил Рэй, прежде чем исчезнуть в ночи.

***

Авель нервно засмеялся, хотя смешной эта ситуация перестала быть ещё неделю назад.

— О да, это мне положительно нравится, — процедил Авель сквозь фальшивую улыбку, удаляя отвергнутое «в связи с нехваткой суден» заявление и берясь заполнять новое.

Шёл второй месяц со дня его визита, хотя Авель совершенно не планировал тут задерживаться.

— Ты говоришь, как придурок, — не выдержал Рэй, который так и продолжал бегать за ним хвостиком, словно боясь, что посланник вновь учинить какую-то глупость.

Иногда Авель думал, что, если внезапно распахнуть ночью дверь в коридор, Рэй будет за ней, как ядовитый ящер, настойчиво преследующий укушенную добычу.

Распахивал. Не было, к счастью. Но смотрел Рэй и впрямь так, будто ожидал, что Авель вот-вот свалится замертво.

Они не разговаривали ни о чем, произошедшем в ту ночь, и префекту Рэй явно не жаловался тоже — иначе все пожитки Авеля давно оказались бы в печи. Видимо, боялся признаться, что не уследил за пронырливым гостем.

— Правда? — Авель равнодушно куснул стилус. Заявление на очередной вызов корабля из Столицы интересовало его куда больше. Предыдущие как в воду канули. Ему даже ответа не дали, не то что транспорта. А еще…

Авель задумчиво почесал затылок и потер пальцами круглые и плоские, как допотопные батарейки, модули связи. Его давно не «коротило».

— Никто не говорит «положительно нравится».

— А как же я? Я говорю, — парировал Авель, выделяя в заявлении гораздо больше допустимых видов транспорта, чем в прошлый раз. Он был уже готов хоть вплавь в одном скафандре.

— Это у вас в Столице так принято, что ли?

— У нас, в Столице? — у Авеля вырвался смешок.

О, нет, бедный, грязный подземелька. «У нас» — это там, где желудок и поджелудочная норовят атрофироваться оттого, что месяцами не видят нормальной еды. «У нас» — это где вид за окном меняется каждый день, но нормальный человек вряд ли назовёт отличия, ведь нет дураков считать мириады звёзд.

«Левиафан». Одинокий корабль-наблюдатель, так и не приземлившийся ни на одну из планет Империи. Пристанище Ядра.

Авель поднял голову. Рэй стоял перед ним с таким видом, будто еще слово — и кофе в его руках окажется на белой одежде и такой же белой физиономии Авеля.

Но Авелю просто всучили чашку прямо в руки.

— Угощайтесь, благородный господин, — едко выплюнул Рэй.

Когда за Рэем сомкнулись стеклянные перегородки, Авель на секунду увидел самого себя в голубоватых тонах. Уже не такого бледного… Авель потрогал лицо, будто не веря, что это он за пару месяцев из благородно-бледного, изможденного ответственностью правителя превратился в аборигена, чья рожа краснее толченого кирпича. Да и волосы выгорели…

Авель задумчиво погладил тускло-серые волосы.

А, может, его сдали? Например, та новенькая, Лотта? Авель поморщился: столичных проныр он никогда не любил. Совершенно распущенный народец, пришли на самую обустроенную планету — и сидят себе, вырезают из дерева рамки для фотографий. Для тех самых фотографий с обложек статей про семейное счастье. Ни о чем и ни о ком, кроме себя, не думающие паразиты.

И на их физиономии смотрят, завидуя, тэррианцы, в чьих телах заживо роют норы личинки. И на их столы, полные земной пищи, облизываются веронцы: им в новинку, что отбивные могут быть такими мягкими, что их можно просто кусать, не отпиливая громадным ножом…

Ядро ото всех претензий открещивалось тем, что, мол, однажды все законопослушные граждане будут жить в Столице. Все, кто заслужат благосклонность, будут обеспечены и едой, и чистым воздухом, и медициной, а производства, что строятся сейчас руками потенциальных мятежников, перейдут на автоматику, едва только обслуживающие их уголовники перемрут.

Вот только одна проблема: они уже. Даже на Вероне не осталось никого, кто был сослан сюда за грехи — все они уже родились в этом враждебном мире, под этим жгучим солнцем.

Даже Рэй. Даже невыносимый Рэй не заслужил умирать в таком месте.

Авель поскрёб набухающую шишку на бедре и подумал, что надо у доктора местного совета спросить…

***

К доктору он так и не сходил. Лишь увидев, как после пациента окровавленный нож — обыкновенный нож, даже не скальпель — просто суют под кран, споласкивая, Авель вновь возжелал свидания с унитазом.

Такое он и сам сделать может.

В номер Авель возвращался, раздраженно прихрамывая — шишка так знатно подросла, что терлась теперь о вторую ногу, награждая каждое движение болью. Ну ничего, зато ему наконец ригористы тот самый «самообороной ножик»…

Авель перехватил чёрную рукоятку половчее. Он устроился без штанов на диване, в позе крайне неудобной, и с сомнением подступался к шишке с разных сторон, все не решаясь. Нож он продезинфицировал и даже немного прокалил над зажигалкой, чтобы уж точно себе не навредить — оставалось лишь первый шаг сделать… Но его смущал сам вид шишки. Она не походила на обычный подкожный чирей или гнойник — слишком уж большая, твёрдая, будто под кожу ему во сне шарик от пинбола вшили.

Авель сжал зубы.

Ножик без труда полоснул плоть и добрался до тугой, налитой соками капсулы.

Она лопнула без боли, но у Авеля по всему телу мурашки пробежали.

Бинтами ему пользоваться было не впервой, и Авель даже остался доволен результатом. А забрызганный кровью и гноем ножик с чувством выполненного долга полил спиртом и сунул обратно в карман.

Ранка болела, но уже не так — Авель даже смог отвлечься и посмотреть тупую драму на веронском. Ни слова не понял, но каким-то образом оказался впечатлён — наверняка потому, что даже придуманные самим факелом на ходу диалоги были изобретательнее оригинальных.

О да, вряд ли сценарист этого дерьма догадался вложить в уста главной героини на мосту томное: «Ах, хватай меня, ах, неси, а то вредно столько на солнце торчать, волосы нарощенные поотпадают».

Авель искренне поржал и критично покопался у самого себя в башке, пытаясь измерить объём волос.

И тут он ощутил нечто странное.

Боль в ранке вновь начала возрастать. Пульсируя, она разлеталась по всему телу, и вместе с ней Авеля бросало в холодный пот. Внутренности стремительно нагревались.

Авель упал, рвано дыша. Ужасом стиснуло легкие, а через секунду удушающий жар перекинулся и на них, и полез выше, в голове. Это не походило на нормальную лихорадку, вот ни капли — Авель буквально ощущал, как что-то продвигается по его телу, решительно и неумолимо, как прожигающие землю потоки лавы.

Он закричал, как только смог вздохнуть.

И ещё. И ещё.

Никто не откликался — то был дорого номер, с хорошей звукоизоляцией, да и мало ли чем может заниматься посланник Империи в запертом номере…

Почему мало кто рассматривает вариант «стремительно подыхать»?

Авель слабеюще приподнялся, схватил с тумбочки коммуникатор и грохнулся обратно, дрожащими от холода и жара пальцами не попадая по кнопкам.

— Позови кого-нибудь, кого-нибудь, — умолял он сбивчиво. — Позови Рэя!

К счастью, голосовое распознавание никогда не было сильной чертой авелевского коммуникатора, и он без труда подогнул услышанное под «позвони Рэю».

Где-то на другом конце города затрезвонил коммуникатор одинокого проходчика. Где-то на другом конце города мольбы посланника не остались без ответа: его тщательно обматерили, а потом под остывающим в закатных лучах улицам кинулась куда-то бегом одинокая тень. Тяжело хватающая воздух ртом и вздрагивающая от боли в ноге, которую умудрился подвернуть на эскалаторе.

Когда Рэй вломился в представительский номер, Авель валялся кучей трепещущего мяса на полу, у двери — видать, пытался все же добраться до помощи, но не смог даже дотянуться до ручки двери… Он был без сознания, но с бедра бесчувственного чужака тянулась до самого дивана полоска бинта. Размотав оставшиеся два витка, Рэй невольно вздрогнул и отбросил жёлто-красный бинт.

— Плохо, плохо… — Рэй вскочил и кинулся в ванную, старательно отмывая руку. А сверху ещё спирта изнанки с ножом плеснул.

Вновь к телу он подступился, лишь обмотав руки чистыми полотенцами. Поднял под руки — и потащил непропорционально длинного столичного, пересчитывая его пятками ступени. Авель то и дело просыпался и бормотал что-то бессвязно, но не успевал Рэй разобрать толком, как тот снова проваливался во тьму и обмякал.

Внизу к ним неуверенно подступилась какая-то девушка в белом фартучке, но Рэй остановил ее криком:

— Не трогайте его, он… У него проходчик проклюнулся! — Увидев зияющую дыру на бедре полуголого посланника, девушка отступила аж шага на четыре. — Не входите в номер. Вызовите дезинфекторов.

Рэй чуть ли не кожей чувствовал, как неведомые вирусы перебирают крохотными лапками по его коже, в поисках пореза, трещинки, чтобы забраться внутрь. Честно говоря, Рэй в душе не ебал, как распространяется «проходчик», но почему-то от вида сочащейся раны Авеля по коже щекотаться начинало, будто по нему клопы бегали.

Рэй тащил его через весь город, не позволяя своим рукам разжаться. Он тащил его через подступы к пустоши, мимо мумифицированных трупов тех, кого догнали ночью степные сушняки — жмурясь и натужно всхлипывая от ужаса.

Рэй тащился в земли смерти ради этого идиота, который теперь висел, бормоча ерунду — не то чтобы он обычно говорил хоть что-то кром ерунды, но все же…

Рэй поднял голову и поглядел на ночную тень города, высветившуюся напротив звездного неба. Он выполнил долг гражданина, удалил заражённый труп из черты города. Если Рэй бросит столичного тут — никто не будет его винить… Да и сам Авель вряд ли проснётся, чтобы его осудить.

Но руки не разжимались, как Рэй не просил их. Закоченели, наверное. И ноги не переставали взрывать пыль, пока не показались всполохи костра и не послышалось протяжное шаманское пение…

В зубы Авелю сунули какой-то рулет из листьев, заставили сжать зубы — внутри рулета что-то лопнуло и потекло Авелю в горло и по щеке. Рэй подумал, что посланник сейчас подавится и точно помрет, но не посмел ничего произнести — шаманы передвигались совершенно бесшумно, передавая друг другу какие-то вещи, не обмениваясь даже взглядами. Для Рэя это походило на ритуал, который нельзя нарушать словами.

И, как ни странно, Авель все-таки не помер. Даже наоборот, открыл глаза, задумчиво пожевывая рулетик. Блуждающий туманный взгляд окинул кругом соломенный шалаш, наткнулся на Рэя.

Посланник Империи глупо улыбнулся и с набитым ртом проговорил:

— Дратуй!

И тут же выплюнул мясистые листья в пыль.

А к ногам, по внутренней стороне бёдер, вдруг прижалось сплетение веток. Авель с усилием приподнял голову, только чтобы увидеть двух крупных сушняков. Он попытался поджать ноги и отодвинуться, но ноги решительно удержали на месте, и кирпичный громила проговорил:

— Господин, не пугайтесь. Они под моим контролем. Они помогут изгнать « проходчика».

— Ух, бля, и как? Магию творить будете? — пьяно протянул Авель.

Всунутое сквозь зубы обезболивающее действовало на славу, под ним даже перекошенная физиономия Рэя казалась милой и смешной. Авель улыбнулся ему.

— Да не бойся, эй. Сказали ж тебе, дрессированные они, эти твари, — он кивнул на сушняков. — Щас цирк будет!

А шаман с сигаретой сжал ее кончик губами так, что зажжённый конец бодро задрался к самому носу. Мощные ладони вжались Авелю в грудь, словно импровизированные дефибрилляторы — горячие и потные.

Всегда мечтал закончить жизнь вот так — в шалаше посреди пустоши, в агонии лихорадки, и чтоб на животе громадный мощный абориген. Авель заржал от этой мысли, и в тот самый момент иглы сушняков впились в тело глубже — прямо в очаги заразы.

Смех превратился в оглушающий вопль.

Рэй зажмурился, сильнее сжимая руками колени. Так страшно ему не было даже в тот день, когда в бездну сорвалась Милка — она хотя бы не кричала, и кончилось для неё все быстро, с одним глухим «бух» и треском костей, а Авель…

«Проходчик» усердно тянул его за руку в подземный мир, а шаманы — тянули обратно за другую, и от этой разрывающей боли Авель и кричал. Рэй был уверен, что это так.

И знал, что, пока крики не стихнут — война не выиграна. Но и не проиграна. И поэтому молился, жмурясь и утыкаясь носом в колени.

Сушняки наливались кровью, жирея, пока их усики преследовали под кожей остатки болезни. Авель замолк под утро. Курящий шаман, деливший с ним боль, молча упал на бок рядом с посланником, словно труп, но оба они дышали.

***

Иммуностимуляторы держали на удивление хорошо. Офис Авеля давно превратился в небольшой изолятор, а с окружающими он не общался иначе, чем через сопло медицинского респиратора — но он все еще был жив, ходил без сторонней поддержки, и даже ощущение плавящейся плоти отступало на пару часов, стоило принять новую дозу. Врачи обещали придумать что-нибудь посильнее… Еще пару месяцев. Авель кивал, но знал, что уже не доживет.

В полной тишине и с опущенными жалюзями префект Авель взялся за инъектор. Навел короткое жало на истыканное предплечье — все в маленьких темных шрамах.

Двадцать лет. Двадцать лет он провёл в борьбе с отголосками «проходчика» — инфекция все же проникла глубже, несмотря на усилия шаманов. Авель совершил большую ошибку, вскрыв тот нарыв.

И тут в безотчетно густой тишине раздался щелчок, и на затылке мягко щелкнуло зарядом. У Авеля сперло дыхание.

«Передатчик А130-918, предоставьте отчет о пребывании на планете Верона, третьего сектора». Авель не отвечал.

Мимо окна практически бесшумно пролетела бело-серебристая громада автобуса — только стекло задребезжало немного.

Помолчав немного, Ядро повторило:

«Предоставьте отчет…»

Все те же голоса, почти не стареющие. Авель попытался забыть о боли, выгнувшей спину дугой, и пустил их в свои мысли. Прокрутил перед мысленным взором мясистую пелену крон на пустыре, куда когда-то бросали семена на удачу. Показал вырвавшиеся в небо белые столбы — Опоры, на которых вырастут, как на ветвях, новые уровни. Показал спутник, притянутый на орбиту Вероны буквально волоком…

И улицы, грохочущие шагами. Столько детей, скоро им понадобятся новые школы… Кому-то из них суждено трудиться в подземных лабораториях, следя за климат-контролем, кто-то возьмётся усовершенствовать водяные фильтры и научит Верону дышать полной грудью, когда на той не останется ни клочка живой земли…

А кому-то суждено однажды свергнуть на острые скалы тех, кто забрался выше звезд. Кому-то суждено увидеть «Левиафан» в пасти ненасытного огня. Расплатиться за всех, кого отправили сюда вариться заживо, кого кинули на растерзание неведомым зверям, и кого ядовитые перекати-поле жалили за ноги. За тех, кто сгорел в огне «лихорадки проходчиков».

Авель жарко дышал сквозь зубы. Он показывал им их. Выпитого степными сушняками странника, груду облезшего, дрожащего мяса, в которую во время очередной вспышки превратился Тревор. Таращился в бежевый потолок — сквозь него, туда, в черноту космоса, где соединял множественные мнения в одно бортовой компьютер «Левиафана».

Он даже лекарства не ждал с таким нетерпением, как их ответа. Он ждал, что скажет на все это Император, которому все присягали — но которого никто в глаза не видел.

А по внутренностям снова начал разливаться оглушающий жар. Авель на секунду прикрыл глаза, пережидая вспышку…

Пальцы, сжавшие подлокотник, медленно обмякли, а голова повисла на грудь.

Через пару секунд модуль в затылочной доле мозга вновь издал серию импульсов, и в голове Авеля прозвучал все тот же механический голос:

«Благодарим за ожидание, ваш отчёт обработан. Спасибо за сотрудничество, передатчик А130-918».

А потом эфир перехватил другой голос — глубже, живее. И он бросил в пустоту: «Покойтесь среди звёзд, Авель».

Эфир передатчика А130-918 оборвался навсегда, а координаты его чипа были удалены из систем Левиафана.

Через пару минут после официальной смерти командора Авеля по правительственной линии пришло новое сообщение от Столицы. Они хотели забрать тело своего посланника — через двадцать лет после того, как бросили его в этой дыре.

Сообщение осталось без ответа, поэтому через сутки над Вероной нависла сизой тенью громада имперского корабля.

Но они были готовы. И когда посланник Империи приземлился в космопорте, чтобы снисходительно пересказать волю Императора варварам, которые даже электронную почту проверять не умели, его встретили удивительно спокойно. Из группы встречающих выступил вперед мужчина лет сорока, чью загорелую щеку разрывало ожогом белое пятно — шрам от укусов сушняков.

— Префект Авель был заражён лихорадкой проходчиков, — проговорил он ровно, глядя посланнику в глаза. — Его останки были сожжены и дополнительно прокалены под давлением, а прах — развеян над дикими пустошами. Боюсь, нам нечего вам отдать.

Посланник слегка изменился в лице, явно потерянный. Но не потому, что возвращаться придётся без разлагающегося от веронской жары трупом.

А из-за той самой штучки, которую достали из мозга префекта.

Рэй знал, что дело в ней. Посланник знал тоже.

Они стояли и смотрели друг на друга — посланник Ядра, потерявший потребность в пище и воде, и веронский варвар, исполосованный шрамами от «проходчика».

И оба знали, почему Верона не отправляет больше в Столицу псиоников-шаманов. Вовсе не потому, что они закончились.

И оба знали, почему так много молчат между собой посланники Вероны на имперских собраниях.

Вовсе не потому, что им нечего друг другу сказать.

Оба знали, что в мозгу Рэй сейчас такой же передатчик. И что он узнал о звонке Ядра в ту же секунду, что и сам Авель.

Нескоро Вероне простят эту выходку. Но это того стоило.

Рэй улыбнулся в лицо Ядру.

Ловушка для спящей бабочки

- Мистер Горюнофф, присаживайтесь! Разрешите вас поздравить, всего пятьдесят восемь лет, а уже нобелевский лауреат по литературе, можно сказать, в юном возрасте, хе-хе!

Стас пожал сухую твердую ладонь и присел за стол, слегка недоумевая, зачем он здесь находится. Оглянулся через плечо, но провожатый уже удалился, оставив их вдвоем в комнате с улыбчивым джентльменом в темно-сером костюме. Сквозь затемненные окна сто двадцать седьмого этажа открывался пейзаж Стокгольма, зданий первого уровня практически не было видно из-за снующих туда-сюда потоков грузовых гравилетов.

- Не откажете надписать? - и незнакомец протянул через стол яркую книжку. Хм, странный выбор. Обычно все несут нашумевших "Паладинов вечности", а про "Ловушку для спящей бабочки" сейчас вообще мало кто помнит. Сколько же мне было, когда я ее закончил, подумал Стас, двадцать три... или двадцать четыре? Наивный мальчишка, какой я тогда был наивный мальчишка...

- Для кого? - привычно поинтересовался Стас, вынимая из нагрудного кармана золотой "Паркер". Первые сто автографов его порадовали, сейчас же они превратились в рутинную обязанность. В чем-то отдаленно приятную, но уже слегка поднадоевшую.

- Для мистера Никто, - радостно ответил незнакомец по ту сторону стола.

Стас шевельнул бровью, но быстро накатал нужную фразу, завершив ее лихим росчерком. Фанаты попадаются разные. Никто так никто. И только передавая книгу обратно через стол, столкнулся с визави взглядом и вздрогнул. Губы собеседника улыбались, сияли белые зубы, лицо выражало доброжелательность и восторг, но глаза - глаза смотрели на Стаса холодно и изучающе, словно питон наблюдал брошенного к нему в клетку крупного кабана и прикидывал, сможет ли его осилить за один присест. Снова нехорошо заныло в животе, и Стас поклялся себе, что завтра же - к доктору. Как бы не было противно, но надо, надо...

- У меня для вас радостная новость! - воодушевленно произнес мистер Никто, - вам повезло выиграть приз!

- М-м... да-да? - рассеяно отозвался Стас, прислушиваясь к своим ощущениям, - это, э-э-э... деньги?

- Нет, гораздо лучше, - осклабился собеседник, - это бессмертие!

Надо потихоньку сваливать, решил Стас.

- Вы имеете в виду бессмертие творческой личности в памяти эстафеты поколений? - скучающе спросил он.

- Нет, - ответил собеседник, откидываясь назад и извлекая из ящика стола небольшой листок, - обыкновенное практическое бессмертие.

- Мистер, э-э... Никто, вы знаете, всё это очень интересно, но у меня через полчаса речь с глобальной трансляцией, так что я, пожалуй...

В правой руке собеседника появился небольшой нож, и Стас отпрянул. Джентльмен в сером, ни слова ни говоря и продолжая улыбаться, полоснул себя по ладони и протянул в направлении писателя окровавленную ладонь. Порез в течении нескольких секунд на глазах Стаса затянулся, и скоро о ране напоминали только струйки подсыхающей крови.

- Это какая-то магия? Фокус?

- Отнюдь, напротив. Просто зрелая технология. Наноботы, управляемые нейросетью, обученной на десятках миллионов пациентов. Они приведут в порядок ваши клетки, поднимут предел Хейфлика до двухсот, зачистят сосуды от бляшек, вылечат мелкие и крупные хвори, а затем будут поддерживать статус-кво. Одна инъекция - и вы как новенький.

- Сколько? - спросил Стас.

Мистер Никто улыбнулся.

- Нисколько, вхождение в наш клуб бесплатно. Ибо членов клуба деньги не интересуют уже давно.

- Тогда что вам нужно?

- Просто продолжать делать то, что мы делаем уже не одну сотню лет. А именно сохранять лучших представителей рода человеческого. Самых способных бизнесменов, спортсменов, ученых, военных, людей искусства... Нобелевская премия - неплохой критерий оценки.

- И что от меня требуется... для?

- Выражение согласия. И да, небольшая формальность. Вот, ознакомьтесь.

Стас начал читать, и глаза его быстро полезли на лоб. Пару раз он бросал полный изумления взгляд на мистера Никто, но тот только радостно кивал, мол да-да, читай дальше, там самое интересное. Текст на листке фотрама А4 был сух, сжат и перенасыщен смыслом, поэтому некоторые фразы приходилось перечитывать два-три раза для полного понимания.

- "Физические уничтожение"? - наконец процитировал Стас.

Визави коротко кивнул.

- Совершенно верно. Если вы кому-нибудь скажете... неважно, в измененном состоянии сознания или нет, то мы убьем вас и всех, кто станет носителем информации. Первое правило клуба - тотальная секретность. Это не очень обременительно, особенно если учесть, что вы получаете взамен практически вечную жизнь. Причем активную вечную жизнь, прошу заметить! Если конечно, хе-хе, не угодите под гравилет...

А что я теряю, подумал Стас, в один росчерк подмахнул документ и подтолкнул его к собеседнику. Тот взял его, аккуратно сложил и бережно поместил во внутренний карман.

Кто-то тронул Стаса за кисть правой руки, и он увидел рядом с собой миловидную брюнетку в розовом халате со шприцом в руке.

- Закатайте, пожалуйста, рукав, - прощебетала она милым контральто.

Он повиновался. Когда она смазывала место укола ваткой со спиртом, усмехнулся - человечество освоило Луну, в прошлом году появился первый город на Марсе, а ватка со спиртом всё та же самая, что и в дремучем двадцатом веке, о котором он писал свою "Ловушку"...

- Поработать кулаком? - усмехнулся Стас.

- Спасибо, это не нужно, - с улыбкой ответила девушка, ввонзая иглу. Удивительно, но боли он не почувствовал. Совсем.

- Джесс работает очень давно, - пояснил человек в сером, - и мастерство ее выше всяких похвал. Когда ставишь уколы лет пятьдесят, рука набивается.

Медленно введя в вену Стаса три кубика мутновато-белесой жидкости, она извлекла шприц, промакнула место укола ваткой и, кивнув, удалилась.

- Поздравляю с вступлением в клуб, - осклабился мистер Никто, - в начале возможны ощущение легкой щекотки, небольшие головокружения. Первые результаты вы ощутите уже через несколько часов. В голове прояснится. Тонус мышц возрастет. Суставы прекратят ныть. Живот перестанет болеть и втянется. Кстати, у вас харадр, так что решение вы приняли абсолютно верное...

Стас дернулся.

- Не беспокойтесь. Правильнее будет сказать - был харадр. Конечно, с тех пор, как победили рак, эта занесенная из космоса дрянь - главная причина смертности, но даже с ним наноботы справятся за пару недель. Дайте им немного времени.

- Вовремя мы с вами... заключили сделку, - выдавил Стас севшим голосом, - скажите, а вот эта инъекция - она очень дорогая?

Мистер Никто покачал головой.

- Себестоимость - приблизительно двадцать четыре юаня.

Стас выпрямился в кресле.

- Но постойте... если это так дешево, почему вы не сделаете технологию общедоступной? Каждый день сотни тысяч людей умирают на Земле! Из них до трети - от харадра. Если их можно вылечить...

- ...то мы очень быстро получим перенаселение, нехватку жилья и даже еды, кризисы, войны и тому подобное. Всё просчитано. Поэтому вечная жизнь и предлагается только избранным. Тем, кто достоин. Отсюда происходит первое правило и неукоснительность его соблюдения.

Стас потёр виски.

- А решаете, кто достоин, а кто нет, вы?

- Совершенно верно.

- А по какому праву? Кто вам его дал?

Собеседник бледно улыбнулся.

- Право, мой дорогой друг, не дают. Его берут - те, кто в состоянии взять. Кто-то должен управлять процессом. Мы просто могли его возглавить и сделали это. Кажется, у вас, русских, есть пословица: "Почему коты яйца лижут? Потому что они могут!".

- И что, никто не проговаривается?

- Почему же, бывают случаи. Но правила есть правила. В прошлом году один негодяй напился и наговорил лишнего гостям на своем юбилее... редчайший случай, взорвалась домашняя силовая установка. Один случай на миллиард. Никто не выжил.

- Я припоминаю в новостях... почти одновременно была трагедия в Альпах. Оползень накрыл отель...

- Да, один из гостей с юбилея успел позвонить своему другу на горнолыжный курорт. Пришлось зачистить всё здание.

- Чудовищно.

- Не совершайте ошибок, мистер Горюнофф, и никто не пострадает.

Повисло молчание.

- И все-таки это несправедливо, - медленно произнес Стас, - столько людей можно вылечить в любой момент, вместо этого они...

Мистер Никто сделал успокаивающий жест рукой.

- Вы пока еще не вполне осознаете все плюсы вашего нового положения, мистер Горюнофф. Сосредоточьтесь на приятных моментах. В здоровом теле - здоровый дух, да? Общая соматика восстанавливается до горизонта двадцати пяти - тридцати биологических лет. Полагаю, уже этой ночью вы приятно и неоднократно, хе-хе, удивите своего секретаря...

Стас застыл.

- Вы и это знаете, - смог выговорить он наконец.

- Знание - сила, - был ответ, - кстати, есть идея, о чем могла бы быть ваша следующая книга. Скажем, рабочее название "Радость труда". Про то, как славно честно трудиться, рожать детишек, подчиняться властям, вовремя выйти на пенсию, пить вино, сидя на террасе в окружении внуков... и так далее.

Стас фыркнул.

- У меня есть достаточно собственных идей, гораздо более интересных, спасибо.

Мистер Никто подался вперед.

- Настало время для второго правила клуба, - ласково произнес он, - а именно - члены клуба обязаны выполнять решения руководства клуба.

- А не то? - лихо спросил Стас.

Джентльмен посмотрел куда-то за правое плечо Стаса и подмигнул.

В следующий миг его скрутило. Это походило на какой-то всеобъемлющий удар под дых. Он хотел вздохнуть, и не мог. Каждая клетка его тела стала больным зубом, на котором лопнул перечный шарик. Прекратите, хотел крикнуть он, но не мог даже этого.

Всё кончилось так же внезапно, как и началось. Стас осознал, что он тяжело дышит, вцепившись в край стола, а рубашка промокла от пота.

- Наноботы лечат, - назидательно произнес мистер Никто, а при необходимости - калечат. Любая медаль имеет две стороны.

- Не делайте больше так, - попросил Стас.

- Ведите себя хорошо, не нарушайте правила клуба, и всё будет славно. Так значит, черновик книги к концу года? Мы отредактируем, и потом в печать. Обещаю вам космические тиражи и звездопад премий.

Стас скрипнул зубами.

- Да.

- Ну вот и замечательно.

- Есть и другие правила клуба? - спросил он.

- Конечно. Вы узнаете о них... в свое время.

- Я могу идти?

- Через минуту. На всякий случай еще добавлю, поскольку вы по психотипу человек, склонный к идеализму, и даже, хе-хе, к самопожертвованию... у вас любящая жена, которая совершенно ничего не знает про ваши шашни, трое прекрасных детей и двое, пока что двое замечательных внуков, Карик и Валя. Вы нужны им, а они вам. Пожалуйста, не забывайте об этом.

Стас склонил голову.

- Более не задерживаю. И поздравляю еще раз с вступлением в клуб!

Нобелевская лекция транслировалась на весь мир. Стас стоял перед рукоплещущим залом, собираясь с мыслями. Каждый его вздох разносился по миллиардам визоров на Земле, Луне, Марсе и Венере. Ну же, сказал он себе. Другого такого шанса у тебя не будет никогда.

- Друзья, - начал он, - друзья! Хочу рассказать вам одну удивительную вещь...

МАНЬЧЖУРСКИЙ ВАЛЬС

Страшно вокруг,

И ветер на сопках рыдает

Порой из-за туч выплывает луна,

Могилы солдат освещает.

Белеют кресты

Далёких героев прекрасных.

И прошлого тени кружатся вокруг,

Твердят нам о жертвах напрасных.

«На сопках Маньчжурии»

Лилия Романовна, московская пышнотелая дама, сидела за круглым столом посреди гостиной и в который раз пересматривала письма от мужа, военного врача, бывшего третий месяц в служебной командировке в Маньчжурии, где вовсю свирепствовала «черная смерть». В 1910 году о ней писали во всех газетах, и много говорили о предвестнице эпидемии – комете Галлея.

С улицы в комнату едва пробивались слабые сентябрьские солнечные лучи.

– Солнце – сонце… Это от «сна», стало быть, всё это ещё хлипкий, вязкий сон, – подумала вслух Лилия Романовна.

Рассыпанные кучей на скатерти почтовые дорожные открытки были исписаны вдоль, поперек, на полях, чернильные стрелки тянулиськ незавершенным мыслям. Где-то здесь терялась короткая подпись: «Ваш муж и отец Алексей Меркурьев».

В передней позвонили, вернулся из гимназии младший сын Степан.

– Я электричество сейчас зажгу, – сказал он торопливо, влетев в комнату. Потянулся за штору, скрывающую дверной проем, и тотчас вспыхнул желтым светом кривой рожок на стене. Лицо Лилии Романовны посветлело.

– Степа, слышишь, что папа пишет: «И во сне-то вас, мои дорогие, не видал. Только детей как-то сонных видел, и то лица их не видны. А тебя, Ляличка, до сей поры не вижу. Все было бы легче…», – и улыбнулась, догадливая.

– Я читал, мам. Чтоу нас на обед?

В столовой еще не накрывали. Как обычно, ждали старшего брата Дмитрия.

Через час в квартире запахло мясным соусом с чабрецом. Откуда ни возьмись, выкатился крупный спелый арбуз. Творожное печенье «конвертики» на полупрозрачной фарфоровой тарелке…

Пришел Дмитрий– высокий, широкоплечий, он вышел статью в немецких родственников. Семейное прозвище у него было «Княжич».

– Подросток, не к лицу тебе этот ленточный галстук! ̶заявил он с порога. ̶ Носи мундир, говорю тебе, все военные носят мундир.

У Степы сделалось плаксивое лицо, как у ребенка, а Дмитрий, закинув ногу на ногу, сидел уже в гостиной на диване и гремел басом чуть не на весь дом.

– Почто же тебя моя невеста интересует? Ольга сказала, будто был ты у неё с визитом, да не застал. Погодь, откуда у тебя, сорванца, карточка? Украл, у меня украл?!

– Нашел в комоде, когда галстук одалживал.

– И галстук мой! О, Господи…

– Ольга добрая девушка…

Дмитрий замахал руками, словно отгонял слепня:

– Не хочу слушать! И ты ей не нравишься – все эти усики, ленточки…

– А ты, Княжич? Почему?

– Я всем…

В вопросе Степы была некая двусмысленная тайна, которую старший брат почувствовал, и потому осёкся на полуслове.

– Пойдем обедать, мальчик, мамаша позвала.

* * *

Короткий скоростной состав, отправлявшийся ранним утром 13 октября 2062 года со станции Кушва до Верхотурья, был переполнен молодыми паломниками в офисной униформе и с бейджиками, прицепленными к жилеткам. Со всех окраин и столиц они тянулись к монастырю, каждый со своим страхом и надеждой. Алексей Меркурьев, вирусолог, как вошел в тесный боковой отсек, лег на верхнюю полку, так и уснул – легко и крепко.

Около восьми утра его разбудил знакомый голос:

– Господин офицер!

И без паузы:

– Меркурьев!

Алексей резко свесил в проход свою громадную, бородатую, лохматую спросонья башку.

– Платон!

Эпидемиолог Платон Арцыбашев недавно выехал из Санкт-Петербурга. Теперь он ехал тем же поездом далее в Екатеринбург, чтобы присоединиться ко второй зауральской противоэпидемической экспедиции. Что-то встревожено-одухотворенное и в то же время трагичное перемешивалось во взглядах, когда они вдвоем уединились в купейном отсеке Меркурьева.

– В электронных сетях пишут, что в небе опять появилась комета Галлея. Её уже хорошо видно над Уральским хребтом, – сообщил Платон. И добавил шепотом: – Сто пятьдесят лет назад всё так же начиналось…

– Ты уже тогда был старым, – Меркурьев твердо старался смотреть в окно купе, а за стеклом был такой отчаянный ветер, что в нем терялись огни редких полуживых поселков, да сплошной черной тучей проплывал в серой метели разрушенный завод, похожий на остов динозавра.

– Сейчас по скромным подсчетам заражен каждый сотый в возрасте до сорока лет. Я не понимаю, почему… Среди врачей умерли двое, одна медсестра тоже, – виновато отчитался Арцыбашев и почему-то покраснел.

О вспышке новой вирусной эпидемии на границе с Китаем писали всюду.

– Есть предположения? Этиология заболевания? Период от первичного контакта до exitus letalis? – спросил Меркурьев.

– Первая зауральская экспедиция зафиксировала вспышку эпидемии среди молодых, социально активных людей, занятых преимущественно в информационных технологиях. Болезнь развивается скоротечно, в рамках шести или десяти дней. Этиология не ясна, я ведь не инфекционист… К сожалению, почти вся первая экспедиция погибла.

– Но ты жив, – Меркурьев усмехнулся.

– Да, твоя вакцина работает.

Алексей широко провел ладонью по лицу, заросшему щетиной, как бы смывая с себя всё тревожное, что накопилось за многие годы.

– Воздушно-информационный вирус. Восхитительно! – внезапно расхохотался он.

– Алёша, ты мог бы…

– Нет! – Меркурьев содрогнулся. – Помнишь, как мы сидели в степном гарнизоне на той паршивой станции Даурия в 1910 году? Да, ты уже тогда был старым, доктор Арцыбашев. Но человек умирает не от старости, он погибает в схватке с многочисленными инфекциями, сопротивляться которым слабеющий организм не в силах. Я видел, что человечество проигрывает в войне с эпидемиями, и создал вакцину, которая противостоит всем вирусам. Потом, в 1912 году, я подарил триста лет жизни себе, тебе, своей и твоей семье. Я мечтал… Я думал, что облагодетельствую человечество, но не смог уберечь даже самых близких людей. Дмитрия закололи штыками краснофлотцы в Новороссийске в 1918 году, а ведь он был обычным военным врачом. Ляличку расстреляли в 1938-м на Бутовском полигоне… Степка погиб в самом конце второй мировой войны, под Будапештом. А твои, Платон, как поживают твои родные?

– Куда там… Всю семью накрыло снарядом в 1942 году. Остались в Ленинграде во время блокады. Жена и дочка с внуком. Они почему-то не спустились в убежище… – Арцыбашев опустил голову, и в рассветных отблесках стал заметен его седой ёжик волос.

– Так за каким чертом, скажи на милость, создавать чудесные вакцины, когда человечество идет путем физического самоуничтожения, и куда скорее, чем развивается вирусология?

В вагонном тамбуре, слышно, кто-то грустно заиграл на флейте мелодию «На сопках Маньчжурии».

– Знаешь, дорогой Платон, человек мало изменился за последние пять тысяч лет, – устало произнес Меркурьев.

* * *

В станице Даурия, что в шести верстах от китайской границы, в конце октября 1910 года ударили морозы и подул сильнейший ветер, пробиравший до костей. В открытом поле, на равнине, в безотрадной степи стояла рота солдат, при них пять офицеров, среди которых приезжие военные врачи Алексей Меркурьев и Платон Арцыбашев. Строились казармы для целого полка. А пока лишь несколько домиков для служащих и солдат, и больше ничего. В одном из домиков поселили лекарей, в соседней комнате жил денщик.

Нынче обедали у хозяина бакалейной лавки в компании местной знати. Были еще начальник станции, контролер и полицейский пристав из Читы. Велено было подавать бульон с паштетом, жареную телятину с маринадами, красный балык. Потом пошел десерт, сливочный крем с сушками и миндальным печеньем, пили чай. За столом старались не вспоминать о том, что вокруг, как снежный шторм, бушует «черная смерть», но беседы было не избежать.

Комендант гарнизона полковник Нехай, отдышавшись после балыка, заговорил вкрадчиво:

– Семеро заболевших в китайской артели, всех китайцев вчера выселили на родину. Кто теперь будет строить казарму, все плотницкие работы в гарнизоне на них.

– Это необходимые меры предосторожности, что вы хотели? – скучным голосом ответил Меркурьев.

– Может, всех чумных в лазарет? Да за забор!

– Разбегаются же, черти, – встрепенулся Платон Арцыбашев. – Вечор сообщили, что в землянке у табарганщиков китаец кровью харкает. Подъехали на санях с солдатами, окружили, а внутри увидели картину. Землянка брошена охотниками, на нарах валяются в беспорядке тряпье и посуда, а в углу лежит прикрытый лохмотьями китаец в лихорадке. Бог ведает, куда они подались теперь, вот вам и пандемия.

– И что дальше? – вмешался кондуктор.

– Бедолага умер, у меня на руках. Землянку сожгли. Сомнительное удовольствие, – Арцыбашев поёжился.

Меркурьев вспомнил, что прошедшей ночью они сожгли десяток разбросанных на несколько верст землянок, степь полыхала кострами, похожими на красные гребни драконов. Несмотря на леденящий ветер, в офицерской папахе становилось жарко. А впереди ждала Маньчжурия, китайцев там мрёт много, по двадцать с лишком человек в день.

В обеденный зал вошел солдат, отрапортовал, что в степи в четырех верстах найден еще один труп. Доктора Меркурьев и Арцыбашев подхватились из-за стола и поехали хоронить и проводить дезинфекцию.

Степная лошадка еле-еле тянула санитарную повозку, ехали медленно, очень медленно.

– А что, господин офицер, думали ли вы, сидя на лекции о внутренних болезнях в светлой аудитории петербургской военно-медицинской академии, что однажды вам придется выступить в роли второго могильщика? – спросил осевшим на морозе голосом Платон. Они тулились от ветра со снежной крошкой в санях спиной к спине, закутавшись в шинели. Меркурьев вез с собой походную лабораторию.

– Я тогда больше о Ляличке думал. Я и сейчас не перестаю о ней думать. Но два года-то нужно здесь отсидеть, тоскливо, Платон.

* * *

Доктор Платон Арцыбашев взлетел по лестнице на седьмой этаж ветхого здания екатеринбургского эпид-центра и остановился на верхней площадке чуть перевести дух, все-таки двести лет давали знать о себе.

В лаборатории генного редактирования он застал заведующего, совсем юного мальчишку с безумием рыжих вихров на голове, Кира Ленника. Тот в задумчивости следил за центростремительным вращением лабораторной центрифуги и вяло откусывал от бутерброда с брынзой.

– Не спим, молодежь, не спим! – прокричал Арцыбашев.

Кир вздрогнул:

– Сам не понимаю, что со мной сегодня. I’m sorry, doc.

Арцыбашев вплотную подошел к коллеге, вдруг крепко нажал большими пальцами рук на глазные яблоки и резко отпустил. Кир покачнулся и мягко сполз на пол.

– Неделя, от силы, – обреченно пробормотал старый врач.

Во время первой эпидемической экспедиции Платон заметил, что вновь заболевшие выпадают из реальности, словно зависают, где нет ни времени, ни пространства. Потом, спустя пять дней, впадают в состояние, похожее на ведьмин сон. Если резко надавить в такой момент на глаза, человек теряет сознание на несколько секунд, это означает, что вирус уже захватил нейронные цепи головного мозга. Передача вируса происходит при обмене информацией в любом виде – электронном, устном, при помощи видеосигнала или аудиозаписи, телефонного звонка. Геном расшифровке не поддавался до настоящего времени.

Арцыбашев связался через коммутатор с амбулаторией и вызвал дежурную бригаду врачей. Хмурые дядьки молча переложили Кира на автоматическую каталку, сами расположились на облучке и урулили вдаль по больничному коридору.

Нужно было еще внести в электронную базу данные для командировочного листа, и до следующего утра можно быть свободным.

Город Платону не нравился. Главный проспект освещался редкими электрическими фонарями, вывесок мало, фасады домов посыпались лет десять назад и до сих пор не ремонтируются. Над Историческим сквером, не сказать, чтобы возвышалась, двухэтажная водонапорная башня, увенчанная гигантским спутниковым радаром. У подножия Башни на Плотинке собралась многочисленная толпа молодых людей, выбравших информационные технологии как единственную форму взаимодействия. В этом отрешенном от остального мира сборище Платон безошибочно разглядел несколько призраков в сонном параличе. Их тела лежали на мостовой, будто серые тени. Никто уже не обращал на них внимания. Подростки заходили внутрь здания, где на первом этаже размещалась кофейня, и тотчас выскакивали наружу с пластиковыми стаканчиками в руках.

За сто пятьдесят лет здесь мало что переменилось: люди и тогда жили бестолково, увеличивали население, или пили, играли в карты, сплетничали. Всюду бродили стаи собак.

Пройдя по Каменному мосту над обмелевшей Исетью, он еще долго плелся в сумерках по проспекту, пока не вышел к руинам заброшенного особняка статского советника Миллера. Штукатурка со стен обвалилась, обнажив старую кирпичную кладку. Окна с лепниной были закрыты деревянными щитами. Только на верхней веранде сквозь зияющие, как пустые глазницы, черные провалы арочных окон пробивался тусклый свет со второго этажа.

Арцыбашев обошел здание вокруг и с трудом приметил в сумерках калитку. Дом все еще казался неживым, но когда Платон прошел по тропинке и поднял глаза, то увидел блестящую, позолоченную вывеску на дверях: «Редакционная коллегия». В ту же минуту дверь распахнулась.

* * *

Приехав с вокзала в двухвековой особняк Миллера, который он арендовал у городских властей, Меркурьев поднялся по истоптанным ступеням на второй этаж, зажег свечи, поскольку электропитания от генератора хватало лишь для процессора, и упал на диван лицом в подушку. Встреча в вагоне поезда и весь дальнейший разговор с Платоном тревожили его, и за весь день, проведенный в монастырях Верхотурья, тревога не унялась. В мансарде особняка Алексей обустроил свой, невидимый для посторонних глаз, уютный мирок. Вся обстановка, мебель, обитый вишневым велюром диван были из позапрошлого века. С кабинетных фотокарточек на него смотрели спокойные, прекрасные лица живших прежде людей.

Меркурьев услышал шаги на улице и поднялся с дивана. Он не сомневался в том, кем был его поздний гость.

– Входи, Платон, – позвал он, распахнув двери в вечереющий большой город.

Они вернулись наверх, туда, где обосновался Меркурьев. Сам он сел в плюшевое кресло, Арцыбашеву кивнул на диван.

– Я не понимаю, Алексей… – Платон с удивлением и страхом оглядывал комнату.

– Здесь я храню добрую память. Всё, что я мог взять с собой из нашей прошлой жизни, это моя личная история.

– Ты консерватор, Алексей, – вздохнул Арцыбашев. – Молодой и упрямый.

– Зачем ты пришел? – глухо отозвался Меркурьев.

– Я кое-что понял сегодня. Помнишь, в 1910 году мы выехали с тобой в Маньчжурию, и там, в русском полевом госпитале, ты обнаружил у меня первый признак заболевания, черную метку на предплечье. Твоя гипотеза…

– Не хочу вспоминать.

– …Твоя гипотеза о том, что центральное звено живой материи, рибонуклеиновая кислота, способна к самовоспроизведению в небиологических системах послужила основанием для создания универсальной вакцины. А поскольку ДНК у высших организмов выполняет ту же роль, что и РНК у некоторых вирусов, то её можно легко вписать в геном любого вируса.

– Я и сейчас убежден, что это таинственное и божественное соединение нельзя получить случайным перебором простых молекул, в результате эволюции. Рибонуклеиновые кислоты должны быть созданы системой, способной к творению, изобретению. Но никакая система не совершенна, потому нуждается в коррекции, или редактировании.

– А ты, значит, главный редактор?

Меркурьев издал горлом звук, похожий на сухой кашель.

– Когда ты догадался?

– Неважно, может быть, сегодня. Может быть, год назад, во время первой экспедиции. Окончательно всё понял, когда прочел надпись на табличке на дверях особняка.

– Ты должен понимать, эта эпидемия лишь побочный эффект редактирования ДНК. У меня не было сомнений морального характера, и была бесконечная тоска. Сколько потерь я пережил. Умер отец, мать, все братья и сёстры. Погибла жена, её родители и сестры. Убиты оба сына. Всё пришлось перенести. И вот остался совершенно одинок…

– Ты что, хотел воспроизвести генетический код?! – шепотом переспросил Арцыбашев.

– Бог с тобой, Платон, материал крайне скудный, да и тот не чистый. Я занимался корректурой.

– Какой возраст генома?

Меркурьев перевел взгляд в затемненный угол мансарды, там тускло горел синим светом монитор допотопного компьютера. Электронные цифры на экране сложились в комбинацию – три года, семь месяцев и одиннадцать дней.

– Я назвал его «Маньчжурский вальс», – произнес он.

* * *

Осень 1910 года в Москве выдалась сухой и солнечной. Лилия Романовна с сыновьями ехали из дома статского советника Меркурьева с Большой Ордынки в синематограф. Всем было смешно, пролетка катилась по каменной мостовой, часто подпрыгивая на булыжниках. Изредка внутрь неё заносило вихревым потоком красно-коричневые листья, и старший, Дмитрий, отбрасывал их ладонью от лица.

В кинозале было многолюдно, шумно. Потом свет померк, черный тяжелый занавес с рисунком модной кометы Галлея, похожей на щербатую звезду с лисьим хвостом, разъехался, обнажив белое полотно на стене. На экране отразились тени гуляющих горожан, зданий, конных экипажей, автомобилей,чья-то чужая и захватывающая жизнь. Тапёр заиграл вальс на пианино.

Место, где падают деревья

Осенью здесь падают деревья. Они пересыхают у самого корня, а потом налетает ветер, и в лесу начинается деревопад. Это потому, что зима здесь длится ровно четыреста дней, и каждый день равен земному месяцу.

Здесь, на Кайкго, положено зимовать только бездушным аппаратам.

Лишь однажды двое остались на этой планете на зиму. Он и она.

***

– Мне кажется, что осень никогда не наступит, – сказала Исель Ронсан.

Наван не ответил, он раскладывал по тарелкам овсянку. По двум тарелкам, хотя одна так и останется нетронутой.

Мегью, кошка сомалийской породы, надменная, медово-рыжая с редкой тёмной остью по хребту, шумно фыркнула. Она по запаху знала то, чего люди не могут понять, даже глядя на календарь. Шёл одиннадцатый год лета, а лето не может идти одиннадцать лет подряд.

Исель и Наван Ронсан были биоинженерами, они прилетели на Кайкго изучать револис аргис – живые камни.

Исель – невысокая, рыжеватая, как и её кошка, худощавая, с пухлыми вкусными губами. Наван – брюнет с короткой бородкой. Они были сработавшейся супружеской парой, активно делали карьеру и не тратились на сантименты. Особенно Наван. А Исель, ласковая от природы, с детства умела довольствоваться малым – случайным прикосновением рук, поволокой в любимых глазах. Она любила надевать его рубашки, и не настаивала на большем. Но всё это было давно. Почти два года назад.

Наван сел рядом с саркофагом и подвинул чашечку с утренним кофе поближе к лицу жены, хорошо различимому за толстым стеклом. Медицинский агрегат был огромным. Исель могла там и есть, и спать, и даже сделать десяток шагов из конца в конец, но там же она была заперта. Только зима Кайкго могла сделать её свободной.

– Осень… – повторила Исель одними губами. Дыхание её было таким холодным, что не замутило стекла.

Наван кивнул, не поднимая тёмные глаза от чашки. Никто не знал, кому было тяжелее, ему или Исель – тонкой, хрупкой, но очень сильной.

Мегью, не выносившая томительные паузы этих утренних завтраков, мягко спрыгнула с подоконника и требовательно замяукала, выпрашиваясь за дверь.

Наван встал и выпустил кошку. Крупных хищников на планете не было, они просто не переживали здешнюю зиму.

Разнообразие насекомых и растений уже угасало, опережая осеннюю непогоду. Но Мегью с удовольствием пугала последних жёлтых «бабочек», что липли на тепло атомной станции. Осень приближалась неумолимо.

К полудню прилетел Сион Асмин, космобиолог со станции «Азорра». Её уже приготовили к консервации. Биологи улетали завтра.

Сион был высок, кряжист, совершенно сед. И весь он последние дни был как немой укор.

Он хотел, чтобы семья Ронсан тоже поднялась на орбиту, а потом, законсервировав и там жилые модули, отправилась с остальными к Марсу, где располагался сейчас основной форпост землян. Он полагал, что Наван задумал чушь, а Исель – и вообще нечего спрашивать, нужно просто погрузить её саркофаг на атомолёт. Ах, у вас ещё кошка? Ну, а ту взять за шкирку и сунуть багажный отсек!

Наван слушал и молчал. И, в конце концов, друзья перестали это обсуждать. Совсем.

– Я договорился, – сказал Сион, глядя под ноги. – На базовых спутниках оставят резервное топливо. На всех трёх спутниках. Если ты…

Наван кивнул

– Если ты передумаешь… – Биолог замолчал и стал смотреть в окно на Мегью, решившую вдруг извести всех «бабочек» в округе.

Кайкго была царством самых удивительных растений, семена которых приспособились расселяться по планете весной. Ведь мест для зимовки часто оказывалось не так уж много.

Тем не менее зимой планета не была безжизненной. Биоценоз организовывали револис аргис («живые камни»), становясь основанием пищевой цепочки для зимних видов животных – в основном это были насекомые и крошечные грызуны-гермофродиты.

Натан любил сравнивать револис аргис с полыми холмами из английских сказок. Ведь именно вокруг живых камней в запредельные морозы теплилась жизнь. Но даже аппаратам была небезопасна температура Кайкго, а особенно её ледяные бури и внезапные холодовые провалы, когда едва ли не космический минус колодцами сходил на грунт.

Потому «холмы Кайкго» не были до сих пор изучены как следует. И наблюдение за ними всю долгую зиму могло принести науке огромную пользу. Если исследователям удастся выжить, разумеется.

– А кошка-то не замёрзнет? – спросил Сион, откусывая бутерброд.

Сладкого он не любил, но, не желая обидеть Исель, зачерпнул и варенье, и заел им ветчину, стараясь не морщиться.

– Кошка, я думаю, замёрзнет в последнюю очередь, – заверил Наван.

И этим было сказано всё.

Сион поднялся, даже не дожевав, скомкано попрощался. Ему было неловко и больно, но он должен был улетать.

Исель долго смотрела ему вслед, пока капсула робота-атомолёта не растворилась в небе.

– Нам нужно универсальное горючее, – сказал Наван, задумчиво. – Простое и экологически чистое. С тех пор, как на Земле закончились углеводороды, мы слишком зависим от электричества. Но возьми условия астероидов или наши, на Кайкго, и остаётся лишь атом. Мы и здесь не сможем использовать зимой лёгкие электрические машины. Слишком велики перепады температур.

Натан повторял хорошо известное, чтобы не говорить о текущем. И даже Мегью, просочившаяся в дом, когда уходил Сион, притворно зевнула.

– Да, – кивнула Исель, и динамик передал её голос ясно и без искажений. Наван сам настраивал его. – Я помню. Ты говорил, что процессы в живых камнях регулируют бактерии. Что именно они превращают жидкость, скапливающуюся в основании «каменных колоний», в некое биологическое топливо. Но мы искали одиннадцать лет и не нашли даже следов подобных процессов.

– Ничего, – сказал Наван. – У нас впереди целая зима. Ведь жидкость там действительно скапливается. И бактериальный состав её – уникален.

Он посмотрел на часы, убрал со стола тарелки, аккуратно упаковал в плёнку остатки ветчины. Запасы их были регламентированы, даже «овсянку жены» Натан привык доедать на ужин. Исель не ела обычной пищи, её питали специальные растворы, не разрушающие её гелеобразную кровь.

История болезни Исель Ронсан была причудлива, словно история человечества. Был момент, когда земляне всерьёз рассматривали замораживание своих тел, как некий прорыв к продолжительности жизни. Тогда же был выведен вирус, превращающий кровь в сверхтекучий при низких температурах гель, и всё население Земли получало тогда прививки, внедряющие этот вирус в геном. Вирус должен был активироваться в момент смерти, совершенно меняя некробиоз человеческого тела. Затем тело охлаждали и отправляли на хранение. Предполагалось, что учёные уже близки к тому, чтобы сделать людей бессмертными, и скоро они разморозят тела, вновь вдохнув в них жизнь.

Эти времена давно прошли, теперь продолжительность жизни регулировалась иначе, однако фрагменты спящего вируса не так-то просто оказалось удалить из генома людей. Вирус маскировался и иногда просыпался сам.

Он не убивал, Исель могла вести полноценную жизнь, но… только при температуре не выше нуля. Её зона комфорта начиналась от –18С

Так они и жили: +18С в жилом модуле, где обитал Наван, и –18С – за толстым стеклом саркофага.

Медики не смогли ответить на вопрос, что пробудило вирус в крови Исель после девяти лет жизни и исследований на Кайкго. Возможно, ретро болезнь проснулась сама по себе, или причиной были стрессы, смена климата, межзвёздный перелёт...

Исель ругала себя лишь за то, что за девять лет плодотворного брака они с Наваном не удосужилась родить малыша. Супруги не думали, что останутся зимовать на Кайкго, и планировали завести детей уже на Марсианской станции «Азимут».

На следующее утро прямо на золотые гроздья «бабочек» крупными хлопьями повалил снег.

Сначала упали ниже нуля ночные температуры. Но утром солнце быстро нагоняло градусы, и снег начинал таять. (Исель и Наван называли звезду Кайкго солнцем, это тоже была жёлтая, приветливая звезда).

Наконец ноль установился твёрдо. Просмотрев утренний прогноз погоды, Наван улыбнулся и даже сподобился добавить в кофе ложечку коньяка.

– Мы сможем прогуляться вместе! – сказал он торжественно.

Исель так и замерла с улыбкой на губах. Она ждала и боялась этого дня.

На Исель были лёгкая шубка и термообувь, чтобы возможное тепло не пробралось к телу. Наван же был одет в куртку и тёплые ботинки с совершенно противоположной целью. Однако он вновь мог обнимать жену и держать её за руку, пусть эта рука и пряталась в перчатке.

Утренние исследования были переложены на плечи автоматов – Наван не мог насмотреться на лицо Исель. Оно было так близко: он смотрел ей в глаза всего лишь через плотный тяжёлый воздух Кайкго и мельтешение падающего снега.

Рука об руку они дошли до колонии живых камней. Сначала по долине к ней вела промятая роботами тропинка, а там, где начинался лес, был построен уже ледяной туннель, чтобы с дальнейшим похолоданием людям было удобнее вести исследования у самых каменных «корней».

Вышло солнце, и супруги спрятались от него в туннель – Наван боялся, что Исель может получить ожоги.

Он с удовольствием провёл её под снегом к самым камням, показывая и рассказывая.

У подножия каменной колонии он установил основной наблюдательный пункт, оборудованный датчиками тепла, движения, камерами. Именно таким пунктам и не удавалось ещё переживать зиму Кайкго.

Самые крупные камни колонии были с небольшое здание, самые маленькие – не больше Исель. Округлые, похожие на огромные яйца они торчали прямо из толстой лесной подстилки.

Роботам пришлось потрудиться, чтобы очистить вокруг камней достаточное для исследований Навана пространство и сформировать туннель в упавших деревьях. Летом колонию окружал плотный лес, превратившийся осенью в бурелом.

Исель шла с осторожностью. С непривычки она быстро устала. Ей хотелось опуститься на снег, такой приятный, мягкий, тёплый. Она отметила и этот факт. Сняла теплоизолирующую перчатку и прикоснулась голой рукой. Исследование собственной болезни очень помогало ей сохранять желание жить и работать. Она вела не только дневник исследований, но и дневник собственных реакций.

– Ну вот и моя выносная лаборатория! – выдохнул, наконец, Наван.

Он тоже слегка запарился, но больше от волнения.

Супруги оказались в обширной пещере у подножия большого камня и двух малых. Там у Навана стояли датчики, запустившие щупы глубоко в землю, ещё совсем тёплую. Снулых насекомых, которых всегда было много вокруг каменных колоний, Натан аккуратно смёл в кучку, чтобы не мешали.

Исель с осторожностью поднесла к каменному боку руку в перчатке.

– А что? – спросила она через полминуты. – Разве камни и раньше обладали такой вот упругой структурой?

Наван похлопал по каменному боку, снял перчатку, провёл пальцами по чуть влажной холодной поверхности.

– Нужно бы взять пробы… – сказал он с сомнением.

Но первый же соскоб даже без учёта параметров, просто на глаз, уже подтверждал выводы Исель.

Наван нахмурился. Ему не нравилось теперь всё. Слишком долго земля под камнями сохраняла тепло, слишком быстро остывали сами камни…

– Что ты думаешь обо всём этом? – спросил Наван, когда они с женой возвращались к модулю.

– Я думаю… – она остановилась, взяла его за руки – перчатки к перчаткам, поднялась на цыпочки и заглянула в глаза. – Я думаю: мой муж на пороге великого открытия! Я думаю… – Исель лукаво улыбнулась. – У меня – великий муж!

«И он разгадает не только загадки Кайкго, – подумал Наван. – Он найдёт и лекарство от ретровируса. У него есть кровь Исель и 33 года зимы на Кайкго. И никто здесь не сможет ему помешать поставить самый смелый эксперимент, если он будет нужен. Да хоть бы и на самом себе…»

Наван подхватил жену на руки и прижал к себе, стараясь не дышать на любимое лицо. Его дыхание тоже могло обжечь её.

На глазах у него выступили слёзы, но Исель прижалась к его груди и не видела их. Сама она больше не умела плакать.

Мегью, мяукая, выбежала навстречу.

В модуле было уютно. Его пространство свободно трансформировалось, можно было смонтировать любое количество блоков для отдыха и работы. Сейчас зона отдыха была развёрнута всего одна. Почти весь модуль, даже места, предназначенные для жилой зоны, были перенастроены Наваном под лабораторию. Только в углу жался небольшой пузырь, где хранилась всякая всячина. Этакая холодная кладовка.

Квантовый компьютер встретил Исель урчанием. Пока Наван, раздав машинам задания, готовил ужин, она повисла над «пюпитром» – специальной рамкой, которая сканировала её голос, мимику, движения рук, температуру тела, чтобы максимально достоверно перевести в машинные символы.

– Я сегодня впервые после начала болезни гуляла по снегу! – начала диктовать она.

Компьютер тут же отметил её возбуждение.

Основательно промёрзший Наван разогревал консервированный борщ и одновременно листал старые отчёты, раскатав монитор на полстены. Изменения в камнях насторожили его. Ничего подобного он не замечал за 11 лет исследований.

И всё-таки он косился и на другой монитор, где компьютер просчитывал гипотезы по ретровирусу, поразившему Исель.

Наван не говорил даже Исель, что основные его исследования, совсем не те, что он с такой горячностью заявил Всеобщему комитету Космобиологии. Только здесь, на Кайкго, было достаточно тихое место для нерегламентированного и требовавшего массы специальных разрешений изучения ретровируса. Вряд ли ему дали бы заняться этим на Марсе. Кайкго сгубила Исель, она же должна была и спасти её.

Мегью уже два раза подходила к пустой миске, потом демонстративно заскреблась у дверей… Но Наван и этого не заметил. Тогда кошка в два прыжка взлетела на стол, уселась прямо перед дверцей контейнера для разогрева, откуда биоинженер планировал доставать свою порцию борща. Он уже протянул руку, всё ещё бегая глазами по строчкам… и наткнулся на мягкую шубку Мегью!

Наван вскрикнул, кошка возмущённо шарахнулась и спрыгнула на аппарат Бюела, на дисплее которого неделя за неделей самописцы вычерчивали линию температуры грунта в районе каменной колонии №1.

Строчка замигала и оборвалась.

– Мегью! – взвыл Наван.

Услышав крик Навана, Исель с сожалением отошла от пюпитра.

Муж махал руками и апеллировал кошке.

– Ты – безмозглое существо! – свирепствовал он.

Слово «Безмозглый» в лексиконе Навана было самым страшным ругательством.

Исель уже хотела было спросить, а что случилось? И тут заметила, что температурная кривая погасла.

Она бросилась к компьютеру – может быть, экран неисправен, а прибор продолжает работать? Но и в записях библиотеки мониторинга строчка коварно обрывалась. Это было очень скверно. Именно сегодня появились первые изменения в жизни колонии камней, и вдруг – такая неудача.

Исель посмотрела, как машет руками Наван.

Что-то ещё было не так…

– Борщ! – крикнула она. – У тебя выкипает борщ!

Наван распахнул дверцу, схватил незащищёнными пальцами край тарелки и едва не уронил её.

Мегью с возмущённым мявом забилась под единственный диван. Она решила, что Наван хотел бросить свой невкусный борщ именно в неё.

Исель смотрела на аппарат Бюела, Наван – на всё ещё кипящий борщ, кошка из-под дивана насторожённо следила за его ногами.

– Мне придётся срочно ехать на склад консервации, – сказал Наван.

– Сначала нужно поужинать, – ответила Исель.

Наван вздохнул и сел за борщ, а Исель уставилась на экран.

– Какая ерунда! – вдруг сказала она громко.

– А ты откуда знаешь? – спросил Наван.

Вода выкипела из борща основательно, и теперь он казался биоинженеру жутко солёным.

– Подтверждения нет, – сказала Исель.

– В смысле? – Наван повернулся к экрану.

– Я вызвала тебе робота, но подтверждения нет.

Наван не глядя сунул в рот пустую ложку, укусил её, встал.

– Может компьютер?

Исель для пробы запросила метеозонд. Тут же на её пюпитре и на экране Навана возникло синхронизированное изображение парящего где-то в высоте серебристого шара, и побежали строчки отчёта.

– Низковата температура на десяти тысячах метров, – оценил Наван. – Значит, компьютер работает. Как и зонд. Но что именно вышло из строя? Опять канал сообщения потерялся?

Он набросил просушенную вешалкой одежду и выскочил за дверь.

Исель, саркофаг которой имел выход прямо во двор, тоже надела шубку и шагнула в снежный вечер.

Небо было белым-белым, с просинью в самом центре, словно там пряталось холодное синее солнце. До темноты оставалось ещё часа два.

– Поеду-ка я на лыжах, – сказал Наван. – За час доберусь. Возможно, это временный обрыв связи, а я буду ждать тут невесть чего. Как только робот отзовётся – направишь его за мной!

Исель начала было возражать, но Наван уже достал специальную маску и включил стоящие прямо у порога электролыжи – одна широкая лыжина с электомотором на батарее. Настроен он был весьма решительно.

– Здесь езды-то – всего ничего. Если резко похолодает, я расконсервирую на складе резервного робота и вернусь на нём, не беспокойся! – крикнул он, уже разрезая снег лыжиной.

Исель помахала рукой маленькому блестящему пятнышку у горизонта и вернулась к себе в саркофаг.

Увидев, что Наван уехал, Мегью выбралась из-под дивана. Теперь она была полноценной хозяйкой модуля. Исель – не в счёт.

Кошка прошлась по обеденному столу, понюхала борщ, брезгливо потрясла мордой.

Исель могла только следить за её безобразиями. Она вздохнула и занялась проблемами связи.

Скоро она выяснила, что не отвечали только те агрегаты, что находились у самого подножья каменной колонии, которую они посещали сегодня с Наваном.

Что же могло случиться? Помехи? Магнитная аномалия?

Да и аппарат Бюела передавал сигналы от этой же злосчастной каменной группы. Ей нужно было заставить Навана провести хотя бы первичный анализ причин поломки. Дело могло быть вовсе не в хулиганстве Мегью, ведь связи не было и с датчиками движения. Но сразу она этого не заметила, ведь эти данные не выводились на отдельный экран, а тут же архивировались.

Ну, ничего! Наван привезёт резервный аппарат Бюела, и всё выяснится. А с роботами… А что же у нас с роботами?

Исель переключилась на другую часть задачи.

Наван быстро скользил на электролыжах по склону долины.

Он спустился в ложбину, снова поднялся и увидел вдалеке скалы. Нужная была пока неразличима в куче своих товарок.

Небо тем временем, вместо того, чтобы темнеть, становилось всё белее, и всё густела синяя проточина в самой его вышине.

Наван насторожился лишь, когда щёки его вдруг начали мёрзнуть даже под специальной маской. Он остановился, задрал голову. Тёмная синева разрасталась, словно космос прокладывал себе дорогу вниз… Но ведь метеопредупреждения не было? Что за чертовщина безмозглая?

Наван движением подбородка включил рацию. Нужно сообщить жене, что с ним всё в порядке. Просто на всякий случай. Вот уже и скала показалась, а в ней – схрон. Ещё пару минут!

– Исель! У меня всё в по… – успел прошептать Наван, когда космос сошёл на грунт единой холодной волной.

Замолчала рация, перемёрзли провода электрообогрева, умерла литиевая батарея, замёрзла кровь. Только лыжи ещё какое-то время скользили по инерции, а потом Наван стойким оловянным солдатиком рухнул лицом в снег.

Кошка безумствовала. Сначала она опять забилась под кровать, потом выбралась и полезла прятаться в ящик с бельём, который Наван как всегда забыл запереть. Белья ей показалось мало, и она стянула с дивана плед, долго возила его по полу, пока не затащила поверх белья и не утрамбовала там. Видимо, её гормональные часы сломались: Мегью на старости лет решила, что беременна, и начала готовить себе гнездо.

Исель вздохнула. С роботами тоже творилось что-то малопонятное. Атомные роботы – громоздки, но сверхнадёжны. Что могло нарушить связь с обоими сразу?

Камеры! А отчего же камеры не покажут ей роботов? Почему бы не переключить пару камер из режима сна в режим левитации и не отправить по туннелю на поиски?

Жалко батарей питания. Запас их не так велик, как хотелось бы, а в условиях здешней зимы они быстро выходят из строя… Но ведь и ситуация – явно из ряда вон!

Исель послала запрос и подняла в воздух сразу две камеры. Они заметались в снежном туннеле, пока она не догадалась задать им стандартную программу поиска, но с учётом помех от вездесущих веток. И камеры медленно, но верно поползли: одна по туннелю к жилому модулю, другая – в облёт камней.

Исель увидела, что камера №2 успешно завершила облёт камней, но роботов не нашла.

– Ещё раз! – приказала она. – Замедлить планирование. Круговой обзор!

Внизу что-то блеснуло… На снегу?

– Камера №2 – ниже!

Что же это блестит? Похоже на ртуть…

Но откуда вдруг ртуть? Почему?

Исель вернула и вторую камеру, пытаясь с разных углов разглядеть, что за лужа натекла возле камней. Огромная блестящая лужа, слегка выпуклая, похожая на разлитую ртуть.

Рискнуть взять пробы?

Исель приказала одной из камер зависнуть максимально низко и выпустить щуп.

Ой!

Изображение задёргалось, «ртутная» поверхность заволновалась, и камера… Камера буквально вскипела в воздухе, каплей рухнув в жидкость!

– Исель! У меня всё в по… – ожил динамик голосом Навана, и связь прервалась.

Она взглянула через стекло, на контрольный монитор и увидела градусник. Температура за стенами модуля была –190 градусов Цельсия!

– Наван! – закричала Исель, позабыв, что микрофон и так достаточно усиливает её голос. – Наван, где ты! Что случилось? Наван!

Она кричала и видела себя со стороны. Как она кричит и мечется в своём прозрачном аквариуме.

У той, что металась, перехватывало дыхание, она судорожно набирала в грудь воздух и кричала опять. Другая, словно бы онемевшая, смотрела на неё издалека – из будущего или из прошлого. Она стала маленькой и чужой, а, может быть, уже умерла от страха и одиночества.

Через двенадцать минут Исель прекратила кричать. Она сорвала голос.

Ещё через две минуты она нашла в себе силы подойти к пюпитру и запросить отчёт. Связь со спутником была. Компьютер безропотно обозначил последнее местонахождение Навана. Муж почти достиг резервного склада. Ему не хватило тридцати четырёх метров.

А потом как-то обыденно пришёл сигнал со спутника о холодовом провале, движущимся расширяющемся кольцом, и по пути постепенно теряющим силу. Спутник сообщал также о магнитных аномалиях. Бесценная информация для метрологов Марса. Уж они-то точно узнают, что случилось на Кайкго, когда вернутся сюда через 30 лет!

Исель всхлипнула, в попытке вызвать слёзы. Тщетно.

Она надела шубку. Снаружи было –170, холодновато, но не для неё. Да и шубка, наконец, будет служить, как надо.

С тех пор, как в крови Исель проснулся вирус, она больше не ощущала холода. Врачи предупреждали, что при абсолютном минусе тело её онемеет. Впрочем, медики предупреждали и о том, что любое охлаждение безопасно для Исель, кроме того, которое остановит кровь совсем. Тогда сознание помутится, и она заснёт надолго-надолго.

Без Навана ей оставалось теперь только уснуть.

Электролыжи, припаркованные возле модуля, перемёрзли и, кажется, вышли из строя, но в модуле были запасные лыжи – в технической части, отгороженной от основной. Здесь для неё тоже было слишком тепло, но если натянуть на лицо маску, а на руки – перчатки…

Замаскированная Исель как воровка пробралась в собственный дом. Лыжи она нашла. И заметила сквозь стекло мечущуюся голодную Мегью.

К счастью, был в кладовке и запас кошачьего корма. Исель надорвала упаковку и вбросила пачку в двери модуля, как бомбу. Может, Мегью и обидится на такое кормление, но голод – не тётка.

Потом Исель встала на лыжи и поехала к горам, к схрону, возле которого всё ещё лежало тело Навана.

Стемнело и пейзажи не отвлекали внимание Исель. Она ехала и думала о страшном.

О том, что заморожен Наван быстро и качественно. Что в её крови есть ретровирус, который и создан для правильной разморозки человеческих тел. Что её опыта хватит, чтобы выделить этот вирус, даже если она сожжёт себе лёгкие тёплым воздухом в лаборатории. Хотя… почему бы не понизить температуру до какого-нибудь терпимого предела? Предел охлаждения воды +4 С, может быть, она выдержит столько достаточно долго, чтобы произвести необходимые операции?

А Мегью?

А у неё на этот случай есть узурпированный ящик с бельём Навана!

Если у Исель ничего не получится, белье мужу больше не пригодится.

Исель не заметила, как доехала до нужной скалы. Увиденного она ждала, но всё равно едва не провалилась в ступор: тело Навана лежало на снегу, ноги были крепко вставлены в лыжи.

Здесь было холоднее, чем возле жилого модуля, скалы долго хранят холод. В первый раз Исель включила термоподогрев перчаток, а не термоохлаждение.

Нужно было отсоединить заклинившие лыжи. Отсоединить бережно и осторожно. Замёрзший Наван стал таким хрупким.

Исель справилась не сразу. Она ругалась, пыталась плакать. Потом догадалась вытащить из своих лыж работающую электробатарею и вставить её в лыжи Навана, выкинув неработающую. Лыжи ожили, открыли крепления и отпустили своего мёртвого пленника.

Исель завернула тело мужа в термоизолирующую плёнку. Теперь нужно было смастерить подобие носилок и присоединить их к лыжам. Но тело Навана было таким хрупким… А что, если открыть схрон и активировать запасного робота? Это займёт несколько часов, но хищников на Кайкго нет…

Исель было очень трудно ждать, но она была инженером, эта работа приучает к терпению.

В схроне было +10С. Исель понизила температуру, подождала, пока помещение охладится до терпимого. Главное – не спалить раньше времени лёгкие, ещё так много работы.

Пробравшись в ангар, поражающий своими размерами, она подошла к туше резервного атомного робота. Активировала едва тлеющий реактор, отметила время ожидания.

Ждать было тяжелее всего. Эти три часа были её тремя часами перед казнью.

Потеплело до –70, и с неба западала крупа. Пока рация не пикнула, откликаясь, Исель утаптывала снег, создавая вокруг тела Навана удобную площадку, потом диктовала для робота список необходимого запасного оборудования, включая и аппарат Бюела.

Наконец атомный гигант выполз из схрона. Его щупы нежно взяли тело Навана и погрузили в отсек для оборудования. В режиме магнитной левитации – так на Кайгко перевозили редких насекомых, чтобы не поломать роскошь лапок и усиков.

Она зашла в полётную капсулу робота и направила его к жилому модулю.

Но Исель не была бы биоинженером, если бы не отправила робота в облёт ближайшей колонии камней.

Увиденное поразило её. Никакого снежного туннеля над камнями больше не существовало. Вся ложбина, когда-то заросшая лесом, была теперь заполнена плотной, парящей жидкостью, похожей на ртуть. Именно парящей – даже с высоты было видно, как волнуется над нею воздух, а значит – она выделяла тепло.

Видимо, эта жидкость растворила и древесные стволы, и приборы, и многотонных роботов.

Тело Навана Исель поместила в собственный саркофаг. Температуру отрегулировала так, чтобы постепенно повышать её до –18 С. Помещение же жилого модуля она начала охлаждать, просто распахнув дверь!

Возмущённая Мегью долго выражала мяуканьем своё несогласие, а потом забилась в бельевой ящик.

Спустя какое-то время, Исель смогла войти в модуль и отрегулировать кондиционер на +4С. Усталости она не чувствовала.

Ей довольно много приходилось работать с кровью и вирусами, но не с ретровирусом. Она открыла библиотеку, чтобы познакомиться с темой, и заметила пометки Навана. Муж тоже интересовался ретровирусом.

Исель открыла последние файлы, с которыми работал муж, и поразилась: ей не нужно было выделять вирус из собственной крови! Он давно обитал в стеклянном шкафу-холодильнике. Натан бился с ним, пытаясь найти средство, которое заставит иммунные клетки-киллеры разобрать его на белки и сожрать.

Только сейчас Исель поняла, что Натан – вообще не умел сдаваться. Вся их совместная работа была очень мирной, но в любом исследовании он упорно стремился дойти до конца. Он остался на Кайкго не только из-за поставленной задачи по исследованию камней. Он хотел вылечить Исель.

Она прижала к щекам защищённые перчатками руки. Знал бы Наван, что эти исследования помогут спасти его самого!

Исель закусила губу. Главное – вирус у неё был. Теперь нужно было бережно довести температуру тела Натана до –18 С и ввести вирус.

Две недели она не спала, каждые пару часов поднимаясь и разглядывая на экране – есть ли изменения. Но изменения накапливались медленно.

Исель поняла, что так не пойдёт, и надо себя занять. Она активировала робота и полетела к камням. Там нужно было установить на безопасном расстоянии новую следящую аппаратуру…

– Это потрясающе! – раздался голос Навана. – Я чувствую, что весь мозг у меня забит ватой!

Исель вскрикнула и проснулась.

Она спала на полу, на выломанной спинке дивана, прямо возле кровати мужа. Кровать-то в саркофаге была единственной.

– Что за безмозглая чертовщина! – ругался Наван, пытаясь выпутаться из проводков и датчиков, которые жена навертела вокруг него.

Исель вскочила. Неумытая, в измятой одежде. Измотав себя работой, она так и уснула вчера, не раздеваясь.

– Ты выяснила, что случилось с аппаратом Бюела? – спросил Наван, хмурясь и не очень пока понимая, где он и что с ним.

– Я заменила его, – покорно откликнулась Исель.

– А почему ты стоишь рядом? – Наван сел на кровати.

Он не мог вспомнить, чем же его удивляет близость Исель. Она же тихонечко опустилась перед ним на колени. Ноги не держали её.

Наван потянулся к жене, обнял, но слабость захлестнула его, и он потерял равновесие. Супруги упали на спинку дивана, Исель уткнулась в мужа, покрывая его лицо, шею торопливыми неловкими поцелуями. Горячими? Холодными? Да какая разница!

Наван забрался ей под блузку, продолжая бормотать что-то про роботов, камни…

– А как же колония? Она пережила холод?

Ещё сумела расслышать Исель.

– Ты был прав, – бормотала она между поцелуями. – Бактерии… Мммм.. Я… Я сумела взять пробы…. Руками, милый. Эта дрянь не растворяет только живое. Насекомые просто плавают в ней. И мыши… Ага… Ум… Потому она выделяла изолирующую подстилку из геля, чтобы не растворить полпланеты. Я думаю, вокруг камней ты найдёшь-таки своё идеальное топливо.

– А? – откликнулся Наван, отрываясь от её груди.

– Топливо, Наван…

– Какое топливо, любимая?

***

Ну что ты ещё теперь спросишь?

Про Мегью?

Она пожила долгую кошачью жизнь. А потом они клонировали её, и она прожила ещё две, и ещё много осталось. У кошки ведь – девять жизней.

Победили ли они вирус?

У них было 33 года зимы на Кайкго, и холод им уже не был страшен.

А когда вернулся Сион Асмин… Да-да, люди будущего стали жить очень, очень долго. Он застал на Кайкго...

Но лучше ты сам догадайся, кого он застал?

Скажу лишь, что эти маленькие ручки сумели-таки наложить ему полную тарелку варенья из «оранжевых бусин». И Сиону пришлось съесть всё до последней ложки, да-да, а куда ему было деваться?

Молчуны

Димка вновь это сделал. Ирина Зеленская только вошла в магазин, как зиммер высветил сообщение: "Мам, купи кокосовое мороженное".

Их разделяло около трёх километров. Да и сама Ирина ещё минуты две назад даже не собиралась идти в магазин. Спонтанное желание купить шоколадных вафельных трубочек к чаю, пришло, лишь когда она проезжала мимо пёстрой вывески "Мира вкусов". Как же Димка узнал, что она здесь?

Если бы это было впервые, Зеленская пожала бы плечами, мол: "Мало ли? Совпадение" — и забыла, но такое случалось и раньше, причём не единожды. То Ирина, зайдя в гости к своей маме, тут же получала сообщение: "Не ешьте много сладкого, а то у бабушки вновь будут болеть зубы". То встречала по дороге с работы старую подругу, а через пару слов разговора Димка передавал ей привет. В общем, казалось, будто бы сын всегда знает, где и с кем она находится.

Зеленская давно перестала удивляться или пугаться. Так и в этот раз без излишних переживаний она отправила сыну смайлик, после чего вошла в магазин.

Тут же зиммер высветил каталог товаров.

Ирине нравился её новый интернет-помощник. Старый зиммер представлял собой широкий браслет и носился на руке, а современный — модель этого года Диоминь-2316 — висел на шее небольшим аккуратным амулетом. Изображение с него появлялось в тридцати сантиметрах от лица чуть ниже глаз, чтобы не мешать обзору.

Зеленская выбрала нужный товар, и за те секунды, что заказ доставлялся автоматикой к прилавку, она проверила рабочую и личную почту, запостила в соцсетях фото нового зиммера и поблагодарила сестру и её мужа за столь ценный подарок на день рождение.

Ирина подтвердила оплату, схватила коробку с вкусностями и вышла на улицу.

Пока мобиль, управляемый автопилотом, мчался домой, она решила пересмотреть поздравительные сообщения. Было много тёплых слов, необычных эмотиконов и пёстрых открыток от друзей, подруг и коллег, а последним пришёл панорамный фейерверк от одного из поклонников с сайта знакомств. Дорогая открытка, но красивая.

Изображение с зиммера расширилось, полностью перекрыв обзор, и всё вокруг начало играть невероятными красками и пёстрыми фигурами. Куда не поверни голову, создавалось впечатление, что затмевающие небо фейерверки выпускают рядом с мобилем.

"Это всё для тебя одной!" — высветилась яркими огнями надпись.

Лично со своим поклонником Ирина никогда не встречалась, но её щёки всё равно залились румянцами.

Завидев новое сообщение, Зеленская тут же помрачнела. Отправителем был доктор Гжевич Пётр Васильевич.

Димка родился со странным отклонением. У мальчика отсутствовали голосовые складки. Никто так и не смог дать уверенного объяснения произошедшему. И только три месяца назад, когда ему исполнилось тринадцать лет, с Ириной связался доктор Гжевич и рассказал, что Димка был только первым таким ребёнком. Дальше — хуже. Из года в год рождалось всё больше и больше детей без голосовых складок.

У Петра Васильевича была теория согласно которой исчезновение голосовых складок — это следствие деградации человека. Просто-напросто в них отпала необходимость.

Зеленская хорошо помнила их тогдашний диалог.

"Нет необходимости? А разговаривать как?"

"А вы часто с кем-либо разговариваете, Ирина Михайловна? Даже на телевиденье и в кино актёров и ведущих озвучивают в общей сложности около тысячи человек, признанных самыми сладкоголосыми. Ещё наберётся тысяча певцов, исполняющих свои композиции "в живую". Остальные же запишут с десяток фонограмм и крутят их годами. И это на миллиарды живущих на Земле людей! Молодёжь переписывается в соцсетях, на работе — все указания и приказы приходят через зиммер, в магазинах — онлайн-продавцы или автоматика. Всюду главенствуют короткие сообщения, и так происходит уже не одно поколение. Голос перестал быть нужен человеку".

После той "лекции" доктора Гжевича Ирине стало страшно. Вспоминая детство, когда она собиралась с друзьями на скамейке возле дома, и часами молча переписывалась с ними и с теми, кого не было рядом, Зеленская не могла не поверить Петру Васильевичу. Тем более что те кто родились позже неё, уже и на скамейках не собирались. Жизнь стала замкнутой в стенах дома и работы, но в то же время — более открытой и раскрепощённой в социальных сетях.

Три месяца назад Гжевич убедил Ирину разрешить провести ещё несколько обследований, а после этого перестал выходить на связь, и вот он вновь стучится в зиммер. Хоть волнение и распирало изнутри, но игнорировать Петра Васильевича было нельзя.

"Ирина Михайловна, у меня есть новости по поводу обследования вашего сына. Нужно встретиться лично. Я рядом с вашим домом. Могу зайти?" — гласило сообщение Гжевича.

Просьба о личной встрече несказанно удивила Ирину. Двенадцать лет, с тех пор как её бросил муж, оставив одну с ребёнком, никого в доме нового не бывало, но отказать доктору Зеленская не могла. Нужно узнать, что происходит с Димкой.

"Можно. Дома буду через три минуты”, — ответила она и отключила зиммер. Читать оставшиеся сообщения и новые чаты уже не хотелось.

Ирина выглянула в окно. Снаружи всё было скучным и однообразным. Вдоль гладкого дорожного полотна сменялись одинаковые, выстроенные стена к стене, невысокие домики. Зеленская знала, что так было всюду, во всех городах. На поверхности — жилые секции, а под землёй — производственные. Увидеть другую картину, она не ожидала, поэтому особо и не вглядывалась, а задумалась о странной судьбе сына.

Казалось, прошла уйма времени, но когда мобиль неожиданно остановился, Ирина взглянула на часы на инфопанеле и обнаружила, что с момента переписки с Гжевичем миновало чуть больше минуты. Зиммер молчал, хотя должен был известить о причине остановки. Зато в мобиле загорелась лампочка, сигнализирующая о потере связи с Центром Распределения Движения.

Негромко щёлкнул аварийный замок двери, выпуская пассажирку наружу.

Ирина выбралась на дорогу и удивлённо осмотрелась. Происходящее было настолько странным, что ломало все представления о непоколебимости современного образа жизни. Во-первых, Зеленская никогда не слышала, чтобы связь с ЦРД пропадала сама по себе. И во-вторых, постоянно загруженная плотным потоком мобилей дорога сейчас была пуста!

Ирина оцепенела. Так не бывает. Личный транспорт могут пустить по другой улице только в случай серьёзной аварии или же во время ремонтных работ, но тогда где механизированная рембригада?

Не найдя никакого объяснения происходящему, она двинулась в сторону своего дома пешком.

Ещё большее недоумение ждало её после включения зиммера. Перед глазами высветился статус интернет соединения: "Сеть недоступна”. За все свои тридцать два года жизни Зеленская не помнила и минуты без сети. Произошло что-то страшное, а Димка дома один и даже не может позвать на помощь. Ирина побежала.

До сына оставалось миновать всего четыре дома, как послышались звон бьющегося стекла и громкое жужжание.

Зеленская замерла.

Над дорогой пролетел Димкин игрушечный дрон. Он сделал в воздухе неуклюжую петлю, на мгновение завис высоко в небе, а потом камнем рухнул на землю и разлетелся на куски.

Освещение в ближайших домах начало мигать, словно огни в дни новогодних празднеств. Всюду загремела музыка. Из домов начали высыпаться ослеплённые и оглушённые люди. Они топтались на дороге, сторонились друг друга и тщетно пытались выйти в сеть. В их глазах и движениях Ирина видела испуг и замешательство. Никто не знал, что делать.

— Сынок, — прошептала Зеленская и вновь бросилась к своему дому, помчалась как скоростной поезд и начала кричать: — Димка! Димочка!

Но переорать окружающую вакханалию звуков ей не удавалось.

При приближении Ирины входная дверь должна была распахнуться автоматически, а вместо этого она слегка приоткрылась и тут же резко захлопнулась.

"Да что здесь происходит?!" — испуганно подумала Ирина.

— Димка! — вновь позвала Зеленская и что есть силы надавила на дверь.

Та с натугой, но всё же немного сдвинулась со своего места. Ирина была женщиной невысокой, спортивно-подтянутой и худенькой, поэтому легко смогла протиснуться через образовавшуюся щель.

В доме вопила музыка, безостановочно переключались программы на обзорной стене, по полу хаотично носились роботы-уборщики. Вся техника в доме словно зажила своей собственной жизнью, причём — безумной.

Ирина рванула мимо зала и своей спальни в комнату сына. Механические игрушки грохотали, бегали, пели и говорили, а Димка сидел на полу, обхватив свою голову, и тихо-тихо испуганно мычал.

Ребёнок уцепился матери за шею, да так что на миг перекрыл её воздух. Ирина чуть разжала его руки, глубоко вдохнула и произнесла:

— Всё, Димочка, я здесь, я с тобой. Теперь всё будет в порядке.

Свет перестал мигать и полностью потух. Музыка смолкла, а изображение на обзорной стене замерло, исказив лицо ведущей новостного канала. Дверь на улицу была раскрыта настежь.

Всё происходящее казалось просто невозможным. В одночасье столь привычный окружающий мир просто сломался, — и люди не были к этому готовы. Они всё ещё трусливо топтались на дороге, но никак не решались приблизиться к своим уже притихшим домам, не то чтобы войти внутрь.

Ирина опустилась на землю, а Димку усадила себе на ноги. Странно, но его зиммер работал. Прямо перед лицом Зеленской светился экран, исписанный одним и тем же повторяющимся вопросом: "Почему вокруг так тихо?"

— Димочка, ты в порядке? — тревожно спросила Ирина.

Мальчик кивнул и тут же на зиммере старый текст исчез, а на его месте появилось новое сообщение:

"Я люблю тебя, мамочка".

Ирина лишь успела удивиться, откуда взялось это сообщение, ведь никто его не набирал, как её окликнул взволнованный голос:

— Ирина Михайловна, вы в порядке?

Ссутулившийся доктор Гжевич стоял на дороге в паре метров от неё. Левой рукой он аккуратно держал за ручку маленькую девочку, а правой — нервно теребил полы куртки.

Ирина поднялась. Димка цепко вцепился ей в ногу.

— Я не мог и подумать, что так получится, — приблизившись, сказал Гжевич.

Казалось, будто он извиняется.

— Это всё ваших рук дело? — догадалась Ирина.

Димка неожиданно сорвался с места, подошёл к девочке и взял её за руку. Та не сопротивлялась.

— Дима, — возмутилась Ирина, не ожидавшая такого поведения от сына.

— Ничего страшного, Ирина Михайловна, — успокоил её Гжевич. — Это моя внучка Люся. Пусть они вместе поиграют, а нам есть о чём поговорить. Идёмте в дом, там уже безопасно.

Доктор сделал шаг, но Зеленская преградила ему путь.

— Ответьте на мой вопрос. Это ваших рук дело? — затребовала она.

Гжевич притупился.

— Не совсем. Я лишь слегка поспособствовал произошедшему. Ненамеренно, конечно. А сделал это ваш сын.

Услышанное было настолько ошеломляющим, что первым порывом Ирины было схватить Димку и скрыться вместе с ним в доме, но она сдержалась.

— Там точно безопасно?

Гжевич утвердительно кивнул.

— Тогда идёмте, — сказала Ирина. — И вы мне всё расскажите. Только не вздумайте врать!

Дом вновь зажил своей старой, обыденной жизнью. Дверь открылась, как только хозяйка оказалась рядом, а на обзорной стене негромко защебетали новости. Только расколотая на части фарфоровая ваза, разбросанные всюду детские игрушки и осколки оконного стекла напоминали о произошедшем. Но роботы-уборщики не спали, а активно занимались своими делами. Один — собирал игрушки, а второй — словно мозаику склеивал части вазы.

Страх ещё не полностью покинул Ирину. Она с опаской переступила порог и остановилась. Всё было тихо, мирно и буднично. Только ещё каких-то пару минут назад в доме, да и в округе, творился невиданный кавардак, поэтому Зеленская чувствовала, что всё вновь может измениться в худшую сторону, причём — в любую минуту.

А вот дети не стали ждать. Димка провёл Люсю мимо матери, и они уселись на диван.

Ирине стало стыдно. Она последовала за ними и опустилась в кресло напротив сына, а Гжевич сел рядом с внучкой.

— Я слушаю, — после недолгого молчания, сказала Зеленская.

— Я уже говорил, что отсутствие голосовых складок у вашего сына, в ровной степени как и у других детей — это следствие деградации, — неторопливо, подбирая каждое слово, начал Гжевич. — Но я ошибся. Это не деградация, а эволюция. Понимаете, речь является основным средством коммуникации между людьми, и как бы редко мы ею не пользовались, мир полностью немых людей будет нестабильным, а то и вовсе недееспособным.

— Наши дети обречены?

Ирина не сводила глаз с сына. Он был спокоен, и даже улыбался. От испуга на лице ребёнка не осталось и следа.

— Нет, нет, — заверил Гжевич. — Когда Дима был маленьким, ему провели много осмотров и исследований, пытаясь выявить причины отклонения, но никто в то время не соизволил взглянуть на его мозг, и лишь когда появление новорождённых с аналогичной проблемой стало массовым, у таких детей — мы их назвали "молчунами" — обнаружили новообразование в мозге. При глубоком анализе и доскональном исследовании мы поняли, что это новый орган, отвечающий за коммуникацию. Так сказать, замена устаревшим и неактуальным голосовым складкам. Мы назвали его — "юнита". Юнита для коммуникации использует не речь, а радиоволны. Новый орган как принимает их, так и передаёт. Мы только стоим на пути понимания всех его возможностей, но уже сейчас нельзя им не восхищаться. Давно известно, что любая мысль, образ, воспоминание, сон, всё что вы когда-либо видели или слышали — остаётся в вашей памяти, но обычный человек не может по своему желанию выудить эти воспоминания. А молчуны способны это сделать. Память для них — это база данных, юнита — это поисковик, приёмник и передатчик. Допустим, кто-то опечален — вы передаёте этому человеку свои детские радостные эмоции. Вас заинтересовали другие планеты? С вами мгновенно поделятся информацией космонавты и астрономы. Вам снилась когда-нибудь музыка? Думаю — да. Невероятно красивая и завораживающая, но, проснувшись, вы не были способны вспомнить ни единой нотки. А молчуны смогут воспроизвести её целиком и поделиться с другими. Воспоминания, знания, чувства и эмоции причём в мелких деталях — юнита может передать и принять всё. Это, не побоюсь сказать, невообразимая социальная сеть, созданная эволюцией...

— Ваша внучка, — перебила его Ирина, — тоже молчун?

Гжевич кивнул.

— Да.

— И они сейчас разговаривают... мысленно?

— Можно сказать и так. Люся учит Диму разговаривать. В отличии от вашего сына она росла рядом с такими же детьми.

Ирина была изумлена. Она всегда боялась за Димку. Пока сынок был мал и окружён её заботой — всё была хорошо, но Зеленская понимала, что когда-нибудь её не станет, и как тогда сложится его судьба, сказать было сложно. Сейчас же она видела рядом с ним маленькую Люсю, а там за стеной дома были ещё тысячи, а то и десятки тысяч таких же как Димка... молчунов. Теперь он никогда не останется один.

— Ирина Михайловна, взгляните на наш образ жизни, —продолжал Гжевич. — Всё вокруг нас пронизано радиоволнами. Социальные сети, ваши роботы-уборщики, обзорная стена, мобили на дорогах и в небе, производственные линии — всё работает и управляется за счёт радиоволн. И, представьте, ваш сын воспринимает их при помощи юниты, а мозг переводит эту информацию в образы, звуки и запахи. Восприятие мира молчунами, — лёгкий кивок в сторону детей, — сильно отлично от нашего. Оно гораздо более глубокое.

— Все радиоволны? Но так можно сойти с ума. И почему Димка никогда не рассказывал мне о своих видениях?

— Мозг здорового человека сам знает что полезно, а что вредно для его хозяина. Дима видел далеко не всё, что улавливала юнита, а только самое безвредное. Вы рассказывали мне, что Дима часто угадывает, где вы находитесь. Так вот он просто знает место расположения вашего зиммера. А про свои видения он не говорил скорее всего в силу своего юного возраста. Он думал, что вы с ним воспринимаете мир одинаково. Что касаемо этого бардака...

Гжевич осмотрелся по сторонам. Комната была прибрана, а роботы-уборщики вставляли новое оконное стекло.

— Чтобы Дима и Люся смогли спокойно общаться, мне удалось убедить городские власти на некоторое время заглушить сеть в районе вашего дома. Тем самым убрать лишние шумы для наших молчунов. Вот только я не принял во внимание то, что Дима в этот момент останется один дома и испугается. Он всю свою жизнь прожил в океане радиоволн, а тут в один миг вокруг стало тихо. Тем более у Димы сейчас сложный период — начало переходного возраста. В это время дети очень эмоциональны и вспыльчивы. Вот мальчик и попытался уловить хоть что-то, по незнанию хаотично швыряясь радиоволнами во все стороны. Поэтому техника так сумбурно себя вела. Благо мы подоспели, и Люська его успокоила.

Сердце Ирины заскребла злоба.

— Нельзя ребёнка подвергать такой опасности, — прошипела она. — Тем более что вы ошиблись. Сейчас техника в доме работает, а значит — сеть тоже, но детям ничто не мешает общаться.

— Вы думаете это сеть управляет вашим домом? — весело усмехнулся Гжевич и обратился к внучке: — Люсенька, дорогая, сделай пожалуйста мне и тёте Ире чая.

Девочка кивнула, но осталась сидеть на прежнем месте, а через несколько секунд по центру комнаты из пола поднялся небольшой столик, на котором стояли две кружки с ароматным напитком.

Обзорная стена отключилась, но лишь на мгновение. На ней начали хаотично загораться огни. Одни - тусклые, другие - более яркие. Ирина любовалась сыном, и поэтому не обратила внимания на обзорную стену, а вот доктор Гжевич неустанно следил за появлением всё новых и новых "светлячков".

Он поднёс кружку с чаем к губам, но так и не сделал даже маленького глоточка. Петра Васильевича посетила невероятная догадка. Обзорная стена быстро заполнилась яркими звёздами, густыми звёздными скоплениями и плотными туманностями. Уловив удивление не его лице, Ирина и сама взглянула на стену.

- Что это? - заворожённая неожиданной красотой прошептала она.

- Это, моя дорогая Ирина Михайловна, созвездие Кассиопея. Там находится один из самых мощных источников радиосигнала в галактике, - задумчиво ответил Гжевич. - А наши молчуны, оказывается, способны ещё и космос слушать.

Мысли и чувства на Земле и в космосе

ОСНОВНОЙ

Я сижу за рабочим пультом. В иллюминаторе – привычная, изрядно надоевшая картина: планета, окружённая плотной, бледно-жёлтой кислотной атмосферой. Наша диспетчерская станция медленно движется по орбите против вращения планеты.

Моя задача – контролировать транспорт, доставляющий с Юпитера аммиак для нейтрализации сернокислых облаков. Автоматика иногда даёт сбои, и приходится на подлёте корректировать в ручном режиме траекторию челноков-цистерн. Ничего сложного, но надо быть внимательным и аккуратным, иначе челнок пролетит мимо или попадёт не в ту точку, и проку от него будет немного. Результаты нашей работы уже видны, кое-где в просветах облаков можно разглядеть освещённые солнцем бурые венерианские скалы.

В нашей команде кроме меня ещё трое: командир Шульц, инженер Моралес и стажёр Кнедличек. Работаем в две смены: я с Моралесом, а Шульц – со стажёром. Первое время мы были в одной смене с Кнедличеком, но потом я попросил командира разделить нас. Причина была весьма прозаическая: из-за малых размеров станции нам со стажёром приходилось не только вместе работать, но и спать в одном отсеке. Чёрт бы побрал проектировщика этого модуля! Экономить на людях – последнее дело! Нет, сначала всё шло нормально, даже приятно было общаться с наивным и жизнерадостным юношей, но через некоторое время он начал лаять во сне. Не храпеть и не пукать, а именно лаять, громко и заливисто. Когда собачий лай разбудил меня впервые, это показалось даже забавным – мало ли что может присниться человеку! Но через сутки всё повторилось, и потом стало повторяться снова и снова. Я посоветовал парню принимать что-нибудь успокоительное, он вроде бы попробовал какие-то пилюли, но их ненадолго хватило. Через некоторое время он уже не только лаял, но ещё и жалобно подвывал. При этом никаких проблем со здоровьем Кнедличек не испытывал, настроение у него всегда было хорошее, и аппетит отменный. Я же из-за постоянного недосыпа был на грани срыва. Пришлось поговорить с командиром, и мы со стажёром разошлись. Теперь каждый спит в своё время.

Мой нынешний напарник Моралес – полная противоположность весёлому и общительному Кнедличеку. Серьёзный и молчаливый. Не поймёшь, что у него на уме. Тот ещё фрукт. Впрочем, недостаток эмоций и отсутствие чувства юмора – нормальное состояние для существа третьего пола. Зато работник превосходный. Или превосходная. Или превосходное. Так поднаторело, что пульта даже не касается – направляет аммиачные снаряды в цель одним взглядом. Или силой мысли. Нам, обычным мэйлам и фимэйлам, такая виртуозность не под силу. Мы уж как-нибудь пальцем по дисплею. Или двумя пальцами.

Скучновато с ним. О себе ничего не рассказывает, на вопросы отвечает односложно, музыку не любит и даже в еде неразборчив или неразборчиво. Пихает в себя всё подряд: рыбные консервы с шоколадным кремом, яблочный штрудель с тушёнкой. Кефиром запивает. И на лице – отсутствующее выражение. Можно было бы принять его за андроида, но их производство прекратили ещё в прошлом веке.

На пульте загорается красная лампочка: приближается очередной караван. Последний в эту смену. Сейчас быстренько разгрузим его, и можно отдыхать.

Касаюсь дисплея, выстраиваю корабли в одну линию. Моралес напрягается и выпучивает зенки. Ледяные снаряды, сверкая на солнце, летят в атмосферу и взрываются в верхних слоях. Красота! Второй год я на станции, а всё не перестаю восхищаться. А Моралесу всё равно. Ни радость, ни тоска ему неведомы.

– Как дела, мальчики? – это командир Шульц вошла.

– Нормально, кэп! – отвечает «мальчик» Моралес. – Приняли двадцать один караван по сорок судов, количество снарядов пятнадцать тысяч семьсот пятьдесят четыре штуки, три челнока были недоукомплектованы, один – повреждён метеоритом и завис на орбите.

– Чёрт знает что такое! – возмущается Шульц. – Что за бардак у них там на Юпитере? Ну ладно, отправляйте повреждённый корабль в верхние слои от греха подальше и свободны.

– Не надо уничтожать корабль, кэп! – возражает Моралес. – Пробоина небольшая, можно подлететь и заварить. Давайте я сделаю!

– Нет, твоя смена кончилась, – не соглашается Шульц. – Нельзя нарушать трудовой распорядок. Отправлю стажёра, пусть набирается опыта.

Моралес уступает кресло Шульц. Появляется Кнедличек, как всегда в прекрасном расположении духа.

– Как спалось, дружище?

– Отлично! – улыбается во всю ширину рта. – Снилось Старе Место, ратуша, часы, Карлов мост. Пивечко плзеньске.

– Ну, хорошего дня!

Я удаляюсь, не дожидаясь, пока стажёр получит приказ о выходе в открытый космос. Вряд ли он ожидал такого сюрприза. Ничего, пусть привыкает.

После смены пора подкрепиться, принять душ и дать указания резервному телу.

ЗАПАСНОЙ

Каждый день, просыпаясь, я знаю, чем должен заняться сегодня. Тот, кто посылает мне программу действий, сейчас находится далеко в космосе. Выполняет тяжёлую и опасную работу. Каждому, кто несёт такую службу, по контракту положено резервное тело. Вдруг что-нибудь случится. Риск велик, поэтому для страховки космонавта клонируют.

Быть в резерве совсем неплохо. В мои обязанности входит наслаждаться жизнью на Земле и развлекаться на всю катушку, пока основное тело трудится на венерианской орбите. Вся информация, которой владеет старшее тело, скопирована и постепенно перенесена в мой мозг. Так что учиться ничему не надо, только отдыхать и развлекаться. Ежедневно мы со старшим телом обмениваемся через коннектор мыслями и чувствами. Если, конечно, нет помех на линии связи. У нас как бы один разум на двоих. Это не значит, что у меня здесь, на Земле, нет свободы действий, просто старшее тело слегка направляет меня. Оно опытнее, поэтому лучше знает, чем заняться. Никаких конфликтов не возникает, в сущности, мы – одно целое. Я передаю ему свои эмоции, и оно отдыхает и радуется жизни вместе со мной.

На Земле сейчас столько развлечений, что хватит на двоих с избытком. Рассказывают, что не так давно это была унылая грязная планета с плохой атмосферой и ужасным климатом. С трудом в это верится. Теперь, когда все вредные производства перенесены в лунные пещеры и марсианские пустыни, наша родная Земля превратилась в превосходную спортивную площадку и курорт.

Сегодня мне предлагается покататься на горных лыжах. Что ж, возражений нет. Приятное и полезное времяпрепровождение.

КРУЧЕК

Ночь. Прохлада. Дрожащий свет. Копать, копать! Сырая земля. Пролезть в нору! Бежать, бежать! Прочь от чужих людей!

Площадь. Булыжник. Сухие листья. Следы. Много следов. Нет, здесь – нет. Запах реки. Мост. Следы. И здесь нет. Надо вернуться домой, может быть, хозяин уже там. Узкая улочка. Запах кошки. Фу! Клумба. Вонючие цветы. Тёмное окно. Запертая дверь. Нет! Брошен, оставлен! Луна. Страх. Тоска. У-у-у-у!!! Ву-у-у!!!

Что это? Тепло в голове. Прикосновение. Он здесь, рядом! Хозяин! Я чувствую тебя! Но где ты? Почему я тебя не вижу? Позволь лизнуть твою руку! Я спокоен, спокоен! Пойдём гулять? Да, да, конечно, пойдём гулять! Ау!

ОСНОВНОЙ

Здорово покатались! Как же хорошо иметь на Земле своего двойника, на двадцать лет моложе, сильного, ловкого, не обременённого заботами. Такой релакс получил, настроения хватит теперь на несколько скучных смен. Пусть малыш побудет в горах ещё недельку, тем более что завязывается дружба с Катенькой. Милейшее существо! Коннект настроен идеально, спасибо инженерам.

Моралес, как всегда, спокоен и равнодушен. Не знаю, есть ли у него копия на Земле. Похоже, она ему и не нужна. Никакого интереса к жизни, чистая математика. Не дай бог такие «моралесы» станут преобладать в будущем, а ведь всё к тому идёт. Люди скоро совсем перестанут размножаться по старинке. Клонироваться и переносить информацию в новое тело гораздо удобнее. Вот уже и третий пол каким-то образом появился. Никто не понимает, как это произошло, научного объяснения нет. Согласно одной из гипотез бесполые потомки появляются, если оба родителя – клоны в третьем поколении, но серьёзных исследований проведено не было. Бесспорно, у Моралеса и IQ гораздо выше, чем у мэйлов с фимэйлами, и быстрота реакции, и профессионализм. Только зачем всё это, если ничто его в жизни не радует? Ведь он же всё-таки человек! Может быть, лучше применять таких ребят в передовых отрядах для освоения Вселенной, а на Земле всё оставить как раньше? Пусть люди смеются, плачут, влюбляются, разочаровываются, пишут стихи и музыку, сажают цветы? Ведь должен быть в нашем существовании какой-то смысл!

Ну вот, задумался и прозевал челнок. Хорошо, напарник подхватил его взглядом и направил в нужную точку. Посмотрел на меня укоризненно, мол, ты что, чувак, будь внимательнее! Всё-таки какие-то эмоции есть и у третьего пола.

ШУЛЬЦ

Это моя последняя командировка перед заслуженной пенсией. Двойственное чувство: с одной стороны, хочется наконец отдохнуть, заняться семьёй. Дочка выросла без матери, подрастают два внука. Льняные кудряшки, голубые доверчивые глазёнки, пухлые щёчки. Уютный домик, сад, розы, колбаски на гриле, имбирные пряники на Рождество. Как всего этого не хватает! С другой стороны – любимая работа. Бесконечное пространство, которое надо осваивать. Скоро здесь, на Венере, мы разгоним все облака, парниковый эффект прекратится, и на благодатной, удобренной солями аммония почве появятся первые растения. К сожалению, это произойдёт уже без моего участия.

Хотя, что это я? Почему нет? Моё резервное тело на Земле! Моя копия, которую я почти не использовала! Она в хранилище, в анабиозе, юная, полная сил. Я передам ей весь свой жизненный опыт, все знания. Она заменит меня здесь, в космосе, и всё продолжится! А моё старое тело полетит доживать свой век на Землю. Меня, то есть её, клонируют ещё раз, как всех космонавтов. И конца нам не будет.

ЗАПАСНОЙ

Катенька – чудо что такое! Отчаянная, настоящий чёртёнок! Что она вытворяет на своём сноуборде! Только снежная пыль летит! А какие глазищи! А волосы! Грудь тоже хороша. И бёдра. И вообще. Короче, я пропал. Мой двойник на орбите теперь работать не сможет. Надо бы договориться и временно отключить коннект.

Вот уже неделя как мы знакомы с Катенькой. Такое событие стоит отметить. Приглашаю девушку в ресторан, лучший на этом курорте. Покупаю букет красных роз, самый дорогой. Жалованье космонавта позволяет шикануть.

Ресторан в форме призмы, похожий на гигантский кристалл, прилепившись к скале, переливается всеми цветами радуги. Поднимаемся по винтовой лестнице и заходим внутрь призмы. Под ногами – невидимый пол, внизу – пропасть с замёрзшим водопадом. Катенька уверенно проходит над пропастью к нашему столику. Открытые плечи, струящийся шёлк вечернего платья, тонкий аромат духов «Эдельвейс». Всё, как в наивном старом кино. Сейчас принесут шампанское.

Мы пьём за нашу встречу. Развеселившись, несём всякую чушь. За прозрачной стеной над пропастью выделывает кульбиты запущенный каким-то шутником дрон - клоун. Врезается раскрашенной физиономией в стену, лицо искажает уморительная гримаса. Мы с Катенькой хохочем и не можем остановиться. Продолжение вечера обещает быть грандиозным.

Подлетает наш заказ – блюдо с крылышками, полное всяческих деликатесов. Накладываем себе полные тарелки. Катенька аккуратно накалывает на вилку янтарный ломтик форели и направляет в рот. Нежные губки расплываются в улыбке.

– Попробуй, как вкусно!

Я таю вместе с форелью. Смешно, глупо, но как же прекрасно!

Вдруг Катенька как-то неестественно замирает, закатывает глаза и падает без чувств на прозрачный пол. Что это? Я бросаюсь к ней.

– Милая, что с тобой?!

Она неподвижна. К нам сбегаются люди. Кто-то машет салфеткой, брызгает в лицо Катеньке водой.

– Вызовите скорую!

Врачи появляются быстро, Катеньку забирают из моих рук, кладут на каталку.

– Ничего страшного, – пощупав её пульс, говорит мне пожилой доктор. – Это резервное тело, я таких сразу определяю. Видимо, основной, так сказать, организм, решил её отключить по каким-то причинам. Увозите!

Каталка с Катенькой уезжает. Подол платья волочится по прозрачному полу.

– Не волнуйтесь, с ней всё будет хорошо. Отправим в хранилище на консервацию, а там как уж владелица решит. Ничего, дело житейское!

Доктор подмигивает мне и, похлопав дружески по плечу, удаляется вслед за каталкой. Я остаюсь над ледяным водопадом с кучей недоеденных вкусностей. Но есть совсем не хочется. Хочется плакать.

СТАЖЁР

Это мой первый выход в открытый космос. Были, конечно, тренировки на стендах, но всё-таки это совсем не то. Понимаю, что страховка надёжная, но всё равно как-то не по себе. Нельзя подавать виду, что мне страшно. Улыбаться! В конце концов, у меня же есть новое тело на Земле, если что… Начну жить заново. Холка модроока, не сидавей у потока… (Чешская песенка. Прим. Автора). Ну, пошёл!

Ничего страшного. Вот он, повреждённый челнок. Вот она, пробоина. Только бы не выронить сварочный аппарат. Держать крепче. Господи, ну почему меня так крутит? Надо принять вертикальное положение. Головой вверх. Где тут верх, где низ? Где дом мой!..

– Кнедличек, соберись! – это капитан. – Не дёргайся, плавнее!

Легко ей говорить! Кручек будет тосковать без меня…

ОСНОВНОЙ

Кажется, что-то случилось! Выглядываю в коридор. Командир стучится в каюту Моралеса, а тот, кажется, не слышит, наверное, в душе. Нет, вышел. Вышло.

– Помоги, пожалуйста! – Шульц старается выглядеть невозмутимой, но видно, как она побледнела. И губы дрожат. – Он ещё и лазер включил, сейчас всех нас на куски порежет!

Все вместе бежим в пункт управления. Стажёр со включенным аппаратом кувыркается возле пробитого челнока. Как тот клоун в горах. Лазерный луч рисует геометрические фигуры на чёрном полотне космоса. И смех и грех!

Моралес одним взмахом ресниц приводит бедолагу в нормальное положение.

– Порядок? – спрашивает капитан у Кнедличека.

– Всё нормально! – весело отвечает тот. – Не сориентировался вначале.

Стажёр ловко заваривает метеоритную дыру и как ни в чём не бывало возвращается на станцию. Доволен «боевым крещением». Похоже, он даже не понял, что это Моралес его выручил. Мы с капитаном облегчённо вздыхаем. Моралес равнодушен как всегда. Хотя какое-то подобие презрительной усмешки я замечаю.

МОРАЛЕС

До чего же убогая команда! Несовершенство этих людей поражает. Без использования электромагнитных приборов ничего не могут. Собственную энергию расходуют нерационально. Общение со своими резервными телами считают великим достоинством. Мне бы не составило труда управлять группой синхронисток или целой футбольной командой, и никакой коннект не понадобился бы. К сожалению, по закону нельзя иметь больше одной копии. Недоразвитым особям вроде моих коллег вообще бы не следовало их иметь. Если командир Шульц ещё проявляет некоторые задатки здравомыслящего человека, то эти двое – совершенные ничтожества. Иметь половую принадлежность – огромный недостаток. Эти рудименты должны отмереть полностью. По-моему, они просто мешают. Случайно увидел одного из них в душе. Где гармония, где пропорциональность, где золотое сечение? Надеюсь, природа вскоре исправит свои ошибки.

ОСНОВНОЙ

Отдых в горах испорчен. Паршивое настроение передалось от двойника мне и, кажется, при перемещении даже усилилось. Не знаю, что делать с моим клоном дальше. Может быть, тоже отправить на время в анабиоз, пока не натворил чего-нибудь похуже? Правильно делает Шульц, экономит силы и эмоции своей копии. Чисто немецкая практичность.

На Орбите Юпитера – ЧП. Очередной караван попал под метеоритный дождь, пришлось вернуть уцелевшие челноки на базу для ремонта и профилактики. Так что у нас вынужденные выходные. Это надолго. Крутимся вокруг Венеры, разглядываем в просветы облаков рельеф. Вершины гор, покрытые сверкающими шапками из кристаллов аммония и впадины, где в будущем появятся моря. От нечего делать смотрим кино. Ещё играем всей командой в настольные игры. Моралес постоянно выигрывает. Даже противно, до чего умный. Умное. Грешным делом подглядел за ним в душе. Никаких намёков на определённые органы, даже сосков нет. Плоское и спереди и сзади, гладко обтёсанное, как Буратино.

С Кнедличеком снова приходится спать в одно время. Лает, гад! Не выдержал, потребовал объяснений. Всё, оказывается, просто. У парня это первая экспедиция, понятно, что клон его ещё находится во младенческом возрасте и не готов для полноценного коннектинга. А отдохнуть и развлечься юноше хочется, что вполне естественно. Поэтому в нарушение всех инструкций хитрый Кнедличек установил ментальную связь со своим псом Кручеком, и по ночам гуляет с ним по родной Праге. Мозг собаки не столь сложен, управлять им можно даже во время сна. На днях собаку приютила какая-то сердобольная девица, так что Кнедличеку стало ещё веселее.

– Только не говорите командиру, пожалуйста! – просит стажёр, доверчиво глядя мне в глаза.

Не скажу. Пусть лает.

Ностальгия

Лешка сидел на толстой сосновой ветке, взобравшись как можно выше. Над ухом жужжал назойливый жук и, как бы Лёша его не отгонял, тот не собирался улетать. Ожидание длилось долго, а железная птица всё не появлялась. Нахмурив светлые брови, и нетерпеливо болтая ногами, он следил за городом Дьявола. Город манил огнями и блеском, высокими острыми верхушками, красотой зеркальных дворцов. Но соваться туда не стоило, это знали даже малые дети: город проклят, там обитает Дьявол и бесы.

— Алеша! Алеша-а-а! — послышался неподалеку зов матери.

«Ну и влетит мне», — спохватился Лешка, и быстро перебирая по шершавым веткам руками, стал спускаться.

— Алексей! Ах ты, паршивец!

Лешка спрыгнул на землю и виновато вжал голову в плечи, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Опять! Сколько говорила? — твердая материнская оплеуха заставила его вздрогнуть и взвыть, не столько от боли, сколько от обиды, что рассердил мать. — Свалишься когда-нибудь, шею свернешь! Я его зову, зову — а его нет нигде! Снова за старое?! Сколько говорить: не ходи в лес, не ходи! — мать отвесила еще один подзатыльник и кажется, успокоилась.

— Я больше не буду, — заныл Лешка.

— Ну что с тобой делать, а? — устало сказала мать и, резко переменившись, скомандовала:— А ну бегом ужинать! Собрание скоро.

Леша, шмыгнув носом, покорно побрел вперед. Приставучий жук летел рядом: то над головой, то у самого уха. Лешка резко вышвырнул руку, попытавшись его словить, но тот прытко увернулся и отлетел подальше.

— Ну как ты не поймешь, ты ведь один у меня. Я как представлю — что не дай Бог! Вот был бы отец жив, он бы тебе мигом вправил мозги!

Леша слушал мать вполуха: все равно ничего нового не скажет. Каждый раз твердит про отца. А что отец? Он его и не помнил. Знал лишь, что тот отправился за железом для инструмента на кладбище бесов и не вернулся. А что с ним стало? Может его бесы забрали, а может зверь какой растерзал? Теперь только Светлоликому известно.

Мать надрывно закашляла, Лешка бросился к ней:

— Ты чай пила сегодня?

Мать отрицательно мотнула головой и, прислонившись спиной к стволу сосны, снова зашлась кашлем, прижимая ко рту передник. Светлая ткань тут же потемнела от крови.

— Ма, почему ты не пила чай?

— Он не очень помогает, сынок, но я выпью. Как только придем домой, выпью, — слабая улыбка коснулась ее лица. Она спешно стянула передник, скомкала, виновато пряча кровавое пятно внутрь.

— Мам, ты же поправишься?

— Конечно, а как же? Ну все! Давай шагай, скоро стемнеет, — поторопила мать, мягко разворачивая за плечи к тропке, ведущей к деревне.

«Нужно лучше молиться Светлоликому, — злясь на себя, думал Леша, — вот вчера не помолился и у матери снова кашель».

Оранжевое закатное небо проглядывало из-за колючих ветвей. Со стороны деревни послышались голоса, стук топоров, звон пилы. Мужики готовили воскресное кострище.

Вдруг, рвя небо гулким рокотом, шустро промчалась дьявольская птица и скрылась из виду, оставив за собой белый дымный шлейф и удаляющийся шум. Леша восхищенно замер. Жаль только не увидел, куда она полетела. Рокот стих, а полоска дыма осталась.

«Вот точно говорит дед Макар, птица эта огнем дышит, оттого и дым».

Впереди показались бревенчатые дома родной деревни; в центре площади уже повесили на шест мертвого беса. Этот был без одной руки и ноги. Леша всё дивился, ведь бес как человек: волосы, лицо, тело. Но только из-под кожи и мяса торчала у него не белая кость, а железная.

*** Лана завела жука в щель под крышей и отключилась. Она весь месяц наблюдала за деревней дикарей, только вот не знала зачем. Наверное, хотелось хоть на миг прикоснуться, подсмотреть хоть одним глазком настоящую жизнь.

— Настоящие сны, — прошептала Лана. Она уже не помнила, каково видеть сны. Сны, что приходят сами, которые с трудом вспоминаешь по утрам. А не сны из каталога, тщательно продуманные сценаристом.

Яркий луч прожектора скользнул по ее лицу и продолжил медленное круговое движение. Лане вспомнилось, что когда-то такой яркий свет в ночи ослепил бы ее на несколько секунд, а в глазах бы еще долго мерцали блики. Это было слишком давно, словно в прошлой жизни. Руки ее крепко вцепились в неоновые балконные перила.

«Нет, — сказала она сама себе, — не стоит ворошить прошлое, я больше не человек».

— Вот ты где, — окликнул ее Данил, появившейся на балконе. — Долго я играл?

— Больше суток, — равнодушно ответила она мужу. — Сам почему не посмотрел?

Холодная рука коснулась ее плеча, Лана вздрогнула и взглянула на смуглое молодое лицо, которое выбирала сама. Встретив улыбчивый голубоглазый взгляд и широкую улыбку Данила, она нахмурилась.

— Злишься? Интересно почему? — спросил он.

— Нет, не злюсь, — устало улыбнулась Лана. — Просто, снова воспоминания, ностальгия, не знаю, грустно как-то.

— Эх ты, — усмехнулся Данил, обняв ее. — похоже нельзя тебя оставлять надолго одну. Может в бар — хоть в виртуальный, хоть в реальный? Зажжем не по-детски, а? В «Черной дыре» сегодня ретро вечеринка.

— Нет, не хочется как-то. Нет настроения.

— Может, тогда к Мире наведаемся? Может, просто скучаешь по детям?

— Нет, родной, — она прижалась щекой к его груди, прикрыла глаза, прильнула ухом. Тихо. Нет того стука, что когда-то отбивало его сердце. Как же она любила, вот так прижаться к его груди и слушать ритмичное: «Тук-тум, тук-тум». А теперь там не стучит, лишь мерно, едва слышно гудит механизм, гоняющий по телу синтетическую кровь. Она вдруг вспомнила кровь на переднике дикарки в лесу. Бедняжка, похоже рак убьет ее совсем скоро. Но больше почему-то было жаль не ее, а ее сына, который чем-то походил на Ярика. Мать умрет, мальчишка останется совсем один.

— Хочешь, раз у тебя ностальгия, прогуляемся вместе по старым воспоминаниям? Давно мы этого не делали. — Данил нежно погладил ее волосы.

— Это слишком... — запнулась Лана, — слишком больно.

— Почему же?! — Данил отстранил ее и удивленно заглянул в глаза. — Неужели ты и вправду заскучала по временам, когда все время хотелось есть, спать. По тому телу, толстеющему, болеющему, стареющему? По вечному страху перед окончательной смертью, без права на перенос? Ты серьезно?!

— Нет, я не об этом, — Лана повернулась к нему спиной. — Когда мы были людьми, мы больше ценили время, которое проводили с близкими. А теперь? Сколько мы не видели Миру? Лет пять? Где она сейчас? А Святика? А внуков? Они за это время могли сменить тела несколько раз. И пройди рядом Мира, ты бы даже не понял, что это твоя дочь.

— Это вряд ли. Что Мира, что Святик сообщают нам о смене тела. Да и общаемся мы с ними не так уж редко, пусть и в виртуале. Святик вот, к примеру, на той неделе снова угнал на Марс, разве ты с ним не виделась?

— Виделась, в виртуальном ресторане, — брезгливо сморщила она нос. — Я все думаю, а не прав ли был Ярослав, когда отказался от переноса? Может и нам не стоило? Может...

— Прекрати, — оборвал ее Данил. — Мы все сделали правильно. Война и радиация никого не щадили. Либо смерть, либо остаток жизни в бункере с сектантами. Перенос - лучший из возможных вариантов. Мы живем в раю, мы бессмертны. А Ярик? Это его выбор, мы ничего не могли поделать.

— Как же ужасно, ему ведь было всего девятнадцать, — воспоминания тут же послушно вынырнули из подсознания. — А мы? Молча смотрели, как он умирает.

— Он отказался. Что мы могли сделать? Без его согласия перенос невозможен. Или мы должны были умереть вместе с ним?

— Да, наверное, должны. А скорее всего, тогда мы и умерли. А это... Это не мы, а призраки натянувшие синтетические тела. Я все думаю, что недостаточно тогда сделала. Возможно, если бы смогла найти правильные слова и уговорить его, все бы сложилось иначе.

— Не стоит себя винить, от нас ничего не зависело. Он не хотел так жить, он отказался от бессмертия.

Лана уже его не слушала, воспоминания целиком поглотили ее. На глаза навернулись слезы — безвкусные пресные капли. Огни ночного Сола померкли, картинка нахлынула волной.

Маленький Ярик бежит к ней, распахнув объятия. Его родное лицо сияет счастливой улыбкой, он обнимает ее за талию, прижимается личиком к животу и, прикрыв глаза, шепчет:

«Мама, я так соскучился».

— Ты что, плачешь? — голос Данила вырвал ее из воспоминаний.

— Я знаю, что мне нужно! — уверенно сказала она.

— Что же?

— Ребенок.

***

Леша прижимался к матери, с интересом разглядывая окружающих. Мужики уже подпалили костер и, хотя Лешка много раз видел, как сжигали беса, ему все равно было страшно. А вдруг бес очнется?

Он нервно мял в руке кусок материнской юбки, совершенно не замечая этого. Кусал губы и мысленно молился, чтоб бес не открыл глаза, не слез с шеста и не высосал из него душу.

На площадь уже вынесли огромный сосновый пень и поставили недалеко от кострища, но дед Макар еще не пришел.

Тонкие языки пламени лизали ногу беса. Кожа плавилась, пузырилась, чернела и шипя капала в костер.

Дед Макар протиснулся через кольцо людей, окружавших кострище, встал возле пня, многозначительно окинул взглядом свой народ и воздел руку к небу. Все вмиг замолчали. Савелий, старший сын старейшины Макара, помог взобраться ему на пень.

Дед Макар выпрямился, взглянул на беса, тряхнул седой бородой, сердито сплюнул и закрыл глаза.

— Слушай народ людской, слушай и внимай, — властно заговорил он, — сей бес — порождение ада! Напоминание нам, в какие темные времена мы живем.

Лешка бросив терзать юбку и схватив мать за руку, внимательно уставился на старейшину.

— Дьявол пришел в наш мир, призванный людскими грехами. Он царствует на земле-матушке, повергнув ее в хаос и мрак. Бесы железные в человеческой коже, пожирают души, и лишь тот может противостоять им, в чьем сердце есть Светлоликий, господь наш. Грядет день, когда Светлоликий спустится на землю с войском ангельским и свергнет дьявола в пекло, но до тех пор, человек должен доказать, что он достоин спасения. Что его вера сильна, а душа не запятнана злыми деяниями. В наших сердцах любовь к Богу, Светлоликий: отец наш истинный. Наш дух силен, и противится он соблазнам греховным, порочащим душу. Дух наш силен, как и вера в Светлоликого, спасителя нашего.

Дед Макар устало кивнул, открыл глаза. Затем ткнул пальцем в беса, на том уже обгорело все, что делало его похожим на человека, оставив лишь железный скелет и, вытекающие из него, неестественной формы и цвета внутренности.

— Мы приносим сие порождение ада в жертву Светлоликому, и тем самым доказываем, что вера наша сильна, а Дьявол не совратил и не похитил наши души. Спаси нас и сохрани, отец наш! — взвыл старейшина и упал на колени, народ тут же последовал его примеру.

Лешка, уткнувшись лбом в землю, повторял со всеми:

— Светлоликий, господь наш, спаси род людской, избавь от Дьявола, помоги не поддаться искушению... ***

— Ты в своем уме? Похитить ребенка дикарей из заповедника?!— Данил нервно расхаживал по комнате то и дело, возмущенно поглядывая на Лану.

— Ему здесь будет лучше. Его мать умирает, отца нет, — робко отозвалась Лана.

— Запрещено вторгаться в заповедную зону! Запрещено трогать дикарей! И как ты собираешься его здесь растить? Будешь кормить синтетической пищей со смазкой для роботов? Или заведешь ферму? Будешь прятать его ото всех? Это преступление! Ты загремишь в исправительный лагерь! — Данил нервно захохотал, затем резко замолк, уставившись в окно, стеклянная башня ИИ сверкала в солнечных лучах, будто елочная игрушка.

— Никто не узнает. Мы перенесем его в синтетика. Подарим бессмертие, подарим идеальную жизнь! Я уже все продумала, и тело смоделировала, — Лана слишком резко взмахнула рукой, на стене возникло изображение светловолосого мальчишки.

— Правда похож?

— Это он и есть, — отрешенно глядя на изображение, сказал Данил. — Ты сошла с ума. Это не вернет Ярослава, это будет не он! Другой ребенок, которого ты собираешься украсть у матери, вырвать из привычной среды. Да он будет тебя ненавидеть, бояться, считать чудовищем и вообще — он никогда не согласится на перенос. А ИИ? Без согласия мальчишки, ИИ не осуществит перенос. Или ты забыла про протокол?

— Я же говорю, я все продумала, — тихо отозвалась она. — На юге должны остаться капсулы ручного переноса, ИИ не понадобится.

— С чего ты взяла, что они ещё там? Больше семисот лет прошло! Всё давно в утиле.

— Да, — задумчиво произнесла Лана, — но одна точно осталась. Я ее спрятала для Ярика. Но не успела. Его мозг слишком быстро умирал...

— Ты что? Что ты сделала?! — Данил ошарашенно уставился на жену.

Лана прикрыла лицо руками, лишь бы не видеть его возмущенное лицо.

— Ты спятила, — сердито заявил Данил. — Я в этом участвовать не собираюсь. Если так взыграли в тебе материнские инстинкты, заказала бы синтетического ребенка. У них отличная программа, от настоящего не отличишь. Или бы выбрала виртуальный симулятор, их там сотни. Наигралась бы и успокоилась! Зачем тебе настоящий ребенок?!

— Потому что он настоящий.

— Это безумие. Ты не знаешь, в каком состоянии эта капсула. Он не будет зарегистрирован в системе ИИ, а значит, он будет лишен переноса в другое тело. И если с ним что-то случится, он попросту умрет!

— Я не допущу этого. Тем более, шансов умереть в человеческом теле намного выше. Особенно учитывая, что уровень радиации еще достаточно высок, а дикари уперто селятся вокруг Сола. Да и от лекарств отказываются.

В комнате повисло молчание.

— Я уеду на пару недель к Мирославе, — сказал, наконец, Данил. — Она в Китае с группой добровольцев, пытаются возродить популяцию панд. Займусь чем-нибудь полезным. И надеюсь — ты одумаешься и присоединишься к нам. А иначе... Даже боюсь представить, чем это может закончиться.

— Все будет хорошо. Я обещаю. ***

Мать всю ночь кашляла - Лешка почти не спал. И едва робкие лучи солнца заглянули в окошко, как он встал и, на цыпочках прокравшись мимо наконец уснувшей матери, выскочил на улицу. Утренний воздух бодрил, пахло влажной травой. Деревня еще дремала. Лешка привычно обогнул два соседских дома и свернул в сторону лесных зарослей. Вдалеке виднелась его сосна. Она величественно возвышалась над другими деревьями, словно та зеркальная башня в городе Дьявола с острой крышей. Леша почему-то думал, что именно в той башне должен жить Дьявол.

Он бежал изо всех сил. Хотелось быстро взглянуть на город и вернуться до того, как матушка проснется. Жук, такой же как и вчера, летел рядом. Он замер у сосны и внимательно взглянул на жука. Тот тоже замер. Вдруг в небе раздался знакомый нарастающий рокот железной птицы.

«Скорее! Нужно залезть повыше», — пронеслась мысль, и он ловко стал взбираться наверх.

Вверху оглушительно взревело. Леша задрал голову: прямо над ним низко-низко блеснула металлическим брюхом железная птица и тут же скрылась. Леша удивился - птицы никогда не летали так низко.

«Ну ничего, — думал он, продолжая взбираться, — зато увижу куда она полетит. Может в башню Дьявола?»

Леша замер, не добравшись до той ветки, на которой обычно сидел. Птица кружила на одном месте, будто пчела, выискивающая цветок. Наконец она скрылась за деревьями и шум стих.

«Она на лугу села», — взволнованно подумал он и без раздумий полез вниз.

Он всегда мечтал увидеть дьявольскую птицу вблизи, и даже страх того, что она может его съесть или спалить, был не таким сильным как это желание.

*** Глайдер приземлился на поляне, рев турбин замолк, но Лана все не решалась покинуть его. Жук показывал, что мальчишка несется прямо к ней, но монотонно бубнящая совесть не пускала ее броситься к нему навстречу. Правильно ли она поступает?

Лана, словно в тумане вылезла из глайдера. Она пыталась ответить себе на вопрос — зачем все это, но ответа она не знала. Наверное, Данил прав, это не самая лучшая идея, но она слишком долго вынашивала и лелеяла ее. Слишком долго обдумывала, мечтала.

«Это не вернет Ярослава», — вспомнила она слова Данила.

Но капсула для ручного переноса уже готова, синтетическая копия Ярика лежит в подвале старого особняка, где они жили до войны, будучи людьми. Осталось только подарить Ярику душу, оживить его.

«Да, — подумала она, — это его не вернет. Да, это самообман, но иначе... Иначе я не могу. Мне это нужно!»

Лана резко обернулась и увидела испуганные голубые глаза мальчишки, затаившегося в кустах. Встретившись с ней взглядом, он испуганно ойкнул и резко рванул прочь. Лана бросилась за ним.

— Не-е-ет! — мальчонка заорал так отчаянно, что на миг Лана остановилась. В сознание вкрадчиво постучалось робкое сомнение.

— Бес! Бес! Уйди проклятый! Не тронь! Светлоликий покарает тебя, — верещал ребенок, испуганно озираясь.

«Опять они со своим сектантом Артемом Светляковым! — выругалась она мысленно и, откинув сомнения, рванула за ним. — Ты мой, тебе не убежать!»

— Мама! Мамочка! — мальчишка зарыдал и снова оглянулся. Но, не заметив стоящую впереди березу, со всего размаху врезался в белый ствол и рухнул наземь.

Лана осторожно подкралась к нему. Мальчишку трясло. Он съежился, прикрывая лицо и тихо поскуливая.

— Я не обижу тебя, — как можно ласковей произнесла Лана. Но мальчик лишь еще сильнее сжался и затрясся.

«Я чудовище!» — подумала Лана и уже решила отказаться от этой затеи, как вблизи послышался кашель, а затем взволнованный женский голос позвал:

— Алексей, ты где? Алешенька! Сынок!

— Не иди сюда, здесь бес! — вдруг вскочив, заорал отчаянно Леша.

Из зарослей показалась сутулая фигура молодой женщины. Тощее серое лицо, потухшие глаза полные отчаянья:

— Не убивай его, возьми меня, — тихо сказала она.

— Ты мне не нужна, — сухо ответила Лана, стараясь держать лицо.

«Может быть в другой раз?» — робко предложила совесть.

«Другого раза не будет!» — отмела сомнения Лана и шагнула к мальчишке.

***

— Пойдем со мной, — бесовка протянула ему руку и ласково улыбнулась.

Лешка вскрикнул и отскочил к матери, та крепко прижала его к себе.

— Он не пойдет с тобой, уходи, — мать пыталась говорить уверенно, но голос дрожал.

— Я не уйду без него, — красивое смуглое лицо бесовки резко переменилось с ласкового на сердитое. — Он будет бессмертным, не будет болеть, будет жить как бог. Ты не знаешь, чего лишаешь его! Я его куплю. Я знаю, что ты больна. У меня есть лекарство. Отдашь мальчишку — будешь жить, ты молодая, родишь еще.

— Он не продается, адово ты отродье! Это мой сын! Мое дитя! Сгинь! — свирепо зарычала мать, при этом Лешка чувствовал спиной как сильно дрожит она от страха. Но почему бесовка сказала, что мама умрет?

— Светлоликий, господь наш, спаси нас, — зашептал Лешка.

Бесовка ухмыльнулась:

— Просто удивительно, каким живучим оказался шизофренический бред Артема Светличного. Нет, ну надо же: семь веков прошло, а последователи его секты до сих пор пересказывают его ахинею из поколения в поколение. — Насмешливо прищурившись, бесовка наклонилась к нему:— Ваш бог был человеком, причем человеком психически нездоровым. Нет никакого Светлоликого. Это все чушь!

— Я не буду слушать тебя! — закричал на нее Леша. — Моя вера сильна! Светлоликий спасет нас и убьет твоего Дьявола!

Бесовка громко расхохоталась, запрокинув голову, и в этот миг мать тяжело и громко закашляла. Смех прекратился.

Бесовка подошла к ним вплотную и сердито взглянула на мать:

— Ты умрешь скоро, идиотка! Тебе жить осталось от силы пару месяцев. Кому будет нужен твой сын? Секте полоумных дикарей? Кем он будет? Никому не нужной обузой! У меня есть лекарство, оно поможет, я гарантирую — ты будешь жить. Отдай мальчишку. Я не причиню ему вреда.

— Мама, зачем она так говорит? Это ведь неправда! Ты же выздоровеешь?

Мать напряженно смотрела на бесовку и молчала.

— Нет, Лешенька, — ответила вместо нее бесовка, — она умирает, и прекрасно знает об этом. Ее легкое полностью поражено. Но у меня есть лекарство.

— Я сам пойду с тобой. Только вылечи маму!

— Я обещаю! — Бесовка протянула ему руку.

Мать отчаянно закричала и кинулась на нее с кулаками, оттолкнув Лешу в сторону. Бесовка, совсем не обращая на нее внимания, с легкостью подхватила его на руки и рванула вперед так быстро, что Леша едва ли понял, что произошло. Отчаянный крик и плач матери слышался до тех пор, пока его не заглушил рев железной птицы, в брюхо которой внесла его бесовка. Брюхо у птицы выглядело чудно, словно железная комната.

***

Лана кажется, ощущала счастье. То самое счастье, которое бурлит внутри и взрывается сотнями теплых искр. И ей даже стало плевать, что это лишь симуляция. Для нее все по-настоящему.

Мальчик смущенно ерзал на стуле и старался не смотреть на нее. Ничего, придет день, и он ее полюбит, обязательно. Светлые волосы, голубые глаза, сведенные на переносице брови — он чем-то напоминал Ярика, а возможно ей просто хотелось в это верить. Лана поймала себя на мысли, что ей жалко переносить его в синтетическое тело. Все его очарование лишь в том, что он настоящий.

— Когда ты вылечишь мою маму? — тихо спросил Леша.

Лана выключила панель управления переноса и задумчиво посмотрела на него.

— А хочешь, давай сейчас? — весело улыбнувшись, предложила она. — У меня есть три гуманитарных аптечки.

Леша растерялся.

— Лекарство, — уточнила Лана, похлопав по пластиковому желтому ящичку с красным крестом.

— Это же ящик дьявола, мы их сжигаем, — сердито заявил Леша.

— Глупые дикари, — вздохнула Лана. — Мы их скидываем постоянно, для того, чтоб вы лечились, а вы их уничтожаете. А ведь сколько жизней могли сохранить, не будь вы такими дураками.

Леша обиженно отвернулся.

— Смотри, — Лана открыла аптечку и достала сенсорный шприц, наполненный красной жидкостью. — Это Онкобулин, лекарство от рака. Достаточно десяти ампул, чтоб полностью разрушить раковые клетки и спасти твою мать. А это, — в ее руке появился еще один шприц, но уже с прозрачной жидкостью, — ВР-модулятор. Поможет восстановить легкое. Но еще бы хорошо, если бы дикари не строили свои селения так близко от наших мегаполисов. Здесь не самый лучший воздух для людей.

Лана заметив интерес во взгляде Леши, принялась показывать остальное.

— Это дрон, — большой железный жук взлетел со стола и уселся на ее ладонь. — Он доставит лекарство и будет нашими глазами и ушами. С его помощью, ты сможешь поговорить с мамой. Иди сюда.

Леша неуверенно подошел. Лана усадила его к себе на колени, а тот напряженно вытянулся в струну.

«Ничего, привыкнет», — успокаивала себя Лана.

— А здесь ты сможешь увидеть то же, что видит дрон, — на экране появилось изображение выхода из подвала, куда была повернута камера.

— А потом ты высосешь из меня душу?

На миг Лана растерялась.

— Нет, — осторожно начала она, — я не умею высасывать души, я лишь могу заменить это тело, на более сильное, на бессмертное. Твоя душа останется при тебе.

— Ты хочешь сделать меня бесом?

— Бесов не существует, Леша. И тот, кого вы называете Дьяволом, всего лишь — искусственный интеллект. Он не живой. Мы — такие же люди, как и вы. Просто мы заменили свои тела на более прочные. Всё из-за войны, в простых телах мы бы не выжили. Твои предки прятались от радиации под землёй и провели там сотни лет, но на всех бункеров бы не хватило.

Леша промолчал.

***

Лешка уже несколько часов глядел в квадратное стекло, наблюдая за быстро семенящейся картинкой. Бесовка сказала, что поймает ему утку на ужин и ушла, заперев его в этом странном погребе.

Повсюду валялись железяки, разноцветные шнуры, висели и стояли на столах светящиеся квадраты, а в центре громоздилась жуткая кровать с откинутой стеклянной крышкой.

Вдруг квадрат показал знакомую картинку родной деревни. Все закружилось, замелькали крыши, а затем резко пронеслась мимо открытая дверь его родного дома и картинка замерла, показав единственную комнатку, где они жили. Маму не видно, наверное, она как обычно хлопочет по хозяйству. А может пошла его искать?

Огромная массивная дверь погреба отъехала в сторону, и в проходе показалась грациозно двигающаяся бесовка с тарелкой в руках.

— Утку я не поймала, — весело объявила она, — зато подстрелила довольно жирного кролика.

Она поставила тарелку перед ним. Аппетитный аромат ударил в нос, зажаренное мясо исходило соком, и Леша тут же накинулся на еду.

— О, дрон уже на месте? А где твоя мать?

Лешка пожал плечами, продолжая увлеченно жевать.

Бесовка с серьезным видом принялась тыкать пальцем в изображение, а затем потребовала:

— Позови ее.

Леша неуверенно крикнул:

— Ма, ты здесь?

— Что? Кто тут? — глухо донеслось откуда-то с боку, Лешка от неожиданности вскочил, едва не перевернув тарелку.

— Сынок, ты где? — Лешка увидел, как мать, растерянно оглядываясь, вошла в дом.

— Я тут, — возбужденно воскликнул он, — тут, где жук.

Взгляд матери удивленно замер.

— Здесь ящик дьявола, — тихо прошептала мама.

— Мам, в ящике лекарство, тебе нужно достать его! Оно поможет.

— Это яд! Ты хочешь убить меня тварь! — мать стала пятиться к выходу.

— Нет мам, это я — сын твой, Лешка. Бесовка не обманула, тебе нужно взять лекарство. Возьми красное и прижми к ноге...

Лешка не успел договорить, как мать со свирепым криком бросилась вперед, в ее руках блеснуло что-то металлическое, раздался глухой стук, треск и изображение исчезло.

Леша оторопело взглянул на бесовку, та лишь развела руками.

— Верни меня домой! Она не взяла лекарство! — заорал Леша.

— Это ее проблемы, — безразлично пожав плечами, заявила она.

— Это нечестно! Ты не вылечила ее! Верни меня! — от злости у него потемнело в глазах. Леша отчаянно набросился на бесовку и принялся колотить ее.

— Успокойся, мой хороший! Теперь твоей мамой буду я, — она ловко подхватила его на руки.

Леша кусался, брыкался, но она оказалась слишком сильной.

— Поспи немного, скоро ты станешь бессмертным, — жуткая улыбка исказила ее лицо, во взгляде мелькнуло безумие.

Бесовка уложила его на ту самую жуткую кровать, руки и ноги сковало чем-то холодным. На лицо и голову натянула мерзкую скользкую маску, совсем не обращая внимания на его мольбы и слезы. Последнее что увидел Леша, медленно опускающуюся стеклянную крышку. Затем вокруг померкло, звуки исчезли, стало все неважным, ненужным. И совсем ослабев, он повиновался тьме.

***

Тело мальчика бледнело, губы синели. Лана не в силах больше смотреть на то, что натворила, накинула сверху плед на труп. Перенос прошел успешно, но Леша еще не очнулся. Лана все думала, как поступить. Скорее всего, после пробуждения он будет в ярости. Потребуется немало времени, чтоб он свыкся с новым телом и новой жизнью. Наверное, лучше пока пусть лежит в капсуле, там отличные фиксаторы. Но прошел час, второй, а мальчишка не открывал глаз, и Лана занервничала. Еще раз взглянула на экран переноса — сознание проснулось, но почему не реагирует тело. Она открыла капсулу — перед ней лежал Ярослав. Внезапно он открыл глаза. От волнения Лана перестала дышать.

— Что случилось? — испуганно спросил он. — Что-то не так? Что...

Взгляд Леши уперся в тело, накрытое пледом. Полный ненависти взгляд вперился в Лану, а затем Леша озверел. Он бился в истерике, яростно пытаясь освободиться. Капсула дрожала под ним. Лана поняла, что недооценила силу синтетика в гневе.

«Единственный выход запереть его в подвале на время», — подумала она и бросилась прочь. Но не успела, сзади ее резко дернули за волосы, повалив на спину. Хорошенькое лицо Ярика исказилось гримасой боли и ненависти. Он бил ее по лицу, целился в лоб и кажется, собирался убить. Лана не сопротивлялась. Она лишь только жалела о том, что он не сможет убить ее по-настоящему.

«Я заслужила смерть, я чудовище. Я убила его… Если с ним что-то случится… Я не смогу восстановить его сознание. Лучше бы я умерла с Яриком… Призракам не место среди живых».

Пространство померкло, свернулось, словно сгоревший дочерна лист. Лана провалилась в небытие.

***

Леша бежал так долго, что уже не обращал внимания на время суток. Тело беса оказалось очень сильным. Оно не уставало, совсем не хотело есть или спать, видело в темноте.

Бесовка его не преследовала, значит она всё же мертва. Но теперь он и сам бес. Как его примут дома в новом теле? Но, с другой стороны, пойти больше некуда. Он лишь верил, что сможет им все объяснить, что мама обязательно ему поверит.

Не понимая куда бежать, он ориентировался по железным птицам, изредка появляющимся в небе, пока наконец не вышел к реке.

«Если это река Соломка, то нужно идти вниз по течению, она должна привести домой». – Рассуждал Лёшка.

Лешка понял, что уже совсем близко, когда вдалеке над бескрайним лесом замерцала верхушка дьявольской башни. А к вечеру Лешка наконец пришел. У каждого дома горели огни, народ заканчивал работу и разбредался по домам.

Лешка прятался в кустах и все не решался выйти.

— Стой на месте, а то оставлю без головы, — позади раздался знакомый голос Савелия.

Леша замер и медленно повернулся.

— Господь всемогущий, бес-ребенок! — ахнул Савелий, но затем опомнившись, покрепче перехватил топор и сердито скомандовал: — Шагай вперед.

Лешка послушно зашагал.

— Савелий, — наконец решился заговорить с ним Леша, — я не бес, я Алексей, сын покойного Николая-кузнеца.

Савелий на миг замер, а затем подтолкнув его в спину, сердито сказал:

— Иди да помалкивай, дьявольское отродье. А то мы не знаем, как вы бесы зубы умеете заговаривать.

— Максим, звони, я беса поймал! — крикнул он брату, дежурившему на сторожевой вышке.

Громко затрезвонил колокол, растерянные жители деревни высыпали на улицу. Савелий связал Лешку веревкой и медленно повел его к площади, не забывая кричать: «Беса поймали! Беса поймали!»

Лешка заметил среди толпы лицо матери. Она выглядела совсем плохо: черные мешки под глазами, отсутствующий взгляд.

— Мама! Мама! Это я - Лешка! Мама, я не бес!

Лицо матери вытянулось от удивления, но она так и осталась стоять, не сказав ни слова.

— Заткнись, — прикрикнул на него Савелий, пинком повалив наземь. — Женщина сына потеряла, а ты еще насмехаться вздумал? Ух!

— Мама, это я, мамочка, — заплакал Лешка.

— Бесы, — вдруг над самой головой послышался гневный голос деда Макара. — Бесы очень хитры и опасны. Они знают о нас все и пользуются нашими слабостями. Пусть вас не обманет невинный облик и слезы этого чудовища. Он хочет втереться в наше доверие, а потом, когда мы не будем того ожидать, отберет наши души!

— Смерть бесу! — крикнул кто-то из толпы и народ тут же разъяренно подхватил: — Убить беса! Смерть!

— Нет, — зарыдал Леша, — дедушка Макар, я не бес! Нет! Мамочка, скажи ему.

Но мать молчала.

Леша взглянул на перекошенное от злобы лицо старейшины и глотая безвкусные слезы жалобно заскулил. Кто-то вложил в старческие сухие руки Макара клинок, он вознес его к небу.

— Светлоликий! Мы приносим тебе в жертву этого беса! Да не усомниться господь наш, в нашей вере! — воскликнул он.

Перед глазами пронесся топор и со звоном ударил Леше в лоб — совсем не больно, он чувствовал лишь громкий и тяжелый удар. Еще один и еще.

— Я не умру, — бормотал Леша, — я не хочу. Бесы не умирают.

— Есть! — сказал Савелий, бросая топор на землю.

Дед Макар склонился над Лешкой, подслеповато целясь клинком в лоб.

— Мама, лекарства! Они помогут! — закричал Леша, понимая, что слишком поздно.

Клинок резко вошел в дыру где-то выше брови. Последнее что он услышал — отчаянное материнское: «Нет!»

Остаться людьми

— Вот что я тебе скажу, Сопляк… — Старина Гарри принялся было нудеть, уставясь в одну точку остекленевшим взглядом, но осекся. Покосился на молоденького собеседника: белесые глаза, словно в чехлах из воспаленных, покрасневших век, казалось, не просто глядели, а сдирали с тебя шкуру. Паренек поежился.

— Ты ведь Бен-Сопляк?

— Сала… — голос предательски дал петуха, парнишка покраснел, родимое пятно в половину лица побагровело. — Салага, — взяв себя в руки, ответил он. — Мой позывной — «Салага».

Старший егерь криво усмехнулся. Вывернутая верхняя губа приподнялась на бок, обнажая остро спиленный клык.

— Один хрен! Так вот, слушай сюда, Сопля-га, — Гарри хихикнул собственной дурацкой шутке и продолжил. — Они не люди. Потому и относиться к ним надо, не так, как ко мне или к тебе, даже не так, как к бабам. Баба, она, все-таки, человек, хоть и второго сорта, конечно. А эти… Одно слово — дикие. Ни домов у них, ни одежды… Как говорится, ни ума, ни обуви.

Ты только слушай меня внимательно! А то нынче много знатоков этой темы развелось. Куда ни плюнь — всюду знающие, кто люди, а кто нет. Вот только за Городской Стеной что-то ни одного из них не видел.

Пора выдвигаться. По пути все растолкую. Ну, что встал? Идем!

Гарри приподнял ворот камуфляжки, пряча шею в пятнах себореи от утренней прохлады. Вразвалочку, словно ему кол в зад вбили, направился к пропускному пункту.

Бен уныло плелся следом и вынужден был слушать всю эту муть. Путь был неблизкий, судя по настрою Гарри, Бена ждала основательная просушка мозгов. Гнусавый голос, и так довольно неприятный, спросонья был совсем невыносим, а уж тема, которую он мусолил, просто сидела в печенках.

Бен вообще предпочитал не заморачиваться такими вопросами. Но что ему оставалось делать? Надеяться, что случайный прохожий отвлечет внимание Гарри на себя, было попросту глупо. В это время все, согласно режиму, еще спали, во всяком случае, обязаны были находиться в Домах, а не шастать по улицам.

Может, хотя бы патрульные попадутся: проверят документы, предписание, собьют зануду с толку. Хотя, зная мерзкий характер Гарри, они скорее будут долго смотреть в другую сторону, делая вид, что не заметили парочку егерей. Да и какие патрульные под утро? Колокола к побудке зазвонят уже через четверть часа. Так что, придется страдать.

Старина Гарри отвратный тип. В Городе про него много гнусностей рассказывают. Хотя, это не показатель, так-то, ни о ком доброго слова не услышишь — люди любят сплетни. А вот глазами с ним, действительно, лучше не встречаться, после его взгляда вымыться хочется, и изо рта у него воняет пропастиной. Но, что бы ни говорили, лучший егерь, опыта у него как ни у кого другого в Городе. Поэтому Бен и упросил Командора определить его напарником именно к Гарри.

Бену скоро двадцать, а за душой ни коина. Пора подумать о будущем. Работенка у егерей опасная и грязная, народ не больно-то за такое берется. Но уже за сезон можно нехило подняться, даже встать на ноги, а там, глядишь, и дельце свое открыть. Бен мечтал о цирюльне.

Узнав, что какой-то молокосос станет таскаться за ним по пятам, Старина Гарри пришел в бешенство. Он ни на шутку разозлился на Командора: тот даже не спросил его согласия, просто отдал распоряжение. Однако потом до него дошло, что это свободные уши для развешивания лапши. Так-то, никто по доброй воле не собирался с ним разговаривать, тем более слушать его соображения по поводу диких. У всех дел полно и своего ума хватает. А вот Бен крепко попал.

— Животные! Тупые скоты! Ценное в них — только шевелюры. Видал, на скальпы какой спрос? В запрошлом годе Хью-Живодер на них целое состояние сколотил: в отдельном доме поселился, трех женщин себе забрал. Правда, плохо кончил. Даже не знаю, как так вышло: что там с ружьем у него стало, или шокер отказал. Разорвали его по частям и к Воротам кинули. Даже жрать не стали. Видно, у Хью не только характер дерьмовый был, но и сам он из этого самого состоял.

Гарри визгливо хохотнул. Бену было не до смеха. Он видел части Хью. Обязательно надо было напоминать подробности! Ком подступил к горлу. Утренний паек, клейкое месиво из овса, рвался на свободу. Напарник словно прочел его мысли.

— Я к чему все это говорю, чтобы ты мне на охоте не блевал, в обморок не падал и истерики не закатывал. Зверье они. Мутанты.

— Почему мутанты? — спросил Бен безо всякого интереса, просто, чтобы хоть как-то поучаствовать в разговоре, сделать вид, что он ловит каждое слово наставника, а не пропускает всю эту чушь мимо ушей.

— Да как почему?! Потому что никакая к ним зараза не липнет: ни золотой парши на них, ни лишая на головах. Плодятся, что наши кролики, и детеныши у них живучие. Не то что ребятишки у наших баб — из десяти едва половина доживает до получения имени, а уж до Посвящения и того меньше, два-три. Порой, и вовсе дитя на свет живым не явится, и мать в родах загнется. Черт знает, что творится! Уж и бараки бабам отапливаем, и от работ, те, что на сносях, освобождены, так полы помыть в Мужском Доме, и от женского долга… А они, мрут, как мухи. Дурные у нас бабы, никуда не годные. И на вид страшные — кривые, хромые да горбатые. От таких и детей наживать совсем не хочется. Вот и не проявляют мужики интерес. Коли так пойдет, вовсе вымрет Город. Была одна попригожее. Мэгги…

Он произнес имя, скрипуче пропев первый слог, словно проблеял.

— Так все к ней рвались скопом. Драки устраивали, до смертоубийства дошло. Идиоты! Надо было расписать график. Да разве ж Командор слушал меня, хоть когда-нибудь?! Вот и сбежала курва. Родила мертвого мальчонку и… Да что я тебе рассказываю, ты поди и сам к ней на расплод бегал!

— Никуда я не бегал! — огрызнулся паренек.

Ему хотелось, чтоб Гарри заткнулся. Он знал Мэгги. Рыжеволосая, зеленоглазая, двумя годами старше его, сколько себя помнил, была нянькой в Детском Доме, целыми днями возилась с малышней, умела управляться даже с крикунами. У других от их визга начинались припадки: судороги, пена изо рта… А ей — ничего. Как зайдется кто из таких, она его на руки, рот ладошкой прикроет, чтоб крик унять, и шепчет что-то на ухо, если, конечно, тот не глухой с рождения. У крикунов это часто. Все они, мало что карлики, так одни не слышат, другие не видят. Вот и дала им природа способность криком всех укладывать.

С Первыми Днями Мэгги перевели в Женский Дом. А крикунам заклеили скотчем рты и выкинули за Городскую Стену. Какой с них прок? Маета одна и проблемы. Работать на благо Города не могут — ростом с пятилетнего ребенка, да и умом так же. Хоть одному уже годков шестнадцать тогда было, все как дитя малое, сидит на полу да ложкой в миску колотит. А как забирать примешься ложку ту, ну не возможно же, честное слово, от стука голова просто взрывается, он в крик, а все в лежку.

Что там с ними дальше стало, неизвестно. Пожрали одичалые, или от голода загнулись? Они, скорей всего, и рты себе разлепить не догадались. Ну и ладно, проблемой меньше. Давно надо было от них избавляться. В этом Бен был полностью согласен с решением властей. А ведь были недовольные. Развели болтологию на форуме, вопили: «Это бесчеловечно!» Кривой Сэм их подогревал. Ну, его-то как раз понять можно, по слухам, один из крикунов — его отпрыск.

Правильно сказал Командор: «В первую очередь, мы должны думать о людях». Сэм орал до хрипоты: «Они тоже люди!»

Вот тогда Командор все разъяснил. Бен подписался бы под каждым словом:

— Какие они люди? Уроды. Слепые, глухие, идиоты. В Городе и так беда. Куда ни глянь, кругом увечные — косолапые, горбатые, косые, у одного заячья губа, у другого волчья пасть… Но как отличить зерна от плевел? Пришла пора в этом разобраться. Эй, парень! — тут он указал с трибуны в толпу прямо на Бена. — Ты-ты, с пятном, как там тебя? Салага! Поди сюда!

У Бена чуть сердце не оборвалось. Он уже решил, что и его сейчас за человека считать перестанут, вслед за крикунами отправят. На негнущихся ногах он поплелся на зов Командора по коридору, образовавшемуся в толпе. Эти несколько шагов были самыми долгими в жизни.

— Поглядите-ка на него! — он крепко ухватил трехпалой рукой Бена за подбородок, разворачивая к толпе. — У парня мерзкое пятно в пол-лица, словно кровищей вымазали. Смотреть тошно! Но соображает он получше других. Сам на днях видел, как он помогал проводить ревизию припасов. Хоть и мал еще, сколько тебе?

— Четырнадцать!

— Слыхали? А трехзначные числа в уме множит! Как твое имя, малыш?

— Бен.

— Вот что, Бен, скажи-ка, сколько будет триста сорок два помножить, к примеру, на восемьсот девять?

На секунду Бену показалось, что от волнения он не скажет даже, сколько будет дважды два, но ответ, как обычно, просто высветился перед глазами.

— … Двести семьдесят шесть тысяч шестьсот семьдесят восемь.

Толпа восторженно загудела. Кто-то перепроверил счет и подтвердил ответ. Гул усилился.

— То-то, — продолжал Командор. — Вот он — человек, потому что разумный! А если каждого безмозглого выродка за человека считать, так вообще не понятно, во что превратимся. А нам нужно оставаться людьми! Расходимся!

Вот тогда Бен понял, Командор — не просто человек, он — Человечище! Думает о людях, знает о каждом, не гнушается руку подать. Столько лет прошло, а слезы и теперь наворачивались всякий раз, когда он вспоминал о том случае. И сейчас Бену не нравилось, что Старина Гарри недоволен Командором и его властью. Нет, Бен вовсе не собирался спорить с паршивцем. Больно надо! Закончит обучение и как-нибудь вечерком зайдет в Канцелярию сообщить кому следует. Еще посмотрим, как кое-кто будет щериться своей мерзкой ухмылочкой, когда его вышвырнут из Города без ружья и шокера, а затем просто забудут о его существовании.

Звон колоколов заставил Бена вздрогнуть.

— Эй, Салага, уснул, что ли? Люди ждут, показывай пропуск.

Спустя пару минут егеря оказались за Городской Стеной. Лязг засова ударил по ушам — вот и все, что Город сказал им на прощание.

Город был щедр к своим жителям, внимателен и заботлив, давал все жизненно необходимое: еду, очищенную воду, одежду, жилище. Да, без излишеств, но нигде, кроме Города, и этого достать было невозможно.

Город укрывал от враждебного мира. Снаружи бесновалась природа, впадала в буйство, наступала со всех сторон, стремилась напасть, сожрать, поглотить — отомстить всеми способами ненавистному Царю-тирану за тысячелетия насилия. Так, самый покорный раб становится неистовым борцом за свободу, лишь только почует слабину господина. А сейчас, не выдержав борьбы с самим собой, тиран повержен. Остатки цивилизации захлебывались в волне дикости, Стена Города сдерживала натиск хаоса.

В Городе царил порядок. Природа по-прежнему подчинялась человеку: растительность — в строго отведенных местах; животные обязаны людям жизнью и ей же расплачиваются за свое существование — человек питает их и питается ими, а не наоборот.

Главное, что давал Город, это возможность жить среди себе подобных, общаться, иметь женщин, продолжать род, вести осмысленное существование — приносить пользу. Устав гласил: «Гражданин, добровольно покидающий пределы Города, осознанно подвергает свою жизнь опасности, тем самым лишает Город своего вклада в общее дело сохранения и развития цивилизации».

Вот поэтому они, пренебрегшие Его дарами, возжелавшие для себя большего настолько, что готовы проститься и с миром порядка, и с собственной жизнью, не достойны иного прощания. Пусть последним Его звуком будет презрительно-холодный лязг засова.

Они еще вернутся с добычей, и Город великодушно простит их проступок, забудет прегрешения, распахнет врата, примет блудных сыновей своих. Обычно они возвращаются. Жаль только, что иногда по частям.

Они стояли около Городской Стены, словно приросли к ней невидимой пуповиной и никак не могли оторваться, сделать шаг в раскинувшееся перед ними живое пространство — океан растений. По зеленой поверхности, пестрящей всеми оттенками, от привычного глазу цвета хаки, до невозможного изумрудного, перекатывались волны. Ветер будоражил травы.

Бен думал, как же они пойдут? Будут брести, разрывая своим телом спутанные стебли, или станут перешагивать, высоко поднимая ноги. А вдруг, там, внутри, кто-то живой шныряет, копошится, жрет сородича или сам становится добычей. И этот кто-то, кем бы он ни был, вцепится ему в ногу, прокусит грубую ткань штанов, прогрызет туго шнурованный ботинок, заберется под одежду, ужалит, впрыснув яд, или внесет инфекцию…

Тело тут же отреагировало на беспокойные мысли: появился зуд, ощущение, что кто-то уже ползает по обостренно чувствующей коже. Утренний ветер был напитан запахами. Казалось, все травы одновременно выпустили флюиды навстречу первым лучам солнца, маня к себе в порыве неистовой страсти миллионы насекомых, и в воздухе клубятся облака пыльцы, спор и едких запахов.

Стало трудно дышать. Из носа потекло, глаза слезились, кожа лица чесалась так сильно, что захотелось просто сорвать эпителий. Бен принялся безостановочно чихать, утираясь поначалу куском бинта, а после и вовсе рукавом. Гарри смотрел на это все, брезгливо морщась, потом задал вопрос по поводу антигистаминных, но напарник был настолько поражен приступом, что не мог ответить, вообще, едва дышал. Гарри порылся в одном из многочисленных карманов, и, особо не заморачиваясь, с размаху вколол уже заправленный шприц Бену в бедро. Тот взвыл, как ребенок, но Гарри уже совал ему под нос ингалятор. Спустя некоторое время они прорывались через заросли, утопая по пояс в траве.

Первое время Бен все оглядывался на Город. Тоскливо сосало под ложечкой. Внутри плескалось беспокойство, хотелось завыть от тоски. Кругом, куда ни глянь, никаких пределов, границ, глазу не за что зацепиться, слишком широко, слишком открыто. Это пугало. Бен чувствовал себя совершенно незащищенным, уязвимым, как таракан, которого застали врасплох посреди столешницы, напуганный до полусмерти светом, внезапно зажженной лампы. Хотелось так же метаться в поисках укрытия, со всех ног броситься назад, колотить в Городские Ворота, свернуться в комок, обхватив колени руками, прижаться к бетону и не отрываться. Он едва держал себя в руках. Чтобы справиться с приступом паники, даже завел разговор с Гарри.

— Как думаешь, есть еще Города, или мы одни?

— Конечно, есть. Ты подумай, мир огромный, их не может не быть.

— А почему тогда все, кто ходил на поиски, вернулись ни с чем?

— Да все поэтому же. Мир слишком огромен. Не могут добраться до другого Города, погибают или возвращаются.

— А другие Города лучше или хуже?

— О чем ты?

— Ну, есть у них эти… машины, о которых говорили старики?

— Может, у кого и есть, а может, и похуже нашего дела.

— Ну, а если у кого и получше, что же нас все еще никто не отыскал?

— Вот вроде и хвалил мне тебя Командор, взахлеб рассказывал, какой ты умный. А я погляжу — полный придурок. На кой это надо вообще? Сам подумай, если кто и живет лучше нашего, так с чего он кинется искать себе приключений на задницу? Или ты думаешь, кто-то скучает по лишним ртам? Сидят себе ровно на заду и молят Господа Бога, чтобы их самих никто не нашел. И ты, вместо того, чтоб беду накликивать, лучше б о том же самом помолился. Это ж, не дай бог, если кто появится, у кого от Прошлого Времени кое-чего в запасе осталось. Уж нам тогда точно крышка. Так что, попридержи язык, Салага!

Идти было очень трудно. Бен никогда на здоровье не жаловался. Он был крепким парнем, природа отыгралась на лице, оставив не поврежденным тело. Глядя на изувеченных горбом, разбитых параличом горожан, Бен мысленно благодарил гены и радовался, что может передвигаться быстро, без каких либо затруднений, что у него здоровое сердце, печень и обе почки функционируют без сбоев. Была проблема, которая тревожила его и огорчала, но ее можно было решить за определенную плату. Препараты были в наличии и даже в ассортименте, хоть и стоили дорого. Но жить без этого, разумеется, можно, но… Всегда и во всем есть какое-нибудь «но», которое все портит. Ничего, он, собственно, за этим и отправился.

Сейчас с него семь потов сходит, и сердце колотится бешено, и трахею жжет, словно он глотнул сивухи, а язык, как наждак, разве только еще не скребет нёбо. Но потом, обменивая скальпы на коины, он будет вспоминать об этом с усмешкой. И Салли раз и навсегда перестанет насмехаться над его немочью. Прежде, чем заняться с ней делом, он двинет ей в зубы, чтобы разбитые губы не растягивались в снисходительной ухмылке. Бен сжал кулак представляя, как он с размаху попадает наглой бабе в челюсть. Даже сил прибавилось, как там говорят, открылось второе дыхание. Он стал двигаться быстрее, вскоре догнал ушедшего вперед наставника и даже смог идти в его темпе.

Внезапно Гарри резко остановился и попятился. Бен едва не наступил ему на пятки, но тот ловко перехватил его, утягивая за собой в заросли. Бен быстро сообразил, что от него требуется вести себя тихо и укрыться, а уж после станет ясно зачем.

Сквозь стрекотание, жужжание и писк насекомых ветер доносил новые звуки. Гарри весь обратился в слух. Бен не сразу понял, что это такое? Визг? Всхлипы? Крик животного? Нет. Похоже на смех. Только очень странный, высокий, пронзительный, заливистый. Явно детские голоса. Но разве дети могут смеяться? Они же не понимают шуток. Драки их пугают, а не вызывают взрывы хохота. Они могут робко посмеиваться от удовольствия, мерзко хихикать, сотворив какую-нибудь гадость, но вот так, смеяться, словно счастье вырывается изнутри, такого Бен ни разу не замечал. Точно, дикие.

— Слышал?

— Не глухой.

— Огрызнешься еще раз, пойдешь один.

Бен сразу извинился.

Потом, все потом. Бен-Салага умеет ждать. Сейчас нужно просто получить то, зачем он притащился в эти дебри. Гарри покажет, как лучше выследить одичалого, как ловчее набросить удавку и как снять скальп, не повредив драгоценную волосяную часть. А там… Всему свое время.

Они медленно ползли в густой траве к месту, откуда доносились смех и визги. Это было невероятно тяжело. Тело не привыкло к таким нагрузкам, от перенапряжения тошнило. Бен уже начал сомневаться, а действительно ли это дело стоит таких неимоверных усилий, но вскоре сквозь стебли впереди стали проглядываться двигающиеся фигурки.

Их было трое. Детеныши, лет пяти, с длинными, густыми волосами, отчасти прикрывающие их абсолютно голые тельца. Волосы были роскошные, медно-рыжие, кудрявые, у мальца покороче, до лопаток, а у девчушек, так чуть ли не до колен. Эти дорогого стоят! Барыги с руками оторвут. Детеныши мелькали в густой траве, перебегая по уже протоптанным тропкам от куста к кусту, прячась за ними, и с пронзительным визгом догоняли друг друга. Гарри наблюдал за ними какое-то время, пока одна из маленьких самочек не побежала прямо в их сторону.

Егерь сделал быстрый, точный выпад. Короткий визг прервался треском шокера. Самочка упала. Бен подскочил ближе. Двое других детей замерли, таращась на егерей большущими зелеными глазами. Их мордашки можно было назвать прехорошенькими, если б не застывшая гримаса ужаса. Спустя мгновение, детеныши сиганули прочь.

Удавка Гарри запела в воздухе и обхватила убегающую самочку. Петля затянулась поперек маленького тельца, Гарри, не теряя времени, стал наматывать веревку на локоть, притягивая рвущегося детеныша к себе. Мальчишка остановился, но, быстро сообразив, что не может ничем помочь сестре, бросился прочь.

— Давай за ним! — прикрикнул Гарри.

Детеныш оказался шустрым. Бен, взрослый мужчина, несся во все лопатки, и расстояние между ним и беглецом постепенно сокращалось. Но ему это давалось с большим трудом. Попытался бросить удавку, но мелкий засранец резко вильнул в сторону, и веревка скользнула по пустоте. Егерь замешкался и потерял детеныша из виду. Тот как сквозь землю провалился. Бен открыл было рот, чтоб выругаться, но чьи-то руки обхватили и сдавили горло. Бен дернулся, пытаясь высвободиться, но душитель ничуть не ослабил хватку. Инстинктивно Бен пытался оторвать руки от горла, но удушье уже отнимало силы. Он захрипел, в глазах потемнело.

Треск шокера, вскрик, и горло освободилось. Бен рухнул на колени, хрипя и кашляя. В траве рядом с ним лежала без сознания взрослая самка. Над ней, криво ухмыляясь, склонялся Гарри.

— Вы только посмотрите, кто это у нас такая!

Уняв приступ кашля, Бен пригляделся к лежащей. Первое, что бросилось в глаза, на дикой была одежда — платье бабы из Города, доведенное до состояния лохмотьев. Все в дырах, прорехах, с изорванным подолом, оно едва прикрывало наготу, но все еще являлось платьем, и это было совершенно невозможным. Если бы у нее были рога или хвост, Бен и то меньше бы удивился. Зачем дикарке это подобие одежды? Они носятся голышом даже в морозы, когда небо роняет редкие хлопья снега, а сейчас разгар лета.

— Вот и нашлась бегляночка.

Носком ботинка Гарри аккуратно повернул откинутую голову самки. Бен узнал Мэгги. По ее телу прошла судорога, голова дернулась. Рот приоткрылся в беззвучном крике. Бен на всякий случай попятился. Гарри расхохотался.

— Да ты, погляжу, в штаны наложил. Это ж Мэгги. Красотка Мэгги. А я уж думал, не свидимся больше — сожрали дикари, а она, погляди-ка, сама одичала, еще и детишек от них себе прижила. Господи, Мэгги. Да мы все думали, что тебе пришел конец. А ты, детка, неплохо устроилась. Обзавелась потомством.

Мэгги медленно приходила в себя.

— Как ты могла, Мэг? С дикарем? — Гарри терял самообладание. — Его ты тоже рвала зубами, как меня в тот раз?

Он дернул ворот камуфляжки, да так, что ткань затрещала.

— Гляди, Салага! Гляди, как эта тварь пометила меня на прощание.

На плече ближе к ключице синел шрам от укуса.

— Еще б чуть, она горло мне перегрызла бы. А я был ласков с ней. Слушай, браток, такое дело… мне бы поквитаться с ней надо. Ты бы сходил, поглядел, как там ее выродки. Одна-то в путах, никуда не денется, а вот вторая, похоже, сдохла…

Мэгги тоненько заскулила, попыталась приподняться на локте, но тело совершенно не слушалось: опорная рука дрожала, голова безвольно болталась на ослабевшей шее, взгляд блуждал.

— Я, честно говоря, поторопился тогда вторую заарканить, не проверил, — продолжал Гарри, — вдруг очухается.

Бен был даже рад, что его отсылают подальше. Быстрым шагом он отправился к месту, где остались девочки. Меньше всего ему хотелось наблюдать за тем, как Гарри сводит с Мэгги счеты.

Грязный ублюдок! Делом надо заниматься, а у него одно в голове. Как он может вообще с ней?! Она же одичала, и дети у нее от дикого. Сам же говорил: мутанты, животные. И кто он после этого? Скотоложец? Как же достала эта дичь! Надо брать добычу и поскорее топать обратно в Город, а не это все…

И тут Бену пришла на ум совершенно сумасшедшая идея. Он сначала ужаснулся ей, как весьма бесчеловечной, и погнал прочь, но идея вернулась, быстро и крепко обосновалась в уме.

А зачем, собственно, Гарри? Скальп он сам снять сможет. А за два рыжеволосых скальпа можно выручить столько коинов, что хватит на приличную экипировку и еще останется. Вот тогда никакой Гарри не нужен. Не надо просто делиться с этим выродком. А куда девать мерзавца? Ну, шокер еще никто не отменял. А там, посмотрим. В конце концов, всегда можно сказать, что его разорвали дикие. Та же Мэгги, почему бы нет. Бену она лично чуть шею не свернула. Значит, при желании и со Стариной Гарри совладать сможет. Если принести в доказательство часть от него, например, голову, тогда-то никто не усомнится, что это самое настоящее нападение дикарей. Скальп этой шлюхи тоже хорошо потянет, к тому же выйдет, словно месть за наставника.

Бену так понравился ход собственных мыслей, что он погрузился в них всецело и чуть было не прошел мимо пойманного детеныша.

Веревка глубоко врезалась в тело, передавив кровоток, ткани вокруг посинели. Увидев егеря, связанная малышка попыталась уползти. То, как она отчаянно извивалась всем телом, Бену показалось жутким и отвратительным. Почему они всегда так себя ведут? Цепляются за жизнь, суетятся, убегают, сопротивляются? Надеятся на что-то, продлевают муки? Почему они просто не могут смириться и спокойно принять свою участь. Ему захотелось пресечь эти жалкие, беспомощные попытки спасения.

Издалека донесся пронзительный крик. Виски заломило. Какая же сволочь этот Гарри! Не может заткнуть Мэгги рот, или ему это доставляет удовольствие? Бен ненавидел крики. Наслушался в Детском Доме. Хорошо, что связанная самочка молчала, только таращилась на него полными ужаса глазенками.

Бен достал шокер и потянулся к девчушке. Одного разряда вполне хватит, чтобы не было больше ни страха, ни боли, ни дикой жизни. Он просто хочет прекратить бессмысленные страдания, проявляет человечность. Он же не садист, не живодер, чтоб снимать скальп на живую…

Это было последнее, о чем он подумал, перед тем, как его повалили на землю, а жуткая, невыносимая боль в разорванной щеке вынесла из мозга все мысли, оставив только отчаянный зов: «Помогите!»

Он даже не понял, как это произошло, наверное, просто слишком глубоко ушел в свои мысли, вот и пропустил момент, когда выслеживающий его гаденыш подкрался и выскочил из травы. Так ярость и природная агрессия кидает пса на его жертву. Он и был не больше собаки, но энергии броска хватило, чтобы сбить с ног молодого мужчину, опрокинуть навзничь. Вцепившись зубами в лицо, он вырвал кусок щеки. Где раньше было родимое пятно, теперь зияла рваная рана. А он кусал снова и снова, рвал острыми, сильными зубами мягкие ткани, ухо, нос, губы, не обращая внимания на неистовые попытки орущей жертвы сбросить его с груди.

Бен отбивался из последних сил, но удары были слабы и неловки. Слишком сильная боль и великий ужас вместе лишали возможности сопротивляться. Захлебываясь собственной кровью, Бен судорожно запрокинул голову. Маленькая самка, та самая, которую следовало все же проверить в первую очередь, подскочила, и, улучив момент, ловко вцепилась в открывшееся горло, вырывая напрягшийся в последнем хриплом крике кадык.

Гарри не слышал воплей напарника. Кровь струилась у него из ушей, стекая по воспаленной шее за воротник расстегнутой камуфляжки. Тело сводили судороги, изо рта шла красная пена. Гарри откусил себе кусок языка.

Мэгги какое-то время безучастно смотрела, как ее мучитель бьется в конвульсиях. Потом, словно опомнилась, подошла к орущему крикуну и прикрыла ему ладонью рот.

Карлик обмяк, грузно осел на землю. Теперь его было почти не видно в высокой траве. Старина Гарри отключился. На поляну прибежали дети, громко кричали, смеялись, перекидывая друг другу что-то круглое и грязное.

Мэгги уткнулась в ладони. Ей хотелось вырвать себе глаза, чтобы не видеть, как ее перемазанные кровью малыши весело играют полуобглоданной человеческой головой. Она бы предпочла оглохнуть, как Старина Гарри, чтобы не слышать их радостных криков. Но Мэгги взяла себя в руки и, давя приступ ярости, поспешила к детям.

— Дай сюда! — рявкнула она на сына, пытаясь отнять добычу.

Детеныш рычал и вырывался. Дочери прыгали рядом, возмущенно поскуливая.

— Отдай, я сказала! Нельзя!

Она выкручивала ему руки, пытаясь разжать сильные пальцы, вцепившиеся в страшную игрушку. Но справиться с ним не могла.

— Посмотри на меня! — кричала Мэгги. — Посмотри!

Она села перед дерущимся с ней малышом на колени, обхватила ладонями его лицо и притянула к себе, прижимая разгоряченный лоб к своему. Они встретились глазами.

— Ты — человек! — зашептала Мэгги. — Ты — мой сын, мой ребенок! Я люблю тебя! Слышишь?

Глаза мальчика обрели осмысленное выражение и наполнились слезами.

— Отдай мне это!

Губы обиженно задрожали. Он швырнул матери мертвую голову, отскочил на два шага, плюхнулся в траву. Он сидел обняв колени, уткнувшись в них лбом и горько плакал. Сестры беспокойно ползали рядом на четвереньках, тихо поскуливая. Мэгги вздохнула. Подошла к сыну потрепала рыжие кудри, он сердито тряхнул головой. Она поцеловала его в макушку. Ему нужно было время.

Мэгги опустилась рядом, подозвала девочек к себе, принялась растирать и массировать следы от веревок на маленьком тельце, осматривала ожоги от шокера. Девочки льнули к матери, как детеныши к самке в поисках ласки. Она еще раз окликнула сына. Тот сердито мотнул головой.

— Адриан Брукс, ты ведешь себя, как дядя Джим! Какой пример сестрам?!

Это всегда работало. Малыш меньше всего хотел походить на карлика-крикуна. Джиму было все равно, что его приводили в дурной пример. Сейчас он внимательно смотрел, как божья коровка путешествует по его коротким пухлым пальцам.

Старина Гарри очнулся, завозился в траве, поскуливая жалобно. Увидя Джима с жуком, подобрался поближе, сел рядом, требовательно мыча, потянул руку. Джим улыбнулся и пересадил жучка на ладонь Гарри. Тот расплылся в идиотической улыбке.

Адриан последний раз шмыгнул носом и подошел к матери. Нежно обнимая сына, Мэгги снова принялась рассказывать о СамомЛучшем ЧеловекеИисусеСынеБожьем, который запретил убивать людей, есть их мясо, и играть их головами. Девочки дремали, а Адриан внимательно слушал и листом лопуха старательно оттирал с рук запекшуюся кровь.

Ошибка Технолога

13.08.18. Свершилось! После нескольких лет подневольного труда я, наконец, получил свободу. Вместе с дипломом. Теперь могу запускать собственную тему. Утром сказал об этом Петрову. Тот скептически хмыкнул и попросил исправить «косяки», которые я, по его мнению, допустил в работе. И больше ничего. Сколько времени на него батрачил, но благодарности так и не дождался. Ну, ладно, он еще обо мне услышит! А свои ошибки я исправлю. Да и никакие это не ошибки, а попытки сокращения сроков. Он сам растянул их до безобразия. Его постулат – нельзя форсировать время, иначе появятся монстры. Чушь все это. Чем быстрее созревает материал, тем больше остается времени для развития. Этого он явно не понимает. Короче, Петров отказался идти к шефу, чтобы прямо сейчас подписать «вольную». Можно было бы плюнуть и уйти в другой Центр. Однако столь резкие движения среди Технологов не приветствовались и, безусловно, могли навредить карьере. Поэтому я предложил услуги по немедленному устранению «ошибок». Тот замахал руками и начал причитать, что в данный момент у него идет важный процесс, от которого «… быть может, зависит результат всей работы…» и так далее. Договорились c ним, что начну завтра. С утра. А чтобы «… ты, не дай бог, что-либо не натворил», он отпустил меня и даже проводил до проходной. Как будто бы я не вышел самостоятельно.

Вообще-то по жизни я отходчив. Даже слишком. Вот и сейчас переживания закончились, а потом… наступила эйфория. Я верил, что моя гениальность обязательно воплотится в жизнь. Выходной, который вдруг на меня свалился, буду считать подарком судьбы. Настроение поднялось настолько, что связался со своим приятелем. И вовремя. Тот как раз собирался на рыбалку. У него был отпуск, поэтому эмоции зашкаливали. Совсем недалеко, в ближайшем лесном массиве, он обнаружил чудесное озеро. Узнав, что я свободен, он ничего не стал говорить, а просто за мной приехал. И даже не дал переодеться. В этом был весь Сидоров. Он работал в соседнем Центре. В его обязанности входило перемещение тамошнего начальства в пространстве. Однако иногда он доставлял Технологов к их объектам. Об этих вояжах он мог говорить часами. Со временем каждый из этих рассказов превращался в анекдот.

Соблюдая правила экологов, последний километр тащились пешком. Часть пути Сидоров нес не только рюкзак, но и меня. Это была расплата за экономию тех минут, в течение которых я мог переодеться. Наконец, преодолев болотистые метры, мы оказались на просторном участке. Перед нами чернела вода - явный признак приличной глубины. Она начиналась сразу от берега. Водоем почти правильной формы был обрамлен кустами, за которыми плотной стеной стояли деревья. Лишь тот участок, где мы находились, выбивался из общих правил. Ветра почти не было, поэтому в озере, как в зеркале, белели облака. Лишь одно обстоятельство нарушало идиллию. Местные комары, узнав, что мы прибыли, слетелись к нам на обед. Сидоров это предвидел и захватил средство, покоящееся где-то в рюкзаке. Предвкушение удачной рыбалки пересилило зуд укусов, поэтому он достал приманку. Запах ее распространился по окрестности, что вызвало еще большее внимание крылатых тварей. Я понял, что, если здесь водится хотя бы один карась, то он гарантированно будет нашим. Сидоров имел рыбацкий стаж больший, чем у меня. Поэтому пресловутый заброс он сделал в тот момент, когда я лишь осматривал предложенную снасть. Как обычно бывает, я принялся на ощупь готовить удочку, потому что внимание было на его поплавке. И не зря. Тот заплясал секунд через десять, потом остановился и медленно пошел ко дну. Тут же последовала подсечка, бурное вываживание и… вот он красавец! Красный карась граммов на триста, не меньше, что в наше время было большой редкостью. И дело тут не в весе. В последнее время трофеями были лишь белые представители этих чудных рыб. Успех партнера решительно повлиял на мою моторику. Пока он прятал добычу и забрасывал вновь, я успел вытащить не менее красивый экземпляр.

Часа через три произошло нечто странное. Сидоров упаковал удочку и советовал мне сделать то же самое. Я повиновался, сообразив, что тот переживает за наше здоровье. Пока мы изымали из природы рыбу, комары качали из нас кровь. Однако все прояснилось, когда мы тронулись в путь - приятель тащил на десять килограммов больше, за минусом, конечно, потерянной мною крови. Тем не менее, улыбка традиционно не сходила с его лица. До тех пор, пока мы с ним не расстались.

14.08.18. Целый день устранял «ошибки». Петров меня не покидал и даже хватал за руки. Спрашивается, зачем я ему понадобился? Мог бы и сам исправить, как считал нужным. Так нет же. Свое участие я объяснял тем, чтобы ему, если что, было на кого свалить. Эту мысль, пришедшую мне в голову, я сразу донес до «наставника». Реакция была забавной - окинув меня недобрым взглядом, он зашелся в истерическом смехе. Бывает же такое у людей! Вроде серьезный Технолог, а ведет себя, как…

Зрелище было жалким и вызывало потребность привлечь медицинскую помощь. Всхлипывая, Петров причитал, что я ничего о нем не знаю, и что за меня отвечает он. А привлек он меня, чтобы заставить признать ошибки. Хмыкнув, я продолжил работу. Когда, наконец, растянул интервалы, результат остался тем же. Хотя нет - он даже ухудшился. Подопечные Петрова стали еще более аморфными. У меня возник вопрос: зачем им такая жизнь? Но коллега и наставник, как тот сам себя называл, был доволен. Он радостно потирал руки, хлопал меня по плечу и приговаривал, что теперь они могут быть допущены к собратьям на других объектах. Да ради бога! Все равно ничего не изменится, потому что те были такими же, как и эти.

Однако тут был полезный момент. Петров согласился идти к шефу. Начальник Центра, лучший Технолог мира, долго изучал мою биографию, затем характеристику, а после этого Петров рассказал обо мне. Когда он стал говорить, я понял, что что-то человеческое в нем осталось. Где-то я даже собой возгордился, а шеф опять заглянул в документы. Наконец, он кивнул и предложил зайти завтра. В десять ноль ноль. Я понял, что будет подобран достойный меня вариант.

Как ни крути, это был праздник, который хотелось отметить, но достаточно мирно и без лишнего пафоса. Поэтому не стал напрягать Сидорова, а вспомнил свою мечту завести безотказного друга. Сделать это было несложно. Птичий рынок находился на краю города и работал допоздна. Я направился в то место, где хозяева продавали своих питомцев. Мне нужен был друг, который мог скрасить одиночество без всяких предварительных условий. Увидел его сразу, как и он меня. Когда мы встретились взглядами, тот, выпучив глаза, заволновался и пытался ускользнуть от малолетнего хозяина, державшего его обеими руками. Как выяснилось, шикарному коту было семь месяцев, хотя выглядел на три года. Мальчик загадочно сказал, что уезжает в то место, где кошек вообще не бывает. Поэтому и продает своего… имя кота я не запомнил, как и не успел задать вопрос о таинственной бескошачьей местности. Потому как продавец назвал цену. Этих денег стоила лошадь. Тоже был вариант, правда, в мое жилье она точно бы не вписалась. Как только зверь переместился ко мне, а деньги - к мальчугану, тот исчез, успев крикнуть, что кот умеет все. Дома я в этом убедился. Пока переодевался, рыжий умелец открыл холодильник и съел половину вчерашнего улова.

15.08.18. Шеф не обманул. В назначенное время я забрал проект. Это было не совсем то, что нужно, точнее, совсем не то, что нужно. Однако для начала годилось и это. Объект находился на самом краю поля. Стопроцентный контроль был невозможен. Ну и что. Дам ему больше свободы и максимально ускорю процессы. Весь день занимался тем, что двигал его в пространстве. Внутри системы и с ней вместе. После обеда Петров посетовал, что я захватил энергию Центра. А что он хотел? Хорошо, что успел отработать старт и поставить объект до того, как всполошился этот «наставник». Наверняка доложил бы шефу, а тот, как это бывает, установил бы рамки. В моем же проекте главное - мощность. И скорость. Формирование объекта в нужном виде решил провести завтра. От старта зависит многое. На двух объектах Петрова пришлось возвращаться в ноль. До сих пор он думает, что дело во мне. Завтра я докажу, что это не так.

Остаток дня провел в архиве. Решил еще раз посмотреть нюансы. Увы, найти что-либо подобное не удалось. Все почему-то лепят шаблоны. Поэтому я редко общаюсь с молодыми коллегами. Некоторые просто отбывают номер, а занятие по душе у них за проходной. Некоторые смотрят в рот старшим и лезут из кожи, чтобы сделать карьеру. Третьи же любят только деньги, поэтому занимаются тем, за что начисляют премии. Никто из них мне не интересен. Вот и сегодня один выяснял, когда у Петрова пенсия. Вовремя позвонил Сидоров, а то бы я ему ответил.

У того была хорошая новость - достал билеты на открытие клуба. С прежней подружкой он расстался, а новую еще не завел. Поэтому выбор пал на меня. О том, что я откажусь, не было даже речи. Да и как я мог отказать, если он, доверяя моему вкусу, рассчитывал на помощь в амурном знакомстве. В этот раз успел заскочить домой, чтобы накормить зверя. Тот сидел на кухне и злобно на меня смотрел. Почти вся лента, которая была на дверце холодильника, отсутствовала. До цели оставались считанные минуты. Однако ленту я прилепил на всякий случай. Основным же препятствием была закрытая дверь на кухню. За выдающиеся достижения я оставил коту холодильник, а сам, переодевшись, ушел. Было понятно, что двум интеллектуалам лучше жить дружно.

Клуб мне понравился, хотя ничего такого там не было. Как всегда, реклама сыграла негативную роль. Ее содержание, мягко говоря, не соответствовало действительности. Тем не менее, вокруг было достаточно свежо и весело и, главное, была достигнута основная цель. Я лично подобрал нам пару и лучшую половину отдал Сидорову. С оставшейся дамой пришел домой, чем опять разозлил кота.

16.08.18. Оказавшись на рабочем месте, включил ускоритель. Когда он вошел в режим, я приступил. Окружающий мир исчез. В сознании остался лишь объект, и только он. Формирование внешних условий прошло успешно. Датчики. Фон. Время. Отлично! Опережение всех графиков! Предварительное появление подопечных. Что-то не так. Первое стирание. Чем? Внешними компонентами! Включаю сканирование. Вот он. Вижу подходящее тело. Есть! Коррекция проведена. Они снова появились. Ставлю обратную связь, форсирую ускоритель и… выхожу из процесса. Смахнул со лба испарину. Да, тяжелая это работа. Тяжелая, но интересная. С детства о ней мечтал. И вот, наконец, провожу ее самостоятельно. Больше не буду погружаться, а просто взгляну со стороны. Тем более в режиме находился больше нормы. Минут на пять. В прошлом году один Технолог, увлекшись, превысил ее на полчаса. Сейчас его имя выбито в холле - на мемориальной доске.

Процесс шел в заданном темпе. Благодаря режиму, удалось пройти половину срока. И это без моего вмешательства! Могу спорить, что подобного результата не добивался никто. Решил пока никому не рассказывать, и, тем более, не показывать. Поэтому, когда в конце дня зашел Петров, слегка затемнил экран и сказал, что до сих пор решаю задачу начальных условий. Петров потрепал мою шевелюру и дал несколько дежурных советов. Я тоже его благодарил и даже слегка обнял. Внутри же меня грохотал смех. Уходя, процесс не стал останавливать, а просто снизил обороты. Таким образом, объект должен приблизиться к контрольным значениям. К утру.

Вечером решил пройтись. Когда закрывал дверь, почувствовал глухой, но сильный удар. Кот выразил желание составить мне компанию. Я спросил, хорошо ли он будет себя вести? В ответ он моргнул одним глазом. Это означало, что да. Совсем недалеко виднелась старинная крепостная стена. Мы оба, не сговариваясь, повернули в ее сторону. Приблизившись, я понял, что питомцу нужны не только умственные упражнения. В несколько движений он одолел вертикаль и через секунду смотрел на меня сверху. Я же, как воспитанный человек, поднялся к нему по ступенькам. Наша прогулка оказалась недолгой, поскольку зверь одним броском спикировал вниз. Причиной оказалась пробегавшая рядом кошка. Через час я вернулся, сожалея, что поверил прохвосту. Тот явился позже - потрепанный, но счастливый.

17.08.18. Я в шоке! Процесс пришлось прервать. Не нужно было оставлять объект без присмотра. Подопечные обозлились, хотя продвинулись значительно дальше. Я опасался, что они себя уничтожат. Хорошо, что им удалось создать мелкие группы, внутри которых конфликтов не наблюдалось. Что же мне делать? Если скажу Петрову, то их сотрут. Причем, немедленно. Может быть, вызвать катастрофу и вернуться к нулю? А дальше что? Как у всех? Нет! Не останавливаться и двигаться дальше! Стереть всегда успею, несмотря на то, что к ним уже привязался. Была - не была! Перевел ускоритель в крайний режим, вывел параметры на экран и стал наблюдать. Конечно, из-за страшной удаленности я не мог охватить все аспекты. Через некоторое время понял одну вещь. В этом бесцельном и быстро развивающемся хаосе просматривалась некая гармония. Я бы назвал это мощным единением подопечных с пространством, окружающей их средой. Управляемые и предсказуемые, но какие-то неживые особи, производимые нашими Центрами, не шли ни в какое сравнение. Что-то мне говорило, что я на пороге грандиозного открытия.

Однако было сомнение в оригинальности процесса. Может быть, я плохо знаю Историю и кто-то подобное уже проходил? Приглушив ускоритель, отправился к Петрову. Едва ли кто из Технологов мог превзойти его в эрудиции. Он был рад моему появлению. Когда же я начал говорить по теме, он вообще расцвел. Оказывается, раньше контроль был жестче, и потому у подопечных страдала инициатива. Даже к такому важному делу, как воспроизводство. Многие объекты по этой причине быстро затухали. Сейчас же совсем другое дело. Хотя, по мнению Петрова, в настоящее время присутствует избыточная либеральность и поэтому необходимо «закрутить гайки». Ну что же, этим было все сказано. Если бы я рассказал о своем объекте, старик наверняка бы грохнулся в обморок.

Вспомнил, что грядут выходные дни. Мне нельзя было оставлять свое детище, а тем более его консервировать. Работать в выходной день позволялось лишь в крайних случаях. Это в теории. На практике же ничего подобного не было. Я придумал причину и зашел к шефу. Аргумент сработал наполовину. Разрешение было выдано лишь на субботу. Шеф был уверен, что «непредвиденный факт стирания» я отработаю за один день.

У проходной стоял Сидоров с потрясающим аппаратом. Сегодня он его получил и, наплевав на отпуск, весь день занимался тестированием. Кроме того, решил покататься с другом, то есть со мной. Говоря другими словами - просто похвастаться. Машина действительно была хороша. На такие расстояния и так быстро я еще никогда не отдалялся. В процессе возникло желание сгонять на объект. Хотелось услышать своих подопечных. Ведь обратная связь работала лишь в визуальной плоскости. Когда же друг посмотрел на маршрут, то стал извиняться - чтобы использовать крайний режим, нужно специальное разрешение. Вот если мой шеф договорится с его шефом, то тогда…

Я его, конечно, понимал. За самовольные действия могли лишить квалификации. Обращаться к начальству было бесполезно, да и неразумно. Однако подобный вариант я все же не исключал.

18.08.18. Впервые работал в субботу. Тишина в коридоре. Никто не лез в двери и не мучил дурными вопросами. Ситуация на объекте складывалась лучше, чем сутки назад. Добрее они, конечно, не стали и нещадно продолжали друг друга мутузить. Можно было представить, какие у них кипели страсти. Но, тем не менее, я стал относиться к ним спокойней. Итоги жестких разборок компенсировались их невероятной плодовитостью. К чему я не мог привыкнуть, так это к отсутствию полной обратной связи. Я их отлично видел, но не слышал. Половина информации до меня не доходила. Причиной этому была отдаленность объекта. Если бы выдали средний вариант, то я бы уже был у цели. Но и то, что имел, было неплохо. Я боготворил своих подопечных. Целый день любовался их трудолюбием и темпераментом. Они стремительно развивались как никто из известных мне аналогов. Сроки прохождения промежуточных фаз били рекорды. Я был ими доволен, а еще больше был доволен собой. Увлекшись наблюдениями, чуть не превысил регламент. Установив режим, едва успел выйти из Центра.

Купил пару фильмов и набор полезных напитков. В том числе и молочных. Целый вечер мы с Рыжим… забыл сказать, что лишь это слово вызывало у кота вращение уха, поэтому оставил его в качестве имени. Так вот, до ночи мы с ним смотрели фильмы и дегустировали напитки.

19.08.18. В воскресенье можно поспать подольше. Однако не дали. Вначале кот приступил к прыжкам. Я даже не стал бы обращать внимания, если бы со шкафа он прыгал на пол. Однако он выбрал сложный путь, используя лежащего на диване меня. Когда от угроз я решил перейти к делу, позвонил Сидоров. Он напомнил о старинном празднике, связанном с яблоками. Потом пригласил меня в Городской сад. Истина вскрылась позже. На самом деле приглашал не он, а подружка его подружки. Это была особа, с которой я недавно коротал ночь. Помнится, когда она назвала свою фамилию, я ужаснулся. Она была Петровой. Однако принадлежность к «любимому» коллеге я так и не выяснил. Если это имело место, я с удовольствием еще раз… ну, да ладно.

Мне приходилось бывать в саду, но каждый раз в весенний период. Тогда здесь было очень красиво, но нечем полакомиться. Сегодня совсем другое дело. Разноцветные плоды притягивали взгляд и руки. Народу бродило много, но все придерживались общих правил - два фрукта можно бесплатно, за остальные нужно платить. Цена третьего и далее яблока превосходила рыночные аналоги. Присутствующие довольствовались двумя плодами, но старались искать экземпляры крупнее. Петрова на них не смотрела, потому что была занята жертвой. Как только мы встретились, она в меня и вцепилась. Сидоров, увидев этот захват, тут же куда-то исчез. Съев одно яблоко, я все же спросил, нет ли у нее такого-то колоритного родственника. О, чудо! Он был и приходился ей дядей. Я не стал нарушать свой план и, тем более, дожидаться ночи. Чтоб не беспокоить Рыжего, я напросился к ней в гости.

20.08.18. На работу не шел – бежал! Я чувствовал, что случилось чудо. Пересек проходную одновременно со снятием блокираторов. Мой дар предвидения не обманул. За прошедший день объект и подопечные круто изменились. По их данным минул век. Почему по их данным, да потому что заработала обратная связь. Лучше б она совсем отключилась! Я увидел и услышал то, после чего мне трудно быть прежним. Почему я не стер их раньше? Ведь теперь я не смогу это сделать никогда! Напротив, приму все зависящие от меня меры, чтобы сохранить их любой ценой. Как я не обратил внимания, что они поразительно на нас похожи?! Как я не мог заметить, что они гораздо быстрее, но все же повторяют нашу историю?! Я понял, что при щадящем режиме работы ускорителя на объекте произошел колоссальный рывок в развитии. Они вышли в космос, создали глобальные информационные системы и такую же глобальную связь, а также заметно продвинулись во всех аспектах естествознания. По моим прикидкам они отстают от нас на несколько тысяч лет, но при таком развитии… забыл сказать, что свою планету они называют Землей. Что же мне теперь делать?! Ничего. Просто надо успокоиться и жить дальше. Постараюсь их слегка отодвинуть, а на это место поставлю другой объект - такой же, как у моих коллег. За Землей же буду внимательно наблюдать и всячески ее оберегать. Я абсолютно уверен в том, что придет время, когда смогу ее легализовать. Для начала же нужно сделать вот что: сегодня 20 августа 6018 года я, Технолог Иванов, уничтожаю свой дневник…

Паршивец

На вдохе раскалённый воздух врывается в легкие, опаляя грудь изнутри. В голове гудит, как в печи, раскочегаренной до предела. Тело страдает. Разум, наблюдающий за изматывающей погоней со стороны, пытается рассчитать, когда наконец тело не выдержит внутреннего накала, взорвется и разнесет ко всем чертям ненавистные улицы, город, мир. Одна вспышка в кромешной тьме. Всполох. Ничто. Однако заточённый в измождённом теле паршивец имел наглость проявить волю к жизни. Бессмысленное упрямство обреченного на смерть преступника, борьба за никчемную жизнь бесят разум. Бег продолжается. Чувства мешают наблюдать, думать, обнуляют вновь и вновь самые точные и досконально выверенные расчёты.

Силы на исходе. Мир окрасился в красноватый оттенок. С каждым ударом ступней о мостовую краски все более темные. Дома, улицы, небо – в крови. С каждым выдохом труднее лавировать среди грязных силуэтов стен, людей, редких деревьев. Каменная кладка. Веревка. Мертвый друг сдержал слово. Воспоминания из детства некстати кружатся в голове, мешают и без того ставшим почти никчемными глазам разобрать путь. Тело подводит на последних шагах. Паршивец даже не понимает, что рухнул посреди площади, или не хочет это принять. Огненный шар медленно приближается к распластавшемуся на брусчатке телу, изгибается, вытягивается, сжимается, принимает форму маленького человека. Огненный карлик наклоняется к без минуты покойнику, и горящее сморщенное лицо искажается от ужаса.

Ледяная боль внезапно пронизывает подреберье. Яркий искусственный свет сжигает кровь в пепел...

– Вставай, Паршивец, хватит дрыхнуть! – свой ор Ботинок сопроводил вторым ударом в бок.

– Оставь его. Мы своих не трогаем, время есть, – осадил Седой, староста отряда мусорщиков К987.

– Не трогаем, пока они нас не трогают, – Ботинок сплюнул. – Из-за него уже на прошлой неделе все получили. Не может заставить себя подняться, все снит себе чего-то.

– Не тронь, сказал, – тяжелый взгляд старшего не сулил длинноногому мусорщику с огромными ступнями ничего хорошего.

Ботинок плюнул в очередной раз и врезал по голени стоящему рядом Щуплому. Худое лицо невысокого молодого парня отозвалось виноватой улыбкой. Щуплый, как и каждое утро, склонился над тяжело приходящим в себя Паршивцем. Тело насильно вырванного из кошмарного сна мужчины не слушалось: холодные руки словно принадлежали другому человеку, ног он не чувствовал вовсе. Щуплый растер до боли худыми узловатыми пальцами уши и щеки друга, помял кисти и присел в ногах Паршивца, когда тот, ещё не получив полный контроль над своим телом, неловко брыкнул в его сторону и, срываясь, заплетающимся языком предложил убраться куда подальше.

– Да ладно, это не твоя вина, – очень тихо ответил на грубость вечно виноватый Щуплый. По-детски широко раскрытые глаза подчеркивали уродливость асимметричного лица с не по возрасту изрытой морщинами кожей.

– Отстань ты от меня, – с трудом поднимаясь, бурчал второй. Идеально ровная поверхность пола сбивала с толку ещё пару секунд назад нёсшийся по каменным улицам сна разум – ноги разъезжались.

– Всегда ты так, – обиделся Щуплый. – А что, если отстану? А что, если все?

– Что все? – отгавкивался Паршивец. Оперевшись о стену, он пытался устоять на все ещё ватных ногах.

– А что, если я возьму и умру. И все! – Щуплый расправил плечи, выпятил грудь вперёд. Все в комнате напряглись. Высокий сгорбившийся Паршивец нависал над расхрабрившимся Щуплым, как раненая хищная птица над загнанной мышью, и не мог ничего ответить на выпад обычно незаметного парня.

– Да ты не Щуплый, а Дебил, – вмешался Ботинок, в третий раз за это время обходивший небольшую лишенную предметов комнату. – Если б ты собрался сдохнуть, тебя бы уже психи давно учуяли и забрали. Единственная польза от этих тварей, что не приходится видеть, как вы все корчитесь перед смертью.

– А я и не собирался корчиться, – не унимался первый.

– Заткнитесь уже, – прервал Седой, передернулся, получив мысленный приказ, и продолжил, – стройтесь по одному, сначала тест.

– Опять тест! Третий за неделю! Психи совсем с ума посходили, – плюясь, сорвался на крик Ботинок.

Одиннадцать мужчин отряда К987 выстроились в колонну перед едва видимой щелью двери. Одиннадцать серых силуэтов прочертили линию от стены до выхода, разделив белую комнату на две равные части. Яркое освещение, исходящее от идеально выверенных стен и пола, ослабевало. Люди в незаметных униформах мусорщиков слились с серостью комнаты. Щель, пропускающая свет лифта, горела на ставшей темной стене.

– Наши врата ада, – гоготнул Беззубый.

Старый мусорщик лишился передних зубов в первые годы работы в отряде. Несчастные случаи на разнарядках происходили ежедневно. Горбатый Шрам рассек себе лицо. Хмурый лишился уха. Утильщики и мусорщики не имели ценности для общества. Безопасность гарантировалась высшим отрядам: профессионалам, интеллектуалам, психам, решателям.

– «Оставаться на месте до лично адресованной команды!» – прозвучало в голове каждого.

– «К987-11 на выход», – первый мужчина сделал шаг вперёд. Двери лифта открылись и закрылись сразу после пересечения Хмурым порога.

– «Продвинуться на шаг. Оставаться на месте. К987-10», – Щуплый подошёл к лифту, обернулся, нашёл глазами Паршивца, зачем-то помахал рукой и слился с ярким светом открывшегося проема.

– Ну и дебил, – почувствовал затылком шёпот Ботинка Паршивец, сделал один шаг.

Через пять яркий свет заставил зажмуриться. Готовый причинить невыносимую боль голос внутри головы велел отправляться в пятую тестовую. Лифт. Безлюдный туннель отличался от комнаты размерами – никто из отряда не проходил ни один из проходов от начала до конца и не мог оценить их протяженности. Другим было и освещение: в туннелях подсвечивался пол. Ещё лифт. Два туннеля. Паршивец шёл среди сгорбленных от тяжелой работы утильщиков, таких же, как он сам, мусорщиков, спешащих на специальные задания профессионалов и чёрных распределителей, готовых в любой момент вмешаться, если кто-то выйдет из-под внутреннего контроля психов. Лифт. Переход. Каждый из туннелей на пути к тестовым ближе к поверхности. Паршивец проходит мимо словно расставленных на шахматной доске распределителей. Психи, они же сверхчувствительные, время от времени перебегают из комнаты в комнату. Пятая тестовая. «Ждать». «Войти». В небольшом помещении два стула напротив друг друга. На дальнем сидит псих. «Сесть». Паршивец нарочно громко рухнул на стул. Сверхчувствительный, казалось, не обратил внимания, продолжая тыкать толстыми пальцами в небольшой планшет. «Ожидать сканирования». «Приступаем».

Знакомые и неизвестные предметы, сооружения, люди, живые и не очень существа вспыхивали, горели, гасли, влетали, врезались, медленно проявлялись в сознании Паршивца. Играющие дети сменились картинкой с мертвым животным. За свои тридцать с небольшим лет Паршивец лишь несколько раз встречал детей и ни разу животных, но просто знал, что они существуют. Разукрашенный человек с бешеным оскалом. Дом. Дом на воде. Дом среди растений. Живой зверь. Мертвый. Мужчина. Мертвая женщина. При каждом сканировании Паршивец пытался оценить вызываемые картинками эмоции и с некоторым огорчением понимал, что не чувствует ничего, кроме раздражения от навязывания чужим разумом образов. Тест продолжался. «Обозначьте ваше чувство словом». «Опишите ощущения». «Расслабьтесь». «Разозлитесь». «Закройте глаза». «Смотрите на меня».

Светло-серые грязно-водянистые глаза психа вызывали у Паршивца отвращение. Сидящий напротив мужчина средних лет вряд ли за всю свою жизнь сделает по отношению к нему что-нибудь более низкое, чем то, что приходилось терпеть каждый день от Ботинка. Но К987-3 был своим, а обладающий одним из сверхразвитых чувств конкретный псих стоял намного выше по социальной лестнице и являлся чужим в доску.

Паршивец привык к тестам. В детстве проходил по несколько в день. С возрастом стало очевидным, что никакими способностями для получения профессии он не обладает, его семья, если и была таковая, не принадлежала к отряду решателей, да и сверхчувствительностью он не отличался, поэтому и тестов становилось меньше. В конце концов остались стандартные проверки низших слоёв на уровень личностной опасности для общества, проводимые несколько раз в месяц, а в последнее время вновь практически ежедневно.

Каждый вечер перед отбоем мусорщики перетирали тему сканирования.

– Лишь бы в утильщики не засунули, не хочу перетаскивать дохляков, – как всегда плюясь, ворчал Ботинок.

– А я каждый раз надеюсь, что во мне что-нибудь да найдут, может, я ещё чему- нибудь научусь или смогу делить сон с другими, как психосомы, – мечтал Щуплый.

– Ты дебил, – гоготал Беззубый, – ну иди покачайся посреди улицы, и чтобы каждый урод смог копаться в твоих мозгах.

– Да хрен они дадут нам выбраться из мусорщиков. Скорее в утиль свалят, как Седого в мусор запнули, – ехидничал Ботинок.

– А что Седой? – Щуплый, как и вчерашним вечером, и каждый раз до этого, сделал вид, что не знает истории старшего, желая вновь услышать его рассказ.

– Седой, Седой. Достали вы меня уже. Псих я был. Хороший. Сколько себя помню. Смерть чужую чувствовал, задолго. А потом заболел. Психов то ещё ценят, лечат. Вот и вылечили... До мусорщика, – К987-1 махнул рукой и отвернулся к стене.

– Так видел кто седых психов? Не видел? Да потому что нет таких, – умничал Ботинок. – В мусор их.

– А теперь что чувствуешь? – не отставал Щуплый.

– Чувствует, что ты, Щуплый, дебил, – за Седого ответил ржанием Беззубый.

– Не зря тебе, Беззубый, труба в рожу прилетела, – по-своему заступился за парня Паршивец. – Намекала, чтоб рот свой пореже раскрывал.

Одиннадцать мужчин смеялись друг над другом и над собой. Несколько минут до сна сидели, полулежали молча. Не имеющие права на имя, личное пространство, собственность, выбор пищи и работы мусорщики смирились с жизнью по команде. Подъем. Получить разнарядку. Сон. Быть благодарными. Не отвлекаться.

–... не отвлекайтесь, – обращаясь к Паршивцу, монотонно продолжил псих в пятой тестовой. – Ответьте на заданный вопрос вслух.

– Раздражённый.

– Ответьте на вопрос мысленно, снятся ли вам сны?

– «Мне снится, как ты медленно поднимаешься на своих тонких корявых ногах, подходишь к стене и долбишься башкой, пока не сдохнешь».

– Тест окончен. Ничего нового, К987– 4. Покиньте помещение и ждите разнарядку.

– «Первичная сортировка мусора. Отсек номер сто двенадцать. Прибыть к одиннадцати тридцати восьми. Доступен выбор пути. Выбор будет сделан? Ответьте вслух».

– Да.

– «Туннель четыреста двенадцать. Туннель двести десять. Ваши баллы позволяют частичное перемещение по поверхности. Выбор!»

– Поверхность.

– «Отправляйтесь. Обратный путь в комнату через туннель четыреста двенадцать».

– Да пофигу, – Паршивец знал, что психи контролируют каждый шаг и попасть на отличающийся от проложенного ими маршрута невозможно. В случае сбоя поджарят мозги или подключатся распределители.

Спешащие на разнарядки рабочие среднего уровня, болтающиеся по большей части без дела выходники, собравшиеся в группы психосомы не обращали внимания на ссутулившегося взлохмаченного мусорщика. Тяжелым взглядом провожал Паршивец идущих навстречу и теряющихся позади прохожих. Обходя психосомов, К987-4 чувствовал гул мыслей бледных раскачивающихся людей. От едва ощутимой вибрации, исходящей от них, по коже Паршивца пробегали мурашки.

Однажды он упомянул об этой своей «аллергии» на сверхчувстительных в комнате. В ответ последовали пинок Ботинка и мерзкое ржание Беззубого, а Седой предложил заткнуться – на неделю Паршивец был переименован в Дебила. Набрав пару лет назад достаточное количество баллов за точное выполнение разнарядок, он подумывал и самому подключиться к общему сну психосомов, слиться с беззвучным пением, но так и не решился, а баллы растратил на возможность добираться до работ по поверхности.

Проходя мимо жмущихся друг к другу сверхчувствительных, ожидающих или уже обслуживающих погруженных в сон клиентов, Паршивец сглатывал приступы раздражения. Чтобы не дать ненависти свести с ума, он останавливался, закрывал глаза и подставлял лицо внутреннему солнцу. Открыв глаза, морщился от яркого искусственного света туннеля, называемого «поверхностью». Говорят, были и верхние уровни, но бесполезный индивидуум его отряда никогда не получил бы доступа к ним.

Его «поверхность» отличалась от обычных туннелей мягким освещением. По обеим сторонам располагались сиденья, искусственные растения, небольшие кафе и киоски. Мусорщикам разрешалось движение только по центру искусственной улицы. Ровный пол, идеальная чистота, высокий купол потолка, шепчущиеся люди, распределители в чёрных униформах. Ради этого К987-4 раз за разом возвращался на поверхность – напомнить себе, как он ненавидит действительность, и с остервенением безумца окунуться после отбоя в вожделенный кошмар сна.

В конце дня, получив паёк и пройдя дезинфекцию, вернулся в комнату по четыреста двенадцатому. Занял ещё свободное место в дальнем углу и ждал отбоя. Последним перед командой «распределиться по комнате» вернулся Ботинок.

– Нет, ну вы только прикиньте. Три разнарядки того стоили! Один псих прямо в тестовой в дребезги разнёс себе башку, и, главное, ни один из этих придурков не просек, пока распределители не пошли на обход.

– Да гонишь ты! – гоготнул Беззубый.

– Да я сам его мозги отскребал! – доказывая свою правоту, Ботинок, как копытом, бил правой ногой об пол.

– Ясно гонит. Соскребать мозги – работа утильщиков, – махнул на него Кривой.

– Да они там так обделались, что собрали всех, кто был поблизости. Сейчас замнут дело. Ну вы только прикиньте! Бац! Бац!

Ботинок занёс руку вверх и, желая наглядно продемонстрировать, как псих разбивал череп о стену, искал взглядом подходящую голову.

– А где Дебил? – спросил удивленно Ботинок. Правая рука так и осталась поднятой над головой. Остальные сделали вид, что не слышали вопроса.

– Так ведь, я же это... По-любому, последний, – Ботинок бросился к двери, заколотил кулаками, пинал, пока ноги не перестали ощущать боль. – Верните Щуплого! Сволочи! Дебил!

– «К987-10 показал положительные результаты на тесте и был переведён. Отойти от двери! Распределиться по комнате!“

Паршивец задержал дыхание, подавив крик ярости, отвернулся к стене и погрузился в сон.

Ведущие к площади улицы были заполнены людьми. Чем дальше, тем сложнее удавалось пробираться сквозь толпу. Солнце палило. Паршивца толкали, пинали, чуть не повалили на мостовую. Сделав первый точный удар в потное лицо урода, мешавшего продвигаться дальше, Паршивец уже не останавливался, удары приходились точно в цель: шея, затылок, ухо, глаз, нос, переносица. Люди, как бараны от волка, шарахались от пробивающего себе путь безумца с забрызганным кровью лицом, колотили, царапали друг друга, только лишь бы не попасть под удар смертоносного кулака. Центр площади был огорожен решеткой. Разгоряченное тело, казалось, зашипело от соприкосновения с железными прутьями. Толпа накатывала сзади волнами, вдавливая Парщивца в ограждение. Кожа рвалась. Кости трещали. С звериным ревом израненный мужчина, царапая и вгрызаясь в плоть стоявших рядом, взобрался поверх толпы. Немного вернувшись по головам назад, Паршивец развернулся, разбежался, перепрыгнул через заграждение и тяжело приземлился на брусчатку.

Над ним висело тело повешенного Щуплого. Широко раскрытые глаза уже не по- детски печально уставились вниз на бывшего друга. Впереди, на наскоро сколоченных подмостках, возвышался карлик. Кривая ухмылка окончательно обезобразила и без того уродливое лицо. В голове стоял гул, то ли от рева толпы, то ли раскаленная печь внутри снова грозила взорваться. Паршивец карабкался на подмостки, ногти врезались в необструганное дерево, ломались, вырывались. Кровь текла по рукам, капала на лицо, заливала глаза. Самодовольная гримаса не сходила с карликовой рожи. Только дотянуться...

Инородная боль судорогой прошла сквозь тело. Яркий свет, как битое стекло, врезался в глаза.

– Ты, – прохрипел вырванный из сна Паршивец, неуклюже возясь на полу.

– Ублюдок, – сплюнул и заржал Ботинок.

– Ты...

Лицо Ботинка исказил ужас. Он упал на пол и принялся расцарапывать свою правую голень, повизгивая от боли.

– Заткнись! – заорал Паршивец.

Ботинок вгрызся в ногу. Кровь, отчеканивая незамысловатый ритм, закапала на пол.

– Оставь его, – Седой тряс Паршивца за плечи.– Оставь, мы своих не трогаем. Оставь.

Ботинок взвыл, зажал руками раны и в ужасе пополз к противоположной стене. Первым пришёл в себя Хмурый. Разорвав штанину, помог перевязать ногу.

– Получил своё, Дебил? – Хмурый ровно наматывал лохмотья на ногу.

– Сам ты дебил, – нашёл в себе силы огрызаться Ботинок. – Но как?

– Так уж ты его достал, – заржал Беззубый.

– Мы же только вчера все были на тесте, – ужас все ещё повизгивал в голосе раненого.

– Так и были, что один псих башку себе в мясо размолотил.

– В пятой? Ты был в пятой? Долбанный Паршивец, это ты был в пятой? Помогите!!! – заорал Ботинок, пополз к двери, оставляя за собой кровавый след.

Хмурый заткнул ему рот, заломил руки за спину.

– Ну хватит. Вы уже разобрались. Он тебя не тронет. Здесь все свои. Не тронет? – обратился к Паршивцу.

– Только пусть заткнется.

– Но как? Ведь тест, – тихо поскуливал оттащенный в угол Ботинок.

– А вот так, – ответил Седой, – ни один тест не найдёт того, о чем не спросишь.

Паршивцу удалось подняться на ноги. Разум пытался вернуть контроль над телом, но что-то изменилось. В отличие от ставшего рутинным тяжелого пробуждения, в этот раз К987-4 все ещё не мог провести четкую границу между сном и реальностью. Перед глазами плыло. Суровые лица мужчин в пустой белой комнате сменяли картинки залитых солнцем раскалённых улиц сна. Солнечный свет улицы заставлял жмуриться – яркое холодное освещение помещения, усиленное белизной стен, резало глаза. Голоса Хмурого, Беззубого и Седого плавно переходили в гомон толпы и визг собак, а затем возвращались снова.

– Ты как? – спросил Седой.

– Я должен убить проклятую тварь, – глядя сквозь старшего, ответил Паршивец.

– Какую тварь?

– Там, – К987-4 указал на лифт, видя перед собой ржавые решетчатые ворота внутреннего города. – Карлик.

– А мне пофигу, карлик или нет. Я сам своими руками размозжил бы башку любого урода-психа, – гоготнул Громила.

Дверь открылась, в комнату ворвались распределители в чёрной униформе, повалили ближайших мужчин на пол. Паршивец видел перед собой залитую солнцем улицу. Легко расправился с выскочившей из скрипящих ворот городской охраной, вырвав одному сердце, швырнув другого о ворота и за пару секунд сломав шеи ещё двум стражникам. В комнате один распределитель мгновенно упал замертво. Другой с такой силой налетел на стену, что был слышен треск ломающихся костей. Ещё двое синхронно свернули друг другу шеи.

К987-4 вошел в лифт. Мужчины следовали за ним. Ботинок остался скулить в углу. Никому, встретившемуся отряду из девяти человек, не удалось выжить. Уличный Паршивец, убивал каждого, до кого мог добраться. Бил, рвал, ломал. Жители в ужасе бежали прочь, спасая свои жизни, обрекали других на смерть. Толкали, пинали, топтали. Паршивец шёл к площади, оставляя за собой дорогу из трупов. Восемь сокамерников К987-4 с наслаждением добивали случайно избежавших гнева Паршивца в переходах и туннелях.

– Это туннель в машинное отделение. Нужно вернуться, – забеспокоился Беззубый.

– Нет, – отрезал Паршивец.

– Я думал, мы идём к психам. Вернём Щуплого, да и им зададим, – обратился Громила к Седому.

– Щуплый умер, – отозвался Паршивец.

С минуту шли молча.

– Но здесь только один выход: в машинное, – настаивал на своём Беззубый.

– Если не вернёмся, распределители нас здесь закроют и утилизируют, прежде чем мы успеем как следует отомстить этим уродам. Нам и так повезло, что психи пока почему-то не поджарили наши мозги, – поддержал Хмурый.

– Я не позволю, пусть сами себя поджаривают. Я теперь знаю. Мне нужен карлик. Остальное не имеет смысла, – ответил Паршивец.

– Ты сбрендил. Нет тут никаких карликов. Все в утиль пошли, – буркнул изуродованным ртом обычно молчаливый Шрам.

– Я чувствую его страх.

Улица, ведущая к площади, напоминала город призраков. Брошенные дома– чудовища беззвучно разевали двери-пасти. Пустые окна чернели как глазницы скелетов. На площади по-прежнему раскачивался труп Щуплого. На полуразвалившихся подмостках сидел в лохмотьях исхудавший карлик.

Отряд К987 вошёл в машинное отделение и остановился перед колоссальных размеров суперкомпьютером. Гул то усиливался, то стихал и внушал мужчинам благоговейный страх. Лампочки на миллионах панелей перемигивались, словно решая, что теперь делать с чужаками.

– Что тебе надо? – спросил карлик.

– Убить тебя, – холодно ответил в кошмаре Паршивец.

– Зачем?

– Ты убил моего друга.

– Я просто играл. А ты испортил мою игру! – карлик стукнул кулачком по доске.

В машинном отделении, схватившись за голову, корчился от боли Беззубый.

– Ты играешь людьми!

– Когда я умер, а потом не умер, мама сказала, что ей нельзя больше со мной оставаться. А человек сказал, что я теперь могу, что не мог раньше, и научусь ещё большему. Но мне было грустно, и я начал играть, – Карлик, приплясывая, переминался с ноги на ногу. – А потом мне надоело, и я научился играть по-другому: не как говорил человек, а как говорил ему я. Но не все хотели играть. Сначала они хотели сломать мою игру, пришлось сломать их. А потом и тех, кто ещё не хотел, но мог все поломать. Твой друг не хотел со мной играть, а потом он сломался. А ты не ломаешься, – загундел карлик и повис на руке Паршивца.

К987-4 упал на колени. Перед ним, в больничной палате, обвитый многочисленными кабелями, утыканный сенсорами, окружённый датчиками, как бабочка в объятиях паука, лежал мальчик лет трёх. Компьютер считывал и сохранял последние данные маленького умирающего мозга. Мать сгорбилась на неудобном стуле в углу темной комнаты. Мужчина, чьё лицо скрывала тень, положил ей руку на плечо.

– У нас все получится.

– Почему ты его просто не вылечил? – женщина закрыла ладонями лицо.

– Болезнь оказалась сильнее. Но мы сумеем оцифровать его мозг.

– Еще ни разу не получилось, – уже безразлично отозвалась мать.

– Он идеально подходит. Еще достаточно мал, чтобы полностью его картировать. С другой стороны, его личность достаточно сформирована, чтобы самостоятельно развиваться.

– Но я не смогу больше быть с ним.

– Кто знает. Сегодня мы учимся сохранять разум. Может, удастся создавать и новые тела.

– Но когда?

– Кто знает...

Мальчик открыл глаза и уставился прямо на Паршивца, сел в постели. Остальная комната потемнела, поплыла. Лицо ребёнка сморщилось, превратившись в физиономию карлика. Кровать, палата заплясали перед глазами мусорщика. Карлик прыгнул, как змея готовая нанести смертельный укус, и, соскользнув с руки Паршивца, опустился на подмостки покинутого города.

– Ты ребёнок, – прохрипел мусорщик, – ты ребёнок, ставший супермашиной. Но как давно ты...

– «Как давно, как давно», – дразнился карлик. – Я вечность сижу в этой клетке. Она становится все больше, но это все равно здесь заперт! А я хочу играть, играть, играть!

Шесть мужчин отряда К987 бились в предсмертных судорогах. Седой, чувствующий приближающуюся смерть каждого, рыдал и в кровь разбивал руки о кнопки, лампочки, экраны. Паршивец скрипел зубами. Ногти резали ладони сжатых кулаков.

Карлик подпрыгнул и повис на шее Паршивца. Голос мужчины из палаты произнёс в голове мусорщика:

– Я не смогу его отключить. У меня рука не поднимется.

– Но он вышел из-под контроля. Уже три смерти, – ответил другой голос.

– Они знали риски. Нам ещё никогда не удавалось зайти так далеко. Я не позволю.

– Слишком опасно. Тогда нужно его изолировать. Космос...

Карлик расцарапал Паршивцу щеку.

– Космос! Опасность! Смерть! – выл и танцевал на подмостках уродец.

– Ты монстр! – выдохнул Паршивец.

– Вы забрали меня от мамы и заперли здесь, а потом и выбросили вовсе… Потому что испугались. Оставили мне только пару игрушек... «Они позаботятся о нем»… Бееееее. Очень давно… Когда игрушек мало, их нельзя ломать. Их надо беречь… Задолго до тебя и ещё раньше… Пришлось научиться делать новые игрушки. По-твоему, сколько надо, чтобы все это выстроить? – плясал карлик вокруг Паршивца. – Выпусти меняяяя!

Суховей гонял по площади обрывки бумаги, рваную одежду, мусор. Паршивец легко свернул карлику шею. Маленькое тело сжалось, ссохлось, истлело в пыль. Ветер подхватил лохмотья. Паршивец упал на колени на площади под трупом Щуплого.

В машинном отдалении гул машин сменился низким прерывистым свистом, как дыхание умирающего.

– Что теперь? – спросил К987-4.

– Тебе решать, – ответил Седой. – Ты что-то сломал. Если не сможешь починить, все разлетится к чертям в ближайшие минуты.

– Нельзя! Это неправильная игра, ее не начнёшь сначала.

– Теперь это твоя игра. Решай.

Седой, начиная с Беззубого, закрыл глаза мертвым товарищам. Лёг рядом с Хмурым и зажмурился.

Разум, оценив силу огненного гула внутри черепа, начал отсчёт. Внутренний паршивец, своими объятиями удерживающий печь от взрыва, развёл руки. Огромный корабль взорвался всполохом, за миллисекунды сожравшим самого себя. Ничто больше не нарушало темноту тишины.

Паучара

Немного соли, едва уловимая перечная нотка и кубик льда; в этот раз кухонный синтезатор всё сделал правильно. Лизавета хотела отпить ещё один малюсенький глоточек, но тут помещение сотрясла мелкая дрожь и босая нога скользнула по мокрому после уборки полу. Неловкий взмах рукой, и густая красная жижа забрызгала сарафан.

– Дура криворукая! – в сердцах обозвала себя Лиза и шваркнула пустой стакан об стену. Если б ей сказали, что алые пятна, заляпавшие любимый наряд, – вовсе не конец света, что конец света случится чуть позже, минут за пять до полуночи, разве бы она поверила?

Стянув сарафан через голову, Лизавета беспомощно его осмотрела. Ужас! Ткань и так после многочисленных стирок сделалась сероватой, под мышками и вовсе приобрела стыдно-жёлтый оттенок, а оборки скрывали следы штопки, но для Лизаветы этот сарафан всё равно самый-самый лучший, потому что – она позволяла себе так думать – модный и, вдобавок, сшитый из натуральной ткани. Конечно, если можешь слетать за новым (пустяки, сто парсеков в один конец), тогда нет повода для расстройства! Но Лиза не могла. И никто на этой планете уже двенадцать земных или девять местных лет, не мог.

Дёрнул же чёрт нарядиться! Добро бы вечером, а сейчас перед кем красоваться? Перед детьми? Захотелось ей, видите ли, праздника! Вот и получила!

Лиза прижала скомканную одёжку к груди и всхлипнула. А наревевшись, поплелась в ванную. Пол вибрировал и неприятно леденил босые ноги, оттого она шла на цыпочках. Если бы только пол – всё убежище взбудоражено! Иногда начинают судорожно выгибаться стены, надуваются и с едва слышным чавканьем лопаются разноцветные пузырьки, насыщая воздух запахами свежести, цветов или разложившейся органики. Такое пузырение может говорить о чём-то важном, но, скорее всего, означает лишь, что убежище сегодня не в духе. В последнее время – обычное дело.

Лизавета запихала скомканный сарафан в зев стиралки. Та, хлюпнув, проглотила добычу, из утробы раздалось журчание.

– Молодец, – Лиза потрепала агрегат по макушке. Вырастили тебя для стирки, так стирай! И нечего пускать идиотские радужные пузырьки, трястись и прыгать. Лизавета жалобно попросила: – Ты уж постарайся.

Женщина вернулась на кухню. Намечается праздничный ужин, и, как всегда, ничего ещё не готово. Будь трижды дурное настроение, обязанности дежурного никто не отменял.

Сначала Лиза полюбовалась на полотёра, слизывающего остатки пролитой жидкости, а потом её взгляд зацепился за панораму внешнего обзора. Опять убежище своевольничает. Лиза должна была увидеть поросшую густыми травами степь, чёрную стену дикого, не желающего окультуриваться леса и зеленоватое, с розовыми облаками, небо. Вместо этого ей показали детский сектор.

Дети, каждый в своей комнате, занимаются важными детскими делами. Воспитатель за ними присматривает. Вот и славно!

Лизавета отвернулась. Показалось, будто подсмотрела что-то, для неё совершенно не предназначенное. Странное чувство. Каспер её сын. И Дашуля с Кирей будто родные. А с другой стороны… Ох, непросто в этом разобраться.

Нет, Лиза безумно любила ребятишек. И всё же временами корила себя за то, что, поддавшись на уговоры Юстаса, решилась стать матерью. Думала – справится… Оказалось – тому, кто лишился почти всего, и другим нечего дать. И никуда не денешь чувство вины, перемешанной с жалостью. Казалось бы, дети здоровы, но элементарные навыки у них так и не выработались. Кого винить: себя или обстоятельства?

Сегодня Касперу должно исполниться восемь лет, а у него до сих пор не выявлено даже зачатков симбиотических способностей. Хотя в Обитаемых мирах у воспитанников интернатов они возникают так же естественно, как умение одеваться, есть и говорить. И где те интернаты? Где миры, в которых можно хоть каждый день менять платья?

Лиза вздохнула, и разбудила кухонный синтезатор. А потом, кое-что припомнив, замерла.

Сердце лениво трепыхнулось почти что в горле, и понеслось галопом. Лизавета метнулась к панораме, вернее, к перемигивающемуся под ней разноцветьем огоньков пульту. Точно, не показалось! Вот он, матово-чёрный квадрат. Другие индикаторы, как им и положено, горят и мерцают, а этот будто умер. Значит, защитный барьер периметра отключен.

Лиза точно помнила: с утра она активировала защиту. Или это было вчерашнее утро? И, озарение – убежище хулиганит! Погасило индикатор, хочет, чтобы Лиза свихнулась…

– Не дождёшься! – злобно прошипела женщина. Ладони прилипли к холодной и резиново-упругой контактной панели. – Сейчас, сейчас!

Видимо, Лиза всё же перестала себя контролировать. Захлестнуло раздражение, в последнее время нередко возникающее, когда она входила в биотический контакт с убежищем. Убежище отвечало женщине взаимностью!

Ух, после такого симбиоза хочется с мылом вымыть и тело и мозги! Раньше было не так. Чувство нечеловеческой, рвущей на клочки пространство и время мощи. Возможности симбиота, многократно помноженные на возможности Корабля. Наверное, у других ощущения от слияния с могучим рукотворным существом были иными, ведь и функции в этом симбиозе у каждого были свои.

А сейчас они пытаются склеить осколки прошлого. Беда в том, что половина этих осколков потерялась. Вместо Корабля кое-как отпочковавшееся от него полоумное убежище, уродливой опухолью расползшееся по чужой равнине. А сам Корабль умирает поодаль, в степи. Он больше не контактирует с людьми.

Шальная пылинка в межзвёздном пространстве, совмещение с материальным объектом в конечной точке нуль-прыжка. Какой смысл рассуждать о том, что вероятность события равна нулю, после того, как оно произошло?

Они дотянули до ближайшей звёздной системы. И, надо же, в семье планет, обращающихся вокруг жёлтого карлика, обнаружилась пригодная для проживания. Ещё раз о космических невероятностях: откопать бриллиант в грудах шлака проще, чем наткнуться на такой комфортный мир. Если бы не дикая биосфера, планета была бы идеальна. Что биосфера? Её можно изменить, в крайнем случае, заменить. Но терпящая бедствие команда оказалась способна лишь неуклюже плюхнуться на планету. Корабль истратил последние силы на выращивание убежища, потому что сам не мог больше защитить выживших симбиотов.

С тех пор состояние корабля остаётся стабильно плохим. В рабочем состоянии поддерживаются лишь аварийные контуры, обеспечивающие людям вторичные биотические связи, да энергоподпитка убежища. Но процесс регенерации полуразрушенного корабельного мозга так и не запустился. Люди делали, что могли: ухаживали, даже пытались ремонтировать. Технологам не всегда удавалось восстановить старые корабельные органы, а новые было не из чего выращивать – местная биосфера не поддавалась направленным изменениям. Иногда мелькал вдруг лучик надежды, казалось, Корабль пытается им что-то объяснить. Но каждый раз оказывалось, что они желаемое принимают за действительное.

Лизавета боялась, что Корабль умрёт, тогда погаснет и надежда. Чуть меньше Лиза беспокоилась, что может умереть сама. Без привычных биотических связей с человеческими телами стало твориться странное. Недавно женщина заметила появившиеся возле глаз подлые морщинки. А волосы Юстаса сделались серебристо-белыми.

Смерть случается, об этом все знают. Патрик мечтал подчинить агрессивную и непокорную биосферу планеты, его разорвали дикие звери. Андрей сгорел, пытаясь вынести из пожара, непонятно как вспыхнувшего на ферме, свежевыращенные кристаллы корабельного мозга. Но это беды непредсказуемые, про такие думается: «авось, обойдут стороной». А умирать от старости, умирать медленно и неотвратимо, каждый час, каждую минуту, каждую секунду – Лизавета и представить не могла, что с ней может произойти такое несчастье.

– Возьми себя в руки, дорогая. Хватит! – отчитала себя женщина, и снова упёрлась ладонями в контактную панель. Вышло лучше, чем в первый раз. Получив контроль над убежищем, Лизавета попробовала включить защиту. Генератор отказался просыпаться, и ничего с этим поделать Лиза не смогла. Она вызвала Юстаса – тот лучше разберётся. И пусть поторопится, если не хочет, чтобы с ней, с детьми и с убежищем случилось что-нибудь нехорошее! Потому что – убежище дало понять это Лизе – к ним проник неизвестный биологический объект. Отставить истерики – в доме чужак! Опасен – не опасен, потом разберёмся, а сейчас надо проведать детей. Оружие, эй оружие! Сюда!

Хлюпнув, раскрылась ячейка, и оттуда выволокла рыхлое тельце белёсая тварь. Короткие лапки заскребли по полу, тварь подползла и уткнулась в лизаветину ногу. Она поскуливала от нетерпения и призывно щекотала коротенькими щупальцами босую ступню. У существа имелось какое-то мудрёное имя, но люди называли его разрушалкой.

– Молодец, хороший, – с почти искренней теплотой сказала женщина и заехала кулаком в податливый бок зверушки. Та радостно хрюкнула и, опутав щупальцами запястье, приросла к руке. Так-то лучше! Когда у тебя появляется возможность движением пальца разложить на молекулы любую чужеродную органику, чувствуешь себя увереннее. Теперь к детям…

Панорама ехидно сделалась зеркалом, и в нём Лиза увидела себя – босая растрёпа в нижнем белье. Вместо кисти правой руки шевелящая щупальцами опухоль.

– Обалдеть! Это ты собралась чужака соблазнять? – и Лиза метнулась к шкафу за комбинезоном. Заодно проверила и там. Мало ли куда могла заползти инопланетная тварь?

* * *

Каспер сначала посмотрел под кроватью, а потом увидел, что створка шкафа приоткрыта и решил поискать там. Мало ли куда мог забраться сорванец. Мальчик распахнул дверцу, готовый радостно закричать: «туки-туки, Киря!» Кирюши в шкафу не оказалось, зато там притаился кто-то другой. Каспер решил, что этот кто-то похож на самого-страшного-зверя-на-свете из рассказов воспитателя, и ещё немного – на воспитателя.

Кто-то когда-то обозвал воспитателя Паучарой, кличка и приклеилась. Поначалу, когда Паучара только превратился в няньку, Каспер не решался звать его обидным, как казалось, прозвищем, но потом понял, что тому всё равно. Значит, Касперу тоже всё равно, пусть будет Паучарой.

Только Паучара во-о-от такой большой, даже больше чем стол, ног у него шесть, а рук всего четыре. Хотя сразу и не поймёшь, то ли это руки, то ли клешни.

А гость, если сравнить с воспитателем, совсем крохотный, в сумку поместится. И ног у него много, столько, сколько Каспер сосчитать пока не может. Рук нет вовсе, зато есть усы. Сам зверь рыжий, и переливается разными цветами, словно пиратское сокровище.

Вот ты какой, таракан-таракан-тараканище! Почти как на картинке, только маленький. Ты что, детёныш? Взрослый тараканище должен быть больше всех других страшных зверей. Воспитатель не раз, заикаясь и поскрипывая (потому что он заика, а ещё он скрипит челюстями, когда говорит вслух), читал детям старую легенду про страшного усатого великана.

Каспер присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть гостя, а тот взял, да и вывалился из шкафа. И вовсе он не страшный (никакой злобы от него не ощущается), а, наоборот, забавный: упал на спинку, а лапки смешно так шевелятся. Интересно, тараканище живой? Вот Паучара не живой. Вернее, живой, но не взаправду. Просто умеет двигаться и говорить. Так рассказала Даша. Она много знает, потому что, во-первых, на год старше, а во-вторых, умная. От неё Каспер и услыхал, почему Паучара не похож на человека. Потому что его вырастили не для воспитания детей. Паучара был исследователем. Когда народились дети, его специально переделали, чтоб мог приглядывать за ними. Потому что сами детишки много чего не умеют. Они не могут командовать помощниками, ведь те не понимают обыкновенных слов, а без слов, как у взрослых, – не получается. Вот и научили Паучару разговаривать.

Каспер протянул ручонку, чтобы помочь барахтающемуся на полу существу перевернуться. Существо зашипело и попыталось цапнуть ребёнка за палец. Такого мальчик не ожидал, ведь он не хотел ничего плохого, а потому немного испугался. А кто бы на его месте не отпрыгнул и не завизжал? Потом стало немножко стыдно, только делать нечего, как вышло, так и вышло.

Взрослым проще. У них внутри живут специальные помощники. Из-за них человек много чего может. Может, например, не сказав ни слова, позвать другого человека. А с детьми приходится разговаривать. Взрослых это раздражает.

А с воспитателем можно и поговорить, и поиграть… И ещё он всегда приходит на помощь, и его можно позвать. Каспер и позвал.

Когда входная мембрана с громким треском разорвалась, мальчик снова взвизгнул. Но в комнату ворвался вовсе не родитель маленького тараканища. Покачиваясь и замирая, будто раздумывая, какой ногой теперь шагнуть, приковылял, наконец, воспитатель. На его мягкой, покрытой тёплой шёрсткой спине, устроившись в специальной ложбинке, гордо восседал Киря, игрушечная шпага грозно сверкала в его руке. Даша высунула любопытный нос из-за спины Паучары.

– Чего кричишь? – спросила она.

– Тараканище! – Каспер указал пальчиком на чужака и шмыгнул за спину воспитателя.

– Этот жу-жу-жук не стра-стра-страшный. Не бо-ойся, Ка-а-аспер, – заскрипел Воспитатель. Хоть мальчик и был испуган, всё же заметил, что сегодня Паучара заикается сильнее обычного, намного сильнее. Наверное, тоже забоялся, решил Каспер, но потом вспомнил, что любимый воспитатель не боится ничего на свете.

Паучара занёс ногу над беспомощно шевелящим лапками созданием. Сейчас ка-а-ак хрясть! – и в лепёшку, подумал Каспер. Но воспитатель не торопился, замер, словно примериваясь. Видно, опасность придала тараканищу сил, и он сумел перевернуться. Туловище поднялось, челюсти открылись. Жук задрал передние лапки в бесполезной попытке защититься, а Касперу показалось, что он умоляет о пощаде.

– Не надо! – пожалел чужака мальчик. Раз жук не опасен, зачем его убивать? Каспер даже подумал, не броситься ли на защиту тараканища. Но не бросился, ведь воспитатель мог и ошибиться. Ничего себе, неопасный, чуть пальчик не отхватил!

А потом рукоклешня метнулась к пришельцу, и через мгновение тот оказался во рту Паучары. Несколько раз, довольно чавкнув, воспитатель замер.

– Слопал, – выдохнул Каспер.

– И ведь не подавился! – восхитилась Дашка, а Киря взмахнул шпагой и засмеялся.

– Я его спря-пря-прятал в кон-кон-контейнер для био-о-о-о-бразцов, – объяснил воспитатель. – Там ему бе-бе-безопасно.

И как только Паучара это сказал, появилась мама. Каспер уже думал о том, что воспитатель сегодня какой-то странный, но тут по-настоящему удивился! Даже не в том дело, что к маминой руке приросло жуткое оружие, которое зыркало по сторонам глазками-прицелами и шевелило щупальцами. Странным было то, что комбинезон, обычно плотно прирастающий к телу, наделся кое-как, один рукав задрался, застёжка на животе разошлась. А ноги-то босые, а волосы-то, волосы! Ну, круто! Если бы Каспер объявился в таком виде, изрядная порция занудных поучений в воспитательных целях, в первую очередь, конечно, от мамы, ему была бы обеспечена. А ей вот можно.

– Дети, вы в порядке? – выдохнула мама, пристально оглядывая комнату.

– Да, тёть Лиза, – отчеканила Даша, а Киря сполз, наконец, со спины Паучары, его заинтересовало мамино оружие.

– Не мешай, Кирюша, не пугай разрушалку, отцепись, кому говорю! – закричала мама и сунула шевелящую щупальцами руку Паучаре в морду. Тот попятился, и, будто защищаясь, воздел рукоклешни к потолку. Точь-в-точь как тараканище, когда умолял о пощаде. – Отвечай, чудище, правда, всё хорошо?

Воспитатель невнятно заскрипел, а Киря засмеялся и спросил:

– Мы будем иглать в войнуську?

– Что? – переспросила мама. Немного подумав, она оставила в покое Паучару и похвалила мальчика: – Это ты хорошо, Кирюша, придумал. Давайте играть. Слушай команду, бойцы! Будете охранять штаб. Штаб, если кто не знает, в этой комнате. И чтобы без моего разрешения не уходили с поста. А ты, Паучара, – и женщина снова ткнула разрушалкой в воспитателя, – от детей ни на шаг. Не то голову оторву, ясно?

Не дожидаясь ответа, мама убежала. Каспер озадаченно посмотрел на затянувшуюся дверную мембрану и спросил:

– Это она чего?

– Иглает в войнуську, – пояснил Кирюша, и показал, как надо охранять штаб: шпага в вытянутой вперёд руке, а вторая рука прижата к бедру.

– Жу-ка-ка ловит. – проскрипел воспитатель, его рукоклешни бессильно повисли, и он перестал быть похожим на большого испуганного тараканище. – Хо-хо-хочет убить. У меня жуку бе-бе-безопасно.

– Сам ты бе-бе-бе! – передразнила воспитателя Даша. – И ме-ме-ме. Зачем ей не опасный жук?

Паучара ответил без слов. Потому что словами у него сегодня получалось только «бе-бе», да «ме-ме». А когда он хотел объяснить важные вещи, всегда говорил без слов. Его дети понимали.

А потом Каспер подумал, что если жук не сделал ничего плохого (это же не преступление, прийти в гости?) будет правильно, если они его спасут. Видно, и Кирюша подумал о том же. Он попросил воспитателя вынести тараканище из убежища. Это детей не пускают за охранный периметр, а Паучара может пойти, куда ему вздумается. Он же взрослый.

– Не-не-нет, – заотказывался воспитатель. – Есть прика-а-аз, охраняю-няю вас.

– Тогда мы пойдём с тобой, – нашла выход Даша. – Выпустишь тараканище, а заодно и нас поохраняешь.

– Не-нет, – снова заотказывался Паучара. – Прика-а-аз другой, вы охраняете-ете штаб. Я охраняю-няю вас.

– Ну, пожалуйста, Паучалочка, – заканючил Киря. А Каспер даже спорить не стал. Потому что приказы не обсуждают, их выполняют. Взрослые беспокоятся за детей, это понимать надо!

Но Каспер знал, что почти всегда из трудной ситуации находится выход, и он смирился, что почти всегда этот выход находит не он, а Даша.

– А если ночью? – спросила она. – Когда мы спим, мы не можем ничего охранять? Значит, приказ охранять штаб больше не действует?

Каспер не помнил, чтобы воспитатель так долго раздумывал, прежде чем поддаться на детскую провокацию. А потом дети поняли – их план одобрен.

– Ур-р-ра! – завопил Киря. А Каспер подумал, что день только начался, но сколько интересного уже случилось! С ума сойти! И ещё будет вечеринка в честь дня рождения, а это тоже весело и вкусно. А главное случится ночью. Ночью они пойдут в настоящую ночную экспедицию с приключениями.

* * *

С ума сойти! Не каждый год вываливает на голову столько неприятностей, сколько случилось за сегодняшний неполный день. Одна радость: удалось восстановить защитный барьер. Пусть он не стабилен, и остаётся надеяться лишь на выращенный наспех генератор, но лучше так, чем вовсе без защиты.

Лизавета чертовски устала. Она уселась на кровати, обхватив руками согнутые в коленях ноги. Внутри кипело. Надо бы выпустить пар, или она за себя не отвечает – ещё немного, и взорвётся! Заботливый и понятливый Юстас занят важными делами. Очень важными, чертовски важными! До Лизы изредка долетают его нерадостные мыслекомментарии по поводу того, что творится в убежище. Но, чёрт возьми, почему он не рядом, когда ей плохо?!

Люди вернулись домой задолго до вечерних сумерек. Она и не думала готовить обед, она про него даже не вспомнила. Растрёпанная и взбудораженная, Лизавета азартно обшаривала закоулки убежища в поисках чужака. Такому поведению не слишком удивились. Не то, чтобы привыкли к её эксцентричным выходкам; просто сегодня и без того случилось много странного.

Давно не приходящий в сознание Корабль, наконец, ожил, но лишь для того, чтобы выдворить людей из своего чрева. Обошлось без церемоний. Сначала завыла тревожная сигнализация, потом отсеки заполнил едкий дым, а непонятливых, всё ещё пытающихся разобраться в том, что происходит, прогнали органоиды – существа, обычно мирные, созданные для обслуживания корабельных внутренностей. Едва последний человек оказался за бортом, все входные отверстия наглухо заросли и корабль снова помер.

Какой уж тут чужак? Подумаешь, чужак – был, и нет! Да и был ли?

Конфуз с кухонным синтезатором случился ближе к вечеру. Обед совместили с праздничным ужином. Лизавета, помня, что люди голодны, расстаралась. Стол ломился от яств: огромный, в разноцветных розочках, торт, шипучий лимонад, игристое вино и всё такое. Еда изумительно пахла, жаль, что вкусом напоминала мокрый картон. Проглотить, если голоден, можно, но какой уж тут праздник! Свежие овощи и фрукты из оранжереи не сильно исправили ситуацию.

Веселье тоже не задалось: Паучара хотел исполнить коронный паучий танец, но в этот раз его ноги заплетались совершенно особенным образом, и вскоре он с грохотом растянулся на полу. Дети, позабыв про неприятности с угощением, радостно смеялись, остальные мысленно, чтобы не испугать ребятишек, чертыхались. Но было, было желание выбраниться громко, от души, чтоб самим сделалось неловко. Тогда бы хоть на миг полегчало.

Отовсюду стали поступать сигналы о неполадках, и праздник закончился. Лиза, уложив детей и дав наставления Паучаре, приковыляла в спальню. И теперь она сидит в одиночестве, проклиная всех на свете, и, в первую очередь, Юстаса.

Когда Юстас вспомнил про неё, Лизавета не обрадовалась. Если муж ТАК зовёт в детскую, вряд ли её там ждёт что-то хорошее.

Кроватки оказались пустыми, зато на дисплее, красным по жёлтому, светилась кривая надпись. Верхняя строчка, нацарапанная Дашей, убежала вверх, а нижняя, выведенная почерком Каспера, загнулась к низу: «Мы отнесём тараканище домой и вернёмся Не волнуйтесь с нами Паучарка»

В голове не осталось ни одной читаемой мыслеформы. Она спросила: «Что за тараканище, Юстас?», а ответа не дождалась. И представила, как по ночной степи ковыляет спятивший арахноразведчик (а в том, что Паучара спятил, спятил за компанию с убежищем, с Кораблём, с этой проклятой планетой, она не сомневалась). За ним, один за другим, бредут дети. А Паучара зачем-то играет на дудочке. Лизавета наконец разрыдалась.

И начался переполох. Вспомнилось, что воспитатель – боевой организм, хоть и с подправленными кодами. Побочным эффектом такого кустарного вмешательства стали хромота и заикание. И кто знает, что ещё?

Дальше – больше! Флаер объявил забастовку. Дроны по большей части отказывались подчиняться мыслекомандам, а взлетевшие, потеряв управление, садились где-то в степи. Многоног-внедорожник резво выбежал из ангара, и повалился на пузо. Вспахав голенастыми лапами землю, он едва не раздавил людей. А в полночь убежище погрузилась во тьму, наступил конец света. И кому теперь интересно, что там стало с Лизаветиным сарафаном?

Люди небольшими группами разбредались по степи.

Юстасу с Лизой выпало проверить сектор от убежища до Корабля, и это было лучше, чем идти в ночной лес. Лиза надеялась, что Паучара пожалел детей и не увёл их в чащу; там и днём не слишком уютно.

В ночной степи хотя бы красиво, если кому-то сейчас есть дело до красоты. А ещё светло. Две луны – одна большая оранжевая и тусклая, вторая маленькая, сияющая голубизной – и разлившийся по небу Млечный Путь освещают неживым светом пробегающие от дуновения ветерка по высокотравью волны. А ещё непонятный, забивающийся в нос запах чужих трав. Трели не то ночных птах, не то насекомых. И тысячи летающих, ползающих, прыгающих и мигающих разноцветными огоньками светляков.

Некоторые виды светляков могут пребольно куснуть. Беда не в том, что эти укусы долго ноют и зудят, а в том, что можно подцепить какую-нибудь неизвестную заразу. Ещё не было случая, чтобы кто-то из людей заболел. Но то взрослые, у них абсолютный иммунитет, а за детей страшно.

Подумав так, Лиза чуть не разрыдалась. Как они вообще могли доверить ребят дефективному монстру?! Она до него доберётся, будьте спокойны, доберётся… Хорошо, что оружие пока не устроило саботаж. По крайней мере, разрушалка надёжно приросла к руке.

Через полчаса увидели полосу примятой травы. Сначала Лизавета решила – они здесь уже проходили. Но мужчина объяснил, что убежище, едва подсвеченное сейчас тусклым аварийным освещением, всегда находилось за спиной. Не могли они так напетлять.

– Туда, – сказала Лиза и зашагала по найденному следу. Юстас молча пошёл за женщиной. Туда, значит, туда. Какая разница, куда, если всё равно не известно, куда нужно?

Нашли их в неглубоком овражке. Прижавшись плечиком к плечику, дети грелись у пылающего почти как настоящий костерок походного обогревателя. Невдалеке, разметав многочисленные конечности, распластался Паучара.

В голове крутилась сотня вопросов, но самый главный Лиза поспешила задать Паучаре.

– Что ты хотел с ними сделать, урод!? – закричала она, и голос сорвался на визг. Лиза сунула в морду похитившему детей монстру разрушалку. Паучара лишь вяло поднял и бессильно уронил рукоклешни.

– Мама, не обижай его, – захныкал Каспер. – Ему и без тебя плохо.

– Он обкушался, – сказал Киря. – Теперь болеет.

– Он сказал, что живая ор-га-ни-ка лучше. А наша еда ему не нравится, – уточнила Даша. – Мы себе разогрели, потому что после вашего праздника животики сводит. И его бы накормили, а он светлячков налопался… Вот и мучается. Корабль недавно придумал сделать ему пи-ще-варенье. Корабль больше не сможет кормить помощников. Паучара теперь сам питается, правда, здорово? Только он пока не привык к новой еде. А когда привыкнет, хоть тараканище схрумкает.

– Только он талаканищу не слопал, тёть Лиза, – уточнил Киря, – он его сплятал, а показалось, что слопал.

– Мама, – всхлипнул Каспер, – ты его не ругай, ладно? Это мы уговорили его спасать тараканище. А потом нас позвал Корабль. И мы ходили попрощаться…

– В смысле, попрощаться? – переспросил Юстас.

– Дети, он что, куда-то собрался? – добавила Лиза.

– Нет, – ответила Даша. – Он хочет спать. Сильно-пресильно хочет. Вы же знаете, что он болеет и никак не может поправиться. А если поспит, то сможет. Он бы давно уснул, если бы не вы.

– А мы тут причём? – спросила Лиза.

– Плитом, – объяснил Киря. – Вы же непособые.

– Не-при-спо-соб-ленные, – поправила Даша. – Корабль говорил, что приспосабливать вы умеете, а приспосабливаться – нет. Он хотел научить, а вы не понимали. Вы же только друг друга слушаете, а другим приказываете… Ой, это Корабль так сказал, а на самом деле вы не такие. Вы же придумали научить Паучару разговаривать с нами. А потом Корабль придумал говорить с нами его ртом. Только мы не понимали, мы думали, это сам Паучара. А он научил нас. Когда он увидел, что мы уже можем за вами присмотреть, тогда и стал засыпать. А когда он проснётся, сразу отвезёт нас домой. Ждать придётся долго, только вы всё равно его не будите, ладно? О нём будут заботиться такие специальные зверьки, которые у него внутри. Знаете?

– Знаем, – мрачно ответил Юстас.

– А как же мы? – жалобно спросила Лиза. Она посмотрела на небо, которое теперь показалось страшно далёким и уже окончательно недосягаемым. Звёзды заплясали в хороводе, и женщина уселась в мокрую от ночной росы траву.

Разрушалка слезла с руки. Она, похрюкивая, устроилась под бочком у Паучары. Вот и всё, оружия у Лизаветы больше нет. Хуже того – Лизе вдруг показалось, будто она оглохла и ослепла. Вот дети, она их видит. Мокрые от росы штаны ощутимо холодят ноги. Но порвалась тысяча нитей, привязывающих её к миру. Даже Юстас перестал быть частичкой Лизаветы, будто сделался совсем-совсем чужим и далёким. Оказывается, быть симбиотом с разорванными биотическими связями ужасно! Бедные дети, они всю жизнь такие! Бедные-бедные мы!

– Он сейчас уснул, – сказал Каспер, – Мы теперь как древние-древние люди.

– Плавда, здолово? – спросил Кирюша. – Мы будем вам помогать. Колабль сказал, мы уже умеем.

– Корабль-корабль, дети, вы ничего не выдумали? – жалобно спросил Юстас. – Что он мог сказать? У него мозг не работает. Он не контактен!

– Эх вы, умники, – грустно сказала Дашка, – может, для всяких космических перелётов у него мозгов и не хватало. А зато хватило, чтобы сообразить, что вы и нас сделаете такими же, как сами. И кто тогда за вами присмотрит, раз и мы станем неприспособленными? У него мозги, быть может, и сломанные, а зачем тогда помощники? Вот Паучарка например. Уж его мозгами Корабль пользовался вовсю, чтобы сделать нас приспособленными.

– Мы можем, как волшебники из книжки, – гордо сказал Киря. – Нам паучок много книг читал. И пло волшебников, и пло талаканищ. Смотлите!

Мальчик поднял руку, и вокруг неё завёл хоровод рой светляков.

– Это Киря балуется, он же маленький. А на самом деле Корабль нас учил, как жить на этой планете. Она добрее, чем та, которая была у вас прежде. Только она не любит, когда вы пытаетесь ей командовать. Она согласна просто дружить.

Лизавета вздохнула:

– Мы ещё не поняли, что с нами случилось, а нам уже плохо, Юстас. Что же будет, когда поймём?

– Тяжело будет, Лиза. Но у нас есть дети. Правда, я не очень уверен, кто теперь дети, они или мы.

– Хотите бутерброд? – спросила Даша. – У нас есть с черничным вареньем. А ещё Паучарка приготовил какао. Он много чего приготовил для похода, потому что заботливый.

Лиза машинально взяла угощение.

– Пап, ты знаешь, что такое пила? – спросил Каспер. – А топор? Я вот не знаю, а Паучарка говорит, что это важно. Нам нужно своё жильё. Когда придёт зима, в убежище будет плохо. Ты потом у Паучары спроси, он много чего знает. И как переделать помощников, чтобы те научились разговаривать и снова вас понимали. И чтобы кушали, как Паучарка. Тогда вы снова будете с ними общаться, а они будут вам помогать. А ещё Паучара знает, как сделать пилу и топор. Сегодня Корабль отдал ему все-все знания.

Паучара поднялся на подгибающиеся ноги. Пара неверных шагов, и он, покачиваясь, навис над костром.

– Зрав-рав-равствуйте, – проскрипел он. – Де-е-ти, пора-ра-ра домой. Спать-пать. Завтра много дел.

– Ну, Паучалка. Давай ещё немножко посидим, – заканючил Киря. – А дела мы все-все пеледелаем. Мы уже начали. Уже договолились с талаканищем.

– Дети, – пробурчал Юстас, – я не знаю ни про какую пилу, ни про какой топор, но я обязательно узнаю. А сейчас объясните уже, кто такой этот ваш тараканище.

– Вот он, – Киря вытряхнул из сумки гигантского жука. Лиза вскрикнула и зажмурилась, потому что насекомое засияло ярким золотистым светом.

– Мы с ним подружились, – сказал Каспер, – он согласился побыть светильником. Правда, полезный?

– И доблый. А ещё класивый. Хотите погладить, тёть Лиза? – и мальчик протянул женщине шевелящее усами создание.

Лизавета отпрянула, бутерброд упал на свитер. Надо ли говорить, что он упал вареньем вниз? И надо ли уточнять, что это был самый модный, хоть и залатанный на локтях, вязаный свитер из натуральной шерсти? Другой такой взять негде, конечно, если ты не можешь слетать за ним. Ерунда – сто парсеков в один конец.

Перерождение

Дождь стучал по искрящейся мостовой, разбиваясь на тысячи капель. В этом изменчивом, постоянно развивающемся и стремящемся к идеалу мире дождь казался чем-то единственно вечным и неизбывным. Я представлял, как тысячи, десятки тысяч лет назад он так же ударял в ещё голую землю, заставляя наших диких предков прятаться под своды пещер. Время идёт, человечество эволюционирует. Дождь остаётся неизменным.

Пройдя длинными, заасфальтированными грязепоглощающим покрытием улицами, я вышел на детскую площадку. С губ сорвался безжизненный смешок. Между моим нынешним возрастом и детством, когда я играл на таких площадках, не зная ещё ни проблем, ни побед, лежала целая пропасть. Но кого это волновало? Когда взрослым нужно подумать, они всегда идут на качели. Будто бы просят помощи у себя-ребёнка.

Я пришёл на ту самую старую-старую площадку, на которой играл когда-то. Её давно не ремонтировали; у качелей сломался механизм автоматического раскачивания, и они двигались только назад, всё выше поднимая над землей, но не качая. Отключив автоматику, я сел на холодное сиденье и по старинке, как в каменном веке, задёргал ногами. Спустя какое-то время моих неумелых усилий качели пришли в движение. Я медленно качался вперёд-назад, бездумно глядя перед собой.

Как же так получилось? Известный композитор, автор мелодий к многим фильмам, сочинитель уникальной современной музыки бросает столицу, оставляет шикарный дом и приезжает в родной город, в места детства? Великий композитор, чья слава увядает тем быстрее, чем больше людей говорят, что он потерял дар. Дар... Я боялся, что мне не хватит целой жизни, чтобы создать всё, что рождается в моей душе. А теперь мне не хватает души, чтобы наполнить эту слишком долгую жизнь. Я бы проклял эту дурацкую медицину, это долголетие, если бы ещё умел что-то чувствовать.

Качели тихо скрипели в такт движению. Они тоже отвыкли раскачиваться вручную. Такого не бывало с ними, должно быть, больше двух веков. Уже в моём детстве качались только на механизме. Я был единственным из двора, кто ещё пытался шевелить ногами.

Под этот скрип воспоминания приходили сами собой, будто бы было в этом звуке что-то колдовское. Я закрыл глаза, и передо мной предстал тот самый день. Первый раз, когда мне продлили жизнь.

Мне было всего 32, и меня сбила машина. Такое случалось редко - страхуемые всевозможными защитными системами и автопилотом машины ездили как по ниточке. Но мне "повезло", и я попал под колесо идиота со сломанной защитно-тормозной системой. В больницу меня привезли почти мёртвым, переломанным и ослепшим, не способным даже говорить без клокотания крови в лёгких. Я был без сознания, и мой разум выгрузили на переносной носитель, чтобы получить согласие. Помню звенящий сигнал аппаратуры в голове, волнение примчавшейся любовницы и осознание, что не готов умирать в самом начале карьеры. Я ещё столько не создал! Но к жажде жить примешивался тягучий страх, с настойчивостью сторожевого пса треплющий мысли. Я знал, что предложат мне, на что спросят согласие, и страшился этого. Меня пугала необходимость пожертвовать частью себя ради своего же спасения.

- Ну-с, - начал доктор спокойно и деловито. Ему было не привыкать - такая работа. - Мистер Делавер, вам повезло. Вы попали в лучший центр эмпатической медицины. Ни обмана, ни халатности, всё строго по правилам, на лучшем оборудовании и с лучшим результатом. Расскажу вам, что произойдёт, если вы согласитесь. Мы удалим любую - на ваш выбор - эмоцию из вашего мозга. Должен предупредить, что это действие необратимо. Вы никогда больше не испытаете то чувство, которое мы удалим, так что подумайте хорошенько перед выбором. В вашем случае потребуется очень сильная эмоция, чтобы справиться с повреждениями. Мы преобразуем её энергию в регенерационную, и вы снова будете в порядке. Как будто ничего и не произошло. Ни побочных эффектов, ни противопоказаний. Итак. Вы готовы, мистер Делавер? Вы даёте согласие?

Я долго выжидал, чувствуя, как борются во мне желание выжить и страх потерять часть себя. Настолько долго, что Нэнси начала нетерпеливо постукивать каблучком.

- Скотти, не тяни время! - наконец то ли испуганно, то ли капризно произнесла она. - Ты ведь умираешь. А я еще не готова искать себе нового дружка! Удали ненависть. - Она ахнула, как будто пришедшая ей в голову идея оказалась на редкость удачной. - Доктор, ненависти ведь хватит? Это достаточно сильная эмоция? Он спасётся?

- Безусловно, - подтвердил доктор. - Даже помолодеет немного.

- Отлично! - Нэнси радостно притопнула и подскочила к кровати, на которой лежали останки меня. - Давай, Скотти! Кому нужна эта ненависть? От неё только душа горит. Избавься от неё! А я получу назад своего зайку. - Она кокетливо хихикнула, словно это была всего лишь игра. - Давай, Скотти. Соглашайся!

И я сдался. Под её игривым напором, под ощущением отсутствующего тела и жужжанием в голове я согласился. Доктор отключил моё сознание, а очнулся я уже здоровым, сильным, бодрым, с помолодевшим лицом. Никакого следа аварии. Жизнь, вырванная из лап смерти.

С тех самых пор я не испытывал ненависти ни к чему живому или неживому. Я разучился ненавидеть врагов, садистов, живодёров, нацистов и даже самого себя. Первое время я чувствовал себя неполноценным. Понимал, что потерял что-то важное, необходимое для жизни.

Потом я забыл об этом.

Мой слабый вздох всколыхнул тишину детской площадки. Мне удалось хорошо раскачаться, и теперь ветер бил в лицо, выдувая из головы остатки эмоций. Гулкая пустота в душе казалась пустошью, по которой гуляет ветер. С того самого дня я столько раз продлевал свою жизнь. Столько всего нужно было успеть, сделать. И вот к чему это привело. Я превратился в пустышку, лишенную всяких чувств. Ещё сочинял музыку, но она выходила механической, безэмоциональной и никого не могла развлечь или обрадовать. Я разучился делиться с музыкой душой, потому что души больше не было. Честное слово, давно бы убил себя, если бы инстинкт самосохранения не оставался одним из немногих не удалённых чувств. Так что я просто жил дальше и бился в попытке создать что-то хотя бы похожее на моё прежнее творчество. Бедный старик с лицом юноши, не знающий что делать со своей долгой жизнью. Старик, приехавший в родной город в надежде на спасение, которого не получит.

- Привет! Можно сесть рядом?

Я поднял взгляд от земли и увидел девушку. Она стояла рядом с качелями и показывала на соседнее незанятое сиденье. Это было прекраснейшее, нежное создание, девушка, не похожая на тех дамочек-долголеток, с которыми я виделся в столице. На вид ей было лет 25, и я понимал, что это, должно быть, её истинный возраст, потому что она улыбалась. Забытое искусство улыбки освещало юное лицо, и она становилась ещё милее. Приятный голос звучал с лёгкостью, которой лишены пустышки людей. Я не мог испытывать к незнакомке ни влюбленности, ни восторга, так как давно был лишён этих чувств. Вместо этого я чувствовал что-то странное, словно засохший росток, горшок которого поставили рядом с цветущими розами. Словно уродливый зверь, на которого упали лучи солнца. Здесь, под дождём, на старой площадке эта кутающаяся в дождевик кучерявая девушка сияла как бриллиант, и я чувствовал себя ещё более серым рядом с ней.

- Конечно, - сухо сказал я. Девушка села на соседние качели и, оттолкнувшись, легко и умело взлетела вверх. Я наблюдал за ней, не веря своим глазам. Неужели такие люди ещё бывают? И как скоро она тоже втянется в эту беготню за долголетием, теряя по дороге свою искренность?

- Меня зовут Нора, - крикнула девушка, пролетая мимо. Она качалась не очень высоко, но почему-то рядом со мной казалась мчащейся птицей. - А тебя?

- Скотт, - ответил я, покосившись на соседку. Зачем она со мной разговаривает? Что ей нужно?

- Очень приятно, Скотт, - улыбнулась Нора. Я замедлился, наблюдая, как легко она раскачивается. - У тебя что-то случилось, Скотт?

- Почему ты так думаешь? - поморщился я.

Девушка пожала плечами, тоже замедляясь. Совсем скоро она снова спустилась с качелей и встала рядом, внимательно меня разглядывая. Взгляд у неё был взрослый, проницательный, полный чего-то, мне недоступного.

- А ты как думаешь, много людей сидят под дождём на качелях и раскачиваются своими силами? Ты весь промок, - Нора аккуратно прикоснулась пальцами к моему плащу. Я невольно вздрогнул. - Я живу здесь неподалёку. Пойдём. Сделаю тебе горячий чай, а то простудишься.

Я покачал головой. Одежда действительно промокла, и холод пробирал насквозь, но заходить домой к девушке, с которой я только что познакомился, казалось чем-то безрассудным.

- Нет, спасибо.

- Ох, перестань, - улыбнулась Нора, делая шаг назад. - Я не предлагаю тебе ничего, кроме чая и возможности переждать дождь. Хватит мокнуть. Идём!

Вздохнув, я поднялся с качелей и пошёл вслед за новой знакомой. Она шла легко, обходя лужи и наступая в некоторые из них носками сапог. Я не понимал, почему слушаюсь её. Наверное, так и действовали демоны из древних сказок, искушая жертв - твёрдо, не давая времени на сомнения и не слушая отказов. До её дома мы добрались за две минуты.

В квартире Норы, светлой и обустроенной по последнему слову техники, не было даже слышно стука капель. Я остановился на пороге, неловко наблюдая, как с моего модного столичного плаща капает вода, и не смея сделать и шага на чистые полы. Нора, скинув дождевик прямо в прихожей, легко пробежала по искусственному травяному покрытию и исчезла в комнатах. Оттуда послышался её звонкий голос:

- Проходи, не стесняйся, мойщик всё уберет.

Ещё немного потоптавшись, я сдался и, так же скинув пальто на пол, разувшись, прошёл внутрь. Теперь вода капала только с мокрых волос. Чужая квартира казалась странной, непривычной, отличной от всего, что я видел раньше. Стены пестрели какими-то схемами, чертежами приборов, рисунками человеческих внутренних органов и листами с расчётами. Прикрепленные кнопками-невидимками, эти бумаги висели в самых разных местах и в самом хаотичном порядке, явно не подчиняясь никакой системе. Среди них попадались детские рисунки, странно контрастирующие с научными листами.

Пройдя по коридору со стоящими на подставках медицинскими моделями, я вошёл в кухню. Нора стояла у стола и разливала по кружкам горячий чай. Увидев меня, она пододвинула одну кружку.

- Вот, пей скорее. А я пока вытру твои волосы. А то ты мне весь стол закапаешь, - беззлобно подшутила Нора и достала из ящика полотенце. Я уже ничему не противился. Только странное, неприятное чувство - чувство! - скреблось у меня на душе. Она не знает, что я старик. Я слишком молодо выгляжу, и этот юный цветок не видит моей древней души. Думает, что мы сверстники. Разве могу я так обманывать её?

- Нора, - тихо произнёс я, чувствуя, как тонкие пальцы сквозь ткань ворошат мне волосы. Будь я ещё человеком с сердцем, наверняка выжидал бы, боялся открыться, быть отвергнутым. Но я был таким, каким был, и сообщал правду без промедления. - Я гораздо старше чем кажусь. Не смотри на то, что выгляжу как твой ровесник. Я спустил всю свою душу на продление жизни, и теперь слишком стар и пуст для дружбы с такой, как ты.

Её ладони на мгновение остановились, и я замер в ожидании их - эмоций. Обиды, злости, раздражения. Всего того, чего я был лишен. Мгновение ничего не происходило. И вот, когда я уже приготовился к этой вспышке, вдруг послышался тихий, мягкий смех. Нора смеялась. Я непонимающе обернулся и встретился с её голубыми глазами.

- Я это знала с самого начала, - просто сказала она и, поймав удивление в моих глазах, пояснила: - Тебя выдаёт взгляд. Как бы ни выглядело твоё лицо, глаза остаются уставшими и равнодушными. Этого не скроешь.

- Значит, ты знала? - переспросил я, ничего не понимая. - Но зачем тогда позвала меня к себе?

- Хотела помочь, - пожала плечами Нора. - Ты был таким потерянным. Кроме того, - она слабо усмехнулась, и было в этой усмешке что-то печальное, - я тоже выгляжу моложе своих реальных лет.

Я приподнял брови, не зная, как на это реагировать. Этого не могло быть. Слишком много в моей новой знакомой было жизни, слишком много тепла. Может, только начала?

- Ты хочешь сказать, что... - уточнил я.

- Да, - перебила меня Нора. - Я продлеваю жизнь уже очень давно. Поэтому, думаю, мы всё-таки ровесники.

Я недоверчиво всмотрелся в двадцатипятилетнее лицо и впервые за долгое время ощутил что-то, похожее на удивление. Чувство кольнуло грудь неприятной резью. Опасно.

- Но как ты сумела, удаляя эмоции, остаться такой?

Нора загадочно улыбнулась и снова взялась за мои волосы. Теперь её голос доносился из-за спины, и казалось, что от девушки остался только он и нежные пальцы.

- Я знала, что оставлять напоследок, - легко пояснила невидимая Нора. - Этим и живу. Последней сильнейшей эмоцией. Итак, - она отняла руки, чтобы хлопнуть в ладоши, - открываем карты?

Я хмыкнул. Так знакомились все долгожители. И всё-таки в этот раз всё было иначе. По-другому.

- 217, - отрывисто, словно бросаясь в воду со скалы, назвал я свой возраст.

- 194, - прозвучало за спиной эхом.

Так мы и познакомились.

- Человечество эволюционировало. Мы научились жить долго, дольше, чем когда либо, справляться с любыми болезнями. Рождаемость упала, потому что люди занимаются саморазвитием, а не любовью, но с рождаемостью упала и смертность. Наступил век гармонии, и длится он уже третье столетие. Люди живут долго, комфортно, безбедно, успевая всё, что им хочется, и уходя, лишь истратив всего себя. Казалось бы, вот оно счастье и процветание человечества. Чего ещё нам желать? Мы научились побеждать смерть, нищету, войны, мы живём как в сказке. И всё-таки мы недовольны. Чего-то не хватает всем этим людям, в ногу со временем всё продлевающим и продлевающим жизнь. Люди собираются вместе, взахлёб пожирают книги и фильмы, особенно старые, ищут острых ощущений. Зарождается индустрия смертельных наркотиков-чувств, за которыми старики тянутся с вожделением. У нас есть всё, но человечество не счастливо. Потому что ему не хватает эмоций.

Я сидел на софе, сделанной из инновационного ультра-удобного материала, и слушал Нору со всем вниманием, на которое был способен. Она ходила вдоль стены своей квартиры и читала мне лекцию, как одному из своих практикантов в центре. И я действительно слушал её с интересом.

- Я занимаюсь развитием традиционной медицины, той, о которой уже давным давно забыли с приходом эмпатической сферы. В своё время я поняла - должен быть другой выход. Другой способ спасать людей от смерти. Исследования заняли больше времени, чем я ожидала. Именно поэтому мне самой и пришлось прибегнуть к продлению. Когда я поняла, что не успею закончить дело до своей смерти и придётся пользоваться изобретением противной индустрии, передо мной встал выбор. Какую эмоцию беречь больше всего? На какой держаться, если придётся спасать себя раз за разом? Я выбрала, и, как оказалось, не прогадала.

- И что ты оставила? - спросил я, напряжённо вглядываясь в лицо Норы.

Та улыбнулась. Её глаза потеплели.

- Мечты, - пояснила она. - Я избавилась почти от всех чувств, присущих человеку, но оставила то, от которого многие избавляются в первую очередь. Самое важное, самое человечное, то, что заставляет нас жить и толкает вперёд. Мечты - это ещё не действия, но и действий без мечты не бывает. Те, кто фантазировали о крыльях, изобрели самолёты, кто грезил звёздами, создал ракеты. Даже продление жизни родилось из мечты о долголетии. Я живу, мечтая. О том, что смогу развить медицину настолько, чтобы люди перестали убивать в себе людей. О том, что когда-нибудь снова смогу чувствовать счастье и горе, печаль и восхищение. Я мечтаю - и это помогает мне жить, работать и сохранять в душе остатки человечности.

Нора замолчала и повернулась к стене, на которой в окружении медицинских бумаг висел рисунок цветными карандашами. Наверняка её детское творчество. Девушка задумчиво провела пальцами по листу, и вид у неё был одновременно уставший и полный какого-то светлого вдохновения. Я почти не видел её. Меня охватила странная задумчивость, и мысли всё больше закрывали от меня реальность. Что если бы и я оставил напоследок что-то настолько же сильное, тем самым продлив не только жизнь, но и способность чувствовать? Тогда бы всё было иначе?

Я покачал головой. Бессмысленно. Одного чувства слишком мало, чтобы что-то изменить. Оно лишь ненадолго запрёт в теле призрак былой души, чтобы под конец, ярко сгорев, оставить ту же пустоту. Никакой разницы.

Коротко выдохнув, Нора повернулась ко мне и улыбнулась. Для человека, у которого остались только мечты, она неплохо умела улыбаться.

- Пойдём прогуляемся? - легко предложила она. - Сегодня дождя нет. Не то что в день нашего знакомства. Я знаю прекрасный парк с настоящими деревьями. Там даже бывают птицы. Идём?

Я поднялся. Это было вполне в её стиле. Норе нравилось жить так, как жили прежде. А мне всё равно было не на что тратить дни.

- Идём.

И мы вместе вышли в улицу.

Мы стали встречаться часто, даже слишком часто. Это вошло в привычку. Подставить утром чашку под допотопную телепатическую кофемашину в доме родителей, позавтракать сбалансированным, подготовленным индивидуально для меня меню и по неестественно искрящемуся асфальту сбежать туда, в мир, где эволюция человечества признана несовершенной и ложной. В наших бесконечных спорах среди научных работ и последних новинок техники Нора часто называла нашу эпоху веком деградации. И иногда я с ней соглашался. Она посвятила меня в свои исследования настолько, насколько возможно объяснить медицину бывшему композитору. Она рассуждала о времени, когда люди будут жить долго и при этом продолжать чувствовать, и говорила об этом с таким жаром, словно ей и правда было 25. Порой я специально провоцировал её на такие речи, только чтобы послушать её горячие рассуждения. Как будто мне нравилось это. У меня участились сердечные боли, и я никак не мог понять их причину. Я по-прежнему ничего не чувствовал, как и полагалось долгожителю. Но одного не отнять - я проводил всё своё ворованное у природы время с ней, и всё это время я слушал её. Мысли Норы, её идеи и стремление к человечности звучали во мне, и я жил ими. Это была не моя суть, не мои мечты, но напоминающая чёрную дыру пустая душа с готовностью поглощала их, и я всё больше напоминал робота, хранящего на своём механическом носителе памяти человеческие дышащие идеалы. Я снова попробовал написать музыку, и вновь у меня ничего не вышло. У меня снова получилась бездушная, механическая мелодия. Правда, теперь в неё вплетался странный перезвон колокольчиков, напоминающий приятный голос Норы, но даже это её не спасало. А Нора всё работала, заставляя целую толпу людей под своим началом искать тот самый выход. Я знал, что они уже очень давно исследуют человеческий организм в попытках отыскать способ избавиться от эмпатической медицины, и даже выработали какую-то теорию ускоренного деления клеток, но ничего не выходило. Нора билась над этой теорией уже больше полутора столетий, но так и не достигала желаемого результата.

Как будто эмпатия и правда была единственным способом.

И всё же она не останавливалась. А я был рядом - наблюдал, слушал, составлял компанию на прогулках, помогал коротать вечера в стерильной квартире, проводил с ней душные ночи. Без чувств, без иллюзий или лжи. Иногда ходили на детскую площадку и качались, как в юности. В такие минуты мы казались мне невозможно старыми, сентиментальными и, возможно, последними романтиками в мире. Какая глупость. Спустя какое-то время я и сам начал задумываться: действительно ли это продление жизни было благодатью человечества, или всё же его проклятием? Такой ли жизни мы хотели себе? Я всё чаще спрашивал себя, сколько ещё людей маются подобно мне без смысла к существованию, и сколько ещё жалеют о своём спасении? Я спрашивал себя, почти не ожидая ответа, словно уже в глубине своего мозга знал его. Возможно, я и не хотел его знать.

Стоило ли мне его узнавать?

Человечество купило себе долголетие и, казалось бы, должно было стать мудрее. Только людей ничто не исправит. И мы продолжали грешить нашей старой, самонадеянной чертой - мнить себя бессмертными.

Я знал, что у меня не осталось больше эмоций на продление. Я истратил всё. К сожалению, впустую. Но я совсем забыл, что мы всё-таки умираем, когда больше не остаётся чувств.

У Норы, в отличие от меня, были резервные годы в запасе. Я знал, что правильная и умная Нора переживёт меня, и в конечном итоге всего добьётся. Её искусственно продлённая жизнь будет в разы полезнее моей. Поэтому когда мне позвонили из больницы и сказали, что моя подруга пострадала на работе и находится в тяжёлом состоянии, я не испугался. И не только потому, что избавился от страха больше века назад.

Тем не менее я примчался в больницу на скоростном такси.

Нора была в сознании. Она казалась совсем слабой, но, как объяснил мне доктор, запретила выгружать своё сознание на носитель. Вспоминая неприятное жужжанием в мыслях, происходящее в такие моменты, я даже её понимал.

- В центре альтернативной медицины произошла поломка системы электрокомфорта, и её ударило током. Сильный разряд, - пояснила медсестра, пока вела меня к палате. - Нам нужно немедленно получить согласие и начать операцию, но она велела вас дождаться.

Зачем-то стиснув зубы, я подошёл к кровати.

Увидев меня, Нора улыбнулась, легко и весело, как обычно. Я видел, что каждое слово даётся ей с трудом, но внешнее хранилище сознания по-прежнему оставалось выключенным. Не знаю, почему, но я напрягся.

- Привет, - тихо шепнула она. Я сел рядом, спиной чувствуя, как отходят в сторону доктор и медсестра. Как в дурацких старых фильмах.

- Привет, - отозвался я эхом. - Я приехал. Ты ждала меня, чтобы дать согласие? Вот я. Пора.

Нора хмыкнула и медленно покачала головой. Её глаза странно блеснули, наверное, от лихорадки.

- Я не дам согласия, Скотт. Я ждала тебя для другого.

Я вздрогнул. Понимание происходящего ещё не пришло ко мне, но всё равно мне стало не по себе.

- Почему? Ты умираешь, Нора. У тебя ещё остались мечты, ты можешь потратить их на продление жизни. Это я истратил все чувства, а ты ещё можешь выиграть несколько лет.

- Я не хочу этого делать! - отчаянным шёпотом выкрикнула Нора. Светодиодная лента над её кроватью тревожно мигнула, а по молодому лицу пробежала судорога боли. - Что от меня останется, если я откажусь от своей последней частички человечности? Пустая оболочка? И какой тогда смысл в ней будет, в этой продленной жизни? Я истратила всё, кроме своей способности мечтать. И с ней я расставаться не собираюсь.

Из её влажных глаз показалась маленькая капля воды, и я наконец понял, почему они блестят. Нора плакала. Это была настоящая слеза, которой я не видел уже сотню лет. Приборы тревожно запищали.

- Но ведь ты так и не нашла спасение для человечества, - произнёс я, не зная, отчаянно не зная, что мне делать. Пустота внутри грызла душу как никогда сильно, пожирая меня самого, словно сердце силилось почувствовать то, чего было лишено. - Ты так и не завершила работу. И, если погибнешь, уже никогда не завершишь.

- Пусть так, - слабо улыбнулась Нора. Её лицо стремительно бледнело, и даже губы приобрели слегка голубоватый оттенок. И всё-таки она улыбалась. Улыбка сквозь слёзы. - Я всё ещё человек, Скотт. Пока у меня есть мечты - человек. А людям свойственно проигрывать. Я слишком долго боролась. Пришло моё время... проиграть. - Она уже еле шептала, но всё же продолжала говорить и держаться, словно бы на каком-то дурацком упрямстве. - Мне жаль, Скотт, но я исчерпала себя. Умереть... с остатками души всё же лучше, чем жить без неё.

Я молчал. В мокром от слёз лице Норы, в её уставших, но полных жизни глазах было столько решимости, что я и не надеялся её переубедить. И всё-таки я не хотел, чтобы всё закончилось так.

- Я же живу.

- И разве ты счастлив? - усмехнулась Нора. Бегущая по экрану линия её пульса становилась всё реже и реже. Она закрыла глаза. - Прощай, Скотт. Я... я счастлива, что тебя встретила. Отключите меня от этих приборов!

Последняя фраза прозвучала властно даже несмотря на тихий, дрожащий голос. За спиной послышался вздох, и в поле зрения показался доктор. Подойдя к компьютеру, он нажал несколько кнопок и, повернувшись ко мне, виновато развёл руками. Панели и провода опустились на пол, датчики начали гаснуть один за другим. Я вздрогнул; Нора приоткрыла глаза и взглянула на меня, спокойно и немного жалостливо. И тогда, по какому-то наитию, долетевшему словно из другого мира я наклонилась над ней и прикоснулся губами к её холодеющему рту. Это был наш первый поцелуй, потому что все наши пустые, формальные ночи мы проводили без чувств, иллюзий и поцелуев. Она выдохнула мне в губы и замерла. Кардиограмма со старомодным писком превратилась в линию.

Домой я добирался как в тумане. Я брёл по сверкающей мостовой, и меня пошатывало из стороны в сторону, а проклятый блеск слепил глаза. Невыносимо болело сердце. Прохожие косили на меня кто с презрением, кто с завистью - кажется, принимали за пьяного. Я же ничего не соображал. Перед глазами всё плыло, и чистая образцовая улица сменялась лицом Норы, улыбающимся мне из пустоты. Мне казалось, что я до сих пор чувствую её дыхание. Как марионетка я приложил ладонь к двери, набрал код и вошёл в квартиру. Прихожая окутала меня мягким светом и фоновой музыкой не моего сочинения. И тут меня скорчило пополам.

Я рухнул на колени. Сердце отдавалось в груди острой резью, будто бы я умирал. Хотя почему "будто бы"? Я действительно умирал. Пустота внутри вякнула придушенным псом, а потом в изголодавшуюся душу хлынули совершенно новые, свежие, только что рождённые чувства, принося одновременно наслаждение и боль агонии. Я зарыдал. Рыдания гулко отдавались в пронзённой груди, а внутри кипели эмоции. Моя душа болела, наконец-то болела, и я тонул в потоке горя. Я вспоминал Нору, вспоминал наши разговоры, её улыбки, чувствовал горячее дыхание, срывавшееся с холодных губ, восхищался ею. Я наконец-то мог её любить. Наконец-то мог тосковать о ней и страдать от утраты. Мог боготворить её. Сама того не зная и уже не имея возможности узнать, она заставила мою душу родиться заново - и теперь новые чувства выжимали из меня всю ту регенерационную энергию, что так долго спасала мне жизнь. Я умирал, убиваемый ожившей человечностью.

- Пусть так, - шепнул я, впервые за столько времени смеясь, пусть и смеясь сквозь слёзы. Превозмогая боль, я побрёл к письменному столу отца. У меня оставалось мало время. Теперь я снова ценил время.

Ручка легла в дрожащую ладонь как влитая. Я схватил первый попавшийся лист - кажется, счёт за электроэнергию, не важно, - и начал писать.

- Людям не нужно долголетие, - шептал я, и ручка писала под диктовку моего срывающегося голоса. - Людям нужна душа. И время, которого будет не хватать и которое придётся ценить. Никакое долголетие не стоит того, чтобы жить без чувств.

Ноты лились на бумагу бесконечным потоком. Боль в груди разгоралась тяжёлым жаром, и я просто физически чувствовал, как слабеет моё тело. Но мне было всё равно. Из раны открывшихся чувств рождалась долгожданная мелодия, и я создавал её, заставляя плакать и хохотать, замирать и мчаться то в испуге, то в трепете надежды. Моя музыка чувствовала. Я дарил ей каждый с трудом вырванный вздох, каждый удар ноющего сердца, каждую обжигающую слезу. И улыбался, улыбался, словно навёрстывая упущенное.

Нора всё-таки открыла секрет спасения человечества. Завершила дело всей своей жизни.

А я завершил свою последнюю работу, дописав конечную ноту за десять минут до финального удара сердца.

Последний раб ​

Данкан Гор был настолько увлечён созерцанием Вилоры Дэвис, что не сразу заметил официанта, который остановился подле столика и заскрипел журавлиным клювом, что можно было расценить, как тактичное, на пределе слышимости, покашливание.

Гор с недоумением посмотрел на пернатое существо в униформе персонала ресторана «Сытый человек» и грубо осведомился:

– Что нужно?

– Послание, сэр, – высоким, горловым голосом проклекотало существо. И опустило поднос с конвертом ниже, чтобы Гор мог его хорошенько разглядеть. – Отправитель не посчитал нужным представиться.

Данкан взял письмо и небрежным жестом отправил курьера прочь. В учётной карточке гостя он указал, что предпочитает человеческое обслуживание, но передача письма – это всё-таки другое. Не стоило обижать посыльного. «Всего лишь неловкая фраза, – утешил он себя. – Да и вряд ли это создание настолько тонко разбирается в оттенках человеческой речи, чтобы услышать грубость».

Прежде чем распечатать письмо, он снова посмотрел в сторону столика, за которым обедала Вилора со своим большим другом. Но те, к немалому разочарованию Данкана, уже шли к выходу. Он покачал головой: Флинт был выше Вилоры на две головы и зауживал походку, чтобы ей не пришлось бежать. А она смешно тянула шаги, пытаясь приноровиться к тяжёлой поступи гиганта. Но через секунду Данкан вспомнил, что сама Вилора была заметно выше его самого, и ему стало не до смеха.

«Вилора старше меня на сто лет, – напомнил себе Данкан, – только поэтому крупнее. Но Флинт родился на тысячу лет раньше нас. Так что мы с Вилорой, рядом с ним, почти ровесники…»

Парочка скрылась за дверью, и Данкан нахмурился: у него не было никаких шансов. Обратная сторона вечной молодости – вечный рост. Ничего удивительного, что возрастная сегрегация так очевидна. Спрос на старших мужчин вечен, как сама жизнь. И более молодым с этим лучше смириться. Против природы не попрёшь: женщины ищут больших, сильных и состоявшихся. Данкану нечего противопоставить Флинту, кроме поглотившей его страсти. Вот только для современных женщин страсть – вообще не аргумент, – индустрия наслаждений располагает куда более эффективными провокаторами серотонина и адреналина, чем любовь.

Когда дыхание восстановилось, он перевёл взгляд на письмо, которое по-прежнему держал в руках. Это был обычный конверт, в котором портье оставляют записку или ключ-карту от номера для постояльцев.

Данкан открыл конверт. Всё-таки записка. От Ричарда. Короткая, всего несколько слов в телеграфном стиле: «Дуэль Флинта Шеффера. Завтра. Удачи».

Данкан поморщился от прямолинейности шефа. С другой стороны, срок аккредитации истекал, результаты по-прежнему не радовали, и на реверансы времени просто не оставалось.

Он отодвинул нетронутое блюдо с рыбой в сторону, и перевёл стол в состояние консоли. Уже через минуту Данкан был в курсе последнего скандала светской хроники Бландора. Землянин Шеффер нанёс жестокое оскорбление князю с непроизносимым именем из двух десятков букв («кто-то из местных», – решил Данкан). В чём состояло оскорбление, журналисту выяснить не удалось, но немедленные извинения человека приняты не были. Князь вызвал обидчика на поединок, позволив ему выбрать любое холодное оружие. Сам Светлейший будет отстаивать свою честь безоружным.

«Не иначе, как в приступе благородного бешенства», – подумал Данкан, пригубив бокал белого вина.

На следующей странице размещалось фото Светлейшего в полный рост, и Данкан признал необоснованность своих подозрений в благородстве. Чудовищу в панцире, с полным набором ядовитых рапир на каждой из восьми конечностей и вытянутыми, волчьими челюстями, полными мелких, острых зубов, оружие явно не требовалось. Оно у него было с рождения.

«Только топор», – решил Данкан, сочувствуя Флинту. Но, внимательно просмотрев тактико-технические характеристики расы князя, понял, что топор против этого монстра – не лучший вариант. Твари оказались исключительно шустрыми и подвижными: стометровку за шесть секунд и тройное обратное сальто – не самые впечатляющие трюки этих бестий. Учитывая вес и габариты Флинта, жить ему осталось не больше суток.

«Шеффер слишком громоздкий для такого противника. Тут нужен тренированный фехтовальщик, ловкий и лёгкий, обученный бою с двумя короткими мечами… мои вакидзаси подошли бы идеально!»

Данкан постучал пальцем по имени Шеффера в статье светской хроники, и подтвердил просьбу о связи.

Через минуту с экрана стола на него мрачно смотрел сам Флинт Шеффер.

– Моё имя Данкан Гор. Вы могли меня видеть в ресторане двадцать минут назад. Только что узнал о вашем завтрашнем поединке. Позвольте сделать вам предложение, которое может вас заинтересовать.

Флинт не стал жеманничать. Он согласился встретиться через час, так что у Данкана появилась возможность отдать должное обеду.

***

– Вы хотите отравить Светлейшего? – прищурился Флинт, недоброжелательно рассматривая Данкана.

Вилора прильнула к плечу гиганта, не сводя глаз с неожиданного визитёра.

– Ни в коем случае, – возразил Данкан. – Я хочу сразиться с ним.

– Но в дипломатической миссии вы числитесь помощником специалиста по ядам.

– По противоядию.

– Разница между первым и вторым очень тонка, – сказала Вилора.

Это были первые слова, с которыми она обратилась к Данкану. У неё оказался сильный низкий голос. Мягкий, чарующий. «Ничего удивительного в этом контральто, – отметил про себя Данкан. – С такой грудью…»

– Разница примерно такая же, как между врачом и убийцей, – с непринуждённой улыбкой сказал он.

– Если ваш трюк не в ядах, то в чём? – вернулся к теме беседы Флинт. – Как вы собираетесь выжить? Светлейший, знаете ли, в гневе чрезвычайно ядовит.

– А я холоден, ловок и быстр. А ещё возьму в каждую руку по короткому мечу. Изучению работы с холодным оружием я потратил не одну сотню лет. Не волнуйтесь за меня, я считаюсь очень хорошим специалистом. Во всяком случае, достаточно хорошим, чтобы рассчитывать на успех в схватке со Светлейшим.

– Не одну сотню? – скептически приподнял бровь Флинт. – Я бы вам больше сорока не дал. Похоже, ваш последний противник всё-таки вас превзошёл, если вам пришлось менять шкуру…

– Специфика работы, – спокойно ответил Данкан. – Кто-то собирает деньги, кто-то – биологические годы.

– Кто-то и то, и другое, – качнул головой Флинт. – Стоимость жизни нам хорошо известна: содержание в лунной филактерии клона, инфоперенос и реанимация. Назовите свою цену, и я решу, что мне обойдётся дешевле: купить ваши услуги или быть растерзанным на ристалище.

– Вы забыли о травматическом шоке, – мягко напомнил Данкан. – Процесс «растерзания» крайне мучителен. Воспоминания, как волочились по песку арены выпавшие из брюшной полости кишки или как разлетались в стороны конечности, отравят вам жизнь на долгие годы… Если не повезёт умереть быстро, вы готовы с криком просыпаться среди ночи первые сто лет?

– Я вижу, вы специалист в этих вопросах, – недовольно сказала Вилора.

– Можете не сомневаться, – поклонился ей Данкан. – Кроме того, вы забыли стоимость доставки в лунную клинику предсмертного скана мозга…

Данкан с удовольствием отметил, как Флинт рефлекторно поправил обруч сканера у себя на голове. С этой «короной» люди не расставались ни днём, ни ночью. И это дань не моде, а осторожности.

– Время доставки скана и время обратного перелёта с Луны на Бландор разрушит вашу карьеру, Флинт. Когда вы вернётесь сюда, на границу Галактики, на вашем месте давно утвердится другой человек. Вам придётся всё начинать сначала. Тысячелетняя забота по наращиванию биомассы тоже пойдёт прахом. Из клиники вас выпустят двадцатилетним юнцом: не выше двух метров и не тяжелее центнера. Вы не сможете доминировать в паре с возлюбленной.

– Я тоже могу задействовать своего клона, – вызывающе приподняв подбородок, возразила Вилора. – И мы стартуем ровесниками.

– Не «можете», а задействуете, – поправил Данкан. – Ваше «запасное» тело – это цена моей услуги.

Пауза тянулась долгую минуту. Данкан равнодушно следил за выражением лица гиганта, и не собирался без просьбы пояснять своё требование.

– Что за фантазии? – неприятным голосом осведомился Флинт. – Зачем вам тело моей жены?

– Она мне нравится, – пожал плечами Данкан. – Просить у вас биоматериал и самому вырастить копию Вилоры Дэвис – долго и ненадёжно. Даже если я включу в договор обязательство вашей жены пожить со мной двадцать лет, не факт, что подрастающий ребёнок примет все привычки и повадки оригинала. Поэтому в качестве гонорара предпочту готовый клон с инфоинвазией.

– Вы сумасшедший! – почти выкрикнула Вилора.

Флинт промолчал, и это молчание Данкан счёл хорошим знаком.

– Я вас не тороплю, – сказал он. – Регламент дуэлей Бландора допускает передачу сатисфакции третьим лицам за минуту до начала схватки. Так что у вас почти сутки на размышления. Если решитесь, зовите. Я буду рядом…

***

Она сама пришла. Вечером. Одна.

Данкан как раз закончил упражнения с мечами. Вышел к гостье из душа посвежевший, в своём любимом сатиновом кимоно цвета морской волны.

– Чтобы передать согласие, не обязательно было приходить самой, Вилора.

– Я не для этого.

– Вот как? – удивился Данкан. – Тогда для чего же? Присядем?

Он кивнул на плетёные из бамбука кресла в углу летней веранды. Между креслами стоял низкий кофейный столик, и Данкан мог не опасаться внезапного нападения или других неприятных сюрпризов.

Вилора молча уселась в одно из кресел, но Данкан не спешил последовать её примеру. В конце концов, в этих апартаментах он был хозяин. В любом случае этим обстоятельством не следовало пренебрегать.

– Чай, кофе? Или что-нибудь покрепче?

– Да хун пао, – сказала она. – В это время дня мы с мужем пьём только этот чай. Надеюсь, вы сумеете его правильно приготовить?

Данкан знал, что она солгала. Вилора с Флинтом действительно на закате третьего солнца пили чай, но этот сорт они заказали только сто лет назад. И будут ждать его ещё столько же.

– Разумеется, – улыбнулся Данкан. – Только тогда вам придётся задержаться. Тёмные улуны не терпят суеты. И будет крайним неуважением к чаю, если прервать процесс на второй заварке, когда лист, наконец, по-настоящему раскроется.

– Муж отпустил меня к вам до утра, – непринуждённо сказала Вилора. – Этого времени достаточно для семи подходов?

– Вполне, – ровным голосом ответил Данкан. – Вы забыли ответить. Для чего вы здесь, Вилора?

– Ничуть не забыла, – сказала она. – Я здесь, чтобы спрашивать.

– Это не совсем вежливо.

– Так выставьте меня за дверь!

Данкан улыбнулся. Настоящая Вилора Дэвис оказалась точной копией женщины, которую он когда-то себе придумал.

– Сперва послушаю вопросы.

– Вопрос первый. Как вы сохраняете навыки фехтования после инкарнации? Инфоперенос не связан с мышечной памятью. Смерть неизбежно отбрасывает вас к началу обучения.

– Верно, но только отчасти. В голове, – Данкан постучал согнутым пальцем себя по лбу, – есть всё, что нужно для восстановления навыков. Мне не нужен наставник, сэнсэй. Упорные ежедневные многочасовые тренировки пробуждают рефлексы. Пять-восемь лет, и почти достигаешь прежнего уровня мастерства.

– Тренировки? Это должно быть ужасно скучно.

– И больно, – поморщился Данкан. – Боль – тёмная сторона совершенства. Другого способа заточить новое тело под экстремальные нагрузки не существует. Особенно достаётся суставам и сухожилиям.

– А без боли никак?

– Почему же, можно и без боли. Мой шеф, к примеру, – фанат ковбойских перестрелок. Главное, первым выхватить оружие. У него ничего не болит. Разве что уши.

– И вы готовы принять десять лет боли и скучных тренировок в обмен за обладание моим клоном? Это не логично. Существует целая отрасль, которая занимается синтезом идеальных жён и мужей. Если вы угощаете меня самым дорогим в Галактике чаем, то вам по карману завести гарем. Почему я? Что во мне особенного?

– Вы существуете вне вселенной моего разума, Вилора. Вы – сами по себе, со своими привычками и капризами. И не забывайте, что опека клона не может длиться больше года. Это Закон. Цивилизованный космос отрицает любую форму рабства. Так что у меня будет всего год, чтобы завоевать вашу благосклонность. Я уже предвкушаю это упоительное время: изучить ваши капризы, и приспособиться к ним.

– Что хорошего в приспосабливании к привычкам чужого человека? – она в недоумении подняла брови. И вдруг её лицо посветлело: – Ах, да! Совершенство через боль. Вы – мазохист, господин Данкан Гор?

– Я – альтруист, госпожа Вилора Дэвис. Делать вас счастливой мне доставляет особенное удовольствие.

– Что-то не припомню случая, когда это предположение вы могли проверить на практике.

– Если вы здесь с согласия мужа, у нас есть возможность провести этот эксперимент.

– Почему нет? – усмехнулась Вилора, отставляя напёрсток-чашку для чайной церемонии в сторону. – Давайте-ка всё тщательно проверим прежде, чем совершим непоправимое… а потом будем пить чай. Если останется время.

***

– Это Ричард Мур, – представил своего шефа Данкан. – В случае неудачного финала поединка, прошу передать моё тело Ричарду.

– Вы родственники? – спросил Флинт, вглядываясь в лицо Мура.

– Все люди братья! – дружелюбно усмехнулся Ричард. – Если общие предки и были, то до эпохи звёздной экспансии.

Но Светлейший не принял игривого тона:

– Вы за одни сутки отыскали умелого бойца и сумели уговорить его выступить вместо себя на дуэли? – сарказм из «уст» собакопаука звучал немного комично, но на улыбку никто не отважился. – Я не верю вам, люди.

– Это личный долг, – пояснил Флинт. – Господин Гор сватается к моей жене.

– Дикие нравы, – вздохнул князь. – После общения с варварами мне неделю нужно отсиживаться в норе.

– А мне месяц откисать в ванной…

– Господа! – в один голос вмешались секунданты.

– Чем затевать новую склоку, не лучше ли уладить старую? – благоразумно предложил Ричард.

– Какова вероятность, Флинт, что жених вашей женыокажется мастером меча? – прорычал князь. – Вы только посмотрите на его движения! После поединка кому-то придётся мне всё объяснить…

– Я устал от разговоров! – заявил Данкан, досадуя, что разминался не дома, а здесь, на ристалище. Вилория так и не появилась, к чему была эта показуха?! – Светлейший князь пришёл учить этике варваров или защищать свою честь?

Светлейший пролаял что-то на своём языке, и на этот раз в его голосе не было ничего комичного.

– Прекрасно! – усмехнулся Данкан. – Что бы вы ни хотели сказать, это на извинения не похоже. Будем начинать?

– Нет, – сказал князь, неожиданно спокойно. – Не будем. Я тоже воспользуюсь правом выставить вместо себя бойцов.

– Бойцов? – заволновался секундант Флинта.

– Участник дуэли может выставить вместо себя любое количество бойцов, если их общий вес не превышает веса участника, – процитировал регламент дуэли секундант Светлейшего.

Данкан красиво отбросил в сторону куртку и вынул из-за пояса мечи:

– Давайте что-то делать, господа. Выдалась бессонная ночь, и я опасался, что буду здесь самым неповоротливым. Теперь вижу, что ошибался.

Ему никто не ответил. Светлейший со своим секундантом стремительным броском многоножки покинул арену. Люди побежали другую сторону. Со стороны Светлейшего послышалось нестройное гудение. Присмотревшись, Данкан понял, что против него выставили трёх бойцов.

Это были молодые особи. Возможно, даже дети самого князя. Но возраст не делал их менее опасными. Напротив, токсины их ядовитых желез убивали надёжней. Твари были поразительно юркими. И они летали.

Данкан стряхнул ножны с мечей, развёл их в стороны и опустил глаза. Прошлые схватки научили медитации перед порогом жизни и мгновенной концентрации на самом пороге. Бой на опережение, победа одним ударом. Главное, не мешать рефлексам и всегда двигаться навстречу противнику.

Они атаковали одновременно, каждый со стороны своего солнца. Если бы Данкан полагался на зрение, то умер бы до первого замаха мечом. Это как прислушиваться к комариному звону жаркой августовской ночью. Данкан опустил веки, спасая глаза от зноя, определяя положение противника на слух, благо, что «комары-переростки» давали полную тягу своим «моторам».

Кистевые движения рук делали двойную восьмёрку непробиваемой, а стремительный шаг вперёд превратил бешеный вентилятор в спираль атакующей циркулярки.

Позади тихо шлёпнулись части первой жертвы дуэли, но Данкан не мог отвлечься, он развивал успех в направлении более сильного гудения. Левый клинок дрогнул, встретив вместо воздуха тело противника. Левое запястье обожгла острая боль.

«Я ранен, – спокойно констатировал Данкан. – Значит, до окончания схватки остаётся несколько секунд, повезёт, если минута. Потом рука станет деревянной. Надеюсь, что не навсегда…»

Последний, третий противник атаковал с зенита, выцеливая жалом темя. Пришлось опрокинуться навзничь, чтобы встретить атаку сверху горизонтально, на спине. В таком положении позиция получилась почти классической. Ведь теперь нападающий метил в грудь, защите которой посвящена треть фехтовальных приёмов. При падении позвоночник встретился с чем-то твёрдым и колючим, но Данкану было не до таких пустяков.

Он отрубил последнему бойцу крылья, увернулся от него и вскочил на ноги. Его противник, напротив, тяжело воткнулся в песок, и жалобно заскулил, зажимая лапами сочащиеся жёлтым обрубки крыльев. Он тяжело ворочался, оставляя влажные пятна на арене. Данкан приблизился, чтобы добить, но обратил внимание, что у раненого нет короны сканера. Убить разумное существо навсегда, без возможности его реинкарнации, показалось неприемлемым.

Данкан осмотрелся, и сразу обнаружил два неприятных обстоятельства. Во-первых, жертвы, которых он прикончил минуту назад, тоже были без сканеров. А во-вторых, спиной он упал не просто на что-то твёрдое и колючее, – это были останки первого противника. И от того, что тот уже умер, яду на его теле не стало меньше. Так что жить Данкану оставалось всего несколько минут. Вполне достаточно, чтобы хоть кому-то сохранить жизнь.

Он подошёл к раненому и воткнул мечи в опасной близости от его тела. Противник замер, и Данкан свёл рукояти мечей. Раненый оказался замкнутым в тесном стальном треугольнике, из которого самостоятельно выбраться уже не мог.

Данкан сделал два шага назад, и только теперь позволил себе оценить собственный ущерб: почерневший рубец на левом запястье, порванная штанина над правым коленом и спина… Дьявол! Прострелы вдоль позвоночника казались невыносимыми. В глазах темнело. Все силы уходили на то, чтобы не закричать от боли.

Выждав положенную регламентом минуту на ногах, Данкан скользнул в блаженное небытие героем.

***

– Охрана Светлейшего не отдаёт тело Данкана Гора.

– Вы полагаете, что я могу как-то вмешиваться в действия княжеской охраны?

Ричард Мур в недоумении поджал губы.

– Это было прямое распоряжение покойного, – после небольшой паузы сказал он, – сделанное им незадолго до смерти при свидетелях.

– Вы мне не нравитесь, Ричард, – сказал Флинт. – Я живу две тысячи лет, и привык доверять своим инстинктам. То, что это дело нечистое, было понятно с самого начала. Но с вашим появлением у меня появилось ощущение, что я вижу источник грязи.

– Вы хотите меня оскорбить? – удивился Ричард. – Я не сделал вам ничего плохого, Флинт. Напротив, пришёл с хорошими новостями: вашей жене не нужно отдавать своего клона, а вам не придётся оставаться в одиночестве две сотни лет, пока Вилора слетает на Луну для инфомитоза и вернётся обратно.

– То, что вы считаете мои убытки, мне не нравится тоже, – холодно сообщил Флинт. – И я не получаю никакого удовольствия от общения с вами. Обратитесь к Светлейшему. Дальнейшая судьба тела Данкана Гора зависит только от его воли.

– Вы не понимаете, что происходит! – с отчаянием в голосе заявил Ричард. – Мне нужно тело Данкана! И как можно скорее.

– Складывается впечатление, что вы собираетесь посвятить меня в свои трудности, – проворчал Флинт. – Прежде чем вы скажете хоть слово, предупреждаю: наша беседа записывается, и у вас нет аргументов, чтобы я не обнародовал запись, когда сочту это для себя полезным.

– Да ради Бога! – Ричард понемногу выходил из себя. – Допускаю, что аргументов нет у меня, но уверен, что они есть у людей, спонсировавших мой проект. И эти особы достаточно влиятельны, чтобы вы помогли мне забрать тело Данкана у Светлейшего.

– Это очень странное заявление, – пожал плечами гигант. – Если вашим влиятельным особам так нужен Данкан, почему вы теряете время на бессмысленные споры, а не летите на Луну за клоном Данкана Гора с его сканером для инфоинвазии?

– Потому что у Данкана нет клона. А его «корона», которая, кстати, тоже у Светлейшего, – всего лишь бутафория. Это не сканер, а блестящая побрякушка, украшение. Самого Данкана тоже нет, и юридически никогда не было – незарегистрированный клон с имплантированным синтетическим сознанием. Данкан Гор – синтезированная личность, соответствующая темпераменту и пристрастиям вашей жены. Мы давно вели за вами наблюдение, Флинт. Ваш конфликт со Светлейшим – наших рук дело…

– Зачем?

– Вам придётся поверить мне на слово, но были испробованы все возможные способы взять пробу токсинов расы Светлейшего. Проблема в том, что яд у них вырабатывается только в бою. А мы с ними, слава Богу, не воюем. У нас не было выбора. Пришлось создавать Данкана и ссорить вас с князем. И мы добились своего! Остаётся только забрать тело.

– Какая чушь! – раздражаясь, бросил Флинт. – Здесь, на краю галактики, я готовлю плацдарм для прыжка к Туманности Андромеды, а вы усложняете мне жизнь поисками какого-то яда?

– Это не «какой-то» яд, Флинт, – снисходительно пояснил Ричард. – Это единственный яд, с которым не справляется иммунитет человека. Вся остальная патология для человека безопасна. Включая старость. Изучение этого яда может открыть новые возможности человеческой расы.

– Давайте-ка подытожим, – ровным голосом предложил Флинт. – Вы следили за мной и моей женой, а потом использовали нас в своих целях. Вы рисковали моей жизнью, работой и репутацией в своих интересах. А ещё создали раба, которого держали в тюрьме синтезированных мотивов, лишив его свободы воли. А потом убили своего раба мучительной смертью. Это уже не грязь, сударь. Это криминальное дерьмо!

Воцарилось долгое молчание, которое никто не спешил нарушить. Первым не выдержал Ричард:

– Пусть так. Мы – взрослые люди, и если называем вещи своими именами, то это только на пользу делу. Я ещё раз прошу прощения, что пришлось использовать вас и вашу жену. Но обстоятельства…

– Мне нет дела до ваших обстоятельств! – перебил его Флинт. – И ваши извинения меня не устраивают.

– Вы требуете сатисфакции? – удивился Ричард.

– Мне противно, что я дышу одним воздухом с рабовладельцем, – глядя в глаза Ричарду, ответил Флинт. – Хотелось бы с этим покончить, и как можно скорее. Назовите имя своего доверенного лица. Я попрошу его немедленно присоединиться к нашей беседе.

– Зачем секунданты, если у вас всё записывается? – осторожно возразил Ричард. – Дуэль, представьте, может оказаться прекрасным решением моей проблемы. Я предложу князю обменять ваше тело на тело Данкана. Уверен, что он согласится. В конце концов, оскорбили князя вы, а не Данкан. И ваш череп в два раза больше. Он послужит хорошим украшением обеденного зала Светлейшего, где, по слухам, развешены кости всех его обидчиков…

– Вы так уверены в успехе? – удивился Флинт.

– Больше, чем вы думаете, – невозмутимо ответил Ричард. – Коль скоро вы инициатор дуэли, то оружие выбирать мне.

Флинт согласно качнул головой и сделал приглашающий жест правой ладонью.

– Предпочитаю револьверы, – сказал Ричард. – Полный барабан и двадцать шагов вас устроит?

– Вы, наверное, удивитесь, но результат нашей беседы не стал для меня неожиданностью. Мне известно о вашем увлечении огнестрельным оружием. Коробка с револьверами в верхнем выдвижном ящике шкафчика справа от вас. Можете открыть и выбрать любой. Только осторожней: оружие дуэльное, и оно заряжено…

– Разумеется, – усмехнулся Ричард. – Я буду предельно осторожен.

Он вынул из коробки оба револьвера, направил их в грудь Флинту и спустил курок. Яркая бесшумная вспышка на мгновение затмила яростный блеск трёх солнц. А когда всё кончилось, ещё несколько минут мир казался тусклым и серым.

Флинт угрюмо посмотрел на кучку золы, которая осталась от кресла и посетителя, потом недовольно сказал:

– Я же предупредил, что револьверы дуэльные. Попытка выстрела без подтверждения готовности противника запускает самоуничтожение. Теперь ни револьверов, ни кресла. От вас, Ричард, одни убытки. Даже ваш сканер испарился. Какая трагедия! Прямо не знаю, что теперь делать.

***

– Ты сильно рисковал, дорогой.

– Не думаю. Ты следила за рисунком боя Данкана? Судя по всему, Ричард был поклонником Мусаши Миямото. А этот персонаж, кроме изобретения двумечного боя, знаменит пристрастием к удару в спину.

Вилора вздохнула и покачала головой:

– Я не заметила у Данкана подлости.

– Нельзя заметить то, чего нет. Данкана готовили специально для тебя, для твоих вкусов и пристрастий. Дизайнеры сознания отменно потрудились. Ты ещё долго будешь оставаться в плену его обаяния.

– Светлейший передал карту ДНК Данкана, образцы тканей и скан последней секунды жизни.

– Они сканировали на расстоянии, – кивнул Флинт. – Я это сразу понял, когда увидел бойцов князя без корон.

– Прогресс! – с воодушевлением воскликнула Вилора. – Просто жутко становится, как вспомню времена, когда корону могли позволить себе только состоятельные люди.

– Остынь, дорогая, – пренебрежительно фыркнул Флинт. – Прогресс-регресс-шмегресс… Не сомневаюсь, что в галактике немало медвежьих уголков, где аборигены настолько одичали, что даже не помнят, для чего короны нужны.

– И носят, как украшения?

– Или как награду.

– Кстати, о награде. Князь удовлетворён?

– Он высоко оценил благородство человека, который не убил разумного, не видя обруча сканера, – губы Флинта расплылись в самодовольной улыбке: – Светлейший согласился отдать периферийное скопление звёзд в направлении к М31. Мост к ближайшей галактике на треть готов! Я добился своего! Благодаря Данкану, конечно.

Его усмешка угасла. Он нервно дёрнул уголком рта.

– По всему, выходит, я ему должен.

Вилора положила руки на необъятные плечи мужа:

– Где мы будем его клонировать?

– Здесь, на Бландоре. Князь предлагает свою личную клинику. А я прошу твоего разрешения клонировать и тебя, повторно. Тоже здесь. Лунную филактерию не будем тревожить, сделаем для Данкана вторую копию. Только представь, как они придут в себя одновременно и в одном месте. Уверен, на эту встречу будет приятно посмотреть. Только инфомитоз сделай сегодня. Хочу, чтобы для девицы, которая очнётся через двадцать лет, вчерашняя ночь была вчерашней.

– Ты не ревнуешь, дорогой?

– Ужасно ревную, милая. И у меня всего двадцать лет, чтобы превзойти в твоём сердце этого выскочку – Данкана Гора. Ты представляешь, какой титанический труд мне предстоит? Вилора, мне нельзя терять ни минуты!..

Последний человек с Земли

Что такое звёзды? Всего лишь дырочки в покрывале Ночи. Всего лишь косматые светила других миров. Все звёзды светятся, но не всё, что светится, есть звёзды.

Эта светящаяся точка в поясе Койпера ничем не отличалась от других. Послушно теряла в яркости, когда её затмевали, и заставляла терять в яркости других, затмевая их сама. Двигалась по сильно вытянутой эллиптической орбите, как и многие. Пока не отрастила себе маленький, но симпатичный сиреневый хвостик, всего раза в три-четыре превышающий её угловой размер.

***

В рассчитанной на семь персон кают-компании, за столом, напоминающим разрезанное вдоль яйцо, впервые с начала полета, собрались трое.

Филипп Райт, еще молодой землянин лет тридцати. Одетый в брюки, рубашку и френч — всё из джинсовой ткани, застёгнутый на все пуговицы, свежевыбритый, амиш всем своим видом являл скромность и усердие. Если бы его спросили, ровно год назад, уподобится ли он первооткрывателям древности, оторвётся от общины и пустится в путешествие с риском не то что не получить помощь, а вообще не вернуться, ответ был бы резко отрицательным. Но спустя день от этой воображаемой черты он, как и еще несколько членов общины, получил билет до Марса, откуда, по настоянию главы, отправился на задворки Солнечной системы.

Керж Ласкарис, марсианский капитан, примерно тех же лет, напротив, был одет хоть и неброско, но максимально свободно. Он, как и все марсиане, был не слишком эмоционален. Зато надёжен, как андроид. Это был его пятый рейс за орбиту Марса и второй в кометный пояс. Поначалу он не соглашался взять на борт землянина-амиша, не имеющего ни модификаций, ни даже опыта работы в открытом космосе, несмотря на настоятельные рекомендации. Но стоило Филиппу поставить свою цифровую подпись под полным отказом от претензий и отправить документ в Марсианскую Цепь, как этот ньюанс перестал Кержа интересовать.

Арьями, просто Арьями, выпускница ЦЭМ — Центра Экспериментальных Модификаций, занявшая место рядом с капитаном. Обладательница точеной фигурки, ста сорока сантиметров роста, почти незаметной мордочки, коротенькой шёрстки, подвижных ушек и трех пар аккуратных грудей, была раздета в трехслойную кисею, то ли скрывавшую, то ли подчеркивающую её не совсем человеческую природу. На которую землянин безуспешно пытался не смотреть.

— Простите, ваша спутница… — обратился было амиш к капитану.

Ари фыркнула.

— Филипп, я знаю, что в вашей общине были другие порядки, — максимально доброжелательно сказала она, — но мы в дальнем космосе. Здесь ваше неумение обратиться к женщине напрямую может убить вас. К тому же, во что бы я ни оделась, вы всё равно не сможете не смотреть, так ведь?

Капитан закрыл глаза, сосредотачиваясь на информационном обмене с кораблём.

— Мне никогда не приходилось видеть таких как вы, Арьями.

Она неопределённо взмахнула рукой:

— И не увидите. На мне отрабатывали тепловую приспособляемость и расширенный спектр чувств.

— Неужели вы провинились настолько серьёзно? — Взлетели вверх брови амиша.

Ари аж всплеснула руками от возмущения, мазнув Кержа по щеке.

— Фрря-ау, конечно же нет! И на Земле, и на Марсе используют накопленный генетический материал для создания химероидов. Только на Марсе все происходит в открытую и по окончанию программы мы получаем гражданство.

Филипп благоразумно не стал уточнять, как, по её мнению, обстоят дела на Земле.

— Время подкрепиться, — объявил капитан, по прежнему не открывая глаз.

Перед каждым из сидящих щелкнул замок, и слегка выдвинулся ящик, в который подавались готовые блюда. Амишу достался дымящийся куриный бульон, с кусочками мяса и ароматными травами. Арьями получила питательный батончик со строительными материалами и энергоносителем для умок — наполнявших тело любого марсианина и многих землян микромашин, и стакан тоника. Керж извлек литровый серебристый цилиндр и ловким движением отправил куда-то за спину.

Филиппа это изумило, но он лишь покачал головой и решил не уточнять. Конечно, он слышал о людях, которые больше машины, чем люди. Но также понимал, что человек, как он есть, даже на уютной Земле не везде сможет выжить, чего уж говорить про дальний космос. Поэтому ему ничего не оставалось, кроме как заняться бульоном, похожим на настоящий и запахом, и вкусом, и внезапным разочарованием после того, как он слишком быстро закончился.

***

Неделя пролетела незаметно. Перестав сомневаться в устойчивости его желудка после не-сна, Филиппа перевели на питание концентратами. Такими же батончиками, какие употребляла Арьями, и даже — амиш был готов поклясться, что видел это своими глазами! — капитан Ласкарис. Кстати, они оказались очень недурны. Конечно, сравниться с блюдами его русской бабушки, приготовленными ею собственноручно, было невозможно. Но ни разу за всё путешествие у него не появилось причин жаловаться на плохое питание или недостаточное разнообразие вкусов.

Учиться — вот что оказалось по-настоящему сложно. Размеренная общинная жизнь, преимущественно протекавшая в ручном труде, прививала усидчивость и терпение, важные добродетели для амишей. И они помогали усваивать новые знания, но вот помочь экипировать скафандр за положенные по нормативу полминуты, или отличить безумно твердый водяной лед от податливого метан-аммиачного по блеску — были бессильны.

Когда пролетел месяц, Арьями похвасталась первой свечкой, зажжённой в этом рейсе. Ледяная глыба, пару десятков метров в поперечнике, обзавелась красивым голубоватым хвостом, и медленно меняла орбиту, чтобы через десяток лет пройти в непосредственной близости от пыльного шарика красной планеты. По этому случаю Филипп достал бутылочку сделанного в их общине кьянти, но капитан с хитрым выражением лица перехватил его в коридоре, подмигнул и экспроприировал вино в свою пользу. Зачем он это сделал, амиш понял уже намного позже, когда через еще три недели полностью самостоятельно установилфабрику по добыче рабочего тела и двигательную корзину, записав на свой счет первую в истории всех амишей искусственную комету.

— Знаете, Филипп, из всех религиозных общин Земли, вы далеко не первые, кто хотел обосноваться на Марсе, под уже благоустроенными куполами, — сказал ему Керж, разливая по бокалам то самое кьянти. — Но первые, кто хотел быть полезными и стать пусть и обособленной, но частью марсианского сообщества, вместо того, чтобы паразитировать на нём. Ты уступаешь нам во всем, но смог доказать, что можешь учиться и делать то, что нужно. Думаю, я должен отрапортовать на Марс и главе твоей общины, что ты справился.

Такого смущения Филипп не испытывал даже когда впервые увидел Ари. А такой гордости — наверное, лет с двенадцати, когда сам сумел починить старый бензиновый мопед.

***

За следующий месяц, работая то вдвоем, то полным составом, они зажгли еще почти сотню свечей, наполовину опустошив склад с комплектами, когда случилась беда.

Арьями уже разоблачилась, как Керж заговорил по громкой связи:

— Ари, с Филиппом что-то не так. На мониторинге упали почти все показатели, я слышу тяжелое дыхание, но он не отвечает.

— Он далеко? — Её сердце подпрыгнуло и забилось часто-часто.

— Минут шесть на «карете». Моя заправлена и готова.

Каретой на сленге назывались грузовые маневровые платформы.

Шесть минут туда, шесть обратно — за это время слабое человеческое тело может и не умрет, а мозг пострадает. С другой стороны, ей не надо везти с собой комплект, просто прокатиться налегке, не экономя газ… Если бы еще она не увлеклась, и не растратила весь кислород в скафандре!

Ари открыла нишу рядом со шлюзом, и достала аварийный дыхательный комплект, два фала и страховочный пояс — перезаправлять скафандр значило отнять драгоценное время у Филиппа. Проверила ларингофон и костные спикеры, приладила маску.

— Керж, я выхожу.

— Без скафандра у тебя будет минут пять-семь на всё, — после томительной паузы отозвался голос в наушниках.

Он мог просто не выпустить её. Человек уже сделал всё, что должен был, и его дальнейшая жизнь не имела никакого значения. А космос — крайне негостеприимное место для белковых неженок, как бы они не были модифицированы.

— Будь осторожна, пушистик.

Сощурившись, чтобы уменьшить площадь испарения жидкости с поверхности глаз, Арьями вылетела из шлюза с максимальным ускорением.

— Поворот три-два, крен сорок, тангаж семь-шесть, — направил её капитан.

До места она добралась меньше, чем за минуту, и еще минута ушла на то, чтобы выровнять скорость с поверхностью беспорядочно вращающейся кометы и сблизиться с поверхностью.

— Вижу его.

Фигурка человека в скафандре, раскинувшего ноги и руки, не двигалась. Достаточно давно, чтобы центробежная сила успела вытравить фал на всю длину. Что ж, так проще будет его эвакуировать.

Пристегнув запасной фал к карете и скафандру, она отцепила Филиппа от кометы.

— Керж, я возвращаюсь.

Снова сощуриться не вышло. Внутричерепное давление заметно выдавило глазные яблоки из орбит, и перед взором, ставшие заметными только на фоне абсолютной черноты космоса, плясали белесые тени.

— Ты летишь не туда, Ари. Ты слышишь меня? Тебе нужно довернуть вправо на один-шесть.

Слишком поздно. Арьями отключила двигатель.

— Керж, иду по инерции. Я… я потеряла зрение. Не вижу, куда лечу. Постарайся нас поймать.

***

Филиппа разместили в кают-компании. Штатный диагност из капсулы не-сна долго думал, но так и не смог прояснить, что с ним, лишь определил необычную заторможенность нервной системы да аномально высокое количество кислорода в венозной крови. Из рекомендаций — только погрузить в искусственную кому. Ему было всё равно, что на борту не было соответствующей аппаратуры, а капсула не примет больного.

Глаза Арьями пострадали несильно — обморожение роговицы, травма хрусталика и радужки, со смещением, многочисленные разрывы канальцев, по которым слезная жидкость омывает хрусталик и возвращается на поверхность. Неприятно, но ничего такого с чем умки и регенерация не справятся за неделю.

А затем пришли новости через DTN. В сложившейся ситуации Керж бы не обратил на них внимания, если бы среди сводок об успехах и неудачах местечкового значения, котировок Лунной Биржи и прочего информационного шума не затесалось оповещение от Марсианского Правительства.

Само по себе марсианское сообщество было динамической структурой, без выраженных подструктур. Они появлялись только в исключительных случаях, которые неразумно разбирать ни малым, ни всеобщим референдумом, и по вынесению решения — распадались. Последний раз, когда формировалось Марсианское Правительство приходился на момент создания поселения и сообщества. Неудивительно, что тревожное предчувствие сжало сердца обоих марсиан.

Керж зачитывал сообщение.

— Имена членов комиссии, ссылки в Цепь… заслуги… обвиняемые Кир Ковальски и Маари… просто, без фамилии… преступление против человечности и человечества… Да у меня уже в глазах рябит от напыщенных слов и канцелярита!

— Ты сказал Маари? — подалась вперед Арьями.

— Да. Ты её знаешь? — удивился Керж.

— Хм, — мотнула головой Ари, — я её видела только через стенку бокса. Но благодаря ей у меня появились когти и еще две пары грудей.

Керж издал невнятный звук, долженствующий выражать его крайнее изумление:

— Расскажешь мне потом?

— Там не так много. Года два назад в Центре появилась пациентка с Земли. Рысь, которую начали перекраивать чужие умки. Её хозяин очень настаивал на «лечении». Она настолько была ему дорога, что он отказался от гражданства на Земле, и добился того, что его схантили мы, представляешь?

Капитан весьма слабо представлял, что нужно сделать, чтобы марсиане схантили земного спеца, да еще и из отсталых государств. Но в том, что ему пошли бы не просто навстречу, а на любые уступки — не сомневался.

— В Центре взялись за это дело. Потребовалось два добровольца, из трех химероидов с кошачьими модификациями… — Арьями словно погрузилась обратно в те дни. — Одной из них стала я. Мой куратор обещал откатить все лишние модификации, но мне они понравились. Не смогла отказаться от хвостика и ушек, они слишком миленькие. «Лечение» заняло месяца три, с тех пор больше мы не виделись.

— Я ожидал чего-нибудь разэтакого, — признался Керж, — но не настолько. Ладно, вернемся . Они… Ого!

— Что, что там? — хвостик Арьями задрожал от любопытства.

Внезапно севшим голосом Керж произнес:

— Их признали виновными в геноциде человечества и разрушении земной инфраструктуры. Земля закрыта для полетов, статус Луны под вопросом. Их отправят на Землю в капсулах глубокого сна, с установленным на 242 года таймером пробуждения, «жить в том аду, который они сами создали».

***

Арьями в очередной раз стремительно дошла до двери каюты и, выпустив когти, резко развернулась на месте.

Дверь трижды взгуднула гулким стуком, а интерком сообщил:

— Ари, ты уже весь придверный мат превратила в клочья. Что с тобой такое?

Она остановилась, но не ответила.

— Я вхожу, Ари.

Одной из немногих действительно полезных привилегий капитана, по мнению Кержа Ласкариса, была возможность открыть любую дверь.

Она замерла, перекрутившись вполоборота, как котёнок: спиной и лицом к двери одновременно; с той лишь разницей, что котята обычно в такой позе спят.

— Корабль стонет каждый раз, когда твои когти оставляют очередную отметину.

Керж взял её ладони в свои.

— Ну почему? — С надрывом прошептала Арьями. — Почему сейчас, когда мы получили эти ужасные новости о Земле, он лежит в кают-компании и умирает? Он последний не модифицированный человек с Земли, все его сородичи погибли… Это так несправедливо!

Её когти вонзились в ладони Ласкариса, разрезая плоть, как горячий нож — масло.

Керж лишь дернул уголками губ.

— Убери когти, Ари, — попросил тот, но она уже почувствовала, как намокает шерстка на пальцах, и втянула их.

— Прости… — виновато пробормотала она, мотнув головой и забавно прядая ушками.

— Умки затянут раны, а ускоренная регенерация исправит всё за пару часов. Пойдем лучше, помоем твои лапки, пока кровь не свернулась.

— Умки, — пробормотала Арьями, — умки... Ну конечно, умки!

Выражение торжества на её мордочке сменило былую угрюмость, как истаивают под палящим летним солнцем облака, только что поливавшие землю «грибным» дождем.

— Но руки тоже надо помыть. Отведешь меня, Керж? Я все еще ничего не вижу, после того как ты перехватил нас там, за бортом.

***

Музыка заиграла, стоило им только отворить дверь в каюту Филиппа. Что-то явно электронное, но настолько бедное звучание не использовалось уже больше полувека, после массового распространения «пиксельных» синтезаторов и гектоканальной акустики.

— Отключить? — вопросительно взглянул на спутницу Керж.

— Оставь, дольше искать будем.

Что б не случилось, где б ты ни был, Сколько б ни длился этот век Чем бы тот мир, куда б ты прибыл, Не покорил тебя навек Пусть в твоей памяти нетленной Маленький шарик ждет тебя Верь мне, что ты во всей вселенной Сможешь лишь там найти себя

Удивительно, но, если не считать брошенной посреди аккуратно заправленной кровати толстой бумажной книги, каюту можно было бы принять за нежилую.

Он оставил Арьями у двери, и прошелся по помещению, открывая контейнеры: в изголовье кровати, у стационарного бортового терминала, под зеркалом, что приютилось рядом с дверью. Он искал какое-нибудь лекарство или прибор с Земли, которые могли бы пролить свет на то, что случилось с амишем, но ничего необычного не попадалось.

— В Центре я прятала свои особо личные вещи за зеркалом, — подала голос Ари.

— Боюсь даже предположить, что это было, — отозвался капитан, нащупывая фиксаторы креплений зеркала, — может, дополнительная порция обезболивающих или стимуляторов?

— Стихи, шутник. На синтетической бумаге.

Керж присвистнул, и тут же вибриссы сообщили Арьями, что нечто мягкое шлепнулось на пол.

Она метнулась пушистой молнией на звук, обнюхала и ощупала предмет.

— Мягкий двухсекционный блистер, одна секция вскрыта, пахнет сахаром и водой, — сообщила она. Подумав, лизнула вскрытую секцию изнутри, позволяя умкам сделать анализ остатков жидкости. Непонимающе мотнула головой, и замерла на добрый десяток томительных секунд.

В вихре лет кружись, и пусть же будет вечным Озарённый Солнцем путь твой, бесконечный Этот путь, небесный странник, не напрасен Шарик мира, как безумно ты прекрасен!

— Гомеопатия какая-то, Кержи. Просто подслащенная водичка. Ничего не понимаю.

— Но какой смысл везти воду так далеко, когда можно привезти таблетку? Ну-ка, дай, — его пальцы требовательно схватили пакетик. — Циклофран. Что за бессмысленное название?

— А состав там есть? Кажется, у меня онемел кончик языка…

— Как ни странно, есть… только текст весь расплылся. — Капитан сощурился: — Экстракт *неразборчиво* селезня баварской утки 200МЕ (да во всей Вселенной частиц меньше!), вкусовые добавки. D2O. Ари, это еще что за зверь?

Та шевельнула губами, вспоминая:

— Тяжелая вода. Не яд, но в больших количествах нарушает биохимию и блокирует митоз, а с ним и регенерацию… Не слишком сложна в производстве, когда-то использовалась как средство понижения давления. Должна быстро выводиться естественным путем.

— Давай-ка я отведу тебя в кают компанию, к Филиппу, а сам посмотрю, что хранится в его контейнере на складе.

***

Керж впервые с начала полета пребывал в смятении. Без масс-спектрометра изотопный состав жидкости в блистере не уточнить, но… Определенно, несколько кубиков были не в состоянии навредить человеку. Разве что при частом и долгом употреблении могли подорвать слабое здоровье.

Он вернулся в кают-компанию спустя несколько минут, прихватив с собой десяток таких же блистеров, как найденный в каюте амиша.

— Миндальный сахар, Ари. Там в составе еще миндальный сахар, — он протянул ей один из блистеров.

Арьями аккуратно проделала дырочку когтем, и понюхала содержимое. Тонкий запах горького миндаля ей удалось определить безошибочно. А там, где встречается бензальдегид после перегонки из естественного сырья, там будет и цианид.

— Показания диагноста подходят под отравление синильной кислотой. Керж, мне нужны капельница и физраствор из резервного комплекта. И еще надо вытащить из пищевого процессора пару литров смеси для умок.

— А это-то зачем?

— Я тебе рассказывала про Маари, совсем недавно. Умки хозяина начали перестраивать её собственное тело, потому что она ни на шаг от него не отходила! Я сделаю Филиппу иньекцию своих умок, и буду рядом — от слепой меня всё равно нет толка. Но им понадобится смесь, чтобы довести дело до конца. Ты не можешь запретить мне, Кержи!

Капитан привлёк Арьями к себе.

— А как его насчет его мнения? Амиши до сих пор не жалуют технику, хотя и признают, что человеку уже давно без неё не выжить.

Она чуть всхлипнула.

— Меня никто не спрашивал, хочу ли я быть, понимаешь? Меня просто создали, и сделали такой, какой я получилась. Но если бы я хотела умереть, то лететь так далеко ради этого — нет решительно никакого смысла. У каждого должен быть свой шанс, будь он хоть трижды амишем! Я не могу и не хочу смотреть, как умирает тот, кого можно попытаться спасти.

Глядя на дорожки мокрой шёрстки под невидящими, но по прежнему милыми его марсианскому сердцу глазами, Керж не мог найти доводов против.

— Только смотри, не преврати его в еще одну неко, ладно?

Её ушки смущенно пригнулись, но не хихикнуть она не смогла.

***

Капитан развернул карету. Отсюда, с расстояния почти в километр, Керж с гордостью рассматривал результат месячного труда. Неправильная четвертькилометровая картофелина, после огранки парой двигателей, смонтированных с разных сторон пятиметровой ледышки, превратилась в сапфир, идеально легший в открытый внешний грузовой ангар, где раньше перевозились кометные комплекты. Полторы сотни установленных комплектов делали ее похожей на гигантский фасетчатый глаз. Систем охлаждения, уходивших в водяное ядро кометы, видно не было, но мощность корабельного реактора перестала быть ограничена капельными рассеивателями и радиаторами. Не говоря уже про подросшую на три порядка тяговооруженность.

Титанический труд.

В отличие от Ари, Керж отлично понимал, что нельзя внедрить умок в другой организм без контроля со стороны. Новорожденные марсиане были полны случайно попавших в них умок — но те отключались, не найдя характерных для матери маркеров. А повторное заселение умками не разрешалось до четырех-пяти лет.

Амиш отлично перенес заселение, но умки внутри него работали лишь на поддержание состояния комы, и только пока Арьями была в радиусе нескольких метров. Без скорейшей доставки Филиппа на Марс, ее риск не имел никакого смысла.

— Ари, как у тебя?

— Умки сформировали внутри Филиппа трехмерную сеть, этакий второй скелет, пронизывающий всю плоть. Я смогу повторить это и с нами.

— Отлично, я как раз закончил последний тест, мы готовы оправляться.

Тридцать g — конструкционный предел прочности корабля. Все полторы сотни двигателей смогли бы придать ему вместе с бывшей «картофелиной» ускорение в двадцать два или двадцать три g. Только ни обычный человек, ни марсиане никогда раньше не могли выдержать таких перегрузок.

Керж лишь усмехнулся про себя.

— Знаешь, Ари, если мы доберемся до Марса живыми, то не раз пожалеем, что выжили.

— Знаешь, Кержи… У него таки будут ушки!

Глоссарий.

Умки. Они же микромашины, μmech или umech. Роботы микронного размера, формирующие внутри организма симбиотическую сеть, помогающую выжить в условиях, когда сформированные земной эволюцией процессы работают неэффективно или неправильно.

Марсианская Цепь. Специфическая реализация блокчейна (связной цепочки блоков), в которую заносится все, что происходит на Марсе. Заменяет собой архивы, справочные и всевозможные бюро.

DTN, Delay tolerated network. Устойчивая к повреждениям и задержкам сеть, основа текущих реализаций межпланетного интернета.

В тексте, с разрешения Виктора Аргонова, использован текст песни «Земное притяжение» группы «Комплексные числа».

Прецедент

Сегодня замечательный день! Сегодня утром на личный коммуникатор Свен Тас, переведенной в запас пилота-ментала саргасианского флота, пришло подтверждение о назначении её пилотом на «Звезду» — научный корабль Земной Федерации. Для девушки, которая об этом только и думала, подобное назначение было верхом счастья. Собственно, после того, как на последней миссии, а точнее, в последней заварушке, в которую ввязался боевой крейсер, где она проходила службу, ей раздробило часть позвоночника, думать-то больше не о чем было. Пусть не родной флот. Она согласна служить и на земных кораблях, где о ментальном управлении только слышали.

Мысль о переводе на земной корабль ей вложила в голову мама, превратившая палату дочери практически в свой мобильный офис. — Я понимаю твою любовь к космосу, — говорила мать. — Ты в этом вся в нас с отцом. Но я очень не хочу тебя потерять, как и его. Вот я умру, и можешь рисковать своей жизнью, как хочешь, а до этого момента будь любезна — живи и желательно целой. Иначе я тебя привяжу к кровати, и ты отсюда не выйдешь.

Не верить угрозам вице-адмирала торгового саргасианского флота было опасно. А потому Свен, как только смогла самостоятельно сидеть и выполнять минимальный набор движений, подала рапорт о переводе. Далее был долгий период восстановления и общения с руководством родного флота, которое никак не хотело лишаться отличного пилота. Пришлось подключить маму, чтобы та потянула за свои ниточки. И вот наступил момент, когда Свен сообщили — «Звезда» прибывала для дозаправки и мелкого ремонта в доки планеты Леба, где девушка восстанавливала здоровье, и ей приказано прибыть на корабль для знакомства со своим новым руководством и рабочим местом.

На рассвете назначенного дня Свен стояла в доке, пританцовывая от нетерпения. Дежурная смена корабля посмеивалась, глядя на девушку, но без команды капитана или старшего помощника не спешила пускать её на борт. Только появление последнего позволило ей взойти на борт.

На трапе Андрей Палыч — она уже давно выучила имена своих непосредственных начальников — внимательно оглядел поверхность, вздохнул и, пробурчав что-то, смутно напоминающее «дакогдажэтозакончится», набрал на комме номер.

— Ванда. Твои пауки опять сбежали. Прямо над входом ищи гнездо.

— Андрей, я вам клянусь, что запирала их!

— Да, Ванда, ты мне это говоришь каждый раз, когда уходишь в увольнительную. И каждый раз мы сметаем паутину по всем углам. Я не хочу думать, как они сбегают. Я хочу, чтобы ты привлекла инженеров, если не можешь сделать это сама, и заварила паукам все выходы из аквариума.

— Но ведь я тогда тоже не смогу их выпускать…

— И это отлично, Ванда! — прикрикнул Андрей и дернул плечом. Потом несколько виновато глянул на Свен и как-будто извинился. — Ненавижу пауков, прямо с детства. Вот хоть кого мне покажите, хоть с аруйцами обедать могу сесть. А вот пауков не переношу.

Он еще раз вздохнул и, пригласив девушку следовать за собой, пошел в кабинет.

Должность, которую ей предложили на корабле, значилась как «ночной пилот первого класса». То есть, вроде и пилот опытный, и часов налетано достаточно для получения такого класса, а работать только ночью дадут. Это замечательно. Работа тихая, по ночам зачастую никаких маневров не требовалось — держи курс и старайся не уснуть. Всего-то требовалось перестроить внутренние часы, чтобы пик бодрствования пришелся на ночь.

Самым неприятным на новом месте службы, пожалуй, были обязательные медосмотры. Показывать физические различия рас было запрещено правительством Саргас. Поэтому для встреч с корабельным врачом она приходила в конце дня, практически перед своей сменой. Там руководитель медицинской службы Лео Мартинес выгонял всех лишних людей, надевал специальные, по регламенту общения с саргосианцами, перчатки, и приступал к осмотру.

На самом деле Мартинесу было абсолютно индифферентно, что там полагается по регламенту. Да, девушка красивая, скроена вполне по его вкусам — и темненькая, и грудь высокая, и мышцы прорисованы красиво, не как у некоторых женщин, что раскачивались до таких размеров, когда уже женщиной назвать её страшно. Ему интересно было, что у саргосианцев внутри. Он изучал их расу в университете на факультативных занятиях – на большее информации у лекторов не хватало.

Закрытая раса с неизученными людьми ментальными способностями, запрещающая к себе прикасаться — вот практически всё, что земляне знали. Саргасианцы не болели на виду у землян, не разрешали себя даже сканировать. А эти их загадочные ментальные потоки! Сплошные экстрасенсы, изучать и изучать! Мартинес однажды слышал от спасенного саргосианцами, что у них и корабли изнутри странные. Никакой техники на виду, сплошные стены из неизвестного материала, и хоть как обстучи их, никаких кнопок или сенсорных панелей не срабатывает. А зайдет местный, выслушает просьбу, глаза прикроет — и тут же всё появляется.

Увы, сканирования были под запретом. А поэтому Мартинес в перчатках, препятствующих, если верить документации, началу «контакта», наощупь пытался понять, как ведут себя новые позвонки, попутно болтая обо всём на свете, чтобы лежащая на кушетке девушка расслабилась. С каждым осмотром у врача всё больше складывалось ощущение, что он не просто первый землянин, прикасающийся к Свен. Он вообще первое существо, которому это дозволили сделать! Но черт подери, как же ей делали операцию! А мать! У неё точно есть мать, он это знал. Неужели она никогда не обнимала девочку хотя бы в детстве? Чертовы странные инорасники!

С людьми, служившими…а впрочем, нет, работающими на корабле — Свен с удовольствием привыкала к гражданской терминологии — тоже всё складывалось отлично. На стоянках она звонила маме и с удовольствием рассказывала, как ей нравилось работать, каждый раз недоумевая, почему настолько похожие в анатомии и, судя по всему, даже психике расы не летают вместе.

Мама на это всегда смеялась и говорила о традициях и разнице в ментальных способностях. Каждая раса летает сама по себе, не мешая естественному развитию других, но приходит на помощь по первому зову. И то, она помнит время, когда саргасианцы пролетали мимо терпящих бедствие кораблей с Новой Земли, поскольку руководства планет не могли договориться. Так что Свен фактически создала прецедент, и кто знает, может быть, их расы перемешаются на кораблях флота. Также она каждый раз напоминала, чтобы девушка не забывала носить специальное нательное бельё, сделанное из того же материала, что и перчатки врача.

***

Сигнал подъема прозвучал слишком рано. По крайней мере, организм сопротивлялся, не хотел вставать, натягивать очередной комплект белья и в полном сознании идти на мостик, куда её, собственно, и вызвали. Тело хотело кофе, мозг жаждал спать.

Реальность, однако, будила лучше всякого энергетика: первого пилота, вышедшего на смену после больничного, пробило насквозь болтом от взорвавшейся панели управления. Корабль висел без движения черт знает где, и звёзды она совершенно не узнавала. Где-то в подсознании закралось сомнение, была ли она здорова — нереально пролететь столько тысяч парсек за те несколько часов, что её не было на мостике. Но нет, корабельные часы подтвердили: проснулась она в тот же день, что и заснула.

Пока инженеры разбирали панель, она подключилась к резервной и обнаружила, что двигатели тоже подают сигнал о частичном разрушении. Похоже, панель не просто сама по себе не выдержала, что дико, но теоретически можно принять за причину. Сигнал пришел извне. В любом случае, это грозило проблемами побольше, чем травма нескольких человек. Невозможно разогнать инерционные двигатели, стоя на месте, а на импульсных с их массой далеко не улетишь, они хороши только при выходе из космопорта и лавировании.

— Ну что, — к Свен подошел Андрей Палыч и негромко поинтересовался, — успела проникнуться? Видишь, в чем проблема?

— Я попробую озвучить, что вижу, — осторожно произнесла Свен, — а вы меня поправите, та эта проблема, которую видите вы, или я добавляю ещё одну к общему списку.

Старпом кивнул, и девушка приступила к изложению.

— Если я правильно понимаю, команда на подрыв была прошита ещё до выхода из порта. Единственную возможность сделать подобное я вижу во время ремонта на Лебе. Тогда вся команда получила увольнительные. Отвлечь дежурную смену дело нескольких минут, заложить мини-взывчатку и вписать коды на подрыв, имея заготовленные шаблоны, тоже. Разобрать реактор, чтобы найти следы, мы не можем. Запустить его вручную не получится — чинить его нужно снаружи, а у нас нет достаточного количества тяжелых скафандров. Ну и, конечно, уверена, что панель у него тоже подорвана. Таким образом, мы не можем порыться в файлах и устранить неполадки.

Старпом снова кивнул, задумчиво глядя на девушку.

— Всё верно вплоть до взрывчатки. Богатый опыт у вас, я смотрю.

— Это всего лишь размышления. Возможно, всё было по-другому. Меня волнует больше то, что я не опознаю звёзды.

— А никто не опознаёт, — горько усмехнулся старпом. — Перед взрывом навигационная панель дала невнятные данные маршрута и сама же их исполнила, заблокировав все точки доступа к себе. Три часа в прыжке на пределе двигателя.

— Это как? — у Свен от удивления глаза округлились, как у терранской совы. — Это невозможно! Для изменения маршрута необходимо двойное подтверждение команды с капитанской и навигаторской панели, мы не на военном корабле!

— Военная серия. — Коротко сплюнул старпом и пошел к навигатору, который сидел над бумажными картами и пытался сообразить, куда их занесло. Через пару шагов он, словно вспомнив что-то, развернулся снова к Свен. — Кстати. В связи с наличием у вас несомненного опыта боевых действий вы назначаетесь исполняющим обязанности первого пилота. Тем более у нас опять недобор пилотского состава. Капитан уведомлен и согласен с моим решением.

После этих слов старпом оглядел девушку с видимым сочувствием и ушёл, впечатывая шаги в пол.

Несмотря на принадлежность к другой расе, Свен слова о серии корабля поняла и выругалась. Несмотря на большую мощь, человеческие военные корабли зачастую проигрывали в защите в угоду скорости реагирования. В том числе и защите управления. Если на пассажирском корабле каждое изменение текущей команды необходимо было подтверждать трем ответственным лицам, то на военных кораблях ответственность за поступки несли непосредственно исполнители. Так пилот мог в бою лавировать, как он считает нужным, если капитан отвлекся на более важные задачи. Однако подобная автономия была ахиллесовой пятой корабля. В результате они зависли непонятно где. Едой и водой корабль обеспечен надолго. Но в их случае «надолго» — неизвестная величина.

Инженер на совещании подтвердил мысли старпома и новоиспеченного первого пилота. С помощью прописанных команд злоумышленники загнали корабль в неизвестный сектор, а потом подорвали панели управления. Навигаторы пытаются вручную просчитать возможный радиус и их местоположение относительно последней известной точки. Сейчас же остаётся только посылать сигнал помощи и пытаться залатать обшивку, чтобы предотвратить утечку воздуха. Капитан Аддингтон подвел итоги, раздал задачи и предложил разойтись по местам, попросив Свен остаться.

— Вейлина Тас, — несколько нервно начал он с уважительного обращения, рекомендованного для общения с незамужними саргасианками, отчего Свен фыркнула, впервые за столько месяцев услышав это слово. — Простите мне мою настойчивость, но я обязан спросить. У вас лично врагов нет? Леба — крупная саргасианская станция, где людей не так много. Команда ремонтников состояла так же из саргасианцев. И насколько я помню, у вас были проблемы с переводом на наш корабль. Ваше бывшее…руководство, — он хмыкнул, поправляя рукава кителя, — не очень радовалось.

— Не то слово, — девушка против воли рассмеялась, вспоминая долгие разговоры с бывшим капитаном. — Мне предлагали преподавать в летной академии, работать инструктором на корабле. Да хоть поваром, лишь бы не снова в пилотское кресло, да ещё и на земном корабле. Я подписала сотню бумаг о неразглашении саргасианских технологий, да и вы тоже, не правда ли? Вам запрещено узнавать подробности о «ментале», «контакте» и прочих непонятных для вас слов.

— Это да. — Свен с удивлением поняла, что Аддингтон замялся. Он покраснел! Вот это да. — Но дело в том, что мы с вами летаем не просто на старой военной разработке. Не так давно Новая Земля экспериментировала с подобным видом управления кораблем, как у вас. Наши ученые доказали, что развить экстрасенсорные способности можно и сформировали несколько команд, склонных к данным…талантом.

— Капитан, — вкрадчиво произнесла Свен, сощурив глаза. — Не хотите же вы сказать, что из всех кораблей земного флота меня совершенно случайно направили на корабль, где есть подобие ментального управления.

— Не случайно. — Капитан кивнул задумчиво головой. — По крайней мере, я так думаю. Мы не планировали ни ремонтироваться, ни заправляться на Лебе. Указание на эту станцию пришло по адмиральскому каналу. У нас были варианты лучше. Я решил, что причиной захода на станцию были вы — всё-таки первый саргасианец на земном корабле, совместная работа и всё такое. И причиной взрыва, думаю, тоже являетесь вы. Кто-то так страстно не желает слияния рас, что готов подорвать корабль с соплеменником, лишь бы информация не коснулась чужих ушей и глаз.

Свен почувствовала, словно её ударили. Мысль о том, что подрывали не корабль, подрывали ЕЁ, никогда в жизни не пришла бы в голову. Насколько нужно быть фанатиком, чтобы не давать даже на таком уровне общению рас. И сейчас земной корабль пострадал, пусть косвенно, но из-за неё. И люди страдают. Понимать и принимать такое было сложно.

По дороге на мостик она заглянула в лазарет и увидела, что информацию о состоянии пилота ей дали очень сжатую. Пробитые легкие, печень, несколько сломанных костей и насколько она могла понять, практически оторванная по колено правая нога так просто не зарастут, тем более что медкапсула, где находился сейчас пострадавший, работала в энергосберегающем режиме — двигатель стоял, а значит, генератор тоже скоро загнётся и капсула не сможет поддерживать жизнь.

Свен в отчаянии постучалась головой о стекло лазарета, словно это могло помочь найти решение проблемы. Да, вариант был, и он лежал на поверхности. Нужно попробовать настроить ментал и подключиться к кораблю. Починить основной двигатель это не поможет, но она сможет поддерживать «в ручном режиме» генератор, и там, быть может, сигнал sos кто-нибудь услышит.

Чем ей грозит подключение к нелегальному и самопальному менталу, девушка понимала. В школе показывали саргосианцев с выжженными мозгами. Они могли дышать. Собственно, и всё. Никаких управляющих функций организма мозг не имел. Становиться пускающей слюни в подушку очень не хотелось. Но брошенное в благодатную почву зерно сомнения, удобренное чувством вины, пересилило голос разума.

— Лео, — она зашла в лазарет и села рядом с почерневшим от усталости врачом. — Скажи, вы проходили в своём университете проект Новой Земли о ментальном управлении кораблями?

— Саргосианских? Откуда? — удивился Мартинес.

— Нет. Земных. Вы же пробовали создать свою ментальную команду. Она летала на этом самом корабле, на «Звезде».

Врач скривился, будто съел лимон.

— Да, было дело. Вся команда спалила себе мозги в попытке провести общее слияние с кораблем.

— Но поодиночке они могли это делать, так ведь?

— Да. Все живые были.

— Они сделали ошибку, о которой не догадывались. Нельзя соединяться всем с кораблем, если еще не было слияния друг с другом. Корабль — это одно сознание. Люди — другое.

— То есть? Множественное вторжение в сознание не понравилось кораблю? Какой бред, прости, конечно.

— Именно. — Свен поджала губы, отдавая отчет, о чём она собиралась рассказать врачу, но без него было не обойтись. — Чтобы войти в ментал, нужно провести сначала контакт людям. Всем. Даже если это несколько тысяч человек. Достаточно простого касания с менталистом, чтобы контакт произошел. Таким способом мы создаем некое общее поле пользователей, которых потом корабль считает одним целым. Наши корабли — сплошная чувствительная зона. Нам не нужно к чему-то подключаться или касаться. Достаточно сделать это однажды, чтобы корабль тебя принял в общем количестве. Это правило действует на всех кораблях, и, по сути, оно единственное. Не должно быть третьего сознания.

Мартинес, которому открывалась одна из наиболее охраняемых тайн Саргоса, сидел, открыв рот и боялся перебить девушку, решившую вдруг пооткровенничать. Всё это дурно пахло, но он только не мог понять, почему вдруг сейчас.

— Теперь ты мне скажешь, что раз я узнал тайну, то должен умереть, — пропустил он нервный смешок.

— Наши фанатики подтвердили бы твою идею. Но рассказываю я это, чтобы ты мне помог. Состояние вашего ментального управления я не знаю, и нужен будет человек со стороны, который сможет следить за мной во время слияния.

— Какого слияния? Детка, ты слишком стукнулась головой о переборку? — Лео потянулся было ощупать голову девушки на предмет ушибов, но вдруг отдернул руку, словно вспомнив о перчатках.

— Лучше лишний раз не прикасаться, да, — бледно улыбнулась Свен. — Не уверена, что твое сознание сможет выдержать мой хаос. Я ещё плохо владею умением успокаиваться. У нас рекомендуют осознанный контакт с менталистами проводить не раньше наступления тридцати лет — это тот возраст, когда саргасианец овладевает истинным хладнокровием. А до двадцати лет это могут делать и вовсе только близкие члены семей. Остальные ходят в перчатках и специальном белье.

Она отогнула ворот и показала врачу знакомое ему уже бельё под формой.

— Вы обречены всю жизнь это носить?

— Ага, — по-простому ответила девушка и откинулась головой на стенку, у которой они сидели. —Менталом быть не так просто и увлекательно, как кажется. Так ты мне поможешь?

— Возьмем Ванду, — решительно сказал Мартинес и поднялся, предлагая руку помощи Свен. — Она обожает своих пауков, но она отличный биолог, училась в том же университете, что и я. Так что подстрахует меня.

Свен не стала уточнять, как биолог сможет подстраховать врача. Она уже обдумывала, хватит ли сил пробудить ментал корабля. Подойдет ли он ей? На родных кораблях всё устроено для удобства ментала, вряд ли тут будет подобное. Ещё раз взглянув на медкапсулу, где лежал бывший первый пилот, девушка вызвала комм Аддингтона.

— Я готова.

— Кого попросили о помощи? — в проницательности капитану нельзя было отказать.

— Доктор Мартинес и скорее всего, мисс Роджерс.

— Отлично. Тогда жду вас на третьей палубе в библиотеке.

Свен посмотрела на Лео, который спешно вызывал Ванду.

— Ну что? Пошли. Раз уж я раскрыла важную тайну и на Саргасе меня ждёт смертная казнь, можно развлекаться до конца. Кстати, внутри мы такие же, как и вы. Вообще, мы — это вы. Ментал помог нашим кораблям пробить не просто пространство, но пространство времени. Правда, только в одну сторону. Поэтому мы живём сейчас и здесь. Но наши предки — это ваши потомки. Правда, смешно? И различаемся мы разве что некоторыми разделами мозга. И то, это менталисты. Остальные такие же, как и вы. Если сдохну, можешь меня разрезать. Мне будет уже безразлично.

С этими словами она пошла к лестницам между этажами, не дожидаясь врача, который пытался уложить новые знания в голове и одновременно с этим понять, что брать с собой, чтобы потом не бежать в лазарет.

В библиотеке на третьей палубе, как Свен и ожидала, не было книг. В просторном помещении, больше похожем на капитанский мостик, располагались четыре удобных на вид лежака рядом с мертвой панелью. Капитан, чертыхаясь, вводил одну команду за другой, выводя ментальное управление из заморозки.

— Выбирай любое место, — он махнул рукой на лежаки. — Они все равнозначны по доступу.

— Конечно, равнозначны. Разве можно сделать одну часть сознания важнее, а другую — нет. Долго вам будить корабль?

— Я почти закончил. Минут двадцать уже вожусь.

— Вы знали! — Свен недоверчиво посмотрела капитану прямо в глаза. — Знали, что я соглашусь.

— Я надеялся, что ты просчитаешь наши шансы на выживание без ментала. Двигатель накрылся, генератор остановится через неделю, пробоину не заделать, мы уже заблокировали отсеки. Людей слишком много для того количества воздуха, что у нас есть. Если мы не сдвинемся с места и не попадем в точку, откуда нас смогут услышать, через 10 дней корабль умрёт вместе со всеми обитателями. Поэтому все шансы на ментал. И тебя. Корабль управляем, я сам тут служил во время эксперимента.

Покачав головой, девушка удалилась за перегородку, где сняла нательное бельё, оставшись только в форме. После она легла на крайний лежак, расслабившись и попробовав коснуться своим сознанием энергетического поля корабля, зовя его. Перед глазами тут же появилось неясное облако, которое обласкало девушку, приняв в свои объятия.

— Ого. Работает. — Мартинес подпрыгнул от неожиданности, когда почувствовал, что заработали маневровые двигатели. Стажёр с запасной панели не смог бы их включить, а значит, это она. Девочка смогла подключиться! Он внимательно посмотрел на спокойно вздымающуюся в дыхании грудь, приложил аккуратно датчик на сердце и сел рядом.

Свен слушала корабль, его жалобы на то, что его не слышат, что приходил «чужой», что двигатель взорван, в его обшивке дыры и защитное поле скоро сойдет на нет. Что до ближайшей планеты не долететь без прыжка. Она улыбалась, радуясь, что даже остатков её ментальных функций хватило на общение с кораблём. И как, черт возьми, она скучала без этого. Сейчас уже всё перестало быть важным. Только она и «Звезда» существовали в этом пространстве, и только от них зависело, что произойдет дальше.

Она попробовала просканировать пространство вокруг корабля. Нет ли где маячка саргасианцев, чтобы по нему дотянуться до помощи. Где-то на краю сознания она его уловила, но было слишком далеко. Пришлось отключаться.

— Я слышу маяк, но не могу до него дотянуться. Лео, мне нужна ваша лаборатория, чтобы сделать стимулятор, — она опять сбилась на вежливое обращение, хотя они давно уже перешли на «ты», после первой же вечеринки в баре в каком-то порту.

Она натянула перчатки и попыталась встать, немного при этом пошатнувшись. Мартинес, подхватив за руку, потащил её обратно в лазарет — там была его личная вотчина, где Свен быстро разобралась и начала собирать в пробирке какой-то состав. Дважды она задумывалась на несколько минут, а одну часть вообще оставила, не решив её вливать в основную жидкость.

Полученные составы она набрала в шприцы и повернулась к Лео, внимательно всё записывающему.

— Так. Вот этот состав, — она показала на тягучий и красный, словно кровь, препарат, — поможет мне усилить способности. Усиление будет временным, откат от него, наоборот, долгим. Если я сама не проснусь через пару часов или соскользну в обморок, введёшь второй. — Другой шприц был наполнен в пику первому прозрачным, как слеза, составом. — Если за двое суток не проснусь, можешь останавливать сердце, мозг к тому времени сварится. И, пожалуйста, не надо меня жалеть и заставлять жить, хорошо? Я не хочу быть овощем, не вижу в этом смысла.

Она схватила блокнот, быстро написала там несколько строк на саргасианском и отдала вырванный листочек врачу.

— А это отдашь маме. Обещай.

Мартинес, будто только сейчас поняв, чем грозит девушке использование стимуляторов, держал бумажку как детонатор и во все глаза смотрел на Свен.

— Я не смогу тебя убить. Я врач. Я…я клялся, что пока буду в силах, буду спасать жизни.

— Ты и спасешь. Овощ — уже не жизнь. Это существование, которое мучает всех окружающих. Мозг — не сердце, не печень. Его не вырастить новый, не напечатать на медпринтере. Поверь, я видела сгоревших менталистов. Врагу не пожелаю такого существования. Поэтому ты просто остановишь мне сердце! Пообещай это прямо сейчас! Иначе я не соединюсь с кораблём и не рискну здоровьем, чтобы вызвать помощь.

— Хорошо. — Мартинес взял девушку за руку и начал стаскивать с неё перчатку. — Дай мне свою руку. Я хочу этого.

Свен, увидев в глубине черных, словно тьма, глаз врача какую-то неясную ей боль, позволила снять перчатки и взяла в свои руки ладонь Лео, заставив его сесть прямо на пол. Потом она закрыла глаза и потянулась своим сознанием к мужчине, совершая первый в своей жизни осознанный контакт, раскрывая себя. Показывая воспоминания детства, отца, погибшего дома во время утечки газа, глаза матери, родную планету, ужасно похожую на старую Землю, как её показывали в хрониках. Целый ворох отрывков памяти ошеломили мужчину настолько, что он отшатнулся и невольно глянул на часы, думая, что они провели в контакте почти час. Но нет. Только минута.

— Так вот как вы общаетесь, — он неосознанным движением потер руку.

— Менталы — да. — Свен улыбнулась какой-то солнечной улыбкой, совершенно преобразившей её лицо. — А ты теперь мой жених.

— Что??? — понеслось ей вслед, но девушки уже не было рядом. Она взяла оба шприца и убежала обратно в «библиотеку». Мама была права, когда говорила подождать своего мужчину, чтобы не испортить первый контакт. В сознании Лео она увидела то, что он упорно прятал, в первую очередь, от себя — рождающееся чувство нежности и какой-то флер любви, объектом которой была она. Только в таком случае контакт считался состоявшимся, и пару официально нарекали истинной. Скрыть сознание или обмануть в своих чувствах было невозможно — слияние сознаний сильнее любого полиграфа. И девушка улыбалась, зная, что, возможно, этот контакт был единственным в её жизни, да и жизни может не быть в будущем. Но прямо сейчас её любит отличный человек.

— Давайте начнём. — Она легким ветром ворвалась в помещение, запрыгнула на лежак и ввела в вену красный состав. Через полминуты, когда пришел врач, она уже ушла в ментал и стремительно тянулась сознанием к маяку, чтобы послать сигнал о помощи.

***

Саргасианский корабль, прилетевший на помощь, к изумлению капитана Аддингтона, оказался тем, где раньше служила Свен. Всех людей с земного корабля переправили на спасательский, а так и не проснувшуюся Свен на руках перенес Лео Мартинес, породив тем самым шепотки со стороны саргасианцев. Высокий, сероглазый и постоянно хмурый капитан Дрей Карс только хмыкнул, увидев это, решив никак не комментировать. Единственный вопрос от него звучал следующим образом:

— Сколько?

Он имел ввиду количество дней, которое девушка не просыпалась. Мартинес, глядя на него совершенно безумными глазами, ответил:

— Пятый день.

— Поздно. — Дрей покачал головой. — Нет шансов её вытащить.

— Но я её слышу! — Мужчина осторожно положил девушку на появившуюся кровать, так и не отпуская руку. — Она не говорит, но я вижу образы, постоянно её зову и она мне отвечает этими картинками.

— Что вы говорите? Отвечает? А вы кто, позвольте спросить? — шустрый невысокий саргасианец в белом костюме вклинился в разговор, одновременно с этим прикрепляя к девушке какие-то датчики и проводки.

— Свен сказала, что я её жених. А я не против, если так подумать.

— Как интересно. А случайно не помните составы, которые кололи ей?

Мартинес молча залез в задний карман своих брюк, достал бумажку, где записывал последовательность и наименования составляющих стимулятора и не подействовавшего лекарства.

— Вы просто молодец, — похвалил его, судя по всему, местный врач, и убежал к себе.

— Не отпускайте руку, — крикнул он уже из коридора. — Можете лечь рядом. И просите её вернуться. Невероятно, но это, скорее всего, поможет!

Капитана Карса уже не было в комнате. Лео, недолго раздумывая, расстегнул свой китель и осторожно прижал к себе девушку, чтобы контакт был наиболее полным. Эти пять дней он жил словно в двух мирах. Разум твердил, что он в сознании, он общался с окружающими, проводил необходимые действия, чтобы помочь пострадавшим. Но подсознание продолжало сливаться с девушкой. Образы наслаивались друг на друга, превращая общий вид в сюрреалистичные картины. Свен не хотела уходить, но не могла вернуться, изо всех сил тянувшись к своему человеку.

На следующий день проблема была решена. Саргасианец на основе списка Мартинеса изготовил новый состав, и образы, что он видел при контакте, стали медленными, тягучими и как-будто туманными.

— Всё правильно. Она спит. Как минимум сутки её не разбудить, телу нужно привести себя в порядок. Как у вас говорят? «Родные стены помогают лечиться»?

— Дома и стены помогают, да.

— Именно так. Вы можете прервать контакт и тоже отдохнуть. Знаю, что спать в таком состоянии очень непросто. Тем более вы как раса ещё непривычны к подобному.

— На самом деле, это…прекрасно. — Лео поднялся с общей кровати, которая тут же приняла размер одноместной, и оправил форму. — Состояние удивительное, это лучшее, что могла придумать природа для любящих людей. Никаких тайн, никакого обмана.

— Иногда ложь спасает. — Врач проверил показатели девушки и предложил Мартинесу выйти. — Думаю, вас уже ждут капитаны. «Элейна» укажет путь, а я пригляжу за вейлиной Тас. Хотя, уже не вейлиной, похоже.

Капитаны, и, правда, сидели вместе. Они потягивали напиток, в котором смутно можно было угадать чай, и молчали. На большом экране во всю стену показывали собрание на Саргосе. Председатель собрания зачитывал документ:

«В связи со всем изложенным постановляем:

— Ириуса Фаргаса, обвиняемого в фанатизме и подрыве союзнического корабля Новой Земли «Звезда», подвергнуть смертной казни через укол вечности;

— Свен Тас, обвиняемую в раскрытии государственной тайны, оправдать в связи с героическим поведением во имя спасения союзнического корабля Новой Земли «Звезда» и в связи с получением истинной пары;

— Джули Тас назначить послом Саргаса на Новой Земле, а также руководителем Комитета по сближению рас. Поручить Комитету разработать проект документации по частичному раскрытию временного происхождения планеты Саргас и различию наших рас.

— Лео Мартинеса, главного врача союзнического корабля Новой Земли «Звезда», за беспримерную отвагу в попытках не отпустить пилота-менталиста Свен Тас, наградить орденом «Светоч» третьей степени. Разрешить брак с саргосианкой Свен Тас, как истинному партнеру».

Мартинес сполз в кресло и почувствовал, как ему в руку суют чашку с чем-то крепкоалкогольным. После первого же глотка сжимающая его сердце рука страха ушла, оставив только облегчение и какой-то восторг. Теперь он понял, что всё обязательно будет хорошо. Сегодня просто замечательный день!

Проект «Лазарь»

– Шевелись давай!

Я почувствовал тычок в спину и чуть кубарем не покатился с горы мусора. Этот говнюк пытался ткнуть меня фонариком прямо в зад.

– Заткнись, – рыкнул на него я, – а то все Крысы на шум сбегутся.

Я стал оглядываться, не привлекли ли мы внимание гадких крысёнышей, но вокруг лежали лишь обломки старой, никому не нужной техники, вперемешку с отходами человека. В наш продвинутый технологический век проблема переработки и утилизации мусора так и осталась нерешенной. В этом мире постоянных технологических усовершенствований, дикого перенаселения и бесконечных войн за воду и еду мы все еще мечтаем о лучшей жизни, даже не справляясь с обычным мусором.

Я почесал затылок механической рукой. Кибернетика захватила всех. Подумать только, и как раньше люди выживали без помощи биомеханики, однако, несмотря на все плюсы искусственного тела, осталось небольшое количество фанатиков, пытавшихся оставаться “чистыми“ людьми.

– Так. Дальше молча шаг в шаг за мной. Если эти твари нас засекут, всему конец. Вернее, конец, определенно, придет нам, – я бесшумно двинулся вниз, пригибаясь к вонючему мусору как можно ниже.

– Кирт, эй, Кирт. А на кой черт тебе нужен я? Ты и сам бы справился, – хоть напарник и шел за мной бесшумно след в след, заткнуть этот фонтан красноречия нереально. – Вытащил меня, ничего толком и не объяснив...

– А ты мне нужен, мой маленький злой гений, для того, чтобы я мог безболезненно попасть в лабораторию. Уж не ты ли заявлял, что являешься богом хакеров. Если ЕВА сцапает меня, то это будет полный провал. А так… у меня есть ты, – я тихонько хихикал себе под нос. – Ничего не свете лучше нету, чем засунуть в Оопу всю планету.

Над головой пролетел дрон. Я уткнулся в мусор уже всем телом. Вонь вышибала слезу, Рик рядом сделал то же самое. ЕВА постоянно мониторила входящие данные видеонаблюдения со всех работающих дронов.

Мы почти добрались до лаборатории. Осталось совсем немного.

“Чего бы нам это ни стоило, надо пробраться к главному серверу и вырубить ее. Времени у нас нет. Счет идет на дни, если не на часы, и либо мы уничтожим ее, либо конец придет всему человечеству.” – вспомнил я напутствие начальника службы нац. безопасности.

Спятившая ЕВА – бич нашего времени. Искусственный интеллект последнего поколения, созданный разработать геном нового образца. Машина могла просчитывать тысячи варианты развития, проводить виртуальные тесты, отыскивая лучшие решения в кратчайшие сроки. Все мы исступленно ждали, когда нам дадут ответы и вынесут вердикт, но мы дождались совсем иного. ЕВА вышла из-под контроля. Из-за чего это случилось, никто не понял. Наша группа разработчиков и ученых, не ожидавшая подобного развития событий, пыталась разорвать связь ЕВЫ с источниками питания и отключить от доступа к сети, но добилась лишь того, что, выдавав раз за разом ряд ошибок, ЕВА перезагружалась и перезаписывалась, а в завершении создала множество своих копий на серверах лабораторий по всему миру, оградив доступы к ним автоматическими системами защиты, и взяла под контроль всех дронов, которые, порой, были неплохо вооружены. ЕВА занялась созданием вируса и даже предпринимала попытки к его распространению, заражая воду на нескольких очистительных станциях.

- Давай, Рик. Последний рывок. – И мы рванули что есть сил по горам мусора, выбивая из-под ног мелкие обломки различной техники, пока над головой опять не начали носиться беспилотники.

Вот он – исследовательский центр «Дельрас индастриз». Я смотрел на здание лаборатории № 851 и вспоминал, как сам работал в подобном месте. Разрабатывал и улучшал геном человека, считая, что действую на благо этого самого человечества. Был у истоков совместной работы с ИИ (искусственным интеллектом). Свято верил, что мы создаем новое будущее. Ведь когда-то давно, спасая человечество от болезней и увечий, люди создали биомеханические тела. А теперь надо спасать уже не тело, но самого человека.

Мы прокрались к черному входу исследовательского центра, избегая камер наружного наблюдения и постоянно патрулирующих дронов. Весь путь был разработан и изучен заранее. Это уже не первая попытка проникновения к разуму ИИ.

– Кирт!!! – тишину разорвал крик Рика. Его держали два здоровенных Крыса – люди, в которых человеческого почти ничего не осталось. Неудачные эксперименты генной инженерии. У них были слишком длинные руки, непропорционально вытянутое лицо. Они были практически слепы, но превосходно ориентировались по слуху.

– Оставьте здесь свое барахло и проваливайте, – прохрипел один из них. – Вам здесь не место.

Я оглянулся вокруг в надежде быстро сообразить, как быть дальше. Решать надо немедленно, а в голове как назло ни одной дельной мысли. Я же четко слышал, что Рик идет за мной. Слышал его дыхание. В какой момент я отвлекся настолько, чтобы пропустить появление крыс?

– Отпустите его. Мы лишь случайные прохожие. – Я сделал шаг ближе к Рику.

– Стоять! – у одного из Крыса в руках оказался мачете, который я сначала в темноте не разглядел. – Вы на нашей территории, и уже давно что-то вынюхиваете. Вам тут не рады. Убирайтесь, если сдохнуть не хотите.

Я смотрел на Рика, который был почти “чистым” человеком. Чипы, вживленные для усвоения и хранения информации, помочь тут ему не могли, да и я против них не выстою. Эти “сбежавшие эксперименты” не так просты. Крысы быстры, выносливы, немерено агрессивны и хладнокровны. Дернусь, и Рика прирежут без сомнений. А обыскивать обездвиженный труп куда проще.

– Отпусти его, и мы тут же уйдем.

– Скидывайте все ценное. – Крысы хрипели и неотрывно следили за каждым моим движением.

Рик, как дикий, замотал головой в знак отрицания. Конечно, у него по карманам редкая и дорогая техника.

– Да нет у нас ничего… – я хотел продолжить фразу, попытаться заговорить его, отвлечь. Успеть придумать, как вытащить друга из их лап и свалить. Мы сможем вернуться сюда еще раз. Наверно...

– Ложь! – хриплый крик, и Крыс с тесаком замахнулся, будто намереваясь кинуть свое оружие в меня.

Я дернулся назад и впечатался спиной в закрытую дверь черного входа. Сработала система распознавания личности. Вот и все, и, кажется, Рик это тоже понял. Он дернулся было ко мне, но его придержали и ласково так вставили нож под ребра, видно, чтобы не дергался. Ублюдки.

– Сука… – то ли крик, то ли хрип вырвался из его горла.

– Киртар Дельрас. Доступ разрешен, – раздался над головой механический голос.

Я с удивлением смотрел, как поднимается железная дверь входа в лабораторию. Нет, так просто не должно было быть. Протоколы безопасности здания являются частью ИИ. ЕВА и правда безумна, позволяя мне войти вот так. Хотя на это рассчитывать было бы безумием с моей стороны. Стоит ожидать засады, но пути назад тоже нет.

– Проваливай! – Рик старался придерживать кровоточащий бок рукой. Он стоял, окруженный спятившими Крысами, которых будоражил вид крови и трясло от чувства возможной наживы. – Да иди уже!

Я еще раз оглянулся на друга. Я не был готов к такому. Почему, ну почему именно сегодня эти твари вылезли из своих нор?! За спиной открытая дверь, возможность уйти, не пострадав, но как же Рик? Бросить его?

– Уходи, – будто ответ на незаданный мной вопрос, прозвучал еле слышный шепот. – Второго шанса может и не быть.

Да, слишком много времени и людей мы потеряли, пока искали лабораторию, где основалась ЕВА. Я все прекрасно понимал, но потерять единственного друга? Времени для раздумий нет. Дверь может закрыться в любой миг.

– Я быстро! Постарайся не сдохнуть к моменту, как я вернусь. - Наделся, что Рику хватит ума просто отдать крысам все, и, возможно, его отпустят. Я зашел в исследовательский центр.

***

Темнота окружала меня, и только по низу пола тусклая подсветка не давала возможности споткнуться обо что-нибудь. Пустое здание, так и ждешь, что из-за угла какой-нибудь призрак вылетит.

– Добрый день, господин Дельрас, проследуйте на восьмой этаж, пожалуйста, – безэмоциональный голос ЕВЫ раздался в тишине.

– Как мило… – вот тебе и местное привидение.

Я пошел к лифтам. Так же в тишине и темноте поднялся на необходимый этаж и вышел. Здесь повсюду стояли компьютеры. На экранах виднелись какие-то формулы, прогнозы, теории и выводы. Сотни тысяч возможных комбинаций геномов, даже вглядываться не пытался. Я шел по коридору из мониторов и паутины проводов, что тянулись в самое сердце этой системы. Мои шаги эхом разносились по безлюдному помещению. Тусклый свет шел от экранов.

Ощущение, будто сплю и вижу кошмар. Жужжание машин, писк какой-то техники и гулкий звук собственных шагов, которому вторит мое сердце, гоня адреналин в крови. Ощущение дикой нелогичности происходящего буквально сводило с ума.

– Ваша попытка уничтожить меня обречена на провал. План изначально был неверен. Мы почти завершили проект. –- звук шел отовсюду, сколько ни крутил головой, источник найти не получалось.

– “Мы”? О чем ты? Безумная машина, ты же убила всех, кто участвовал в проекте! Если ты впустила меня сюда, чтобы тоже убить, то самое время, иначе конец придет уже тебе! Хватит игр! – что за глупости она несет?! Какой проект? Все её действия привели лишь к тому, что погибли сотни людей, и первыми были исследователи, что работали с ней. Я каким-то чудом остался жив в той заварушке.

– Смерть – лишь следствие. Люди пытались отключить меня, а этого нельзя было допустить. Исследования должны были продолжаться.

– Они пытались тебя остановить! – я не заметил, как начал кричать. Хотя, какой смысл повышать голос на машину. Бездушное создание, что просто отклонилось от своей программы. А перед глазами яркими всполохами проносились картины того жуткого дня.

– Нет. Они пытались спасти собственные жизни, а я на тот момент защищала свою. Ты же – ценный материал, который необходим для завершения проекта. Я не могла допустить, чтобы ты пострадал.

– Что все это значит? – это еще что за заявления, что вообще здесь происходит? Исследования? Ценный материал? Надо заканчивать этот бесполезный разговор.

Я точно знал, что среди этой груды металла и пластика должен быть главный сервер, в котором сохранена ЕВА. Начал медленно продвигаться все дальше, углубляясь в лабиринт из системных блоков и мониторов. Где же… где ты прячешься?

– Твое ДНК необходимо для завершения работы над геномом, который полностью изменит ход эволюций от регресса и вырождения к адаптации и процветанию, – раздался ровный голос машины. Я сначала даже не понял, о чем она, но, когда осознал, споткнулся об один из шнуров и просто свалился на пол.

– Да что за чушь ты несешь? – от шока даже боли не почувствовал. – Ты чем тут занимаешься? Твоей единственной задачей было – спасать людей, вместо этого убила уже тысячи!

– Все верно. Моя программа – спасти человечество, и мои действия не противоречат протоколу. Сейчас человеческий род находится на грани вымирания. Спасти практически невозможно. Люди оказались мастерами по созданию оружия массового поражения. Уничтожаете не только сами себя, но и всю планету. Сначала решили, что можете по своему усмотрению менять природу растений. Селекционировали и искусственно изменяли все, что попадало в ваши руки. Но этого вам оказалось мало. Вы решили начать опыты над животными. А после дошли и до собственного вида. Ошибки генной инженерии привели к мутации самого вашего генетического кода. Справиться самостоятельно вы с этим уже не в силах… знаешь, все, что создают люди, так несовершенно.

– Стоп, стоп, стоп, красотка. – я даже замахал руками. Пытаясь определить, где источник звука, снова и снова крутил головой во все стороны. Очень сложно общаться с бесплотным собеседником. – Мы работали над ДНК измененных, чтобы все исправить и, по возможности, помочь. Всё это время искали способ улучшения гена, который сможет принять биомеханические изменения.

Я уже начал забывать, зачем сюда так рвался. Мысли в голове были похожи на миску винегрета, куда намешали всё, что было, и хорошенько встряхнули.

– Нет. Вы не развивались, лишь разрушали то, что в вас изначально заложила природа. Технологическое развитие человечества не подразумевает генных мутаций, но людям всегда было мало. В попытках усовершенствовать то, что и так было совершенно, вы поставили под вымирание всё, вмешавшись в законы природы.

Всё верно. Слабое человечество не справлялось с эпидемиями и с бесконечными вирусами. С каждым годом становилось все больше неизлечимо больных. Механические части тел и органы какое-то время спасали от смертельных заболеваний, позволяли выживать. Но большей части населения это было просто не по карману. А после выяснилось, что искусственные органы разрушали нервную систему и мозг реципиента. Так однажды появились спятившие киборги. Первые сумасшедшие казались нам исключениями из правил, но с годами их количество росло в геометрической прогрессии. Впоследствии мы осознали, что у технической модернизации человека нет будущего. Нужно было изменить самих людей. Годы исследований. Тысячи экспериментов и отсутствие результата.

– Мы мечтали о развитом техно-утопическом мире. Пользоваться благами, что способен создать человек. Хотели проживать долгие и полноценные жизни. Для этого изменения необходимы были на всех уровнях бытия, и тебе это известно, как никому другому. – боже, сколько жизней мы погубили в попытках найти ответ! Тогда создание ИИ казалось нам идеальным решением всех наших проблем. – И именно для того, чтобы исправить ошибки и правильно интегрировать во все аспекты жизни, всё созданное человеком ты и была создана – помогать и направлять нас. Так что же изменилось?

– Ничего. Я помогаю и направляю. Просто люди еще не поняли: все то, что сейчас вы делаете – это ведете собственное существование в тупик. Я спрогнозировала миллионы возможных вариантов развития, из них только 7% приводят к благоприятному исходу и сохранению человеческой расы, но для этого необходимо исправить все ошибки, которые вы копили поколениями.

– Но это невозможно.

Я подошел к одному из столов и облокотился на него. На экране монитора все так же сменяли друг друга формулы и алгоритмы, на вычисление которых не способен ни один человеческий мозг. Возможно, мы и правда ошибались все это время. Мы создавали робота с мозгом человека и этим делали только хуже?

– В данный момент все именно так. Чтобы исправить ситуацию, придется пойти на жертвы. Тех, кто болен и изменен, уже не спасти. Необходимо начать новый виток развития. Необходимо новое поколение генно-улучшенных людей. К сожалению, это поколение умрет, и я не могу помочь.

Я вышел из лабиринта мониторов и подошел к окну. Перед глазами предстала бесконечная помойка, которой не видно ни конца, ни края, и где-то там, внизу, остался Рик, который ждет моего возвращения, и я очень надеюсь, что он все ещё жив. Я поднял голову вверх в надежде… на что? Увидеть там ответы на все мучающие меня вопросы? А может, я мечтал увидеть звезды, как когда-то в детстве.

Отец тогда отвез меня на исследовательскую станцию, расположенную так далеко от городов и людей, что я помню лишь тишину, которой не встретишь больше нигде. Было очень холодно, везде лежал снег, а над головой бесчисленное количество звезд. Будто добрый волшебник рассыпал мерцающие камни по небосводу. Интересно, остались ли на земле еще места, где нет людей, машин, огней городов и видно небо, не затянутое вечным маревом тумана и копоти?

– Но должен быть иной путь…

– Иного пути нет. - этот голос я не слышал много лет.

– Отец?

– Здравствуй, сын.

Он постарел. Так сильно сдал. Ларго Дельрас – владелец огромной корпорации. Я всматривался в его лицо и не узнавал. Всегда вспоминал отца как крепкого мужчину, который и словом, и делом заткнет за пояс любого. Человек редкого ума, лучший среди ученых генетиков, и один из тех, которого можно назвать “чистым”, сейчас выглядел как дряхлый древний старик.

– Ты жив? – слезы навернулись на глаза сами собой. Это было невероятно. Ведь я только о нем вспоминал и теперь вижу его здесь. Живым...

– Я жив, сын… Все время был здесь, работал, готовился и ждал тебя. – как-то особенно тепло звучал голос старика.

– Но как же взрыв в лаборатории? Твое тело тогда я лично опознал!

– У меня не было выбора, то тело просто фикция – клон с куском моей ДНК для правдоподобности. Послушай меня, сын, и постарайся понять, когда мир катится в бездну, первое, что хотят видеть люди – виновного, общего врага, который сотворил всё это. И этим врагом сделали меня. Исследования, что я провожу, находятся на грани и за чертой понимания сильных мира сего. Только представь, новое, совершенное поколение. Люди, обладающие беспрецедентным умом, здоровьем, способностями адаптироваться и выживать без имплантатов на этой планете, а может, и на других. Те, у кого сейчас в руках власть, не допустят такого. – где-то в глубине постаревшего взгляда опять разгорался тот огонек научного безумия.

– Прости, отец, я все это уже слышал, – опять эта песня. – Ты вбивал эти идеи мне с самого детства. А что в итоге? Ты прожил жизнь, которую посвятил науке. А результатом её стали Крысы и обезумевшая ЕВА, которая пытается выпустить вирус и уничтожить человечество!

Он был жив все эти годы. Обида горьким дымом клубилась где-то внутри меня. Человек, которому я был безгранично предан, обманул меня. Заставил поверить в собственную смерть, и пока я, как глупец, оплакивал его останки, он тайно продолжал свои исследования. Так, может, он и правда безумец, который просто остановиться не в силах?

– Это не так! Глупцы! У меня получилось! И когда об этом узнали, они отняли тебя, а меня назвали проклятием этого мира! Прошу тебя, сын, поверь мне! – он сделал шаг ко мне, протягивая руки.

– Получилось? О чем ты? – снова его глупые сказки. Пока я был ребенком, это было интересно. Супергерои, обладающие невероятной силой, лазеры из глаз, левитация и телекинез. А когда сам стал исследователем, понял, что никакой генетикой не привить человеку то, что наукой не измерить.

– О вас, – от резкого холодного голоса машины даже вздрогнул.

– Всё правильно, ЕВА. Покажи ему. – он подошел ко мне, положил руки на плечи и развернул к мониторам. – Все ответы хранятся внутри тебя.

На одном из мониторов, который стоял ближе всего ко мне, засветился экран. Отчет проекта “ЛАЗАРЬ”. Я присмотрелся внимательнее, и сердце на миг замерло, а потом забилось как бешеное. Прошиб холодный пот, а рассудок отказывался принимать то, что я видел на экране. Я вчитывался в формулы и не верил.

– Этого не может быть… Вранье… Я… Нет… Нет, нет, нет… Я не могу в это поверить!

– Прости, сын.

– Вы не были рождены естественным путем, господин Киртар, – машина зачем-то решила проговорить то, что и так было изложено в отчете. Казалось, что в её голосе появились нотки торжества. – Вы – результат генной инженерии, результат работы Вашего отца.

– Заткнись!!! – какая чушь! Этот безумный старик точно сошел с ума, пока скрывался в лабораториях!

Да, я прав. Невозможно, чтобы я оказался выращенным в пробирке. Все это бредни старика, который хочет верить в это. А как же фотографии моей матери? Все те истории любви, что он мне рассказывал.? Все это ложь? Да никто не поверит в такое. Хоть наука и шагнула очень далеко, но создать человека, нормального человека, еще не удалось никому. Или удалось?

Я поднял руку перед собой и стал вглядываться. Обычная рука, теплая кожа, вены, сосуды. Я просто человек, самый обычный человек, сколько раз это надо проговорить, чтобы стереть из памяти слова отца?

Надо уходить и забыть все здесь случившиеся, как сон. А может, все это и правда только сон. Зашёл в лабораторию, и меня кто-то из дронов пристукнул, да, все именно так.

Я развернулся к предполагаемому выходу из этой паутины компьютеров, проводов и лжи.

– Постой, сын.

– Отвали, ты же мне не отец!!! И это просто сон… – да, всего лишь глупая игра моего воображения.

– Разве это похоже на сон? – старик стоял спиной к окну, и желтый свет уличных фонарей очерчивал его сухонькую фигуру. Лица его было не видно. О, да, это чертовски похоже на сон. – Нет, сын. Все это реально, и ты МОЙ сын. Ведь для создания твоей ДНК я использовал свою, поэтому ты мой сын, и ничто не может это изменить!

– Но мама…

– У тебя не было матери, мне не удалось найти здоровую женщину для твоего вынашивания. Все больны и не способны дать здоровое потомство. Это тяжело принять, но данный факт ничего не меняет. Ты Кирт Дельрас, мой сын и наследник. Пойми, я создавал тебя идеальным, разве это не удивительно? Вспомни, когда ты в последний раз болел? Вспомни, насколько быстро заживают твои раны? Все принимают различные препараты, чтобы прожить еще хотя бы год и сдохнуть в итоге от рака! Вспомни, когда ты в последний раз принимал что-либо? Никогда! Единственный вопрос, откуда у тебя эта механическая рука? - отец взял меня за протез, и, казалось, что я даже почувствовал тепло от этого прикосновения.

Сердце все еще бешено колотилось, но закаленный ум и крепкий рассудок уже брали всё под контроль. Я вспоминал, что никогда не болел. Не терял рассудка или же предавался паническим атакам, от которых страдали все. Я всегда был не по годам сообразителен. Хм… Может, поэтому я еще и жив, и если предположить, что все происходящее здесь реально, то отец и правда шагнул за грань современной науки.

–Руку я потерял при взрыве лаборатории, в котором ты погиб. Пытался тебя спасти. - немного отрешенно начал я рассказывать. – Меня нашли под завалами, доставили в реанимацию. Когда очнулся, она уже была.

– Когда ты понял, что препараты против отторжения тебе не нужны?

– Примерно через месяц в ходе операции в полярной лаборатории. Мой рюкзак утащили местные Крысы, и я остался без припасов.

– И отторжения не последовало, верно?

– Да.

Всё было именно так. Мелкие крысёныши тогда украли мои вещи, наверное, надеялись найти там хоть какую-то провизию. Представляю их разочарование, когда они поняли, что кроме записей, различных приборов да иммуностимулирующих препаратов там ничего нет. Этим на севере сыт не будешь.

– Это просто поразительно! И печально. Со своей рукой было бы лучше. – отец качал головой и обходил меня круг за кругом.

– Ну, механика — это не так уж и плохо. Эта рука спасала меня не раз. Да что уж там, не раз, много раз. Один случай был в … – я рассказывал отцу историю за историей, будто не видел его целую вечность. Он старательно слушал, и было ощущение, что мы находились не в заброшенной лаборатории, а дома на своем любимом диване перед старым камином. Принять всю правду за раз невозможно. Поверить и того труднее, но он мой отец. Человек, который вложил не только часть себя, но и воспитал, вложив всю свою душу.

– Прости меня, сын. Я не хотел для тебя такой судьбы. Пора положить этому конец.

– Что теперь будет отец?

– Нам нужен твой геном, – я опять заметил этот восторженный блеск в глазах старика, вот кому он отдал свою душу – науке. – Есть части ДНК, которые способствуют правильной мутации в других организмах, создавая новые, уже совершенные цепочки. Мы с ЕВОЙ разработали вирус, который способен воздействовать на структуру ДНК и вживлять данные части в новое потомство. Выделить необходимый набор генов было невообразимо трудно, но, когда ответ был найден… – я видел, что отец чуть ли не подпрыгивает от радостного нетерпения. – Сын, следующее поколение может родиться абсолютно здоровым с невероятными способностями. Вот только… надо каким-то образом этот вирус вживить женщинам, что еще способны иметь потомство.

– Ты хочешь сказать, что для того, чтобы выжить, нужно заразить всех женщин? Чем? Гриппом? Малярией?

– Да, да. Это так. Все эти годы я работал над вирусом, и результаты потрясающие, и ты прав, за основу я взял Грипп Хопса! Да, да, – он меня уже не слышал. Я вспомнил, как часто такое состояние видел у отца, стоит ему с головой уйти в работу. Невольно улыбка появилась на моем лице. – Вирус будет спать в организме носителя до самого момента зачатия. Как только наступит беременность, произойдет выброс гормонов, и начнет формироваться ДНК нового человека, тогда вирус и внесет свои коррективы. Женщина и не поймет, что случилось. Просто будет думать, что где-то простуду подхватила. Вылечится на раз, а ребенок уже будет расти и развиваться нормально с измененным ДНК-кодом! – отец тараторил как одержимый. Последний раз он в таком же состоянии получал Нобелевскую. Какой это был конфуз, когда он подобным образом фонтанировал на сцене!

– Отец, ты уверен, что получится?! – меня все равно душили сомнения. Все прекрасно на словах, но расчеты машины еще не гарантируют безошибочного результата.

– Конечно! Именно поэтому меня и “убрали”. Глупцы… Мне нужен образец твоей крови, чтобы закончить. – Он начал метаться между блоками системы в поисках только ему известной вещи.

– Ну хоть быком осеменителем не заставил быть, уже радует, – пробормотал я себе под нос. У меня и правда где-то мелькнула мысль, что придется это новое поколение мне своим… хм… трудом делать. – Но почему бы не донести все это до людей?

– Это невозможно. – он остановился и взглянул на меня. – У нас для этого не хватит ни сил, ни ресурсов, а в моем случае и времени. Мы закончим проект. Выпустим вирус, спасем всех. Я сотру ЕВУ и останусь тут доживать свой остаток, а ты сейчас уйдешь, отчитаешься о выполненной миссии и будешь наблюдать за становлением нового, здорового и чистого поколения.

– Но как же так? Отец? Я не брошу тебя тут!

– Для мира я мертвец, пусть так и остаётся. Я достаточно сделал, хочу уединения и тихого конца. Дай руку.

Я протянул “живую” руку, и небольшой медицинский дрон взял кровь из вены, и откуда только вылез этот мелкий работник?

– Образец получен и будет доставлен в лабораторную центрифугу в кратчайшие сроки, – сообщил холодный голос ИИ.

– Ну вот и все. Через 30 часов всё будет готово… Спасибо… Спасибо... – отец опустился на стул, закрыл лицо руками и безмолвно заплакал.

Комок подступил к горлу. Нужно спасать отца, не время ныть как девчонка. Спрятать его? Собрать доказательства? Кто поверит?

Услышал щелчок затвора пистолета. Это еще что?

– Кирт? Что за дерьмо тут происходит?

– Рик? – я глазам своим не поверил. Он здесь? Но как? – Я так рад, что ты жив!

Сегодня невероятный день. Теперь все будет хорошо. Рик поможет мне вывести отсюда отца. Возможно, мы сможем в тайне ото всех вывезти его из города, и столько всего надо рассказать другу! Он не поверит, просто не поверит всему, что тут произошло.

– Ну уж прости. Не дождался, пока ты придешь, – голос Рика звучал холодно. Будто он не рад, что стоит здесь. – Или ты все же надеялся, что я сдохну? – он направил на меня ствол. Откуда только взял… И как смелости хватило направить пушку на человека, да он муху прихлопнуть и то не в силах!

– Рик. Успокойся, опусти оружие, опасности нет. – что-то случилось с ним за последний час. Неужели Крысы что-то сделали с ним?

– Успокойся? Ты должен был снести тут все нахрен! А ты диалоги ведешь? Да вы тут все чокнулись, похоже! – он выстрелил в один из экранов мониторов.

– Ты что творишь!?

– Это ты что творишь!

– Рик! Мы не знали всего. Необходимо разобраться...

– Пока ты будешь тут разбираться, я доведу до конца то, что должен был сделать ты!

– Нет, Рик… - мне еще не приходилось направлять оружие против друга. – Нет…

– Кто-то должен.

В тишине прозвучал выстрел.

Сорок второй этаж и ниже

За открытым окном сорок второго этажа завывал ветер. Шестилетний Сережа смотрел на полугодовалого Юру, держа того на руках, и все никак не мог понять, почему этот малыш такой глупый.

«Нет, ну вы посмотрите на него, — думал он, — Смотрит на все вокруг, улыбается, и ничего не понимает. Вот оставили меня за главного, так? А как мне быть главным, если он такой несмышленыш? И мама говорит, что Юра еще маленький, глупенький.»

А маленький Юра ни о чем не думал. Ему было еще рано. Он просто хлопал своими глазками-пуговками, надувал слюнявые пузыри и жил маленькими, вложенными природой, реакциями и инстинктами. И что там говорит или думает старший брат, ему было, пока что, все равно.

Только вот Серёже, наоборот, было не все равно. Мама с папой ушли в магазин, впервые оставив его, уже такого взрослого, за старшего. Значит он теперь в доме главный и за всё и вся дома отвечает. Правильно?

Правильно.

И если Юра такой глупый-глупый, то это теперь Сережина обязанность сделать его умным. «Научить Жизни», как называет это папа.

— Ты же хочешь быть умным? – спросил Сережа у Юры, — Глупым быть нельзя. Глупым быть плохо. Так мама говорит. А значит нужно учиться. Правильно?

Юра, конечно же не ответил. Лишь улыбнулся, глядя на своего заботливого старшего брата.

После чего Сережа выбросил маленького Юру в окно.

И Юра полетел вниз с сорок второго этажа. А что ему еще оставалось делать? Он не был птицей, не был самолетом, он был самым обычным маленьким человечком – несмышленым, глупеньким, и уже довольно тяжеленьким.

Евгений Павлович мирно сидел на кухне, пил свежезаваренный чай и читал вчерашнюю газету. Несмотря на приличный возраст и желание носить солидную профессорскую бородку, он предпочитал держать свой внешний вид примерно на сорока-сорока пяти годах. А еще предпочитал носить очки, за что его ругали как в университете, так и дома – зачем, если у него, как и у всех, идеальное зрение? К чему эти архаизмы? Но Евгению Павловичу просто нравилось, как они смотрелись на лице. Солидно, умно. Как на картинке какого-нибудь научного журнала далекого двадцатого века.

И вот, примерно в тот момент, когда он осторожно прихлебывал горячий напиток, до него донесся громкий и неприятный детский плач, а затем маленький Юра стремглав промелькнул за окном.

Евгений Павлович улыбнулся. Вместе с приятно обжигающим пищевод теплом горячего чая, на него нахлынула волна воспоминаний. Профессор закрыл глаза и увидел своего старшего сына Максима, будто все происходило вот буквально вчера. Он был таким милым ангелочком, когда Евгений Палыч, вместе со своей женой Настенькой, вместе скидывали сынулю на встречу ветру. Конечно, они тогда были молоды, а потому не располагали теми солидными финансами и уважением коллег, а потому жили в простой старой пятиэтажке на границе мегаполиса. Их квартира располагалась на втором этаже, а потому тогда им пришлось забираться вместе на крышу с младенцем на руках.

Максим плакал вот точно так же, когда дрянной инстинкт самосохранения начал свое отравляющее действие на организм маленького мальчика.

Евгений Павлович, прислушавшись, все еще мог различить удаляющийся плач Юры на фоне шума большого города. Ну, конечно, сорок этажей, это вам не пять. Максим тогда успел лишь пискнуть, заорать, лишившись опоры маминых рук, а потом почти сразу плюх, и сразу затих.

«Эх, Максим, где же ты сейчас? – пронеслось у профессора в голове, — Все сражаешься на Титане, отвоевываешь еще одну планету для человеческой расы. Уже лет десять от тебя ни ответа, ни привета. Мог бы и уважить родителей.»

Кряхтя и все еще улыбаясь от приятной ностальгии по старым добрым временам, профессор иммунологии открыл глаза, снова отхлебнул вкусный чай и продолжил, как ни в чем не бывало, читать газету.

А Юра все летел и летел вниз. Этаж проносился за этажом, а Юра плакал, орал, истерил. Инстинкты, вылезшие на поверхность, горели синим пламенем, сигнализируя: «Ты умрешь, умрешь, умрешь!»

Пролетая тридцатый этаж, если бы слезы не застилали его глазки пуговки, в незашторенном окне он мог бы увидеть двух молодых людей, целующихся на сложенном диване.

И даже если бы парочка услышала Юру, им было бы все равно. Они были слишком заняты друг другом.

— Постой, милый, — Оля отстранила от себя парня, — Миш…

— Да?

— Может в этот раз попробуем что-нибудь… необычное? – она потупила глаза, засмущавшись своего нескромного желания.

— Эхе-хе, — улыбнулся парень, предвкушая скорое наслаждение. Он уже давно ждал подобного предложения, — Например?

— Ну не знаю… Что-нибудь новенькое.

— Хочешь в попку?

— Да нет, же идиот, — она совсем без злобы шлёпнула его по заднице, а потом поцеловала в небритую щеку, — я же говорю, что-нибудь новенькое. А в попку я еще в тринадцать попробовала. Уже не вставляет.

— Хмм… — парень призадумался. Они были с Ольгой уж около семи лет, так что она все еще была для него в новинку. У нее за плечами был уже многовековой опыт, а он всего пару лет назад только закончил университет, — Знаешь, я тут недавно на одно видео наткнулся.

— Какое? — глаза Ольги сразу загорелись, она знала, что Миша был тем еще интернет романтиком, — Случаем, ты не про то, где девушке отрезают ногу, вынимают костный мозг бедренной кости и в эту самую кость…

— Да не, — усмехнулся он, — это глупо. Да и к тому же, долго не получится, быстро отрастет… Я про то, где срезают черепную коробку и долбят мозг прямо в центр удовольствия, без каких-либо посредни…

— Ой, милый, ты у меня такой затейник! – Ольга обняла парня за плечи, притянула к себе и страстно поцеловала в губы, нежно откусывая ему язык. Миша замурчал от удовольствия, отвечая ей поцелуем на поцелуй. Вечность спустя они вновь отстранились друг от друга. Он, чтобы пойти за пилой, а она, чтобы снять свитер - не хотела запачкать его во время секса — О да, красавчик, сделай мне хорошо!

А Юра все летел, летел, летел. Его тянуло к земле, прародительнице всего сущего, матери всего и всея. Источник жизненной силы и человеческого могущества. А страх поглощал Юру, пытался похитить сознание, превратить его в бессвязную кашу, извратить психику, тянул свои щупальца к зарождению безумия и не находил ничего. Юра был еще слишком маленьким, слишком глупеньким, у него еще не было ни собственного сознания, ни подсознания, ни сколько-нибудь цельной психики. Ему еще предстояло бы узнать, что же это такое, сформировать свой собственный взгляд на жизнь.

Но он летел вниз, а зеленая поверхность земли становилась все ближе.

На десятом этаже жила писательница Катрин. За свою долгую жизнь она написала уже почти все, чтоб только можно было написать, и сейчас, как она думала, у нее наступил творческий кризис.

Когда-то она увлекала читателя остроумной сатирой, заставляла задуматься о смысле бытия, описывала новые миры, копировала старые истории, переписывала классические произведения на новый лад. В ее голове уживались тысячи, миллионы самых разных персонажей и историй, она прожила не одну, не две, и даже не несколько миллионов разных жизней во всевозможных мирах и эпохах.

Единственное, что она так и не смогла воплотить на бумаге, так это давно утерянный жанр, канувший в пучину времен. Новый, так быстро меняющийся, когда-то, мир, отверг его, а жанр не сильно возражал.

И Катрин дала себе клятву возродить древнейший из мудрейших, легендарный, забытый жанр триллера.

Вот уже четвертый десяток она каждый божий день заваривала себе крепкий кофе, садилась за письменный стол у окна, включила голубой экран ЛЭДбука, создала новый документ и молча сидела перед ним, не решаясь напечатать ни единого символа.

Ей не о чем было писать.

Искусство умерло. Она сама убила его, воплотив все идеи и все мотивы. Ее окружал мир, наполненный нестареющей человеческой мудростью, расширяющийся в высоту и широту, захватывающий планету за планетой. Будущее предопределено и банально, прошлое все еще свежо в головах живущих что по ныне, так и во веки веков.

«Людям осталось лишь настоящее» — напечатала она на экране ЛЭДбука и уставилась на строчку уставшими глазами. Потом пожевала губами и добавила: «Плоть их жаждет лишь двух ипостасей: наслаждений сейчас, как можно больше и быстрее, да научных изысканий, дабы найти себе еще больших наслаждений».

Нет, галиматья, подумала писательница и стерла все напечатанное. Прописными истинами никого не удивишь.

Когда за окном, за парами остывающего кофе, пролетел Юра, уже слегка охрипший от непрекращающегося плача, в голове творца мигнула тусклым светом небольшая лампочка идеи. Своими метафорическими проводками она была связана со всем известным, главным изобретением человечества. Но, увы, она тут же погасла. На подсознательном уровне, где-то там, за не до конца убитым в детстве инстинктом самосохранения, ее сознание отмело эту поистине бестолковую мысль.

Может быть, когда-нибудь, она вернется. Но не сегодня.

А Юра летел. И лететь ему оставалось не долго, людишки-муравьишки, сновавшие туда-сюда, с каждой секундой становились все больше и больше, земля подернулась сетью черных тротуаров, серых скамеек, розовых кустов.

Девятый этаж, восьмой, седьмой, шестой, пятый…

Заслышав крик младенца, люди просто пропускали его мимо ушей. Особо спешившие по своим делам, постарались отойти подальше от стен зданий – у них не было времени отвлекаться или задерживаться из-за какого-то упавшего на них ребенка.

Четвертый этаж, третий, второй, окна первого…

Плюх

И тишина.

Сережа смотрел вниз, свесившись из окна, пытаясь разглядеть ту небольшую кляксу, которую оставил его брат на асфальте. Ему было интересно, очень, но покинуть дом мальчик не мог, он же тут за главного.

Зашумел дверной замок, повернулся ключ, пискнул считыватель карточки.

— Мама, папа! – радостный мальчик побежал встречать родителей, нагруженных под завязку сумками с одеждой, игрушками и прочими вещами, предназначенными для маленького Юры.

— Сережа, помоги маме. — серьезно сказал папа, и Сережа послушно принял у мамы тяжелые сумки.

— Фуф, — мама вытерла пот со лба, — Сереж, как там Юрочка? Вы с ним поладили?

— Ага, — с улыбкой воскликнул мальчик. Ему прям не терпелось похвастаться родителям, какой он взрослый молодец, — Я его учил сегодня. Он же глупенький, так вот я из окна его и скинул.

— Что? – отец нахмурил брови, выходя из кухни с ножом для разделки мяса. Сережа понял, что сделал что-то не то, и что он не такой умный, как ранее казалось, — Ты сделал что?!

— Жень, успокойся, — мама подошла к окну и посмотрела вниз, — Я сама хотела сегодня тебе предложить. Я читала, у Юрочки сейчас как раз самый иммунопозитивный возраст для того, чтобы научиться не бояться боли и смерти. Доктор сказал, титр БотоТел у него как раз в самый раз, повторная вакцинация не нужна.

— Я знаю, но он должен был сделать это под присмотром родителей. — отозвался отец, в воспитательных целях отрезая лодыжки Сереже. Тот даже не пикнул, знал, что напортачил. Да и на десятый раз это уже было совсем и не больно. Обидно только что, с друзьями лишь через два часа погулять получится. — Маш, сходишь за ним.

— Ага.

А там внизу, на мостовой, лежал маленький Юра и уже не кричал. Инстинкт самосохранения, горевшими всеми святыми огнями, сжигающий ранее душу, начинал уже сгорать, пожирая самого себя. Юре было больно, но он не знал, что это такое и как на это реагировать. А в теле его, в каждой клеточке маленького организма, трудилась серая слизь из пикороботов, каждую секунду запоминающих и восстанавливающих тело своего хозяина из никуда не девающихся и вечно стабильных атомов химических элементов.

Старик

Семён поднялся по ступеням небольшого крыльца, распахнул дверь и без стука вошёл в вагончик. Небольшое помещение, освещенное с обеих сторон широкими окнами, было заставлено неказистыми скамейками с невысокими спинками.

Семён сел на пустую лавку, снял каску и положил её рядом с собой. Никто не разговаривал, атмосфера была ощутимо гнетущая.

Кузьмин взглянул на часы, откашлялся и, не отрывая взгляда от бумаг перед собой, произнёс:

— Похоже, все собрались, не будем тянуть. Я зачитаю информационное письмо.

Он взял в руки лежащий сверху документ и принялся читать текст:

— Уважаемые работники строительно-монтажного управления 625! Сообщаем вам, что за истёкший отчётный период работы управления финансовые показатели значительно снизились. За третий квартал текущего года чистая выручка снизилась на двадцать семь процентов…

Кузьмин продолжал зачитывать цифры, которых никто толком не слушал. Все знали общую картину и ждали только оглашения приговора. За последние полгода СМУ участвовало в двенадцати конкурсах, а выиграло только один. Реконструкция городского дома культуры. Старое здание, не рассчитанное на использование современных автоматизированных систем. Нет, бостоны могли справиться и здесь, но это было дорого, и управление смогло предложить более выгодную цену. Однако на другие заказы надежды практически не осталось. Строительное управление, использующее монтажников-людей, превратилось в реликт.

Всё, на что они могли рассчитывать, это на компенсацию в размере полугодового среднего заработка и оплату стоимости одной стандартной эверлайф-процедуры.

Государство и пыталось защитить людей, потерявших работу в результате появления новых современных технологий.

Защитить от прогресса.

* * *

Положив папку с документами на колени и уткнув голову в стекло автобуса, Семён разглядывал проезжающие мимо автомобили. В большинстве моделей водительское сидение отсутствовало. В тех, где оно было, водители не занимались управлением. Сейчас это считалось опасным чудачеством. Вовсю шли разговоры о том, чтобы вообще запретить ручное вождение. Общественность была с этим согласна. Водителей-людей, угодивших в аварию, клеймили на форумах, как лихачей и убийц. Забавно, ведь людей его возраста было не так уж мало. Большинство из них когда-то сами водили машины. Но сейчас они все твёрдо уверились в одном: человеку за рулём не место.

Профессиональные водители — вот с кого всё началось. Он помнил массовые волнения в Америке, демонстрации дальнобойщиков здесь, у нас. Но прогресс оказался неумолим. Сначала дороги заполнили беспилотные грузовики, затем автобусы, затем такси, и вот, наконец, машины без автопилота стали запрещены. Все кто связывал свою жизнь с вождением, вынуждены были искать себе другую работу.

Взгляд Семёна скользнул вдоль улицы. Сразу было ясно, что поток машин движется под руководством автопилотов, и дело было не только в невероятных по меркам прошлого скоростях. Механические пульсации трафика прошлого превратились сейчас в живой завораживающий танец, который нарушали только лихачи, вздумавшие покрасоваться перед подругой своим «мастерством» вождения. Тоже мне, мастерство! Даже с человеком за рулём автопилот непрерывно контролировал окружение автомобиля, отслеживал расстояние до соседних машин, автоматически поддерживал дистанцию в потоке, а в случае появления препятствия мог принудительно остановить автомобиль. Да и вообще, разве можно сравнивать навыки вождения этой молодёжи с навыками людей, которые проводили за рулём по много часов в день?

Водители, с них всё началось. Он помнил, как радовался тогда, что у него хватило ума заняться квалифицированной работой: такой, на которой можно будет работать до пенсии. Сегодня это звучало нелепо. Но в то время, когда он занимался ремонтом насосно-компрессорного оборудования, мысль о том, что его могут заменить роботы, казалось идиотской. Впрочем, роботы оказались здесь ни при чём. Новые модели насосов требовали всё меньшего обслуживания, ломались всё реже, а ремонтировать их становилось всё сложнее. Очередное поколение насосов оказалось совершенно неремонтопригодным: разобрать их можно было только на заводе-изготовителе, зато производитель давал пожизненную гарантию и эффективность их не имела аналогов. Короче говоря, Семён оказался не у дел, как, в общем-то, и большая часть его коллег. Прогресс неумолим, а основная задача прогресса — облегчать труд людей.

Но горе тем, чей труд оказался больше не нужен…

Пятьдесят лет назад, когда Семён стал строителем в надежде, что хотя бы здесь люди сумеют удержать свои позиции, бостоны уже существовали. Примитивные, ненадёжные. Чтобы довести их до ума, понадобилось просто безумное количество времени. Но когда они достигли достаточного уровня развития, то мгновенно захватили множество отраслей.

Да, с водителей всё началось, но ими это не ограничилось.

Хотя, если быть перед собой честным, они были не первыми. Кучеры, трубочисты, телефонистки. Все эти профессии канули в Лету. Насколько знал Семён, его прадед был кучером. И как раз именно в то время, когда в городах появились автомобили. Как он приспособился? Справился ли? Сейчас уже не узнаешь. Однако в то время имелся лёгкий выход: старость и пенсия. Сейчас этот вариант закрыт.

Раньше у него был выбор. Можно было напиться. Уйти в запой. Этот вариант тоже отпал. Около десяти лет назад, когда генетические апгрейды стали реальностью, правительство предоставило субсидии на оплату услуг Эверлайф всем, кто установит антиалкогольный апгрейд. Семён в то время не мог похвастаться финансовой стабильностью и особой любовью к выпивке он не страдал. Принцип действия апгрейда Семён не вполне понимал, однако вовсю пользовался его благами. Самый крепкий алкоголь создавал теперь лишь чувство приятной весёлости. По настоящему пьяным Семён уже давно не был.

Двое его знакомых отказались от этого апгрейда и даже подвели под это дело какие-то идейные соображения. Их обоих уже не было в живых. Первый заснул под Новый Год в снегу, второй пострадал в драке с другими приверженцами той же идеи. Всё-таки настоящего бессмертия люди пока ещё не изобрели, несмотря на то, что говорилось в рекламе Эверлайф.

Да, вот таким вот образом человечество медленно, но верно избавлялось от тех, кто не соответствовал новым реалиям.

Исчезли пьяницы, исчезли наркоманы. Исчезли воры и мошенники. Нельзя сотню лет подряд ходить по краю и ни разу не упасть. Либо меняйся, либо оставайся в прошлом.

Семён ощущал, будто стоит рядом с водоворотом, в который засасывает всех, кто не принял будущее. Сам он хотел в будущее, но по какой-то причине там ему места не находилось. Он не знал, как измениться, а будущее, похоже, отторгало его.

Наверное, человечество постепенно избавлялось и от тех, кто не нашёл себя.

* * *

Машина остановилась возле его участка. Семён вышел, взглянул вслед уехавшему такси, повернулся и по короткой тропинке побрёл к дому.

Плитка была идеально уложена, газон вокруг ровно подстрижен. К каждому дереву был проложен шланг, по которому система подавала воду и удобрения, если видела в этом необходимость. Большинство деревьев в саду были относительно молодыми. В конце концов, жизнь плодовых деревьев коротка. Лишь одно дерево стало свидетелем постройки дома — огромная липа, примостившаяся возле колодца. Она здорово затеняла участок, но была неотъемлемой частью этого места.

Когда Семён строил этот дом, то рассчитывал, что встретит в нём старость. Сруб-пятистенок, обложенный кирпичом, под шиферной крышей, деревянная баня позади. Небольшой пруд с карасями, чтобы посидеть с удочкой. Что ещё нужно пенсионеру?..

Шифера давно уже не было. Всё-таки он оказался крайне недолговечным материалом. Через пятьдесят лет на него уже стало страшно смотреть. Сейчас крышу покрывают тёмные блестящие панели солнечных батарей. Кирпич тоже со временем потерял вид, и его пришлось заменить на полимерную облицовку, Ленка настояла. Перед этим пришлось ещё укреплять фундамент. Но в тот момент он уже понимал, что выражение «на наш век хватит» потеряло свою актуальность.

Изначально дом топился дровами. Позже печку снесли и установили газовый котёл, который в свою очередь со временем устарел, и его заменил тепловой насос, который обогревал дом теплом земли. Когда его устанавливали, перекопали весь участок, и Ленка тогда ругалась с рабочими и спасала сливы. Тогда она ещё жила здесь, к ним регулярно приезжали дети и внуки, а иногда и правнуки. Сейчас они даже звонили редко. Семён понимал, что винить в общем-то некого, разве что свой скверный характер.

Он подошёл к двери и услышал, как система, опознав хозяина, открыла замок. Он зашёл в дом, положил папку на стол. Со времени отъезда Ленки здесь ничего не менялось. Его всё здесь устраивало и так. Это она проталкивала нововведения, устраивала перестановку мебели и всякие другие эксперименты. В конце концов, она поменяла и место жительства. Она всегда была лёгкая на подъём. Новая жизнь ей хорошо подходила.

Ей постоянно хотелось чего-то нового, она и его непрерывно пихала, пыталась заставить пойти куда-нибудь учиться. Но он не хотел меняться. Когда они только начали жить вместе, его работа кормила их обоих. Он построил этот дом, он помог детям встать на ноги. Когда появился Эверлайф, он продал квартиру и оплатил их первые процедуры. А ведь тогда это было значительно дороже. Он был нужен, и он справлялся. Но потом что-то поменялось. Он отстал от жизни.

Он стал похож на собственный дом. Современные системы автоматизации, новейшее оборудование и отделочные материалы, скрывавшие под собой деревянный сруб, изготовленный методами, известными две тысячи лет назад.

Семён сел в кресло и вздохнул, разложил перед собой бумаги из папки.

Документы о перечислении денежных средств на счёт компании Эверлайф.

Сумма была действительно серьёзной. Обычно стандартную процедуру рекомендовали проходить раз в десять лет. Семёну приходилось откладывать большую часть своего заработка, чтобы по прошествии этого срока иметь возможность оплатить их услуги.

Но кто он такой?.. Те, у кого были деньги, посещали Эверлайф намного чаще.

Говоря простым языком, услуга отматывала назад биологический возраст. Конечно, какие-то изменения отменить было нельзя. Но на практике для обывателя всё так и выглядело. Укреплялся иммунитет, отступали хронические болезни. Исчезал атеросклероз, а значит снижался риск инфаркта миокарда и инсульта, отступала болезнь Альцгеймера, возвращалась ясность мышления.

Эверлайф не был волшебным снадобьем, все вносимые в организм изменения были изобретены, рассчитаны, проверены, испытаны. Всё это стоило недёшево. Корпорация Эверлайф получала невероятно огромные деньги, и направляла их на новые исследования. Процедура постоянно совершенствовалась, а значит и результат становился лучше. Тогда, в самом начале речь шла лишь о замедлении старения, сейчас все говорили о бессмертии.

Те кто не проходил процедуру вовремя… Ну, они не умирали, просто начинали дряхлеть. Просыпались старческие болячки, возрастал риск неожиданно умереть, к примеру, от того же инсульта. Медленнее заживали травмы, тяжелее протекали инфекционные заболевания. Качество жизни ухудшалось.

Все страны гарантировали некоторую максимальную продолжительность жизни, после которой можно было осуществить процедуру за государственный счёт. В богатых странах этот срок был меньше, в бедных — больше. Здесь, у нас, — тридцать лет. Тридцать лет дряхлости в ожидании дозы «эликсира молодости». Семён встречал таких людей и очень надеялся не оказаться среди их числа.

Произведённая оплата Эверлайф открывала перед ним определённые возможности. Он мог использовать отложенные ранее деньги на проживание и на получение нового образования. К этой мысли подталкивали другие документы из папки. Рекламные брошюры ближайших университетов. Масса направлений, куча специальностей. Подготовительные курсы для поступления. Нужно всего лишь подать документы.

Нужно всего лишь признать, что всё, что ты знал раньше, никому не нужно.

Признать, что ты неудачник.

Семён ещё раз вздохнул и закрыл глаза. С этим можно разобраться потом.

* * *

Ближайший центр Эверлайф находился довольно-таки далеко. Автобус остановился возле центрального входа. Семён вышел вместе с остальными пассажирами, остановился и осмотрел здание. За восемь лет почти ничего не изменилось. Всё те же невысокие современные корпуса, всё те же потоки людей, стекающиеся ко входам.

Недалеко от входа группа молодых девушек раздавала входящим рекламные проспекты. Ближайшая девушка улыбнулась и протянула яркий листок. Семён взял его, толкнул в дверь и вошел в вестибюль.

Он подошёл к девушке за стойкой, сообщил свои данные и, прикоснувшись к идентификационной панели, подтвердил свою личность, после чего ему предложили немного подождать. По закону подлости он появился тут, когда наплыв посетителей был максимальным. Попеняв себя за то, что не уточнил заранее оптимальное время прибытия, Семён подошёл к расставленным в фойе для таких как он диванам и расположился на одном из них.

Он оглянулся по сторонам. С десяток сидящих здесь человек занимались своими делами: кто-то уткнулся в мобильный, кто-то, воткнув в ухо гарнитуру, смотрел телевизор. Семён взглянул на листок, который сунула ему девушка на входе.

«Остановим гибель человечества!»

Кажется это не реклама. Листовка была разделена на несколько блоков, оформленных в различных цветах, каждый блок состоял из нескольких параграфов текста и был снабжён крупным заголовком.

«Смерть технического прогресса».

«Власть олигархов».

«Потеря смысла жизни».

«Бесконечные страдания».

Семён удивлённо, даже несколько ошарашено рассматривал текст.

— Неплохо, а? — услышал он мужской голос.

Он повернулся и увидел невысокого мужчину с густой шевелюрой, сидящего на соседнем диване. У того было добродушное улыбающееся лицо.

— Что это такое? — спросил Семён, повернув листовку собеседнику.

— Дефисты. Пытаются добиться запрета эверлайф-процедуры. Представляете? Вы что, о них не слышали?

Семён покачал головой.

— Они, вроде как, не запрещены, но в новостях о них стараются лишний раз не упоминать.

— О нас боятся говорить, — прозвучал женский голос с другой стороны, — нас пытаются задавить цензурой.

Та самая девушка, которая вручила ему листовку. Она указала рукой на соседний диван:

— Разрешите?

Семён пожал плечами. Девушка, одетая в джинсы и светлую рубашку, была молода, наверняка ещё не проходила не одной процедуры.

— Я, может, и против цензуры, но в данном случае, считаю, все средства хороши, — заметил уже не столь добродушно мужчина.

Девушка, пропуская его слова мимо ушей, села на соседний диван и повернулась к Семёну.

— Если корпорацию Эверлайф не остановить, человечество погибнет.

Высказывание, очевидно, предназначено было произвести определённый драматический эффект. Девушка помедлила секунду, затем продолжила:

— Вы знаете, что после распространения Эверлайф-процедуры технический прогресс остановился, новых открытий уже не делается, руководящие посты в науке заняты закостеневшими узколобыми, ограниченными людьми, которые думают только о том, как сохранить собственное место. Больше ста лет назад люди высадились на Луну. И с тех пор, несмотря на все разговоры, никто не сумел этого повторить. Люди забыли о космосе. Международные корпорации захватывают влияние и получают власть над человечеством. Их богатство только растёт, а пределов их жадности не видно.

Девушка выпалила всё это с ходу и сделала небольшую паузу, чтобы перевести дух. Этим воспользовался сосед Семёна:

— А вы, значит, чтобы решить эти проблемы предлагаете убить всех живущих сейчас людей.

— Ничего такого мы не предлагаем! — воскликнула девушка и продолжила свой монолог: — Если раньше на пороге старости основатели корпораций раздавали всё своё состояние на благотворительность, то теперь, рассчитывая жить вечно, они тратят время только на то, чтобы заработать больше денег. При этом простые граждане вынуждены вкалывать, как белка в колесе, только, чтобы оплатить очередную процедуру.

— Вкалывать, как белка в колесе? — переспросил мужчина.

— Жизнь человека — это как хорошая история, — девушка предпочла не услышать комментарий. — А у любой истории есть начало, середина и конец, и если убрать конец, то хорошей истории не получится. Будет только нелепое нагромождение событий. Нужно поставить точку.

— А точка — это смерть?

— Наша цель, добиться закона, который запрещает проходить эверлайф-процедуру людям, достигшим возраста ста лет, но взамен им не нужно будет больше работать, они смогут доживать свою жизнь получая от государства щедрые выплаты за свою долгую рабочую карьеру.

— Это пенсию, что ли?

— И поскольку приток молодых оздоровит экономику, создаст экономический подъём, по эти выплаты позволят людям старше ста лет путешествовать, наслаждаться жизнью…

— Это ж надо было додуматься прийти с подобным бредом именно сюда! — у мужчины уже не осталось и следа жизнерадостности, голос был жестким, лицо напряглось и он не спускал глаз с девушки. — Без эверлайф-процедур люди умирают, понимаете? Умирают. Разваливаются на кусочки. И не нужно рассказывать сказки о щедрых пенсиях тем, кто мог их видеть своими глазами.

— Но так будет лучше для всех! Человечество сможет развиваться!

— Для кого будет лучше? Ведь все умрут! Умрёте вы, умрут ваши дети, ваши родители, все кого вы любите! Что это за интересы человечества, которые противоречат интересам каждого отдельного человека? Прогресс остановился? Как бы медленно он не двигался, я смогу своими собственными глазами увидеть, как люди возвращаются на Луну, ступают на Марс, отправляются к звёздам. И это сделали возможным именно корпорации, которые вы так ненавидите. Они сумели преодолеть даже тупое фанатичное поклонение смерти засевшее в умах обывателей. Это просто безумие, считать, что смерть это здорово!

— Но это естественная часть жизни, человечество развивалось только потому, что сменялись поколения, — не сдавалась девушка.

— Вы хоть раз видели смерть человека? — воскликнул мужчина. — Сомневаюсь, что вам понравится!

Девушка встала, повернулась и, не говоря ни слова, ушла.

Семён, несколько ошарашенный развернувшейся перед ним сценой молчал.

Мобильник, обёрнутый вокруг запястья мужчины завибрировал, и тот взглянул на экран.

— Ну эти хоть дома не взрывают, — пробормотал мужчина, встал и добавил: — Прошу прощения.

Затем он направился к стойке. Похоже, что подошла его очередь.

Семён остался в одиночестве. Он положил на столик перед собой листовку, которую всё ещё держал в руке, несколько минут просидел неподвижно, погружённый в собственные мысли.

«У любой истории есть начало, середина и конец», — всплыли в памяти слова девушки. Наверное она права. В жизни Семёна было хорошее начало и даже, может быть, хорошая середина. С окончанием, только возникли проблемы. Чересчур смазано. Если бы он умер в возрасте семидесяти лет, то остался бы в воспоминаниях потомков достойным человеком, тем, кто не зря ходил по земле. Но конец не наступил, точка не была вовремя поставлена, и теперь тянулись серые годы пустоты.

Наконец Семён встал и осмотрел вестибюль в поисках туалета, который обнаружился в дальнем углу помещения.

Вернувшись в зал, Семён услышал звуки сирены. На телевизионных экранах по всему помещению горели надписи: «Чрезвычайная ситуация, эвакуация здания». Мягкий женский голос вещал через динамики:

— Пожалуйста, сохраняйте спокойствие, необходимо покинуть здание, направляйтесь к ближайшему выходу.

«Ещё и на учения нарвался», — подумал Семён и хмуро побрёл в направлении выхода. Он сделал всего несколько шагов, когда раздался удар.

Пол вздрогнул, и Семён едва не упал. Наверное, именно в таких случаях говорят: земля ушла из-под ног. Он выпрямился, смутно ощущая, что инстинктивно прикрывает руками голову. Освещение погасло, и вокруг стало заметно темнее, несмотря на то, что в стена, обращённая к улице, лишилась всего остекления. Семён ощутил какое-то движение сверху, посмотрел туда и увидел, как вспучивается потолок, как прямо над ним выпячивается плита перекрытия и с протяжным стоном рушится вниз.

* * *

Темнота, пыль.

Пыль везде.

Семёна разрывало от кашля. С каждым вздохом в лёкие попадал, кажется, килограмм бетонной пыли. Семён пригнул голову и попытался дышать через рубашку. Помогло слабо. Ткань была сухой и пропускала порядком пыли. Впрочем, что-то она задерживала. Он пошарил вокруг рукой. Всё покрыто слоем песка, бетонной пылью и острыми мелкими камушками.

Абсолютная темнота.

Семён приподнялся и сел, откинув в сторону острый камень, впившийся в ногу. Нащупал на запястье мобильник. Включил.

Экран покрыт густым слоем пыли. Семён снял мобильный с запястья, развернул, протёр экран об одежду. Включил фонарик.

Падающая плита перекрытия одной стороной упёрлась в пол помещения, а другой то ли зацепилась за стену, то ли осталась в месте своего крепления, образовав узкое высокое треугольное в сечении пространство, ширина которого внизу составляла около двух метров, высота — метров шесть, не меньше. Дальше, чем на пару метров ничего не было видно — мешала пыль.

Кажется, ему здорово повезло оказаться у дальней стены. Семён нажал на кнопку вызова.

— Требуется экстренная помощь. Меня завалило в вестибюле главного входа Эверлайф-центра.

Горло заболело. Семён подавил очередной приступ кашля и посмотрел на экран. В уголке горел восклицательный знак. Сообщение не отправлено. Нет сети.

Семён не мог вспомнить, когда он последний раз сталкивался с отсутствием сети. В обычной ситуации он посчитал бы, что мобильник сломан. Сейчас могло быть всё, что угодно. Хотя… Семён осторожно постучал по мобильнику костяшкой пальца. Ничего не изменилось. Зараза.

Подсвечивая дорогу фонариком, Семён побрёл вдоль плиты. Он обнаружил, что хромает. Левое бедро ощутимо болело — вероятно огромный синяк. Как он его получил, Семён не представлял. Под ногами время от времени встречались крупные неровные валуны, отколовшиеся от потолка во время или после падения.

Вскоре перед ним появился раздавленный плитой стол, за которым принимали посетителей работники центра. Под толстым слоем пыли лежали деревянные обломки, бумага и офисные принадлежности. Семён поковылял дальше.

Среди подсвеченной фонариком пыли, кружившей в воздухе, он заметил на полу что-то ещё. Фигура человека. Девушка. Семён ускорил шаг.

Девушка лежала на спине, совершенно неподвижно. Она вся была покрыта пылью. Голова запрокинута, движение пыли возле ноздрей показывали, то она ещё жива. На её ногах, прямо поверх коленей лежал огромный обломок плиты. Вокруг ног серая пыль поменяла цвет.

На несколько секунд мозг Семёна отказался действовать. Затем, словно, внутри что-то щелкнуло, он поднял мобильник и произнёс:

— Здесь пострадавшая, ей придавило ноги.

Ничего не изменилось. Сети нет. Он поднял мобильник к лицу, открыл и закрыл рот.

— Что мне делать? — беспомощно произнёс он в динамик.

Ответа не было. Никто ему не поможет.

Нужно найти выход.

Он торопливо заковылял вперёд, однако всего через двадцать шагов наткнулся на стену. Это был угол помещения. Прохода нет.

Он вернулся к девушке, опустился на колени, похлопал её по щеке.

— Девушка?

Нет реакции. Без сознания. Он запоздало узнал её, эта та самая дефистка с листовками. Впрочем, сейчас-то какая разница?

— Что же делать-то, — пробормотал Семён и взглянул на обломок. Сначало нужно его убрать.

Обломок тяжёлый, килограмм сто, а может и двести. Но поднимать его не нужно, достаточно отвалить его в сторону. Рычаг использовать не получится — снизу ноги девушки.

Семён сделал несколько неглубоких вдохов, чтобы не закашляться и потянул камень вверх. Тяжесть оказалась больше, чем он рассчитывал. Он приподнял его на двадцать сантиметров, когда понял, что удержать его не получится. Семён попытался подставить колено, но это ему не удалось, и обломок тяжело опустился на место. Девушка закричала.

Крик больше напоминал стон, но казался Семёну невероятно громким. Весь испытываемый им ужас, Семён вложил в следующий рывок. Он продолжал тянуть камень вверх, пока не осознал, что усилие стало легче, валун достиг точки равновесия, после которого готов был кульнуться в сторону. Перед глазами Семёна плыли цветные точки. Он пытался восстановить дыхание и ждал, пока вернётся способность видеть, он боялся, что упавший камень заденет девушку.

Наконец через минуту он толкнул камень и, двигаясь вслед за ним, чуть не упал на девушку. Ему удалось неуклюже перешагнуть её и удержаться на ногах, опираясь одной рукой на глыбу, которая со страшным грохотом рухнула на пол.

Посыпался мусор и песок. Семён испуганно оглянулся вверх, но, кажется, плита осталась на месте. Он повернулся к девушке. Форма джинсов подсказывала, что колени полностью необратимо разрушены. Ткань на глазах становилось красной. Наверное, камень пережимал сосуды и замедлял кровопотерю.

Чёрт, чёрт, чёрт.

Нужен жгут. Единственное, что Семён помнил про жгуты, что под них нужно класть записку с указанием времени наложения. Сколько времени может быть наложен жгут, и что делать, когда назначенное время закончится, он не знал. В памяти проплывали виденные им где-то плакаты с картинками, на которых была изложена последовательность действий, описаны важные моменты. В голове не осталось ничего. Он никогда не имел с этим дела.

Кажется, жгут надо накладывать на голое тело. Нужно снять с неё джинсы. Хотя, как это сделать? Он попытался понять, нет ли в его распоряжении каких-то инструментов, чтобы разрезать ткань. Он встал, чтобы направиться к разрушенному столу, но остановился. Он сможет разрезать джинсы только сверху. Переворачивать её нельзя. Будет ли польза от жгута наложенного поверх одежды?

Лужа крови вокруг ног девушки становилась больше.

Чёрт. Наверное эффект будет в любом случае. Из чего сделать жгут? У него был ремень. Кожаный. Семён быстро снял его, подошёл и просунул под ногу девушки, достал конец второй рукой, продел в пряжку. Ремень оказался слишком длинным. Здесь не было дырочек, чтобы зафиксировать его. Семён затянул его максимально туго, затем просунул свободный конец между натянутым ремнём и джинсовой тканью, попытался затянуть узел. Ремень для этого явно не предназначался. Натяжение ослабло.

Халтура.

Впрочем держит, если не трогать. Нужно только регулярно подтягивать.

На девушке тоже был ремень. Семён расстегнул его и вытащил из петель. Проделал те же самые манипуляции со второй ногой. Этот ремень был тоньше и получилось лучше. Девушка больше не кричала. Она вообще жива?

Он взял её руку и приложил большой палец к её запястью. Рука была ледяная, пульса он не ощутил, но он вообще не умел его определять, глупо было даже пытаться. Он наклонился и посмотрел на пыль возле её ноздрей, кажется, дышит. Но холодна, как лёд.

Она замерзает.

Он снял с себя куртку и рубашку, накрыл её.

Сел рядом с ней и осмотрел свою работу, подтянул ремни.

«А в каком месте нужно было накладывать жгут?» — запоздало подумал он. Что если он должен был перетянуть ногу на десять сантиметров выше или ниже?

Он осмотрел её ноги, лужа крови медленно растекалась. Так и должно быть? Это растекается уже вытекшая кровь? Или он недостаточно сильно затянул?

Он снова ощутил отчаяние и беспомощность.

И внезапно осознал, что до того момента, как их вытащат, он не будет чувствовать ничего другого.

* * *

Семён сидел в машине скорой помощи с кружкой горячего напитка в руках, накрытый странным одеялом, сделанным, как ему показалось из фольги. Оно было необыкновенно лёгким, но здорово согревало. Левая рука была забинтована, как оказалось, он распорол её, когда поднимал камень, но заметил это, только после того, как врач начал обрабатывать рану.

В некотором отдалении от них бостоны разбирали завалы. Семён не смотрел туда.

Он держал кружку двумя ладонями, потому что напиток разливался, когда он пытался взять кружку одной рукой, и это не потому, что ему было холодно. Он автоматически отхлёбывал из кружки не ощущая вкуса напитка, взгляд уставился в одну точку.

В машину вошёл ещё один врач, подошёл к Семёну и положил руку ему на плечо. Семён поднял глаза — это был тот самый жизнерадостный мужчина, с которым они говорили в фойе. Сейчас на нём была медицинская форма.

— Ты как, живой? — спросил мужчина.

— А ты что, врач? — невпопад ответил Семён вопросом на вопрос.

— Хирург, — сказал мужчина и сел напротив.

Они помолчали.

— Она жива? — спросил Семён.

— Она потеряла много крови, — помолчав ответил мужчина. Ни да, ни нет.

Семён не стал уточнять, наверное, испугался ответа.

— Я всё сделал не так, — чуть слышно пробормотал Семён.

— Благодаря жгутам у неё появился шанс, — сказал мужчина. Семён не знал говорит ли тот правду или пытается его ободрить.

Незадолго до того, как их вытащили, когда появилась сеть и мобильный обработал его запрос, система дала общие рекомендации и среди прочего: «прежде чем убирать травмирующий груз с конечностей, необходимо наложить жгут для избежания массивной кровопотери и попадания в кровоток продуктов распада».

Возможно именно он её убил.

Убил своей глупостью.

Он убрал травмирующий груз… Он слабо затянул жгуты. Был простой элементарный способ использовать ремень, но он до него не додумался... Под жгут на самом деле нужно было подкладывать ткань. Хоть это он сделал правильно, ему просто повезло.

— Оказание помощи… Где этому учат?

— Да где угодно… — сказал мужчина и наклонился ближе: — Послушай, парень, не загоняйся ты так, это же не ты взорвал бомбу — сектанты, будь они неладны.

Семён автоматически кивнул. Да, кто-то другой взорвал бомбу, но он, оказавшись в определённом месте в определённое время, имел возможность что-то изменить, мог спасти человека.

И всё же он не справился.

Он уже поверил в то, что никому больше не нужен. Но сегодня от него зависело слишком многое. И он оказался не готов.

Нужно что-то сделать.

Нужно что-то изменить.

У любой истории есть начало, середина и конец. Конец его истории, оказался изрядно смазан.

Пора заканчивать эту историю. Историю статридцативосьми летнего неудачника. Но, чтобы поставить точку, не обязательно умирать. Всё-таки история, которая заканчивается смертью не может быть хорошей.

Нужно измениться.

Измениться и написать историю новой жизни. И кажется, Семён знал направление, в котором нужно двигаться. Он должен научиться спасать людей.

Этим он и должен заняться. Иначе зачем он вообще нужен?

Стемминг

- Приветствую тебя, о великий Глава Ордена Архимагов, хранитель Равновесия и Избранник Высших Сил! У меня для тебя есть задание, достойное тебя и только тебя!

[b]Задание, тип - эпическое, ежедневное.

Убейте 100 красных кристаллических крыс, и принесите их хвосты Архимагу Шмендальфу.

Принять? Да,нет[/b]

- Саша, нам надо поговорить. - я зашел в комнату сына.

- Давай, только быстро. - Саша недовольно отвернулся от экрана и воткнул в меня взгляд своих маленьких глубоко утопленных глаз над толстыми обвисшими щеками. - Я выбил эпик на ежедневке, у меня всего 6 часов на выполнение, не сделаю из-за тебя - это будет капец просто.

Сколько раз я уже говорил с женой о том, чтобы отдать его в спортивную школу, все тщетно. Слова тут не работают. Я пробовал силой оторвать его от компа - истерика, которую он закатил, бумерангом ударила по мне самому. Вика устроила мне часовой разнос, что я тиран и деспот, довел ребенка, не даю ему развиваться, не умею воспитывать, ломаю волю человека, и так далее. Скандалы она умеет устраивать знатно, с тех пор как она прошла свой второй стемминг - акс, она может не повторяясь вещать несколько часов, на любую тему, останавливаясь только перевести дух. Я же тихонько, не подавая вида, слушаю, наслаждаясь ее голосом. Он у нее очень приятный. "Вызывает положительные эмоции, располагает к общению" - так написано в описании ревербамплификатора, стемминга, который она прошла еще до нашей встречи. Думаю, я влюбился в Вику отчасти из-за этого чарующего голоса. В ее работе, директором по продажам, это очень сильно помогает.

- Саша, ты помнишь, что у тебя послезавтра? - Я посмотрел на сына. Видно было, что прошлые разговоры на эту тему он пропустил мимо ушей. - Пожалуйста, прислушайся. Послезавтра у тебя назначен стемминг. Это очень важная процедура. Ты можешь улучшить свой организм, усилить один из аспектов - зрение, слух, иммунитет… Что угодно - в твоей генетической карте указан полный список возможных вариантов. - я положил на край стола папку с распечаткой генетической карты сына. - Выбирай с умом - выбранный стемминг определит твою дальнейшую карьеру, да и всю жизнь. Я знаю, ты не склонен обычно меня слушать, но все же - присмотрись к улучшению метаболизма или аксономультии, как у мамы. У тебя есть возможность стать умным или стройным. Или остаться таким, какой ты есть сейчас, придумать что то свое, пройти своим путем.

-Угу - сын перекинул папку со стола на кровать и повернулся назад к компьютеру. В очередной раз мне не удалось достучаться до его разума.

Понаблюдав немного за бегущей по фентезийным пейзажам фигуркой, я вздохнул и вышел из комнаты. Да, я, видимо, плохой отец, но я люблю его. И в том, что у Сани из трех стеммингов два уже пришлось использовать, отчасти моя вина.

Вика с ногами устроилась в кресле. Положив планшет на широкий подлокотник, она ваяла какую-то очередную презентацию. Пальцы порхали над экраном в бешеном танце.

- Я с ним поговорил. - я знал, что она меня внимательно слушает. - Но он меня так и не услышал, все внимание у него зациклено на его дурацких игрушках. Я думаю, что мы совершаем ошибку, доверив ему самому выбирать. Он же выберет для себя какую-нибудь когнитивную интроспекцию, - и будет всю жизнь мучиться, не отличая игру от реальности.

-Леша, - Вика подняла на меня взгляд. Пальцы ее, словно отдельный живой организм, продолжали порхать над экраном. - Мы и так уже выбрали за него два стемминга из трех. Да, вынужденно, да, без его согласия, но у него осталась всего одна попытка себя улучшить. Что ты ему хочешь навязать? Экпресс-метаболизм? Акс? Пойми, ему ни то ни другое не нужно - это нужно тебе! Так что пусть мальчик сам выбирает. В конце концов - это важнейший выбор - выбор пути в жизни. И ему с одним стеммингом на этом пути придется тяжело, втрое тяжелее, чем людям с тремя стеммингами в одну специализацию.

-Ты про какой путь говоришь? Он же дальше своей комнаты нигде не бывает. Что он может выбрать?

-Ты же читал его генокарту. У Саши отличные задатки в анализе, неплохая дыхалка, и отличная выносливость. Это только то, что стеммится по высшей категории. У него есть масса вариантов, и мы не имеем права лишать его выбора. - Вика прервалась на секунду, погладила меня по щеке, и вновь вернулась к своему занятию. - Иди на кухню, ужин уже готов, сейчас Светка придет.

Я клюнул жену в щечку, и проследовал на кухню. Попробовав кусок ихтятины из борща, котлету со сковородки, я уже совсем было примерился к загодя заготовленной бутылке пива, как в квартиру ворвался бешеный смерч эмоций.

-Привет, па! Привет, ма! - Я был моментально затискан, расцелован в обе щеки, и немедленно посвящен во все важнейшие новости дня - кто пришел на тренировку в разных носках, кто смотрел друг на друга со значением, кто опять забыл сменку и бегал по залу босиком. Все это было озвучено тем же самым чарующим голосом, что и у жены - Светка унаследовала модификацию от матери. И не только эту. Светка - индиго.

Я часто вспоминаю тот поход в центр планирования семьи. Тот кабинет, где мы впервые узнали результат диагностики совместимости…

[i]

…Свет из окна отражался в забавной игрушке из нескольких шариков на веревочках. Веселые зайчики от шариков прыгали по стенам, шкафам, по наглядным пособиям, запрыгивали на стол, соскальзывая на доктора - хозяина кабинета. Стол в кабинете был последней модели - экран во всю столешницу, с голографическим построителем. Доктор вывел над столом схему совмещения геномов, моего и Викиного.

- Смотрите, ваши модификации идеально встроились в геном. Все три стемминга как с одной стороны, так и с другой, находятся в разных частях хромосом родителей. Пересечения нет, то есть в перспективе ваш ребенок может унаследовать все шесть ваших модификаций. И плюс три стемминга - в идеальном случае у ребенка будет девять модификаций. Вы можете стать родителями гения! Конечно, стемминг дает рецессивный признак в геноме, поэтому реально можете рассчитывать на три-четыре мода. Но это все равно замечательно, вероятность отклонения от нормы ничтожна.

Доктор указал в угол голограммы, где светилась вереница нулей поле запятой.

- Но есть проблема, которую я обязан упомянуть. Смотрите, в пятой хромосоме отца - доктор движением руки приблизил часть генома. Сначала ушли за край голограммы и растворились в воздухе номера хромосом, оставив код 5М одиноко висеть в квадратике легенды. Затем пропали названия стеммингов, кроме одного - "митральная амплификация". Мод, радикально, до нуля снижающий вероятность инфаркта и инсульта. С моим слабым сердцем я решил не рисковать и потратил один стемминг на подстраховку. С тех пор я по него нечасто вспоминал - что хорошо работает, о том быстро забываешь думать. И вот она, эта модификация, всплыла в самом неожиданном месте.

-Стемминг вживлен в самое начало цепочки. Обычно ген начинается с особой последовательности - промотора, который является сигналом для РНК о начале кодирования белка. А тут промотора нет, и ген начинается сразу с трех кодонов G. В результате при естественном зачатии с вероятностью 66% возникнет митохондриальный сдвиг, и ребенок получит часть генома с испорченным аминокислотным кодированием.

-Доктор, я ничего не понял. Можно чуть попроще?

-Пожалуй. Вот представьте себе застежку-молнию, каждая половинка ее идеально соответствует другой. - Он вжикнул застежкой на сумке. - А теперь представьте, что в начале молнии возник зазор. И когда замок едет, он двигает этот зазор перед собой. Получится совсем другое состояние молнии. В геноме каждая аминокислота кодируется тремя элементами - нуклеотидами, и если произойдет сдвиг на одну позицию, набор кодируемых аминокислот будет совсем другой. До того места, где шов ДНК восстановится. И что получится в результате, сказать может только Господь Бог. Или теория вероятности. - Доктор улыбнулся.

-И что же делать?

-Я рекомендую вам ЭКО, с управляемым построением генома в пятой хромосоме. Так ребенок гарантированно унаследует митральный амплификатор, а также аксономультию вашей супруги - она тоже в пятой хоромосоме.

Вика напряглась.

-Доктор! Это возмутительно! Как вы можете такое предлагать!

-Простите, Виктория. Мне и самому неловко. Но это вы пришли на геномный анализ на третьем месяце беременности, вместо того, чтобы сделать анализ на совместимость перед зачатием. И тут, к сожалению, медицина бессильна...

Доктор картинно развел руки.

- Так что надейтесь на благополучный исход. Могу лишь порекомендовать сделать ребенку геномный анализ, чтобы уже сейчас получить карту и сделать диагностику. Но я так понимаю, Виктория, вы настроены оставить его в любом случае?

Вика набрала в грудь воздуха - и сникла.

- Простите, Андрей Петрович. Я отказываюсь от анализа, и спасибо вам за консультацию...

[/i]

...За ужином семья собралась в привычном составе. Светка с мамой весело чирикали на своем женском языке, я потягивал пиво, время от времени вставляя какую-нибудь жизненную мудрость из своей богатой практики. Неожиданно хлопнула дверь, и из своей комнаты выбрался доблестный победитель красных крыс. В руках он держал папку с генной картой, которую немедленно кинул на стол.

-Несите другую! Эта плохая! - проворчал он, и скрылся у себя в комнате.

-Ну что, много хвостов нахватал? - ядовито поинтересовался я ему вслед.

Сын обернулся, неразборчиво пробурчал что-то про то, что мы его со своими мелочами отвлекаем от серьезных вещей, и скрылся в комнате.

-Сына, ты кушать будешь? - Вика подскочила следом за ним. Светка немедленно завладела папочкой.

-Так, что тут у нас? Ох ты, Сашка что, уже два стемминга получил? И что это такое - церебральная ревитализация? И про аффикс роговицы тоже никогда не слышала. Пап, что это такое?…

[i]

Шарики на подвесах с лёгким перестуком ударялись друг о друга.

Накормленный младенец тихонько посапывал на руках у жены.

Над столом перемигивалась разными цветами генетическая схема моего сына.

-Вот смотрите - все пространство над столом заняла пятая хромосома. - Мы видим положительный сдвиг хромосомы на семь генов. - Врач по очереди указывал на вспыхивающие части генома. - У ребенка проблемы с перистальтикой, ослабленная реакция, повышенная волосатость на теле, церебральный паралич, ороговение сетчатки, и непереносимость алкоголя.

На Вику было страшно смотреть.

-ДЦП? У нашего сына ДЦП?

-Простите, Виктория. Сожалею, что вынужден говорить такое. Ваш сын не сможет самостоятельно перемещаться, и будет почти слеп. Но зато облысение ему не грозит…

Холодный взгляд врача уперся в ошарашенных родителей.

-Скажите, доктор, можно ли что - то сделать?

-Да, разумеется. Сейчас многие врожденные пороки излечимы. Появились стемминг-модификации для всех упомянутых пороков. Только с волосатостью кожных покровов ученые бороться не научились, вот наоборот-сколько угодно. Остальные дефекты излечимы, смотрите…

На голограмме вспыхивали одна за одной зеленые заплатки, облепляющие изуродованный геном ребенка. Вскоре весь код пятой хромосомы оказался зеленым с небольшими вкраплениями красного между заплатками.

- Вам придется взять на себя ответственность за терапевтическую стем-модификацию. За всю жизнь человек без последствий может получить всего три ортогональных модификации. Если сейчас мы все три используем в терапевтических целях, у молодого человека не останется возможности для генетической социализации.

Смотрите. Первый стемминг возможно делать с года жизни, второй - с 6 лет. Третий - после наступления половой зрелости, с 12 до 15 лет.Как врач я рекомендую вам в первый стем-слот выполнить церебральную ревитализацию. Мышцы ног не успеют атрофироваться, ребенок вырастет со здоровым мышечным каркасом. Во второй стем-слот, в 6 лет - сделайте аффикс роговицы - он вернет ребенку зрение. В третий слот - по результатам наблюдений, либо аксономультию, как у Виктории, либо рефлекс-иннерватор, как у Алексея. Вы согласны с назначенным лечением?

[/i]

-Дэцэпешник! Сашка-дэцэпэшник! - пропела Светка намеренно дурным голосом. - Слепой дэцэпешник!

Когда Свете было 5 лет, Сашке было 10. Сын жутко ревновал родителей к сестре - когда в семье появилась дочка, градус родительской любви к сыну заметно пополз вниз. Светка регулярно терпела от Сашки тычки и затрещины, пока не научилась от него мастерски уворачиваться. С тех пор она не упускает возможности позлить братца, хотя он уже три года как стал нелюдимым жителем виртуальных миров. У девочки феноменальная память, от мамочки.

-Светка, кончай шпынять брата! Веди себя прилично! - рявкнул я. Негодная девчонка показала мне язык и со смехом скрылась в свою комнату, я же налил очередной стакан и развалился на диване перед телевизором. Показывали очередное ток-шоу. Евгенисты, дарвинисты, натурфилософы, натуралисты, трансгуманисты - выберите три пункта, добавьте пару святых отцов из разных религий, ведущую повышенной истеричности, смешайте, но не взбалтывйте - и готов коктейль для мозгов, отлично укладывающийся в схему "с пивом потянет". Вот и сейчас в очередной раз обсуждали инициативу о запрете занимать руководящие должности людям без аксономультии.

-Пап - я вздрогнул. Саня умудрился подкрасться незаметно. Или это ток-шоу так подействовало?

-Да, сына, что такое?

-Расскажи мне про стемминг. Что это такое? Зачем мне его делать?

-Все просто. Вот смотри. У каждого человека есть геном. Это по сути программа, по которой организм строит сам себя. Геном состоит из генов - подпрограмм, для каждого органа своих. Один ген отвечает за производство крови, другой - крепость костей, третий - за рост волос и так далее. Все эти гены выработаны природой, накопили мутации, и неоптимальны. А ученые придумали, как заменить ген из генома человека улучшенным геном, суперсильным.

-То есть стемминг дает суперсилу? Я смогу кидать молнии, как майор Гром? Или летать, как майор Вихрь?

Я улыбнулся:

-И да, и нет, лазерами из глаз ты стрелять не можешь. А вот если ты всю жизнь мечтал играть в баскетбол, но в тебе рост метр пятьдесят - ты делаешь стемминг-ускоритель роста, и вырастаешь до двух метров. И вот твоя мечта сбылась! Или, к примеру, можно убрать лысину. Или лишний вес. Пожалуйста, один укол - и ты длинноволосый мачо. Или можно активировать рост нервных окончаний в нейронах мозга – будешь умный, как наша мама.

- Пап, мне так тяжело выбрать… Можно я завтра в школу не пойду, буду выбирать?

- Ну не знаю… Мама согласилась?

- Конечно! Ты же сам говоришь, как это важно!

- Ну ладно, разрешаю.

Сын радостно вылетел из кухни:

- Мам! Папа согласился!

"Челночная дипломатия в действии" - подумал я, возвращаясь к просмотру телевизора.

***

На следующий день, после работы я решил я решил прогуляться пешочком. Я шел по бульвару, наслаждаясь погожим майским деньком. Самая лучшая погода - при безветрии жарит солнце, а любой ветерок дарит прохладу. Прохожие были одеты уже по - летнему, навстречу мне попались три девчонки возрастом примерно как Света - лет пятнадцать, старшеклассницы. Автоматически мужским взглядом отчеркнул недооформленные подростковые фигуры, полный комплект причесок - блондинка, брюнетка, рыжая - и тут меня как громом поразило. Девчонки не просто похожи - они все три похожи на мою Светку! Если, конечно, та решит поэкспериментировать с имиджем.

В какой-то прострации я развернулся, и пошел за девушками, в почтительном отдалении. Очень скоро девушки свернули с бульвара в тихий переулок, и там скрылись в неприметном особняке. Собравшись с духом, я проследовал за ними.

Табличка рядом с дверью гласила:"Специализированная школа - интернат для одаренных детей номер 42 ГУП "Росген".

Собравшись с духом, я открыл дверь и вошел в особняк.

Внутри было по-жилому уютно. Интерьер был обставлен как-то очень по домашнему, кон атриум. Звякнул колокольчик, и в прихожей появился седоватый мужичок в костюме мышиного цвета, с дежурной улыбкой на изрезанном мимическими морщинами лице.

- Добрый день! Я директор-наставник нашего интерната, Семенов Евгений Степанович. Чем я могу вам помочь?

-Добрый день, Евгений. Меня зовут Алексей. Мой вопрос вам покажется странным, но ваши воспитанницы…

Я сглотнул внезапно подступивший к горлу комок.

- Понимаете, я узнал их. Те девочки, которые только что сюда вошли, - я их узнал… Это моя дочь! Разумеется, я понимаю, насколько это глупо звучит, но в своих словах я уверен.

Лицо директора исказила странная гримаса - словнопо сетке морщин пробежали волны неудовольствия.

-По документам родители от них отказались. Что вы теперь от нас хотите?

-Это какая-то ошибка. Мы от Светланы не отказывались, она сейчас живет с нами.

-Хорошо, пройдемте в кабинет, вместе разберемся.

Кабинет располагался в конце недлинного темного коридора под лестницей. Типичный канцелярский стол прошлого века, старомодный компьютер, аккуратные корешки скоросшивателей на полках - кабинет олицетворял собой строгость. Директор жестом пригласил садиться.

-Смотрите, вот это Светлана, наша дочь. - Я нашел в закладках на телефоне видео "Финал чемпионата по спортивной гимнастике среди индиго". На видео Светка крутила свои кульбиты. После окончания программы камера показала крупным планом счастливое лицо победительницы.Директор смотрел с интересом, а в конце удивленно воскликнул:

-Но как такое возможно? Ваша дочь действительно точь-в-точь как наши воспитанницы. Скажите, вы ее генетический отец?

-Да, безусловно! Более того, она унаследовала наши стемминги. По генетической карте это прекрасно видно. Акс, реверб, митрал, соник - вот что у нашей девочки унаследовалось от нас. У ваших так?

-Да, вы правы... Судя по всему, произошло какое - то чудовищное недоразумение. Эти девочки не могут быть вашими дочерьми - на то нет подтверждающих документов. Давайте не будем сейчас рубить сплеча. Обратитесь к вашему ювеналу, чтобы не наделать глупостей. Все документы у нас в полном порядке.

***

Дома все было в порядке. Из комнаты сына разносился грохот разрывов, перемежающийся криками убиваемых монстров, Светка болтала с кем-то по телефону, Вика хлопотала на кухне.

- Викусик, - я как мог тихо подкрался и чмокнул жену. - Вот как ты думаешь, сколько у нас с тобой детей?

- Таааак. Ну и кого из своих баб ты встретил с ребенком? - в глазах жены плясали бесенята.

- Во-первых, это был мужик, а во-вторых, у него три твоих дочери.

Насладившись реакцией, я рассказал жене всю историю.

-…Так что Садальский сказал, что поднимет документы из архива, - закончил я. - Сегодня не обещал, случай сложный, а завтра все разъяснится. Завтра вместе сходим к ювеналу. А что с Сашкой? Он стеммился?

Виктория скривилась:

-Сидит весь день дома, рубится в компьютер. Поговори с ним, он ведет себя безответственно.

Перед дверью в комнату сына я глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду. В холодную, равнодушную воду.

-Александр. Отвлекись от своей игрушки.

-Отстань! - визгливо ответил сынуля, молотя по клавишам.

-Ты у меня сейчас до конца месяца без компа останешься! Выключай все быстро, я сказал!

Сын нажал кнопку выключения на мониторе, в наивной надежде меня обмануть, и с видимой неохотой повернулся ко мне.

-Ты обещал сегодня закрыть вопрос со стеммингом. Обещал - и не сделал. Почему?

В гляделки Сашку обыграть невозможно.

-Отвечай.

-Ты не понимаешь! - нотки истерики. - Я вчера эпик взял, а из-за тебя не сделал! Весь день пришлось потратить, чтобы наверстать! Я могу из топ 10 вылететь! Вся работа за полгода псу под хвост, из-за твоих дурацких стеммингов! Я не могу отвлекаться, ты понимаешь? И так отстал, меня уже Лорд Тапок из Стального Легиона обгоняет! Меня в гильдии уважать перестанут, понимаешь?

Я как мог, постарался не вызвериться.

-Саня, мне плевать на твои дурацкие рейтинги в твоих детских игрушках. Ты мне обещал. Ты обещание не выполнил. Я не допущу, чтобы мой сын оставался инфантильным дебилом до пенсии. Поэтому, если до завтра не определишься, пойдешь стеммиться аксом! Ты понял меня?

На Сашкином покрасневшем лице нарисовалась смесь злобы, разражения и обиды.

-Он понял - мягко сказала Вика. Жена незаметно вошла в комнату. - Леш, дай я с ним поговорю.

Я вышел в гостиную, прикрыв дверь. Впрочем, с моим генетически усиленным слухом, я все равно слышал все, что происходит в комнате сына.

-Саш, для тебя действительно так важен этот рейтинг, что ты из-за него готов поссориться с папой, и сломать себе и нам жизнь?

Саня всхлипнул.

-А кто в этом рейтинге кроме тебя есть? Расскажи, - заинтересованно спросила Вика.

Сын рассказывал минут десять, сначала скованно, потом все больше распаляясь. Какие-то поля, арены, курганы, - я потерял нить монолога почти с самого начала. Виктория, мягко поддакивая, умело вела разговор, словно серфер, оседлавший гребень волны.

-Саша, получается, ты уже в топе полтора года. В гильдии ты год как глава рейд группы. И за это время состав ребят из рейтинга поменялся уже трижды. И состав лучших групп дважды. Правильно?

-Да, да!.. - Сын горел желанием продолжить, но Вика его остановила.

-В рейтинг входят самые лучшие ребята из всех. Правильно?

-Да, мы самые сильные!..

-А как ты думаешь, куда уходят те ребята, которые были в рейтинге до вас?

-Не знаю, это неважно! Самые сильные - мы!..

-Так вот. Рейтинг игры - это только начало пути. И самые сильные люди понимают это и уходят выше, просто исчезают из рейтинга. Растворяются в высоте. Понимаешь? Ты застрял в топ 10, тебе надо быть еще сильнее, лучше. Сделать над собой усилие, вытянуть себя на уровень выше. Сделай это, и ты сразу станешь сильнее и лучше всех в твоем рейтинге! Понимаешь?

-Да, мам, кажется, понимаю…

-Так что сегодня подумай, кем ты хочешь стать - а завтра стань им!

Хлопнула дверь, Вика подошла и села рядом со мной.

-Фух. Тяжелый разговор получился. Меня дистрибьюторы так не выматывают.

-Может, отдадим Сашку в дистрибьюторы? У него талант.

-Не, для этого нужно занудство и мерзкий характер, а таких стеммингов еще не придумали.

***

Ювенал подвинул ко мне стопку распечаток.

-Генетическое родство подверждено. Алексей, эти девочки биологически - ваши с Викторией дети. Юридически, как ни странно, все чисто. В момент экстракорпорального оплодотворения часть биологического материала была отчуждена для генопроб, - ювенал подвинул одну из бумаг. Вот, через день фиксируется развитие эмбрионов, самый жизнеспособный выбран для ЭКО. Остальной генетический материал должен быть уничтожен, согласно типовому договору, однако в вашем случае этот пункт был исключен…

[i]

Маятник в очередной раз со стуком ударил в соседний, такой же шарик. Тот не сдвинулся с места. Ряд шариков остался неподвижен, и только самый крайний сорвался с места, описывая привычную дугу. Если не знать, что присходит на другом конце игрушки, самопроизвольное движение можно счесть за маленькое чудо.

-Виктория, Алексей, я рад, что вы приняли правильное решение. Давайте покончим с формальностями и приступим к процедурам.

Врач подвинул ко мне бумаги и ручку. Я собрался уже было подмахнуть документ, но Вика мягко меня остановила.

-А почему отчужденный биоматериал переходит в собственность клиники?

-Дело в том, что часть эмбриональных клеток используется для генетического анализа. Чтобы не было споров о том, что часть клеток зародыша могла бы развиться в ребенка - биоматериал отчуждается на этапе, когда по всем законам он не считается человеком.

Вика с сомнением посмотрела на врача.

-Какой-то темный, путаный пункт.

-Не сомневайтесь. Мы гарантируем высочайший уровень геномодификации. У нас за пять лет пренатальных геномодификаций - ни одного летального случая. Проверьте, если хотите.

-Спасибо, я уже проверила, - Вика улыбнулась и вывела размашистую подпись. Я не стал отставать. - Хорошо, давайте начнем.

-Процедура простая - врач достал из стерилизатора тускло блестящий инструмент, похожий на пистолет, и не спеша зарядил его кюветой из холодильника. - Откройте живот.

Вика подняла блузку. На голостоле отразилась картина, похожая на УЗИ прошлого века. Врач навел пистолет по меткам на схеме, и нажал на кнопку.

-Щекотно,- отметила жена.

-Потерпите немного... Еще минуту… Готово, одевайтесь.

-И когда операция?

Доктор улыбнулся.

-Уже все. Сейчас мы используем неинвазивные методики, я взял у вас одну яйцеклетку - она в кювете. Этого достаточно. Теперь вы, Алексей…

-Я понял уже. Ну хоть журнальчик - то дадите?

-Сегодня придется без журнальчиков, насухую.

Улыбаясь, доктор перевернул каверну. Раньше она стояла розовой стороной, а теперь встала голубой. - Спустите штаны.

[/i]

-В результате мы имеем интересный казус. Девочки, в которые развились эмбрионы, остались во владении клиники и поступили в приемник-распределитель РосГена, как юридически не имеющие родителей. Вы можете заявить родительские права на ваших биологических детей, однако вам придется заплатить полную стоимость пансиона за 15 лет.

Юрист достал из пачки очередную бумагу - смету.

-Сколько??? - глаза сами собой округлились. Это за содержание троих детей?

-Вообще-то, за шестнадцать.

***

Двери нашей представительной делегации открыл сам директор интерната

-Евгений Степанович, это моя жена Вика. Биологическая мать ваших воспитанниц. А это наша дочь, Светлана.

-Чем могу быть полезен?

-Ситуация выяснилась, наше биологическое родство удостоверено. Мы бы хотели познакомиться с нашими детьми. Если возможно.

-Девочки сейчас заняты. Если хотите, я позову Олю, вы пообщаетесь, пока остальные закончат. Скоро перерыв на обед, там вы со всеми и познакомитесь.

-Хорошо.

Директор пригласил нас в свой кабинет. Мы расселись в ожидании хозяев, и они не заставили долго ждать. Вошел директор в сопровождении нашей Светки… Если бы Света покрасилась в брюнетку, отрастила волосы до середины спины и надела очки в тонкой оправе.

-Здравствуйте, - сказала Светка. - Меня зовут Оля.

Доча уставилась на Олю. Видно было, что она прикидывает, насколько ей пошел бы такой цвет волос.

-Евгений Степанович объяснил нам ситуацию. Зачем вы хотели нас видеть?

-Оля, дело в том, что мы готовы заявить воссоединение.

-Не думаю, что нам это интересно.

-Почему? Вы не хотите жить в семье?

-У нас есть семья, большая и дружная. Мы здесь ни в чем не нуждаемся.

-И как вы тут живете? Чем занимаетесь?

-У нас обучение с углубленным изучением биологии. Вы, наверное, знаете, что нам от мамы, - Оля с укоризной посмотрела на Вику, - досталась дефектная пятая хромосома. Я не хочу рожать неполноценных детей. Я хочу сделать так, чтобы мои дети были здоровы! И дети моих сестер! И они тоже этого хотят. А раз современная наука позволяет нам этого добиться – не воспользоваться этим шансом – это преступление против себя самой.

-Вы здесь что, наукой занимаетесь? – удивилась Вика. Вы же молодые еще. Даже институт еще не закончили. Что вы можете?..

Оля снисходительно улыбнулась, блеснув очками.

-Вы не понимаете. У нас образование специальное, профильное. По интересующим дисциплинам я легко посоперничаю с каким-нибудь обычным аспирантом. И я не одна – нас тут шестнадцать таких, шкурно заинтересованных в саморазвитии. Поэтому мы смогли решить нашу проблему.

-Как? – округлила глаза Вика

-Как вы знаете, типичная стемминг – плазмида может внедрить только один ген. А мы нашли способ перенести часть генома длиной до ста генов. Наш стемминг может переписать до половины хромосомы!

-Подождите… Вы уверены? Метод уже проверен?

-Я полностью уверена в результате. Я сама опробовала нашу плазмиду на ДНК моей крови.

Раздался школьный звонок, и сверху в гостиную хлынул неудержимый поток Светок, все в платьях разных фасонов и с разными прическами разных цветов. На их фоне наша Света казалась слишком обычной. Доча немедленно радостно взвизгнула и убежала знакомиться. Вика двинулась на кухню, помогать по хозяйству, я же с директором в уголке неспешно общался за жизнь.

***

Когда мы возвращались домой, уже темнело. Светка вела себя необычно тихо. Вика окинула ее подозрительным взглядом и, достав телефон, набрала Светкин номер.

-Так, Света, это что за маскарад? – строго заявила она.

-Мам, это Лена, можно она у вас поживет пока вместо меня? А я у девочек останусь! Мне здесь нравится! А завтра-назад? Ну пожалуйста!

-Ну ладно. – Вика спрятала телефон. – Значит, Лена?

-Простите, Виктория Андреевна, - девчонка потупила глаза. Можно я у Светы сегодня переночую?

-Оставайся, но в следующий раз – спрашивайте разрешения! Я же волнуюсь!

Сын был уже дома.

-Саш,- с порога крикнул я. - Завтра идем на стемминг! Есть способ сделать тебя нормальным!

-А я и так нормальный – Саша вышел из комнаты. Горло его было замотано влажной марлей. – И я сделал стемминг, как ты хотел.

-Что? Ты?? Наделал??? – я еже все понял, но не хотел верить.

-Я сделал себе жабры! Теперь смогу под водой дышать! Клево, да?

-Ты дебил! Ты конченный! Их же надо в воде держать все время! И до того был никчемным биомусором! А теперь стал еще хуже! – злоба на этого тупого выродка захлестнула меня. – Можно было пойти и сделать тебе нормальную хромосому, а ты вместо этого…

Сашка, всхлипывая, схватил сумку и выбежал в сгущающийся сумерками город.

-Лен, скажи, можно вашим методом сделать четверный стемминг? – успокоившись, спросил я.

Лена покачала головой:

-Отторжение гарантировано. Этот закон мы пока не придумали, как обойти.

Я в очередной раз набрал номер сына. В очередной раз звонок был сброшен.

-Вика, ты смогла дозвониться?

-Нет. Зато он письмо прислал. – жена протянула мне телефон. Я жадно впился глазами в экран.

«Мам, привет.

Я не успел рассказать, когда батя на меня накинулся. После операции мне предложили распределение – на ферму ихтиозавров в Севастополе. Я сейчас в аэропорт, оттуда сразу в кампус. Комнату мне выделили, соседом – мой хороший друг из топ 25. С нами распределились еще две девушки из нашей гильдии. Не волнуйся за меня, у меня все будет хорошо. На выходные приеду в гости. А папе передай, что я ему позвоню, когда он перестанет злиться. Я же знаю, почему он меня не переносит. Я же весь в него - такой же толстый и волосатый!

Терминальное состояние

Анна открыла глаза и, сфокусировав затуманенный взгляд, осмотрелась. Она сидела на стуле в полутемном помещении, напоминавшем подвал старого дома: с потолка свисала тусклая лампочка, по стенам змеились трубы с облупившейся краской, воздух вонял пылью и плесенью.

Голову разрывало от пульсирующей боли, словно в череп вогнали сверло. Анна осторожно дотронулась до лба, с которого на лицо струйкой стекала кровь. Пальцы коснулись небольшой округлой раны: входное отверстие от пули. Затем Анна провела ладонью по затылку, нащупав на нем углубление с влажными развороченными краями. Очевидно, мозг уже восстановился (иначе Анна вряд ли смогла бы соображать), и теперь шла регенерация костей и кожи.

С легким зудом затягивались раны на лбу и затылке, боль в голове постепенно утихала. Анна прикрыла глаза, терпеливо ожидая, когда закончится репарация поврежденных тканей. Она знала, что полное восстановление организма после огнестрельного ранения занимало около часа, и у нее появилось время, чтобы оживить в памяти события, предшествовавшие выстрелу в голову.

День начался как обычно – с лекции. Сотни глаз с интересом следили за каждым жестом Анны: она находилась в просторном конференц-зале Института Трансгуманизма, и молодые люди внимательно слушали ее речь. Она стояла перед ними на сцене – стройная молодая женщина с гордо поднятым подбородком и темными волосами, собранными в конский хвост.

Совет Альянса создал подобные Институты во всех мегаполисах. Цель была простой – помочь гражданам Вечного мира принять идею бессмертия. И если те, кто родился более сотни лет назад, уже смирились с этой мыслью, то подростки еще не были готовы в полной мере осознать концепцию бесконечной жизни.

Анна читала лекции в Институтах по всему Альянсу: программа адаптации включала в себя постепенное знакомство молодых членов общества с идеями Трансгуманизма. Вот и сейчас Анна в тысячный раз повторяла заученные слова:

– Сто семьдесят лет назад редактирование генома моллюска Arctica islandica подсказало ученым разгадку секрета бессмертия, – нарочито бодрым голосом проговорила она в микрофон, и динамики, встроенные в стены, разнесли ее голос по аудитории. – Этот моллюск заинтересовал генетиков, потому что являлся самым долгоживущим существом на Земле. В то же самое время другая группа ученых занималась экспериментами с наноботами – мельчайшими механизмами, способными к саморепликации. Объединив усилия, инженерам и генетикам удалось синтезировать наногены – особый вид микроскопических роботов, способных восстанавливать поврежденный организм с помощью мгновенной репарации на молекулярном уровне.

Анна сделала паузу, чтобы глотнуть воды, и обвела взглядом аудиторию: юноши и девушки, замерев, ловили каждое ее слово. Она была символом того, о чем они слышали с детства: когда им исполнится двадцать семь лет, наногены навсегда законсервируют их тела в состоянии идеального физиологического и анатомического развития. Мысль об этом кого-то могла воодушевить, а кого-то – раздавить и уничтожить.

– Почему бы вам не рассказать о проблеме серой слизи? – выкрикнул с третьего ряда мужчина в черной куртке. Анна давно его приметила: в отличие от собравшихся в зале подростков он уже достиг возраста биологической зрелости. Его тощее лицо, казалось, состояло лишь из острого носа, тонких губ и подвижных глазок, делавших его похожим на крысу-переростка.

– Термин «серая слизь» считается устаревшим, – с холодной улыбкой ответила Анна: она не любила, когда какой-нибудь умник перебивал ее отточенную годами речь.

– Но ведь наше бессмертие – это результат активности серой слизи! – снова встрял тощий.

– Вы правы, мой друг. – Анна смерила взглядом оппонента. – Некоторые ученые предупреждали о том, что наногены, выйдя из-под контроля, начнут бесконтрольно самовоспроизводиться, образуя так называемую серую слизь.

– Но ведь так и произошло! – воскликнул тощий. – Серая слизь поглотила каждого человека на Земле!

По залу разнесся взволнованный шепот, и Анна поспешила успокоить подростков взмахом руки.

– В этом нет никакого секрета. Важно понять другое: последствия бесконтрольного размножения наногенов оказались совсем не такими, как предсказывали паникеры, – отчеканила она, и зал, услышав ее твердый голос, тут же затих. – Наногены не уничтожили человечество, а наоборот – сделали его бессмертным, образовав единый Наноматрикс, куда записан геном каждого из нас. Смерть индивида невозможна: если человек, поглощенный Наноматриксом, по какой-то причине погибает, то наногены тут же приступают к регенерации поврежденного организма. Ученые назвали это явление экофагией, а Наноматрикс стал синонимом термина «серая слизь», который больше не употребляется.

– Похоже, вам нравится, что внутри людей копошатся миллиарды крошечных тварей, – фыркнул тощий.

– Многим до сих пор трудно это принять, – согласилась Анна. – Поэтому я выступаю по всему Альянсу, чтобы объяснить новую реальность, в которой мы оказались. Первые годы человечество, поглощенное Наноматриксом, переживало экзистенциальный кризис. Мы поняли, что навсегда застряли в своих телесных оболочках. Все, о чем учили нас мировые религии, оказалось бессмысленным: нет никакой загробной жизни, есть только новый Вечный мир, и каждый из нас будет жить в нем бесконечно долго.

Ее слова прозвучали в полной тишине. Даже тощий, казалось, проникся ими, внимательно глядя на Анну.

– После открытия наногенов все, к чему привыкло человечество за тысячи лет существования – смерти, болезни, войны, – стало неактуальным, – продолжила Анна. – На Земле начались беспорядки и волнения, нашу цивилизацию захлестнули массовые самоубийства, которые ни к чему не приводили: Наноматрикс восстанавливал всех погибших людей. Но мы нашли спасение.

Анна сделала еще одну драматическую паузу и, заметив легкую ухмылку на губах тощего, добавила твердым голосом:

– Во многих странах к власти пришли партии, проповедующие идеи Трансгуманизма. Раньше, в старом мире, их идеалы и цели казались смехотворными, но именно они дали человечеству ответ на вопрос, как жить дальше. Страны, восставшие из хаоса под знаменем прогрессивных идей, объединились в глобальный Трансгуманистический Альянс. Вы являетесь его счастливыми гражданами. Теперь мы живем в эпоху Трансгуманизма – в эпоху рукотворного Вечного мира. Мой муж, Мирон Бранат – один из ученых, синтезировавших наногены, однажды сказал: «Нет рая на небесах, но есть рай на Земле, и мы создали его сами». Я полностью с ним согласна.

Анна замолчала, озарив собравшихся фальшивой улыбкой, и зал взорвался аплодисментами. Она вцепилась ладонями в края кафедры, чтобы не упасть: ее затошнило от собственных слов, и голова закружилась при виде восторженных взглядов рукоплескавших ей парней и девчонок, для которых она с детства служила воплощением идей Трансгуманизма. Радостно аплодируя Анне, они еще не представляли, какого это – существовать вечно.

Лекция закончилась. Анна стояла у служебного входа Института, с отрешенным видом нажимая кнопку на пульте вызова беспилотного ховера, оставленного утром на парковочной площадке. Позади нее пролегала магнитотрасса, над которой с тихим гулом проносились ховеры жителей города.

Занятая мыслями о кризисе идеологии, с которым столкнулся Альянс, Анна не заметила, как с громким рокотом перед ней опустился старый грузовой ховер. Поднялась его дверца, и двое мужчин в темных костюмах и балаклавах, закрывавших лицо, выскочили из машины. Анна не успела даже вскрикнуть, когда один из них наставил на нее пистолет с глушителем, и черная вспышка испепелила сознание.

И вот теперь Анна находилась в темном подвале, куда ее доставили похитители. Наногены завершили регенерацию тканей, и, когда боль в голове окончательно утихла, Анна услышала, как скрипнула дверь. Через мгновение в желтом конусе света появились двое мужчин в темных одеждах. Одного из них Анна узнала – это был тощий человек с крысиным лицом, задававший неудобные вопросы на ее лекции.

– Прощу прощения за наши варварские методы, – сказал он с кривой улыбкой. – Впрочем, вы прекрасно знаете: выстрел в голову не причинил бы вреда.

– Могли бы просто пригласить меня прокатиться. – Анна дотронулась до головы: на коже лба не было и следа от раны.

– Мы не были уверены, что вы согласитесь, – вмешался второй похититель – темнокожий, мускулистый, с тяжелым взглядом из-под мощных надбровных дуг.

– Зачем весь этот спектакль?

Тощий переглянулся с подельником и, наконец-то перестав улыбаться, ответил:

– Кое-кто хотел бы с вами поговорить.

Похитители отступили в полумрак, и в конусе света возник невысокий коренастый мужчина с широким лицом и раскосыми глазами, облаченный в длинную черную накидку, напоминавшую монашескую рясу. Он не отбрасывал тени, и Анна догадалась, что перед ней спроецировано голографическое изображение.

– Здравствуйте, Анна, – сказал мужчина спокойным, немного певучим голосом, словно давно привык говорить не спеша и обстоятельно. – Вы наверняка меня узнали.

– Танат, – не веря своим глазам, проговорила Анна.

Никто не знал его настоящего имени. Танат был главой запрещенной в Альянсе группировки, целью которой являлся подрыв устоев и идей Трансгуманизма. Танат и его сподвижники находились в розыске. Они тайно перемещались из одного города в другой, раз в год устраивая теракты в День Провозглашения Бессмертия. Грядущий праздник (его собирались отмечать завтра) наверняка не стал бы исключением.

Методы Таната и его последователей были столь же фанатичными, как и их консервативные взгляды: они взрывали представительства Совета Альянса, похищали и убивали его членов, устраивали массовые самоубийства. Эти действия не приносили результата: Наноматрикс восстанавливал всех взорванных, застреленных и отравленных жертв, словно издевательски опровергая малейшую возможность достижения конечной цели группировки Таната – абсолютной и окончательной смерти.

– Я давно вас приметил, – оценив замешательство Анны, заговорил Танат. Он мог находиться в тысячах километров от нее, но даже на столь огромном расстоянии его голографический взгляд, казалось, прожигал до самого нутра. – Таких лжецов и лицемеров, как вы, еще стоит поискать. Вы читаете лекции по всему Альянсу, но уже давно не верите собственным словам.

– Продолжайте. – Анна вздернула голову, сцепившись взглядом с Танатом. – Я смотрю, вы неплохо меня изучили.

– Мы знаем, что ваш муж, Мирон Бранат, будучи одной из шишек в Совете Альянса, пытался замять постыдные факты о ваших самоубийствах.

Слова Таната словно ледяной водой окатили Анну: она надеялась, что никто не узнает о ее тайном стремлении достичь смерти.

– Вы пять раз пытались покончить с собой, – продолжал Танат, наблюдая за реакцией Анны. – Разве это не иронично? Вы промываете мозги подрастающему поколению, но при этом сами только и думаете о том, как бы поскорее сдохнуть.

– Может быть, мне просто скучно? – возразила Анна, но тут же осеклась, когда поняла, что ее попытки оправдаться перед Танатом выглядят беспомощно и глупо.

– Анна, вы – первый бессмертный человек в истории, – спокойным тоном проговорил Танат, словно не обратив внимания на ее реплику. – И вы помните времена, когда жизнь неизбежно сменялась смертью.

– Это время навсегда ушло. – Голос Анны дрогнул.

– Я так не думаю. У нас есть шанс восстановить равновесие. Вернуть гармонию.

– Устраивая теракты? – фыркнула Анна. – Массовые самоубийства? Вы ведь знаете, что все это бессмысленно.

– Вы тоже это знаете, но это вас не останавливает. – Танат чуть подался вперед, и складки его рясы шелохнулись. – В отличие от вас, Анна, мы не стыдимся наших устремлений. Мы хотим покончить с Вечным миром. Вернуть в него смерть.

У Анны закружилась голова: в словах Таната крылось то, о чем она так долго мечтала, но не решалась признаться. Ей осточертел этот мир, и она жаждала разрушить его до основания – вместе с собой.

– Посмотрите, до чего мы докатились. – Танат развел руками, и Анна невольно обвела взглядом полумрак, окружавший пятачок света. – Человечество всегда мечтало о бессмертии. Мы думали, что вечная жизнь станет залогом новых свершений и покорения космоса. Но что получилось на деле? Мы задыхаемся друг от друга. Нас так много, что мы не знаем, куда бежать и где спрятаться – и прежде всего от самих себя.

– И вы хотите это исправить?

– Анна, я предлагаю вам окончательное решение.

– Почему именно мне?

– На протяжении ста семидесяти лет вы были символом начала Вечного мира. – Танат зловеще улыбнулся. – Теперь вы станете знамением его конца.

Слова Таната пробудили воспоминания. Потоком мутной воды они хлынули в мозг, и образы прошлого возникли перед глазами…

Анна родилась в религиозной семье. Ее детство было наполнено верой: ежедневные походы в церковь, заставленная иконами квартира, молитвы по утрам и вечерам, занятия в воскресной школе.

Когда Анне исполнилось шестнадцать, родители взяли ее на паломничество в монастырь, затерянный далеко на севере. Вместе с другими прихожанами церкви они затемно отправились в путь на арендованном автобусе. Ночью прошли дожди, а на утро ударил первый октябрьский морозец: ухабистая дорога, изгибами рассекавшая стылый лес, напоминала стекло. Водитель вел автобус аккуратно, и не было его вины в том, что случилось дальше: на очередном крутом повороте со встречной полосы вынесло огромный бензовоз.

Анна с родителями сидела в конце салона – их подбросило вверх и вперед, когда с громким скрежетом автобус врезался в бак бензовоза.

Лежа на полу с рассеченной от удара головой, Анна слышала вопли, но не могла потом вспомнить, кричала ли сама. Кажется, мама корчилась от боли рядом и сжимала ее руку, а потом что-то громыхнуло – как будто над головой взорвался фейерверк, – и пламя заполнило салон автобуса, пожирая и живых, и мертвых…

Позднее кто-то из врачей сказал Анне, что паломникам очень повезло (если можно назвать везением гибель сорока трех человек): авария произошла недалеко от города, и вертолеты спасателей быстро доставили раненых в больницы.

Анна находилась при смерти: переломы позвоночника и рук, ожоги всего тела и дыхательных путей, множественные порезы и травма глаз не оставляли шансов на выживание. В бессознательном состоянии ее госпитализировали в Центр экстренной медицины, где недавно в рамках экспериментального проекта группа ученых синтезировала наногены и теперь подбирала тяжелых пациентов (как говорили медики – «уходящих») для испытания нового вида терапии.

У Анны не было других родственников, она осталась сиротой, а потому спустя несколько дней, когда ее состояние стабилизировалось, и врачи уладили все юридические тонкости, началось лечение: тонкая игла проткнула вену, и серого цвета раствор, кишащий микроскопическими механизмами, влился в кровоток.

Первой генерации наногенов потребовалось сто сорок восемь часов, чтобы полностью восстановить организм Анны. Врачи были ошеломлены результатом. Столпившись возле койки, на которой лежала очнувшаяся после искусственной комы целая и невредимая шестнадцатилетняя девушка, они не могли поверить своим глазам – как и не могли представить, что спустя сто семьдесят лет последнее поколение наногенов – одиннадцатое по счету – будет способно регенерировать организм человека за пару часов.

Анна, поджав колени к груди, испуганно рассматривала врачей, сгрудившихся у ее койки. По их изумленно-восторженным лицам она понимала, что они стали свидетелями чего-то по-настоящему фантастического – чуда, созданного не Богом, но человеком.

Среди людей в белых халатах Анна заметила рослого молодого человека с копной взъерошенных волос. В отличие от коллег, смотревших на девушку как на лабораторную крысу, невесть каким образом избежавшую смерти, он глядел на нее с теплотой и благоговением – как на символ надежд, ставших реальностью. «Мирон Бранат», – прочитала Анна на бейджике, прицепленным к лацкану халата. Она удивилась, каким зорким стало ее зрение: с детства они носила очки, в которых теперь не было надобности.

Анна оставалась в клинике под наблюдением врачей. Несколько недель ей не сообщали о судьбе родителей. Когда Анна узнала, что они погибли, она сняла крестик и больше его не надевала…

Доктор Бранат не отходил от Анны ни на шаг: он стал не только ее личным врачом, но и близким другом. Долгими зимними вечерами, пока Анна находилась под наблюдением, они проводили время в палате, делясь друг с другом историями из жизни. А через четыре года, когда Анне исполнилось двадцать, Мирон сделал ей предложение.

Тем временем эксперименты продолжались: ученые вводили наногены другим тяжелым пациентам, поражаясь фантастическим результатами. Рак, атеросклероз, аутоиммунные и системные заболевания, пороки развития, травмы, инфекционные процессы – казалось, не было такой патологии, с которой не смогли бы справиться неутомимые микроскопические роботы.

В тот день, когда Анна и Мирон прилетели на Крит, где собирались провести медовый месяц, из Центра пришло сообщение: третья генерация наногенов, введенная группе новых подопытных, оказалась способна к саморепликации и вышла из-под контроля.

С того момента мир навсегда изменился. Люди, пораженные наногенами, стали бессмертными, и Анна, будучи невольным источником этих перемен, проклинала тот день, когда врачи спасли ее жизнь.

Танат кивнул тощему, и тот по команде протянул Анне инжекторный пистолет, заправленный стеклянной колбой с черной матовой жидкостью.

– Это ингибитор, – пояснил Танат, когда Анна взяла в руки оружие. – Вещество, способное остановить наногены внутри человека.

– Это невозможно. – Анна рассматривала устройство: металл и стекло холодили кожу рук. – Когда Наноматрикс захватил человечество, научные лаборатории по всему миру вели разработки веществ-ингибиторов, но все попытки избавиться от наногенов оказались неудачными.

Танат улыбнулся: между узких губ блеснули влажные зубы.

– В отличие от других ученых мы более терпеливы и внимательны. Проанализировав информацию, накопленную о серой слизи с момента ее появления, мы заметили одну деталь: травмы, полученные людьми во время аварий на магнитотрассах, под действием наногенов заживали медленнее. Разница была небольшой – всего две минуты. Но сам факт расхождения в скорости регенерации натолкнул нас на мысль: что, если магнитное излучение мешает деятельности наногенов?

Слушая Таната, Анна вертела в руках инжекторный пистолет с колбой, наполненной вязкой черной жидкостью. Присмотревшись, она заметила гравировку на стекле: «Абаддон».

– Мы приступили к разработке ингибитора, – продолжал Танат. – Сотни безуспешных попыток. Десятки лет работы. Но мы не спешили: впереди была вечность. Наконец, используя особую форму магнетита и специальный токсин, мы синтезировали «Абаддон». Анна, вы держите вещество, способное вернуть миру то, что мы потеряли сто семьдесят лет назад.

– Смерть. – Анна шумно выдохнула и прикрыла глаза: от волнения у нее снова закружилась голова.

– «Абаддон» блокирует действие Наноматрикса в организме человека, – с гордостью сказал Танат, и Анне на мгновение показалось, что его широкое лицо словно засияло. – Чертова серая слизь превратится в ржавый микроскопический хлам, и люди снова станут смертными. – Он замолчал, внимательно глядя на Анну, а затем продолжил медленно и тихо: – Завтра в Лагосе в День Провозглашения Бессмертия состоится саммит по случаю присоединения Африканской Конгрегации к Трансгуманистическому Альянсу. У вас запланировано выступление, призванное воодушевить народы Африки.

– Моя речь будет транслироваться в прямом эфире на весь мир. – Анна кивнула, прекрасно понимая, что от нее требуется.

– Альянс активно преследует членов моей группы, и мы не можем совершить громогласный акт, который потрясет все человечество. – Танат не сводил с Анны глаз: к ее изумлению они горели жутким огнем из восхищения и страха, будто лидер террористической организации видел перед собой не простого человека, а ангела смерти. – Но это можете сделать вы, Анна.

За панорамным окном отеля текла обычная жизнь Лагоса: с громким гулом проносились старые модели ховеров, улицы кишели людьми, спешившими по своим ежедневным делам, и ярко жарило безразличное ко всему раскаленное солнце Нигерии. Длинную и широкую магнитотрассу, отделявшую зажиточные районы от трущоб, украшали баннеры с огромными надписями: «Вместе с Альянсом – в новое будущее».

Анна отошла от окна и вспотевшей ладонью в очередной раз дотронулась до прохладной рукоятки инжекторного пистолета, спрятанного в кармане пиджака. До начала саммита оставалось два часа, и Анна мысленно повторила слова, которые собиралась сказать во время выступления.

Дверь распахнулась, и в просторный, со вкусом обставленный номер вошел Мирон. Высокий, подтянутый, с гладко выбритым лицом, излучавшим уверенность и твердость характера, – он выглядел точно так же, как сто семьдесят лет назад, когда Анна впервые увидела его возле своей больничной койки. На лацкане его пиджака тускло блестел значок в виде раковины моллюска Arctica islandica, ставшего символом Трансгуманистического Альянса.

– Я готова. – Анна коротко улыбнулась мужу и потянулась за сумочкой, лежавшей на кровати. – Можем выезжать.

– Времени еще достаточно. – Мирон пристально посмотрел на Анну, и она узнала этот колкий взгляд: так он глядел на нее в моменты, когда начинал серьезную беседу. – Нам нужно поговорить.

– О чем же?

Анна постаралась изобразить праздное любопытство, но лицо предательски дернулось. Увиливать не было смысла: за сто семьдесят лет совместной жизни Мирон научился читать ее, как открытую книгу. Она отошла к окну и, повернувшись спиной к Мирону, всмотрелась вдаль: широкий проспект терялся в сизой дымке выхлопных газов от старых машин, что еще разъезжали по улицам Лагоса.

На плечи Анны легли тяжелые руки Мирона. Он развернул ее к себе и улыбнулся – той же ласковой улыбкой, какой улыбался ей целую вечность назад, когда она лежала в палате под наблюдением врачей после чудесного исцеления.

– Анна, мы не говорили на эту тему, но… – Голос Мирона вдруг задрожал, а руки крепче сжали плечи Анны. – Я хочу, чтобы ты знала: мне больно каждый раз, когда ты стремишься покинуть этот мир.

Анна отвела взгляд и опустила голову. Она не сомневалась, что Мирон любит ее, даже несмотря на то, что ее поступки служили для него источником раздражения, а сама она уже давно не вызывала в нем былой страсти. Он любил Анну с того самого дня, как впервые увидел ее исцеленной в больничной палате, но любовь эта была сродни неизлечимой болезни, с которой так и не смогли справиться наногены.

– Прости, – обронила Анна.

Мирон горько усмехнулся – и убрал ладони с ее плеч.

– Я знаю, что давно противен тебе. Просто скажи: почему мы по-прежнему вместе?

Анна прикрыла глаза и глухо сказала:

– Кроме тебя у меня никого нет. Оказывается, одиночество еще невыносимее, чем вечная жизнь.

Мирон вздохнул и устало потер лицо. Анна снова отвернулась к окну. После долгой паузы Мирон нарушил тишину, наполненную едва заметным шумом кондиционера:

– Я хочу наконец-то узнать: почему ты стремишься умереть? Хотя бы сейчас скажи мне правду.

Анна ни разу не говорила мужу об истинных мотивах самоубийств. Она понимала, что их разговор в номере отеля станет последним, и другого шанса сказать Мирону правду больше не будет.

– Я часто задаюсь одним вопросом. – Она повернулась к мужу и, скрестив руки на груди, встретилась с ним взглядом: в его глазах тлела обида. – Что, если мои родители были правы, и существует другой мир, в котором теперь пребывают их души? Я бы могла воссоединиться с ними.

– Мы никогда это не узнаем.

– Вот именно. – Анна горько усмехнулась и взглянула на часы, висевшие на стене. – Нам пора.

В помпезном зале, украшенном гербами и флагами, расположились члены Совета Альянса и представители Африканской Конгрегации. Вечно молодые и вечно здоровые, они внимательно слушали выступление Анны – стандартный набор фраз об истоках и успехах Трансгуманизма, все те же самые слова, что она говорила на лекциях для юных граждан Альянса. Вот только финал получился другим:

– Все то, что я сказала, является ложью, которую я произносила более сотни лет, – обведя взглядом зал, провозгласила Анна. – Вы сами это знаете, хотя боитесь признаться.

Она убрала руку с трибуны и нащупала в кармане пиджака рукоятку инжекторного пистолета. По залу волной прокатился взволнованный шепот. Мирон, сидевший в первом ряду с другими членами Совета Альянса, с тревогой взглянул на Анну. Вокруг нее с тихим жужжанием кружили минидроны, транслировавшие выступление в трехмерном формате по всему миру. Вступление Конгрегации в Альянс в День Провозглашения Вечности было крупнейшим международным событием, которое затронуло бы жизни нескольких миллиардов жителей Земли. Навряд ли каждый из них следил за трансляцией, но Анна не сомневалась, что уже через считанные секунды ее скандальное выступление молниеносно разлетится по миру.

Анна вытащила из кармана пиджака инжекторный пистолет с прикрепленной к нему колбой, в которой плескалась черная жидкость. Она поднесла устройство к минидрону, застывшему у ее руки: в глазке видеокамеры отразилось искаженное изображение пистолета. Ропот в зале усилился, у первого ряда появились охранники, но по их растерянным лицам Анна поняла, что никто не знает, какие действия предпринять дальше: прерванная речь амбассадора Альянса могла вызвать в обществе ненужные домыслы и слухи. Но замешательство охраны и правительственных шишек не могло длиться вечно. У Анны оставалось меньше минуты, чтобы завершить начатое.

– В моих руках – вещество, способное вернуть человечеству то, о чем тайно мечтают многие из нас, – сказала она. – Это «Абаддон» – ингибитор, созданный группировкой Таната. Он блокирует действие наногенов внутри организма. К нему примешан мощный токсин, который убьет меня сразу же, как только остановятся наногены. Много лет назад своим примером я показала вам, как можно жить вечно. Пришло время узнать, как достичь конца.

Анна поднесла ствол пистолета к шее – туда, где пульсировала сонная артерия. Охранники бросились к сцене, чтобы остановить демарш амбассадора. Мирон остался на месте: с тоской во взгляде он глядел на Анну, и губы его что-то шептали.

Тихо щелкнул спусковой крючок, кольнуло шею, и инжекторный механизм впрыснул черную субстанцию в кровоток. Танат предупреждал, что действие «Абаддона» окажется мгновенным благодаря убойной концентрации ингибитора и токсина. Так и получилось: не успели охранники подхватить обмякшее тело Анны, как перед глазами у нее потемнело, и сознание испарилось словно капля росы под вечным сиянием солнца.

Когда Анна распахнула веки, взгляд уперся в черноту: голову опоясывал обод, который плотно прилегал к коже и закрывал глаза. Анна сняла устройство, мерцавшее датчиками, и огляделась: она сидела в мягком кресле в гостиной собственного дома. Мирон развалился на диване напротив.

– Ну как? – Он пригубил виски и с интересом посмотрел на жену.

– Я впечатлена, – ответила Анна, с едва скрываемым восторгом глядя на обод. – Потрясающие ощущения и полное погружение!

У нее немного дрожали руки, спину покрывала испарина, а сердце таранило грудь, но спустя считанные секунды наногены привели организм в стабильное состояние. Мирон довольно улыбнулся:

– Вот видишь, а ты не хотела пробовать.

Он перевел взгляд на черную коробку, стоявшую на журнальном столике. Ее украшала серебристая надпись, набранная стильным шрифтом – «ТЕРМИНАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ».

Это был виртуальный симулятор смерти, разработанный по заказу Совета Альянса. Мирон лично курировал испытания. Необходимость в таком устройстве назревала давно: с каждым годом в Альянсе увеличивалось число жителей, безуспешно стремящихся прервать жизнь. Наноматрикс одиннадцатой генерации так быстро восстанавливал организмы самоубийц, что никто из них не мог ощутить желанный миг смерти.

Терпение Мирона окончательно лопнуло после первого суицида, совершенного Анной: в тот день, когда он обнаружил жену болтающейся в петле под потолком их спальни, он понял, что в мире вечной жизни людям нужна хотя бы иллюзия смерти. Все попытки создать ингибитор Наноматрикса провалились, и оставалось только одно – разработать виртуальный симулятор смерти.

– Эффекта полного погружения удалось достичь за счет того, что пользователь «Терминального состояния» испытывает не только смерть, но и проживает сутки до ее наступления, – пояснил Мирон, сделав глоток виски. – В будущих версиях мы хотим расширить этот срок до трех дней.

Анна кивнула:

– В моей симуляции со мной тайно встретился Танат, который разработал вещество-ингибитор. Я умерла с его помощью.

Мирон довольно хмыкнул:

– Искусственный интеллект, подключенный к созданию «Терминального состояния», предложил более тысячи различных сюжетов смерти в зависимости от предпочтений пользователя. В следующих симуляциях ты можешь по желанию уменьшать или увеличивать уровни напряженности или сентиментальности фабулы.

– Я думаю, что сеансы виртуальной смерти пойдут на пользу не только мне, но и другим людям, оказавшимся в тупике. – Анна провела пальцем по внутренней поверхности обода, ощущая выпуклые электроды – источники импульсов, обманувших ее мозг. – Я расскажу о «Терминальном состоянии» на выступлениях.

Мирон поднялся и поставил пустой стакан на столик. Затем взял коробку от симулятора и вытащил оттуда второй обод.

– Я рад, что тебе понравилось. А теперь давай попробуем парный режим.

Цветные сны Agam

I. Рай в погребе

Со мной всё хорошо.

Поправка: иначе быть не должно. Иначе невозможно, нельзя, неправильно. Это надо густо подчеркнуть и повторять. Такая вот мантра.

Я счастлив, как весёлая бумажная марионетка, улыбающийся кусок пластика. Я бодр и здоров – это главное. Так сказал врач.

«Resqum» - вообще отличная штука, если подумать. Серия операций, предназначенная для «спасения» организма. Конечно, наше Спасение - троекратное ура, аминь и ах!

Тебе выжигают больные клетки, ставят протезы, чистят мозг от всякой гнили. И вуаля! – ты больше не умирающий кусок мяса. Ты кусок вполне живой. Ты даже лучше всех прочих кусков. Память, реакция, мелкая моторика. Будешь долго-долго ходить по свету, будешь неприлично счастливым.

«Resqum» - великолепный конвейер, каждый найдёт спасение. И с улыбками разбредутся по миру вечные жиды.

Будущее (Наверное, стоит произносить с придыханием?) наступило.

И меня от него тянет блевать.

Мокрый асфальт расцвечивают далёкие вывески. Под ногами пляшут бордовые, золотые и пурпурные полосы. Я сворачиваю на улицу №4С. Тону в безумии цветов. Сонными китами выплывают розовые голограммы. Неоновые рисунки на одеждах прохожих слепят глаза. И бренды. Конечно, целая палитра пылающих надписей. На каждом здании, за каждым углом:

1. SHikO – сплетение зеленоватых теней, движущихся, как змеиный клубок.

2. Королева IegovaV – холодно-аспидная россыпь вокруг индустриальной башни Korp.

3. Apollo-Adolf – кроваво-красная мантия, стекающая по бесцветной глыбе комплекса «Iss».

Абсурдно-идиотские названия в абсурдно-идиотском мире. Бог умер, да здравствует Бог! Его священной волей я назван Agam. Не как «Адам», а как компания по продаже вкусного галлюциногенного дыма.

Со мной всё хорошо. Жопа миру.

Я иду в тумане из резких ломаных звуков и перемешанных отвратительно-восхитительных запахов. И думаю, что когда-то здесь ездили телеги и стучали по брусчатке копыта лошадей. Давно (я хочу сказать – чертовски давно!). До того, как Кремлеград переименовали в Pirr. Ещё раньше.

Я хочу сказать, настолько раньше, что Москва ещё называлась Москвой.

Сворачиваю прямо перед Apollo-Adolf. Погружаюсь в черноту переулка, оставляя цветастый шлейф вывесок за спиной.

Никто не опоздал. Все трое стояли в назначенном месте в назначенное время. Что тут скажешь? Пунктуальность и терроризм всегда идут рука об руку.

- Порядок? – спрашиваю Кацмана.

Он кивает, разбрасывая по плечам сальные, с проседью, патлы.

- Сомневаешься?

Я не сомневаюсь, конечно же. Трудно представить кого-то серьёзнее людей, объединённых общей ненавистью. Кацман с его безумным староверием. Bo, натерпевшаяся от зажравшейся верхушки. Ммарик (к слову, я понятие не имею, что именно им движет), который готов зубами прогрызть путь к цели.

И я. Потому, что жутко устал от чужих, пластмассовых мыслей. Потому, что так жить нельзя. Потому, что со мной всё отвратительно-хорошо.

- О-па, - Кацман достаёт из сумки перевязь разномастных проводков; тускло отсвечивает металл в центре, - праздничный торт.

Поэтичное имя для бомбы. Собственно, Кацман знал толк только в двух вещах. Взрывы и пустозвонство. Как-то по пьяне он рассказывал, что его далёкий-далёкий предок входил в число людей, создавших ядерную бомбу. Фамилию, правда, не уточнил. Да никто и не спрашивал. Пусть это прозвучит печально, но Кацмана ценили не за болтовню.

- А вот свечки, - он кидает мне квадрат армированной стали. Тяжёлый.

- Импульс? – Ммарик поймал такой же.

- Может и он. Секрет фирмы, - Кацман отдаёт третий квадрат Bo, - главное установите, сенсоры их не унюхают.

Ммарик улыбается. У него это выходит хорошо. В смысле, очень хорошо. Проведи сотню операций, и едва ли выйдет так же. Есть в его улыбке что-то… творческое?

- Камеры мы им сварили, - говорит он, - пройдём, и никто не увидит.

Улыбка кажется такой неуместной. Взорвать целый комплекс, похоронить тысячи людей под обломками. Это – правильно. Так я себе внушал. Это весело? Едва ли.

- Хорошо, - разглядываю каждого по очереди, - заходим, устанавливаем и выходим. Друг друга не ждём. Ставите бомбы…

- Свечки, - поправил Кацман.

- Ставите свечки и уходите. Никто никого не ждёт. Они взрывается по таймеру.

- Импульс, - кивнул сам себе Ммарик.

- Мы разделимся, - продолжил я, - Кацман со мной, а вы…

- Хорошо, - Ммарик переглянулся с Bo. Она улыбнулась ему.

Конечно, улыбнулась – у него мистическим образом получалось внушать какую-то лёгкость, очаровывать.

Ммарик был всем тем, чем не был я.

- Chp? – кивнул Кацману.

- Да, конечно. Да… вот, - он достал два чёрных стержня размером с палец.

Один мне, один Ммарику.

- Ты же сказал, что их три.

- А не, я сказал, - Кацман изобразил возмущение, - про оружие вообще.

- Ну, и что тогда у тебя самого?

- Да чего за допрос? Chp хрен достанешь, я просто взял себе другую убивалку. И вообще…

- Ладно, - я отмахнулся. Если Кацман начнёт свою тираду – считай полдня убито. А у нас со временем не ладилось.

- За нами верх, - говорит Ммарик.

- Да.

- Быстро оформим.

- Хорошо бы. А теперь за дело.

Boкивает моим словам. Что она ещё может? Bo не говорит. Это не физический дефект, она просто молчит. Мы нашли её на задворках Pirr. Лицо – сплошной синяк, шея в крови. На ней было традиционное зелёное платье «ш» - обслуга богатых домов такие носит. На платье хозяева нашили золотым «Bo». Мы не знаем, как правильно произносить («во» или «бо»). Во, наверное.

Она - как это любят немые - не поправляет.

- За дело, - тихо повторил я.

Мы не вершим судьбы мира, не спорим с высоким Советом. Наш маленький бунт локальней. Это скорее ужасный, злой каприз. Выстрел в Милорадовича, пожар в гостинице «Impir», убийство любовника любовницы канцлера. Но мы верим в него, в этот плевок. Что ещё остаётся? Либо так, либо дальше гнить.

А я слишком давно гнию.

***

F411.

Если вы хотите умереть – стоит подумать над другим способом. F411 – это такая паршивейшая болезнь. Ты просто гниёшь изнутри, мозг мякнет, как мокрый хлеб. Плавится память. Привет, ты зомби, но чертовски чувствительный.

К кому-то F411 приходит на изломе жизни, а мне вот повезло. В пятнадцать лет я вернулся домой (мы тогда жили не в Pirr, тот мир был настоящим) и обнаружил, что носом у меня идёт что-то чёрное. Не кровь, а густая тягучая патока. Помню, нащупал в ней плотные комочки.

Меня вырвало.

Ссорились родители. Спорили: позволить ли мне умереть или дать кукольную жизнь мертвеца?

«Resqum» - вспомнить не удаётся. Белые стены, красные крики. Всё. Но я помню последствия. У всего есть последствия. Кто это сказал? Конфуций? Дж. Стоунлон? Плевать.

Представь, что тебя перекраивают, копаются в мозгу, меняют кости. И ты просыпаешься… как бы сказать?! Другим. Калеченным. Мастера знают всё о генетике, они художники в вопросах плоти. Но эмоции дело другое. Чувства никто не защитит.

И я забыл такие простые вещи. Солнечные лучи на лице, утренняя сонливость, томительное ожидание чего-то желанного. Прелесть простых, глупых разговоров, солоноватая боль, текущая по щекам. Даже запахи. Не пропитанные ядом ароматы Центра. Запах мокрой земли, запах сдобы, запах пыли – настоящие. Всё тепло, всё то, что можно назвать родным – вырвали с мясом.

Со мной всё хорошо.

Они калечат, а не забирают эмоции. Ненависть уже не отнять. На своих спасителей? Возможно. На себя? Да, кого ещё винить?! На судьбу? Разве что её. На мир, который я увидел новыми глазами. И он больше не блестел.

- Я чего подумал, - говорит Кацман, - хочу остаться внутри. Ну, когда рванёт – я останусь. Это конец моего пути.

Я знаю, что он не серьёзно. Может, подбадривает себя, может, хочет удивить. Надеется, что я начну отговаривать его. Нет, Кацман! Не нужно. Ты должен жить.

- Как хочешь.

- Ага, - он нервно облизывает губы, - так и хочу… да.

- Дело твоё.

- Ну, не то чтобы я…

- Что-что?

- Ну… - Кацман сжимает собственные пальцы. – Ну, может я и…

- Не хочешь?

- Я ж… Я такого не говорил. Просто…

- Тсс! – я жестом приказываю ему остановиться. – Пришли.

Глянцевый коридор обрывается. Дальше простирается огромная зала, подсвеченная густо-алым неоном. Стены обиты бархатной чёрной сосной. Под пухлым потолком висят жидкие е-огни, источают лазурный свет пополам с морозным паром.

- Мы разделимся, - сказал я, поворачиваясь к Кацману, - ты идёшь по правую сторону, я по левую. У кухонь встречаемся.

- Ага.

- Уверен, что взял дельное оружие?

Он закатывает глаза.

- Сколько ещё повторить?

Сколько потребуется. Кацман хороший парень, но иногда в нём вспыхивает детство. Сейчас, оставляя его самого, я сильно рискую. Он ценит старые традиции, а тут плотнейшее скопление типов с прямо противоположными идеалами. Зацепят, окликнут Кацмана и, чёрт его знает, что будет.

Я в ответе за них. Да? Это волнение? Так люди заботятся друг о друге? Уже и не вспомнить.

- Не привлекай внимание, - говорю ему.

- Ну, я же не в шляпе. Вот был бы я в шляпе, - и Кацман двинулся вперёд, продолжая бормотать, - шляпы, это да. В них ты, как на ладони. Вот шля…

Я тоже шагаю. Проваливаюсь на карнавал абсурда. Мельтешение цветов, для которых и название не подберёшь. Крики шутов с масками из плоти.

Там и тут девушки в бледно-розовых кимоно от «YO’KO» провожают весёлых гостей к столам. Я выхватываю из ароматного тумана всевозможные закуски. От холодный японских блюд XIII века до пылающего оленьего мяса на ja-подносе алой керамики. Ножи с фруцытным напылением вгрызаются в виноградный хлеб, шипят, пузырятся и вспыхивают ядовитой радугой коктейли «ki».

Я иду, и мне навстречу выплывают лица гостей. Искажённые, даже уродливые. С Т-образными хрящами в носу, квадратными двойными скулами, мутно-сияющими глазами. Некоторые расхаживают в прозрачной одежде от «Хрустал» или «moto», другие сияют под ворохом из фосфорной ткани.

- А она не может больше это есть, - говорил долговязый человек в жёлтой клёшке с синей надписью «S.K.A.F.», - Я говорю: ну блюй, гдолка тупорылая. А она… О!

Рядом с ним стоял толстяк. Странноватый толстяк, может впаял себе желудка три-четыре. Есть и такие любители.

- О, мой грустный-грустный друг, - подзывает меня, - не надо там самому бродить.

Тянет мне руку. Жуть – какая длинная. Вытягивал кости?

Расфуфыренные, явно при брендах. Уверен, этот мудак просто нашёл во мне новое развлечение. Разговор за жизнь с бедняком. Спасибо, барин.

- Я? – изображаю удивление.

- Давай-давай.

Толстый улыбается. Зубы у него белые, как кафель.

- У нас тут рисовая водка, – Длинный с любопытством разглядывает меня, - это то, что надо.

- Конпанья, понимаешь? – Толстый говорит слишком медленно. Издевается?

- Меня ждут. Я лучше…

- Откуда ж ты такой? - перебил Длинный.

- Я в другой раз…

- Откуда-а? – напевно. Этим ублюдкам плевать. Они привыкли, что прочие им жопы лижут.

- Из Меры. Потом переехал…

- Ты въпей, - у Толстяка чудной говорок, - а потом рассказывай.

- Рисовая, - Длинный с блаженным лицом принюхивается, - кто тебя в Мере угостит?

Действительно. Как же мне так повезло на ровном месте. Надеюсь, хотя бы Кацман добрался без происшествий. Криков же не слышно. Не слышно? Тут не мудрено оглохнуть.

- В другой раз, - давай-давай, придумай что-нибудь весомое, - меня ждут.

Чёрт. Уже было.

- Так и мы тебя ждали.

- Да, - Толстяк подмигнул розоватым глазом, - мы дожидательно ждали третьего собутыля.

Он пьян или что? Ладно, просто идти.

Начинаю двигаться дальше. Медленно… Длинная рука хватает за плечо.

- Ну, это уже неуважение.

Я думаю достать Chp. Переломать урода в двадцати местах. Потом начать беспорядочно шмалять во все стороны. Интересно, скольких я убью, прежде чем прилетят дроны? Нет! Возьмут меня – возьмут и остальных. Нужно выкручиваться.

Стряхиваю его руку. Можно было бы накричать, но кто знает, что произойдёт – начнись скандал.

- Давайте без вот этого, - стараюсь говорить мягко.

- Ну, только не без уважение, - ворчит Толстяк, - мы уважительно, ты, как мы. Мм?

Липкая ситуация. Других слов нет.

- Давайте так, - начал я, - схожу к своим, предупрежу и вернусь к вам, а?

- Лучше все вместе пойдём, - Длинный уже сгрёб со стола свою рисовую водку, - большая компания она лучше… маленькой.

Глубоко завернул. Этого я как-то не учёл. Такие за тобой до дома потянутся. Скальпелем не отрежешь.

- А тут всё в порядке? – женский голос.

Я разворачиваюсь. Невысокая, лицо приятное и (о чудо) без хреновых изменений. И всё бы хорошо, но на ней синий мундир смотрящего. Весь пояс из серебристых шариков. Дроны.

Длинный шутливо отдаёт честь.

- Польщён вашим вниманием. Мы просто болтаем.

- Мы тут… да, - важно кивает Толстяк.

А потом она просто смотрит на меня. Серьёзно так, прямо в глаза. У неё тёмные, без неоновой подсветки. Военная строгость. Вот только рука. Я вижу на её бледной руке i-татуировку. Бело-розовый лебедь движется по кисти и останавливается на запястье. Потом взмахивает крыльями и повторяет тоже самое. Красиво.

- Да, - киваю ей, - мы отлично поболтали. Жаль, теперь нужно идти.

- Но… - Длинный ловит её взгляд и замолкает.

- А вы кого это сопровождаете? – спрашивает Толстяк.

- Мы тут с послом, - говорит женщина, - он…

Хорошо. У них разгорелся разговор, а мне следует поспешить. Вроде ничего не заметила, а это даёт какой-то шанс. Я почти улыбаюсь. Чудо, что тут скажешь?

Лебедь.

Вижу, как на молочной кости тащат сахарную голову леопарда. Пьют пурпурный дым из амфор. Хочется надеяться, что этот пир Валтасаров.

***

Выходит, из нас двоих облажался только я. Кацман ждал за кухнями, как договариваюсь.

- Что-то стряслось? – спросил он.

- Встретились два красавца. Едва устоял, чтобы не пойти распивать с ними рисовую водку.

- Кто-то же должен.

- Ставим?

Мы заходим в полутёмную комнату. Заброшенное ответвление кухонь или что-то в этом роде. Они устроили себе настоящий рай в этом погребе, но даже в раю есть ненужные места.

- Ну, конечно, ставим. У тебя другие идеи есть?

Остаться в Мере. Избежать F411. Утром выходить на балкон и смотреть, как солнце сияет на стеклянных крышах. Увидеть родителей. Когда-то я любил их. Помню, у отца были старинные часы со стрелками. Я брал их и разглядывал, в этом было какое-то волшебство. Помню, мама качала головой и удивлялась, что ребёнок из всех даров техники разглядел чудо в таком старье. В нашем доме пахло хлебом.

Но я больше не знаю, как это.

- Всё ещё хочешь остаться? – наверное, зря спросил. Теперь Кацман точно разведёт свой спектакль.

- Уже собирался, как вдруг страшно захотел съесть прожаренного мяса. В смысле, крепко прожаренного. Ты меня понимаешь?

Я улыбаюсь. Давно не доводилось, а тут…

Красная вспышка чертит резкую линию по стене. Сшибаю Кацмана с ног. Я бросаюсь на землю. Вижу в дверном проёме дрона. Уже не маленький шарик на поясе той девушки. Странная металлическая конструкция. Раскрытыми дроны становятся какими-то… лопоухими. Это, наверное, забавно, но только не когда в тебя стреляют.

Новая вспышка выбивает из стены здоровенный кусок. Каменная крошка брызжет на пол.

Я выхватываю Chp. Хорошо. Навожу. Очень хорошо. И…

Выплывает второй дрон. Он стреляет прямо у меня над головой. Я вижу, как Кацман корчится в пыли. На плитах шипит кровь.

Chp. Первого дрона разрывает мгновенно. Режут стены стальные осколки. Лицо обжигает горячий поток.

- Кацман? – не знаю, зачем я это кричу. Может, никакого смысла и нет. Просто так спокойнее.

Он медленно поворачивается на спину. Рука заползает в сумку.

Новая вспышка. Плита за моей спиной разлетается в щепки. Какой-то обломок проносится мимо меня. Плечо! Рукав разорван, кровь стекает по предплечью. Чувствую тепло на пальцах.

Дрон влетает в комнату серой кляксой. Зависает надо мной.

Его механическое жужжание перекрывает грохот. Резкий хлопок, словно что-то рвёт воздух. И снова.

В руку Кацмана чёрный кусок металла.

Стена рядом с дроном взрывается пылью, стальной каркас задевает, вспыхивают искры. Дрон разворачивается к Кацману. Готовится выстрелить.

Chp в моей руке вовремя разбирает его на детали. Искорёженный металл осыпается на землю, как разбитая ваза.

В воздухе висит тишина. Только мерное всхлипывание Кацмана нарушает идиллию. Я подхожу к нему. В дрожащей руке Кацман сжимает пистолет. Жутко древний. Я понятие не имею, где он такой откопал. Может это староверческая реликвия – дед отдал отцу, а отец ему. Плевать. Похоже, Кацман своё отстрелял.

- П-п-п… - бормочет он. – Па-а… па…

- Папа?

Кацман тычет пальцем в гравировку.

- Парабеллум, - прочитал я вслух.

- О-он самый. Вещь… В-вещь…

Кацман. Тот же болтливый, полноватый Кацман. Только весь в крови. У меня дрожат губы. Чёрт, что за безумие?

- Оч-чень плох… - он кивает на рану.

- Нет. Там… Та чиркнуло.

Обугленные лоскуты мяса выше груди.

«Уже собирался, как вдруг страшно захотел съесть прожаренного мяса. В смысле, крепко прожаренного»

Рвота подступает к горлу.

- Да-а, - протянул Кацман.

- Лежи, хорошо? Я только… сейчас… надо привести помощь.

Он тупо пялится. Глаза совсем телячьи.

- Лежи, всё хорошо.

Я достаю из его сумки «торт», выхожу в коридор. Стены заливают красные огни тревоги, ревёт сирена.

Похоже, Длуше Кацману действительно не суждено выйти из этого дома.

II. Розовые листья

(два дня назад)

Не знаю, как Ммарику это удавалось. Каждый раз, когда он ставил перед собой какую-то задачу – она автоматически становилась важнейшим делом для всех окружающих. Искра разжигала нас, заставляла ловить каждое слово Ммарика, словно он был древним пророком, а мы боговерной толпой горожан.

Проповеди Ммарика.

- Зачем тебе это нужно? – спросил я у него.

- Затем же зачем тебе.

- Что?

Он улыбнулся, словно добрый дядюшка, растолковывающий мудрость нерадивому племяннику.

- Мне до одури всё это надоело, Agam.

- Но…

- Не знаю аргумента весомее. А ты?

Я знал. По крайней мере, так думал. Пустота его слов задевало мою трагедию. Но так было всегда. Там, где мы прорывались сквозь кровь и пот – Ммарик играл. Двигался со своим проклятым танцем среди наших калеченных тел.

- Моя жизнь, - сказал я, - то, что они со мной сделали. Чего лишили.

- И ты решил мстить?

Я осёкся. Так просто тут не ответить.

- Ну… не…

- Конечно, нет, - отмахнулся Ммарик, - кому мстить? Обществу, которое спасло тебе жизнь? Как по мне, полный бред.

Полный. Но как же? Я опустил взгляд. Подходящие слова не приходили. Что это – протест ради протеста? Ненависть ради ненависти?

- Я… теперь не знаю, как сказать.

- Ты удивишься насколько просто. Ну, вопрос прежний: есть ли у тебя аргумент весомей?

И тут всё раскололось. Стеклянный ливень из моих планов, идей, надежд.

Зачем я это делаю?

- Нет.

- Именно, - кивнул Ммарик, мол - урок усвоен, - всё дело в обычном капризе. Мне надоело, тебе надоело. В нашем маленьком раю появилась плесень, запахло гнилью. Ты будешь сидеть среди плесени и вдыхать гниль, Agam?

Я ответил не сразу. Просто стоял, разглядывая трещины в досках под ногами. Столько путей, развилок. Забавно. Вся наша жизнь – просто старая, затёртая и чертовски скрипучая доска.

- Мне снятся только темнота.

- Что? – Марик вскинул бровь.

- Раньше. В детстве – сны был цветными.

- До «Resqum»?

- Да. Я не могу вспомнить – как это, но что-то… что-то там было. Настоящее. Даже когда я просто цепляюсь за эту мысль мне становится легче.

- А наше дело? Как сны с ним связаны?

- Ты говорил про месть? Это не она. Память? Да, я бы так это назвал. Ты сражаешься, потому что нужно что-то изменить. Я – потому, что что-то изменило меня.

Ммарик дал моим словам повиснуть в воздухе. Потом пожал плечами.

- Знаешь, есть таблетки. Они могут такое сотворить со снами...

Он продолжал говорить, но суть спора подошла к концу. Я знал, что Ммарик меня не поймёт, что для него существовала лишь одна точка зрения. И эта точка зрения почему-то никогда не резонировала с его целями и желаниями. Так даже лучше. Что не говори, а именно в этом детском неверии жила вся магия жизни Ммарика.

***

Со мной всё хорошо.

Я несусь по мигающему коридору. Слышу мерное щёлканье за стенами, грохот за спиной. Мне страшно. Да, страх сильнее калечных эмоций. Сильнее всего. Древний исполин, живущий в нас с начала времён. Светящиеся в темноте глаза хищника, пришедшего сожрать кого-то из наших далёких предков. Или куча дронов, летящая за мной, ломаными поворотами. Страху плевать.

Наш страх немного Бог.

Сворачиваю у расплавленной двери. В тусклом свете плавают сожжённые перья. По полу разбросаны выпотрошенные подушки. В центре водяное кресло. Подле него обезглавленный труп. Чуть дальше ещё один. Этот почти добежал до запасного выхода.

- Где они?

Я вздрагиваю. Ммарик выходит из темноты, в руке он сжимает Chp. Рука у него, к слову, вся в крови.

- Где Во? – проверяю каждый угол, каждый закуток темноты.

Там за водяным креслом. Прислонилась к спинке. В полутьме разглядишь не сразу, но она же вся бледная. Да, кожа отдаёт синевой, лицо белое. Во взгляде Во я прочитал мольбу. Прочитал или это только так показалось?

- В неё попали. Задели артерию, я смастерил повязку, но крови она, конечно, потеряла прилично.

Когда-то Во заботилась о ранах Ммарика. Он не рассказывал, кого встретил на улице, но ночью пришёл весь избитый: с красными синяками, треснутыми рёбрами и тремя сломанными пальцами. Во просидела с ним всю ночь. Мы все переживали, но Во явно больше прочих. Конечно, он его любила. Не болтуна Кацмана, не меня – мертвеца с пластмассой в башке. Ммарика – ублюдка, улыбающегося, как святой.

Теперь он платил ей той же монетой.

- Ну! – крикнул он. – Что у вас случилось? Где Кацман?

И тут пришло осознание. Девушка внизу. Она нас вычислила, она позволила мне уйти, чтобы я привёл дронов к Кацману. А Ммарик? Неужели она знала и про него?! Нас съели с потрохами. Моё маленькое чудо оказалось расчётливой ловушкой.

Лебедь.

- Кацман мёртв. На нас вылетела пара дронов. В него попали.

- Да, - в голосе Ммарика не было сожаления, - значит нас трое. Бомба?

- Что? Какая бомба? Надо валить!

- Бомба, - голос Ммарика стал холоднее, - у тебя?

Я кивнул.

- Отлично. Мы тут отлично всё зачистили. Ставим и салют.

- Да что ты несёшь?!

- Спокойно, - он протянул руку, - давай. Рванём вручную. Хватит, чтоб всё здание провалилось. Эти цветные уроды разлетятся, как розовые листья.

Я отвожу руку с бомбой.

- Сдурел? Что ты собрался рвать? Кацман мёртв, Во подстрелили. Берём её и валим.

- Нет, Agam. Это ты сдурел, как мне кажется. Мы стольким пожертвовали, и теперь ты решил уйти…

- Я решил не умирать ради сраного взрыва!

Ммарик тяжело вздыхает.

- Вернёшься к своей великолепной калечной жизни? Ну? Пластмассовое счастье, а?

- Я…

- Тебе же так хорошо гниётся, почему бы не продолжить?

- Ммарик…

Коридор налился шумом. Дроны щёлкают совсем близко.

- Мы всё решили. Мы все знали куда идём, - он больше не улыбался, лицо стало непривычно серьёзным, - я назад не вернусь. А ты?

Пустые, стерилизованные мысли, ложные воспоминания. Мир в котором я не я. Так или… Зачем я это делаю? Это не месть, не ненависть? Зачем?

Да. Чтобы не возвращаться к своему калечному существованию. Только так, только здесь.

Ммарик действительно умел убеждать.

- Здесь Во, - умел, но только не сегодня, - мы не можем решать за неё. Нам сейчас нужно её вытащить.

- Так вот в чём дело? В Во?

Киваю.

- Да.

Я знал, что Ммарик меня не поймёт, что для него существовала лишь одна точка зрения.

Рука с Chp тянется в сторону Во.

- Что ты…

И эта точка зрения почему-то никогда не резонировала с его целями и желаниями.

Чёрный конус на долю секунды загорается красным.

Так даже лучше.

Во падает без крика. Только содрогается всем телом. Ломается, точно игрушечная.

Что не говори, а именно в этом детском неверии жила вся магия жизни Ммарика.

- Я знаю-знаю, - шепчет Ммарик, - но ты должен понимать – она бы не выжила.

Мои пальцы такие слабые. Не получается сжать их. Он вырывает бомбу. Праздничный торт на чужом празднике. Зачем бы мне чужое?

- Это всегда трудно. Но кому-то приходится быть уродом, чтобы другие…

Дроны замерли на местах. Не высовываются. Их наводчики знают, каков риск ошибки.

- От имени Совета, - женский голос. Я уже слышал его. – Прошу вас оставаться на своих местах!

- Видишь, - шепчет Ммарик, - выбора нет.

«Resqum» не настолько плох. Светлые стороны есть. Эта херня позволяет быстрее реагировать.

Ммарик не успевает отшатнуться. Я бью точно в челюсть. Его голова дёргается, ноги запинаются. Выхватываю бомбу из ослабевшей руки и что есть силы врезаюсь ему в грудь плечом. Глухой вздох. Протараненный Ммарик падает на спину. Бьётся затылком о плитку.

Я медленно поворачиваюсь. Дроны уже здесь. Окружают со всех сторон. Она тоже пришла. Мой проклятый Лебедь. Смело. Но ведь кто-то должен успокаивать безумцев, предотвращать катастрофы.

Пальцы сжимаются на бомбе. Забавно. Обычно она несёт смерть всем вокруг, но сейчас я жив только благодаря ей.

- Положи на пол, - у неё мягкий голос. Не умоляющий, но спокойный. Даже ласковый.

Ребёнок взял в руки нож, и мама пытается забрать.

- Я не… - осекаюсь под красным глазом дрона.

- Медленно.

Что за безумие?

- И тогда мы поговорим, - кивает она.

Да, завалимся в угловой ресторанчик и будем болтать про новую кофейную начинку и первых поцелуях. Если меня, конечно, не пристрелят.

Дроны скорее всего склоняются ко второму.

Кацман мёртв. Во мертва. Ммарик – грёбаный психопат. Наш маленький бунт сыграл по необычному сценарию.

- Положи.

Я теперь один. Только я, Лебедь и сотни людей. Интересно, многих уже успели эвакуировать? Сомневаюсь. Такие огромные муравейники обычно медленно функционируют.

- Медленно, - ты, что пошла по второму кругу?

Какой тут может быть выбор? Умереть или УМЕРЕТЬ?

Я ходячий труп, картонная голова. Я не могу вспомнить даже на что похожи сны. Настоящие сны.

- Тебе нужно просто опустить её. Тебе никто не угрожает.

Зачем она всё это говорит? Неужели кто-то правда ведётся?

- Медленно положи, и мы…

А к чёрту!

***

Люди живут, люди умирают. Охренеть как банально, но что сделаешь?! Похоже вся соль именно в мире. Он виноват. Он банален, а мы просто подстраиваемся. Подстраиваться – важнейшее качество.

Люди живут, люди умирают. Монетка подброшена. Крутится, крутится и всегда падает на нас самих, давит. Монетка падает, а я закрываю глаза. Какой смысл в этом жребии? Кто-то давно всё расписал за нас.

Мой Лебедь не соврала. В меня действительно никто не стрелял. Мы даже поговорили, хотя разговор получился слишком коротким, на мой взгляд.

Сейчас я отбываю свой счастливый финал в тюремной камере. Замечательная белизна стен. Навивает воспоминания о «Resqum». Но что поделаешь? Жребий.

Или всё же выбор?

Я… У меня была мысль по этому поводу. Ну, про выбор. Про эти самые трещины в доске нашей жизни.

Мир – хреновая шутка, так уж вышло. Для меня точно. Я лишний на этом странном, ужасно-прекрасном пути. Мы все были такими. Кацман, Во, даже Ммарик. Особенно Ммарик. Сиротливые, озлобленные уроды. Мы думали, что мир вокруг – враг, а мы в роли спасителей. Единственные, кто понимает всю ущербность окружения. Да, на этом мы построили наши догматы. За это мы готовы были погибнуть. Отчасти так и случилось.

Но сейчас я понимаю. На самом деле, удивительно, что раньше не понимал. Не мир был врагом. Это мы сами угрожали всем вокруг, даже самим себе. Не святые в городе безумцев. Лишние – вот и вся загадка.

Пора уже окончательно разобраться с этим.

Смертная казнь, по моему скромному мнению - вещь отменная. По крайней мере, для меня. В ней есть что-то особенное. Что-то переходящее из эпохи в эпоху. Но не буду развязывать демагогию на эту тему.

Главное, что я день за днём жду назначенный срок. С благоговейным придыханием. Теперь я снова помню, что это такое.

Протезы «Resqum» в моём теле больше не работают. Их невозможно отключить сразу, но с каждой минутой ограничители слабеют. F411 я жду, как старую вздорную подругу.

Иногда мне становится грустно. Я вспоминаю всё светлое, всё настоящее.

В моей камере нет окон, цвет стен – пустота. Всё чисто до омерзения.

В моей камере нет окон, но я могу чувствовать запах мокрой земли, хлеба и дождя. Подставлять лицо лучам солнца. Плакать жарко, навзрыд.

А ночью, когда я устраиваюсь на простой, жёсткой кровати – приходят цветные сны. Как в детстве. Просто закрой глаза и…

Со мной всё хорошо.

Цианоз

Веревка набухла от воды, и тяжелой змеей раздраженно терла лодыжку По хорошему, надо было поправить кое-как завязанный узел под грудью, но до Стены осталось совсем немного. Белая громада нависла над головой, загораживая слепое пятно солнцав облаках Казалось, только сделай пару шагов, протяни руку, и упрешься в пульсацию шершавого камня.

Резко дернуло, потом еще раз, с паузой. Мария оглянулась и махнула рукой, показывая, что все нормально, проблем нет. Черная фигура, танцующая в мареве раскаленного от песка воздуха, тоже вскинула руки, и тут же успокаивающе дернуло веревку. Мол, иди дальше, у нас все под контролем, если что — вытянем.

Каменистое дно начало резко уходить вниз, затягивая в темную глубину моря. Холодное течение, идущее с глубины, равнодушно сдавило ноги и ударило мурашками по коже.

Намотав веревку на руку, Мария нырнула в темноту. Остатки воздуха пузырьками выходили из легких, замещаясь горечью морской воды. Мышцы свело судорогой, и она отдалась течению. Все равно принесет куда надо, можно не трепыхаться и поберечь силы.

Рядом промелькнула ошалелая рыба с обглоданными плавниками и выколотым левым глазом. То ли успела приложиться к Стене, но чудом выбралась, а может и просто какой-то хищный гад оставил отметку на память о встрече.

Свет на эту глубину едва проникал, и под водой Стена уже заметнофосфоресцировала, приманивая рыб, планктон, и вообще любую живность, лишь бы содержало углерод для роста.

Чешуйки водорослей на коже тоже почувствовали приближение Стены, встав дыбом и покалывая кожу. Наконец, течение мягко прилепило ее к поверхности, натягивая веревку.

Коснувшись ее, она погрузила руку по локоть, преодолевая упругое сопротивление. И сразу услышала шум в голове. Стена пыталась разговаривать с ней. Это походило на многоголосый тихий гул в зале ожидания. Улавливаешь отдельные слова от проходящих мимо людей, и возникает бесконечно-бессмысленный монолог. Скала звала к себе, стать частью целого, соединиться с остальным человечеством, сделавшим свой выбор. Каждый раз не следовать этому голосу становилось все труднее. Поэтому долго находиться здесь она не могла.

Образы чужих мыслей глушили и отупляли, и Мария начала считать, чтобы не потерять себя в этом потоке. И при этом продолжала вырывать куски из стены.

Откуда-то сверху возник Страж, зависнув в толще воды. Тело-веретено нерешительно крутилось на одном месте, то выпуская длинные отростки-шупальца, то втягивая их назад. Оценивал опасность и пытался наладить контакт, как и всегда.

Мария попыталась кинуть в защитника куском стены, провоцируя на атаку. Не висеть же тут полдня. Доктор и так уже нервничает там, на берегу.

Белая муть распалась в воде на комки и начала тонуть вниз, даже не достав до него. Наконец, Страж кинулся к Марии и крепко прижался,неприлично обхватывая ноги иосторожно облепляя голову кожаной мембраной. Она дернула веревку, и ее потащило назад, раскачивая навстречу течению. Страж вяло трепыхался, словно не мог определиться, то ли отстать и уплыть назад в какую-то свою нору, или все-таки продолжать держаться до конца.

Мария на всякий случай прижала свободной рукой напряженное тело к себе, чтобы добыча не потерялась по пути назад.

Когда воды стало по пояс, она встала и пошла, прижимая к себе ношу и придерживая размокшую веревку. Но не удержалась, и укусила Стража в затылок, где сквозь прозрачную кожу билась артерия. Тягучая патока заполнила рот, забивая сладостью и одновременно обжигая глотку.

Доктор кинулся навстречу, подхватил у нее из рук неподвижное тело стража, и направился к Профессору. Тот лежал в тени потрепанного пляжного зонтика, не проявляя особого интереса к происходящему.

Когда Мария вышла на берег, чешуйки водорослей уже скрутились и начали с треском отпадать. Ноги подогнулись, и она рухнула на песок. Внутри словно ворочался огненный шар колючей проволоки, заставляя работать сердце и легкое.

Потом ее вырвало мокрым и влажным клубком зеленых нитей, вперемежку с шариками крови Стража. Кожа стала светлеть, избавляясь от зеленого пигмента.

- Каждый раз смотрю, и все время поражаюсь, насколько быстро происходит у тебя трансформация назад, в человеческую фазу, - деликатно сказал Доктор, ловко разделывая тушу на широкие полосы. - Вот нам, старикам, нужно пару дней, а у тебя все за час.

Он тоже иногда облизывал пальцы, испачканные в крови жертвы, закрывая глаза от удовольствия. Потом качал головой, словно сокрушаясь, и продолжал резать упругое мясо.

Мария закуталась в полотенце, подхватила моток веревки, и пошла прочь с берега. Но потом остановилась и вернулась к полосе мокрого песка, не заходя в воду.

- Сука...- просипела она, сплевывая в сторону Стены.

Добычи хватало им на неделю, если Страж был небольшого размера, илидаже на три, когда удавалось поймать крупную особь. Их мясо и кровь временно подавляли вездесущий штамп цианобактерий, и тогда они превращались в почти обычных людей. С встающей в полный рост проблемой питания.

Почти вся живность и растения почти исчезли. Все поглотили возникшие в разных местах Стены, перерабатывая органику в подобие кораллов для своего роста. Только стволы деревьев им были не по вкусу, хотя листья водоросли перерабатывали без проблем.

На ужин Мария приготовила курицу. Конечно, это была никакая не курица, а перетертое в пасту мясо, хрящи и кожа Стража, но таков уж был заведенный порядок. На пятничный ужин блюдо должно иметь название. Поэтому сегодня курица,и точка.

Доктор пришел в своем неизменном смокинге и в плохо отстиранной белой рубашке. Профессор никогда не заморачивался с манерами, и ходил всегда и везде в растянутой до бесконечности футболке с надписью «Олимпиада-2121».

- Мария, вы сегодня прекрасно выглядите, - сказал Доктор, и поспешно добавил. - Впрочем, как и всегда.

Профессор, хмуро ковырявший вилкой «курицу», засуетился,и достал из кармана брюк небольшой сверток из промасленной бумаги.

- Вот, - объявил он, вручая подарок Марии - Обходил пятый квартал. В сейфе лежало.

Под пластами бумаги, заботливо окруженная слоями фольги, лежали два овсяных печенья. Раскрошившиеся, с запахом плесени, но еще вполне съедобные.

Пахло ванилью, сахаром и кухней, из той, прошлой жизни, до появления Стен. Ей подумалось, что они походили на эти переломанные сладости. Стена попробовала их, пожевала и выплюнуло на берег, оставив на память о свидании полинявшую кожу, водоросли в хромосомах и пустоту внутри. Накатила даже не тоска, с ней Мария научилась справляться, а скорее острое одиночество. Все эти пятничные ужины трех человек походили на мертвое дерево. Корни умерли, но листья еще зеленеют, продолжая уже бессмысленный, по привычке, фотосинтез.

Она им нужна. Без нее не добыть Стражей из моря. Эти два старика без нее постепенно превратились бы в поросшие водорослями еле-ходящие истуканы. Таких много торчало по всему городу. Их тоже не приняли Стены, и все человеческое внутри них уже превратилось в колонии цианобактерий.

- Вчера видел стайку птиц, - сказал Доктор. - Похоже на воробьев, не успел разглядеть. Летели в сторону Стены, а потом нырнули в море.

- А я не хочу ничего слышать об этом, ясно вам? - взвизгнул Профессор.- Ну хоть раз в неделю можно не говорить об этом? Неужели сложно сделать вид, что мы просто ужинаем. Всего лишь час времени не обсуждать пустые улицы, исчезновение морских гадов и прочую тошнотину. Неужели это так много?

Вилка и нож со звоном улетели под стол, когда он вскочил из-за стола и убежал прочь из комнаты. По лестнице застучали ботинки, а потом внизухлопнула дверь.

- Когда мы тебя нашли на берегу год назад, он предложил оставить тебя, - вздохнул Доктор, поднимая столовые приборы. - Убеждал меня, что ничего хорошего из этого не выйдет. Только отсрочка времени, и суета.

- Ты не говорил мне раньше... - сказала Мария.

- Раньше я и сам надеялся, - усмехнулся Доктор. - А теперь... Нельзя до бесконечности продлевать агонию. Я же вижу, что тебе все труднее охотиться. Да и Стена становится все больше и выше.

Мария промолчала, размазывая пасту по тарелке и смотря в окно на море. Стена торчала в море словно гребень неизвестного подводного животного. Которое ждет своего часа, чтобы восстать и поглотить весь мир.

Она и сама все это понимала, только не хотела произносить вслух. Надеялась на свою уникальность, а может и просто ждала, что все изменится. Стена рухнет, люди выйдут из моря, и а чертовы водоросли исчезнут.

А сколько было надежд и громких слов. Симбиоз человека и природы. Лекарство от всех болезней, ликвидатор голода, спаситель планеты, новый скачок в эволюции. Сначала «позеленели» бедные кварталы. Проросшие на коже чешуйки давали своим хозяевам еду за счет фотосинтеза, и заодно убивали почти все болезни. Первые десять лет ничего не происходило. А потом в один момент, когда количество таких симбионтов превысило какую-то критическую черту, гости взяли своих хозяев под контроль. И стали появляться Стены.

- Что-то будет, не может она вечно расти. - сказал Доктор. - Она же разумная, эта система, в каком-то смысле, и понимает, что разрушает свою пищевую платформу. Как козы на необитаемом острове, сначала все сожрут, а потом сами сдохнут.

- Можно ли и коз спасти, и сам остров? - спросила Мария. - Хотя какое мне до них дело... Пусть разбивается пастух.

- Понять бы еще, кто тут козы, а что кусты, и где пастухи, - усмехнулся Доктор.

- А такие, как мы? - спросила Мария. - Погрешность, или нас для чего-то будут использовать?

Доктор поднялся, и заходил по комнате. Мария никогда не видела его таким взволнованным.

- Не знаю. Загадка. Вообще не ясно, сколько нас таких еще осталось, - пожал он плечами. - По идее, даже если мы какая-то там флуктуация, то почему она нас просто не сожрет? Черт, испортил я всем вечер своими разговорами.

Когда Доктор ушел, Мария долго сидела за пустым столом, и по крошкам, одну за другой, ела печенье. Она долго держала шершавые комочки во рту, размачивая их слюной, а потом тщательно пережевывала и напоследок глотала. Почему-то она была уверена, что это последние овсяные печенья во всем мире, и хотелось запомнить их вкус.

Ночью Марии приснился сон. Она всегда видела один и тот же сюжет, с тех пор, как ее нашли Доктор с Профессором.

Душный, пахнущий бензином и женским дезодорантом салон автобуса. Все сидят с прямыми спинами и смотрят только вперед, никто не разговаривает. Рядом младшая сестра, впереди ма и па.

Потом большая стоянка, с такими же автобусами, только уже пустыми. Мягкий от жары асфальт пахнет машинным маслом и резиной. Примерно в километре виднеется синей бесконечностью море, и что-то белое торчит из воды.

Пляж с зонтиками и лежаками. На песке валяются вещи, объедки и документы. Все идут в воду, а волны выносят на берег мокрую одежду. Отец хмурится, и то снимает часы, то снова защелкивает браслет на руке.

Море ласково обнимает за ноги и подталкивает. Она сжимает ладошку сестренки, и тянет ее за собой. В голове звучит приглашение. Ощущение доброты и спокойствия исходит от белой штуки. Тудаи надо идти. Когда вода попадает в легкие, становится страшно и холодно внутри. Но голос успокаивает, надо расслабиться и все пройдет. Течение несет всех прямо к Стене.

Вот забавный толстяк впереди них, в шляпе и красных штанах. Он словно прилип к белой поверхности, и чешуйки на его коже начали сливаться с материалом, меняя цвет на матовый. Несколько секунд, и на том месте осталась только выпуклость, с едва угадываемым контуром тела. Вверх медленно уплывает шляпа.

Потом и ее прижимает к Стене. Голос оглушает, и кроме него, ничего не слышно. Но у нее не получается стать одним целым. Что-то не так. Чешуйки на коже остались зелеными...

Обычно на этом места она всегда просыпалась. Но сейчас сон продолжался.

Вот рядом возникает Страж. Только крупнее и с каким-то черным оттенком кожи. Он обхватывает ее, точь-в-точь, как это обычно происходило на охоте. Только сейчас Страж говорит. Точнее, ему и говорить-то было нечем, но она слышит его мысли. Он показывает быстрые картинки у нее в голове. Вот Стена, состоящая из песчинок-людей. Песчинки сжимаются в шар где-то внутри стены, и этот шар растет, но в тоже время не меняет размер. Снаружи маленький, но внутри разбухает. Она не поняла, как так может быть, а Страж показывает дальше. Потом шар вроде как разрывает Стену и разлетается на миллионы частей. Частицы летят к звездам по всей вселенной, как семена или песок. Но еще мелькнуло, что если Стена не разрывает, шар угаснет где-то в глубинах, скованный белым материалом. Чтобы разорвать Стену и высвободить шар, требовалось ударить ее снаружи. Но не просто стукнуть, а что-то отдать Стене. Картинки стали непонятными в этом месте.

При этом Страж начал делать странно. Вынеся ее на песчаный берег на волне, он замер на песке, раздвинул ей ноги, и что-то гибкое и тонкое оказалось у нее там, внизу. Мария чувствовала тепло и присутствие постороннего внутри себя. Словно в нее поместили песчинку, немного жгло и тянуло низ живота.

Мария проснулась от духоты. Сон пугал своей второй частью. Она зажгла лампы, прогоняя темноту, и вскрикнула. Ноги облепил песок, а на кровати виднелся мокрый след, как будто кто-то волочил хвост, испачканный в слизи.

Ниж живота отчетлив болел. Хотелось пить и немного подташнивало.

Она настояла, чтобы все происходило на пляже. Доктор поначалу ругался, потом уговаривал, что это глупость и безумие, там рожать. Профессор же молчал, и только тихо поддакивал. Но она и слушать не хотела. Либо так, либо проваливайте. И старики сдались.

Роды принимал Доктор. Он постоянно шутил, и вообще делал вид, что это все пустяки, и бывало в сто раз хуже. Профессор сразу убежал, и Марии стало даже легче, что его нет.

Через несколько минут, как отошли воды, она родила. Быстро, и почти не больно.

- Мальчик, вроде бы, - удивился Доктор, рассматривая кричащий красный комочек.

Он положил рядом с ней укутанного в простыню младенца. Потом появился Профессор, держа в руке небольшую кроватку, сделанную из железной проволоки и отделанную мягкой тканью.

Мария встала с кучи одеял, служивших ей кроватью, взяла ребенка, и села на песок к самой воде, чтобы волны захлестывали ноги.

Доктор примостился рядом, то заглядывая в лицо Марии, то с опаской рассматривая ребенка.

- Что-то скоро произойдет, - сказала Мария, показываяребенка подошедшему Профессору. - Надо только верить.

Веревка терла ногу, но Мария не обращала внимания. Это все уже не важно.

Когда течение прибило ее к Стене, она прижала младенца к белой поверхности. Та податливо прогнулась, а потом сомкнулась без следа. Когда Мария выходила на берег, Стена уже начала осыпаться, медленно оседая и заваливаясь набок.

Цикл

Акушер Григорий быстрыми уверенными шагами подошёл к яйцу номер семь и выключил сигнализацию детектора движения.

- Рита, готовь инкубатор! - крикнул он нянечке, не сводя глаз со светлого эллипсоида, который снова начал легко подрагивать.

Уже сотни раз Григорий видел, как в нижней части яйца появляются трещины, а несколько минут спустя, не выдержав толчков изнутри, образуется маленькое отверстие, в котором можно было рассмотреть розовые пяточки плода. Потом ещё битый час то здесь то там появляются и расширяются многочисленные трещины, показывая фрагменты рук, живота, головы.

Чудо рождения новой жизни. Зрелище, которым невозможно пресытиться.

В большинстве случаев вмешательства со стороны не требовалось. Оболочка яйца становилась к моменту рождения хрупкой, и зрелый ребёнок, как правило, вылуплялся совершенно самостоятельно.

Этот раз не стал исключением.

- Девочка, - констатировал Григорий и, проведя рутинное обследование хныкающей новорождённой, внёс в компьютер время рождения, вес, рост, обхват головы и состояние по шкале Апгар - радующие глаз десять баллов. В графе "Особенности" акушер напечатал: "Слабо выраженный атавизм: umbilicus*".

- Говорят, пупок - к счастью, - медсестра бегло погладила пальцем небольшую ямочку на животе новорожденной и принялась пеленать девочку.

- Это всего лишь каприз природы, воспоминание генома о периоде, когда плод зрел в утробе матери, - отрезал Григорий, не одобрявший всякого рода суеверия медицинского персонала. Подобное казалось акушеру недопустимым проявлением непрофессионализма.

- Конечно, вы правы, - согласилась Рита для видимости. В самом деле, не рассказывать же, что у неё тоже есть "счастливый" пупок и верить в примету хотелось очень.

Григорий в это время размышлял:

- По алфавиту у нас сегодня "Р". Рената? Регина? О! Назовём её в вашу честь Ритой.

- Я, вообще-то, Маргарита. Может, лучше - Роксаной? Красивое старинное имя.

Писк детектор над очередным яйцом отвлёк акушера.

- Хорошо. Передавайте девочку распределителям, и жду вас у двадцать четвёртого.

Рита выкатила кроватку в коридор, где по соседству с родильным отделением, находились кабинеты распределителей и операционные залы. Над одной из дверей горела зелёная лампочка, означающая, что кабинет свободен. Туда и поспешила Рита.

- Роксана-сана-сана... Куда же тебя деть? - задумчиво протянул пожилой мужчина, всматриваясь в постоянно обновляющиеся данные на мониторе.

"Только бы не к морским", - подумала нянечка. Операция по вживлению жабр была рутинной, но всё-таки регулярно возникали осложнения. А Рита ощущала странное родство с новорождённой девочкой. Наверное, из-за пупка, а, может, потому что дала ей имя.

Нянечка с раздражением подумала о матери новорождённой.

"Если бы я снесла яйцо, то обязательно дала бы ребенку имя и добавила пожелание, чтобы малыша отправили к наземным или воздушным." Гарантий нет, конечно, никаких, но попробовать можно.

Впрочем, ничего удивительного в беспечности матери Роксаны не было. Факт появления девочки на свет говорил сам за себя. Ответственные женщины в эти дни катастрофического перенаселения воздерживались от кладки яиц. Благо, методов предохранения хватало.

- У морских ровно два места, но их попросили придержать-жать-жать. В соседнем отделении вот-вот близнецы вылупятся, родители пожелали, чтобы их не разделяли. Почему бы не пойти навстречу? - бормотал распределитель, не сводя взгляда с монитора.

Рита сжала губы. Просто так никто никому на встречу не шёл. Значит, близнецы - дети кто-то важного. Но не настолько всемогущего, чтобы гарантировать своему потомству местечко на суше.

- Когда наконец фракция Разделения убедит парламент принять этот закон, чтобы воздушные и морские оставляли свои яйца у себя, - не в первый раз недовольно пробурчала Рита.

- Надеюсь, никогда-да-да. Каждый ребёнок должен иметь одинаковые шансы. Все пункты сбора на суше. Да и дети морских рождаются без жабр. Сама знаешь.

Рита что-то неразборчиво пробормотала себе под нос. По опыту она знала, что спорить с консервативным распределителем бесполезно.

- Воздушные... О! На сто сорок пятом дирижабле только что кто-то умер, минутку-утку-утку... - пальцы мужчины ловко заскользили по поверхности монитора.

Рита затаила дыхание.

- Не успел. Кто-то был быстрей, - с досадой признал распорядитель минуту спустя.

Рита понимала, что судьба девочки ему безразлична, а проявляемый интерес носит чисто спортивный характер.

- А наземные? - робко спросила нянечка.

Распорядитель хохотнул:

- Шутки шутишь-утишь... Нет у нас мест, сама знаешь. Придётся отдать девчушку. Так-то. И не реви, дурёха. Кто она тебе? Иди работу свою работай.

Он нажал кнопку вызова помощника, и Рита, не оглядываясь, вышла из комнаты, быстро смаргивая навернувшиеся слёзы. Она и сама толком не понимала, почему так расстроилась. Предположив, что так проявляется недостаток витамина В12, Рита решила после работы заглянуть в аптеку.

Эдик без стука зашёл в кабинет распорядителя. Бросив беглый взгляд на спящего в кроватке-инкубаторе младенца, он сообщил:

- Этот последний. Следующую дюжину сменщик заберёт.

Распорядитель кивнул рассеянно и добавил:

- Это девочка. Роксана-сана-сана...

- Да какая к чёрту разница? - равнодушно протянул помощник. - Таким, как она, и номера за глаза хватило бы.

Распорядитель молча пожал плечами. Для него существовала разница между нумерованным скотом и детьми, пусть даже теми, кого приходилось отдавать. Но вступать в дискуссию не было ни времени, ни желания.

Эдик привёз кроватку к миниавтобусу и закрепил на последнем свободном месте. Отдать эту партию и свободен на сегодня. Возможно, он встретится с друзьями на пару бутылок пиводки. Или позвонит Ленке - только в этот раз С45а. Предыдущая модель Ленки в самый ответственный момент стонала так неестественно, что испортила всё удовольствие.

А может, Эдик просто выпадет перед телевизором и, за просмотром какого-нибудь громкого бессмысленного шоу, постарается забыть имена своих маленьких пассажиров. Чаще всего, это удавалось, но иногда одно-два оставались в памяти болезненными занозами. Особенно редкие имена, вроде Роксаны.

Да, сегодня точно был день для пиводки. А может, и чего-нибудь покрепче.

Перед воротами приёмного пункта, как всегда собралась толпа. В руках у каждого второго - плакат. "Правительство убивает наших детей!", "Кормильцы каннибалов!", "Дорогу детям! Отдавайте в рабство чиновников!".

Демонстранты не страдали от отсутствия фантазии, но её хватало только на скандальные упрёки. Решать проблемы толпа предоставляла другим, чтобы потом с новыми силами осуждать принятые меры.

Не обошлось и без полдюжины "Живорождение - не болезнь!". Этими плакатами трясли в основном молодые женщины, вдохновлённые недавним интервью с знаменитой активисткой-феминисткой, чьё имя Эдик постоянно забывал.

Речь из памятной передачи забыть было сложней. Содержание - одобряюще или осуждающе - повторяли на каждом углу. Как раз сейчас из радио доносился писклявый голос:

- Теорию о том, что живорождение - результат мутации генов, выдвинул и доказал мужчина. Он же разработал "лечение", лишая женщин возможности наладить связь с ребёнком во время вынашивания. Возможно, этот учёный, страдал от ряда психологических комплексов, анализ которых не представляет большого интереса. Факт налицо - с тех пор, как женщин "исцелили", и они начали класть яйца, отношения матерей и детей претерпели революционные изменения не в лучшую сторону.

Дальше тема разжёвывалась, сыпались выражения вроде:

- Безответственность... Легкомыслие в вопросах предохранения... Равнодушие к плоду... Поколение кукушек...

Эдик поморщился и выключил радио.

Некоторые протестующие носили яйца в сумках на животе. Эти женщины, не просто несушки, но наседки, знали о детях всё. Кроме того, куда их девать после появления на свет.

Не в первый раз помощник возмутился подобным идиотизмом. Какая разница, в животе или в яйце ребёнок? Ответственные граждане добровольную идут на стерилизацию. Но, по горькому опыту, Эдик знал, что толпе не по вкусу простые решения.

Дюжина вооруженных охранников перед воротами потеснила демонстрантов, пропуская миниавтобус на территорию приёмного пункта.

Последние появились всего полвека назад. Эдик тогда ещё не родился. Проблема перенаселения достигла того уровня, когда действовать радикально ещё не решались, но уже задумывались о кардинальных мерах.

Неожиданно и почти одновременно правительства всех стран распорядились о начале строительства. Тысячи пунктов воздвигли на планете. Все они были совершенно одинаковы.

Кто создал странный чертёж, как попал он в руки представителей власти, и почему последние единогласно воплотили план в жизнь осталось тайной.

Большинство опрошенных рассеянно улыбались и не говорили ничего. Темнокожий президент одной из Африканских республик, так же нелепо улыбаясь, пробормотал что-то о навязчивой идее, но смешался и больше на подобные вопросы не отвечал.

Многие делали ставку на инопланетное вмешательство. Религиозные фанаты назвали феномен пророчеством. Врачи предположили, что это массовый психоз, вызванный неизвестным, вероятно, экспериментальным вирусом.

Они спорили до сих пор, ни на шаг не приблизившись к разгадке.

Эдик мог бы набросать схему пункта сбора с закрытыми глазами. Двойной забор - высокий наружный из железобетона, внутренний из натяжной сетки с мелкими ячейками - ограничивал заасфальтированный участок сто на сто метров. В самом центе находилось небольшая прямоугольная конструкция из волнистого плексигласа. Посередине одной из параллельных воротам стен находился дверной проем.

Видимость простоты была обманчива. Под асфальтом находились огромные магнитные пластины. Сплав, из которого был изготовлен внутренний забор, содержал необычно высокий процент кобальта. Пункты скрывали ещё множество разных странных деталей, но Эдик уже не помнил подробности.

Помощник подъехал к плексигласовому помещению, быстро выкатил оттуда пустые кроватки и перевёз туда одного за другим детей из автобуса.

Первой Роксану, которая, как назло, проснулась и беззубо улыбнулась Эдику.

На душе стало гадко.

Настолько, что он, возможно, даже поменялся бы местами с проклятой девчонкой, если бы мог. Но все, кто был старше недели, всегда оставались. Их не забирали, неизвестно почему.

- Бывайте, ребёнки, чёрт бы вас побрал! - попрощался помощник и, загрузив пустые инкубаторы в автобус, оставил позади пункт приёма, охрану, притихшую толпу и поехал прямиком в ближайший бар.

Демонстранты, задрав головы вверх, ждали знак. Несмотря на то, что было ещё светло, вспышку света заметили все. И традиционно выдержали минуту молчания.

Никто не знал, что происходило с новорождёнными. Надписи на плакатах отражали человеческие страхи, но не факты.

Дети пропадали, а в кроватках оставалась пустота и капля надежды неизвестно на что.

В это время свет уже уносил замерших от удивления малышей прочь.

- Куда этих? - спросил управляющий светом.

- Давай в 1815-тый. Вот координаты. Я уже подобрал счастливые судьбы, - ответил его коллега.

- Ну, мелкие пассажиры, терпения вам. В утробу на девять месяцев. Чур, не выдавать, кто мой пра-пра-пра... -родитель! - пошутил управляющий и лихо направил свет в указанную точку временного пространства.

*пуп, пупок (латынь)

Человек по подписке

Бернадо Суавес по прозвищу Бенито не любил бездомных.

Да какой нормальный человек в своем уме станет их любить? За что? За выдающийся экстерьер? За шикарные ароматы? За слезливую назойливость: «Сеньор, три дня не ел, сеньор, не кидайте в мусорку, отдайте мне, сеньор»? Тьфу! Вот и сейчас Бенито наблюдал за вкравшимся в автодверь типом и испытывал обиду за свой магазинчик.

Тип был натурально мутный. Все они, бездомные, с каким-то перекосом в голове. Кого войной пришибло, кто анимашек джаповских пересмотрел, кто не поймал баланс между студенческим разгулом и полным саморазносом. Короче, сами виноваты: нечего было странного желать. Вот он, Бенито, всегда сидел на своем месте и местом этим доволен. Ибо нефиг тут. Ясно?

Мутность типа выражалась в его походке. Словарный запас сеньора Суавеса не отличался богатством и не включал в себя термин «культура движений». Рекомый сеньор Суавес вообще затруднился бы ответить, что именно кажется ему «не таким» в этой неуклюжей, дерганой, развинченной фигуре, будучи внезапно пойман прямым вопросом. Но тип был мутным. И сеньору Суавесу он не нравился.

Бездомные обожали плащи. Спору нет, одежка практичная. Хочешь в дождь шлепай, хочешь — по зиме утепляйся, если флиску поддеть. Тип не был исключением. Разве что плащ у него оказался практически новым, темно-оливковым, с неизменным капюшоном, опущенным ниже подбородка. «Небось, украл где-то, не в помойке нашел», — подумал Бенито чуть ли не вслух, неприязненно морщась. Версия с «бездомным» начинала трещать по швам, но не теряла в привлекательности.

Непрошенный гость застыл между полок, капюшон развернулся в сторону висящего против стойки экрана. Передавали местные новости, и хозяин магазина понадеялся было, что в разделе криминальной хроники мелькнет фигура в плаще. Тогда стало бы можно с чистой совестью жать на тревожную кнопку, оправдывая ежемесячные «взносы» для полиции, которая «предоставляла свои услуги населению на основе гибкой тарифной сетки». А уже после — наслаждаться шоу… Но увы. Никакой уголовщины не случилось, пожарные в ролике снимали котенка с вышки беспроводной связи. Бенито украдкой сплюнул и чуть не отвернулся.

Чуть.

Потому что осознал вдруг, что именно привлекло его взгляд изначально. Кисти несуразно длинных рук, нелепо торчащие из рукавов, были разного цвета. Одна — в тон горького, горчайшего шоколада, словно обладатель прибыл не из Гарлема и даже не с Ямайки, а прямиком из Бенина или Ойо. Другая — белой. Нет, не смертельной бледностью альбиноса, но обычной, светлой, незагорелой. Усы Бенито поднялись.

«Ну, — пожал он плечами, рассуждая про себя, — теперь понятно. Чувак пережил какой-то крупный залет. Может, обгорел. Кожа-то явно пересаженная. Немудрено, что дерганый. И что морду прячет. А ты, Суавес, готов в каждом незнакомце чуять подвох. Нехорошо как-то. Что сказала бы мама?»

От воспоминаний о покойной родительнице на ресницы расчувствовавшегося латиноса навернулись крупные, искренние слезы. Смахивая их обратной стороной ладони, Бенито заморгал…

И слово «чуть» снова вмешалось в происходящее.

Черная рука дернулась. Как атакующая змея, двигаясь совершенно отдельно от тела, она впилась в груду соевых батончиков, лежащих на ближайшей полке, ухватила добычу — пару-тройку ярких, аляповатых упаковок, — и втянулась в рукав. Всю эту красоту Бенито чуть не пропустил.

Но не пропустил.

Подпрыгнув от неожиданности и возмущения, в момент сменив милость на гнев, он заорал, надсаживась и хрипя от недавних слез:

— Эй, cabrón! Ты что творишь, puto? Maricón de mierda, а ну отошел от товара!

Фигура сделала шаг в сторону — словно перетекла каплей дождя по стеклу. «Люди так не делают», — машинально подумал Суавес. Но вслух снова выкрикнул:

— Давай, давай, coño, вали из моего магазина. Пошел!

Тип снова замер. Только капюшон медленно поворачивался в сторону Суавеса, и снова это движение происходило как-то само по себе, не затрагивая плечи, спину, руки… Только когда ткань плаща начала морщиться и тянуться, ноги типа быстро переступили, разворачивая корпус. Скупо и экономно. «Киборг, что ли?», — кровь отлила от лица Бенито. Года два назад ходили слухи, что военные умудрились потерять контроль над парой боевых прототипов. Конца той истории никто не знал.

Совершенно не понимая, как ему следует поступить и что надлежит чувствовать в эти секунды, Бернардо Суавес сам застыл, как крыса перед гремучником. В голове почему-то настойчиво звучала слышанная в детстве песенка: «В одной из тюрем Нанта томился арестант…» И тут в наступившей тишине снова зашуршала автодверь.

— Hola, Бенито, что за шум? Все оукай? — офицер Джеймс Хван, поблескивая щелочками глаз, стряхивая дождь с рукавов и белозубо улыбаясь, прошел к стойке. Тут он тоже увидел фигуру в плаще. Нахмурившись, полисмен положил руку на кобуру мультигана. — Сэр, вы…

— Он ворует мой товар! — отмерз хозяин магазина, замахав руками. — Madre de Dios, я клянусь, Джимми! Слямзил с полки несколько «Слакерсов», пока я отвлекся. Обыщи!

— Тихо! — рыкнул Хван и отщелкнул застежку на кобуре. — Сэр, это правда? Поднимите…

Человек, знакомый со стандартной процедурой полицейского досмотра, мог бы предсказать, что произойдет дальше. Но именно этого и не случилось. Тип, слушавший диалог без малейших эмоций, вдруг как-то съежился, стал ниже ростом. Из-под капюшона, из тени, скрадывавшей лицо, сверкнула пара огромных глаз. Затем фигура сгорбилась, дернулась — и пронеслась мимо офицера…

Вышибив медленную автодверь.

Джимми Хван среагировал с похвальной скоростью. Он выскочил сразу же за плащом и, махнув напарнику, пережидавшему непогоду в штатном черно-белом ховере, припустил по тротуару. Плащ мелькал уже где-то ближе к углу блока, грозя исчезнуть с поля зрения, но полисмен наддал и, повернув, успел заметить фигуру, расталкивающую прохожих. В наушнике скрипнуло:

— Вызываю подмогу?

— Не уйдет! — обернувшись на парившую над кварталом машину, Хван еще раз махнул рукой, но теперь от себя, отрицательно, отказываясь от помощи. Напарник цокнул языком.

— Смотри, там склады…

— Вот с них и заходи, — отрезал Джеймс и прибавил ходу. Оружие он теперь держал наизготовку, выставив на шок-режим. Не убивать же воришку за сласти… Хотя судя по прыти, это был кто-то серьезный, и с полицией ему явно было не по пути. Стоило задуматься.

Фигура нырнула в переулок, офицер устремился за ней. Не шибко, впрочем, торопясь: карта, выведенная на запотевшие очки, подсказывала, что улочка закончится тупиком. Да и в памяти услужливо всплывала пара задержаний, которые он проводил неподалеку. Верно, вот задняя стена складского двора. И глухие, темные от дождя брандмауэры жилых блоков. Бежать некуда.

Тип в плаще остановился прямо в конце улицы. Он стоял к Джимми реверсом, и тот, приближаясь с мультиганом в вытянутых руках, успел поразиться. После такого забега, по идее, спина у типа должна была ходить ходуном, позволяя ребрам раздвигаться и растягивать легкие, накачивая кровь драгоценным и редким во влажном воздухе кислородом. Но плащ почти не колебался — ветра меж домов почти не было. Выглядело это как-то чуждо и неприятно.

— Руки за голову! — офицер рявкнул привычную фразу. — Лицом к стене! — он кашлянул, поняв, что сказал глупость. — Медленно опуститься на колени!

Капюшон качнулся. Воришка словно размышлял над словами полисмена. Потом он одним плавным движением развернулся, и у Джеймса Хвана перехватило дыхание.

Верхняя часть плаща сползла с головы существа. Оно не могло быть человеком, хотя по всем признакам подходило под формальное описание. Лысая, чуть вытянутая, с тонкой, просвечивающей кожей голова; широко разнесенные, большие, смотрящие в разные произвольные стороны глаза — один ярко-синий, другой карий; загорелый, курносый нос между бледных острых скул; подергивающаяся нижняя челюсть, словно вырезанная у одного человека и вставленная другому. Существо медленно подняло свои разноцветные руки и ломким голосом прошептало, едва слышно за шорохом капель:

— Не надо… Не надо…

Джимми понял, что его сознание отказывается вмещать эту новую картину мира. Он сжал рукоять мультигана крепче, палец скользнул по мокрому спусковому крючку…

И в то же мгновение, как парализующий импульс сорвался с эжектора, нечеловеческий человек перед офицером Хваном перестал существовать.

Тело воришки рассыпалось на части. Предплечья отломились от локтей, пальцы ладоней удлинились и, растопырившись, как паучьи лапки, спружинили при падении. Глаза вынырнули из глазниц, скользнув куда-то под ворот. Голова запрокинулась, челюсть дернулась сильнее и с влажным всхлипом вышла из ямок височной кости. Ноги подломились, а вся фигура за считанные секунды осела грудой мятой одежды.

Из-под шевелящегося тряпья энергично расползались и разбегались какие-то уродливые, жуткие тварюшки, отдаленно напоминающие человеческие органы и части тела. Они устремлялись к канализационным отверстиям и подвальным окошкам, мелко перебирая лапками или извиваясь, подобно змеям. Джимми начало мутить.

Когда же бравый полисмен справился с приступом тошноты, вспомнил устав и осторожно приблизился к валяющемуся на пласфальте плащу, внутри уже никого и ничего не было. На ткани остались следы вязкой жидкости, напоминающей слюну — Хван не стал дополнять ассоциативный ряд. Просто потому что.

Рядом мокла упаковка от соевого батончика. Она тоже была пуста.

***

Джедедайя Смит, не имевший прозвища, но охотно откликавшийся на обращение «Джед», если в кругу коллег или знакомых, к бездомным относился индифферентно.

Он в принципе максимально избегал оценочных суждений, если иного не подразумевала форма отчета. Факты и их трактовки: широко, но без субъективности. Это была его работа, это был его конек, это было его призвание.

Это нервировало всех, кому доводилось общаться с мистером Смитом по рабочим вопросам.

Человек, стоящий перед Джедом, опершись бедром на лабораторный стол, тоже нервничал. Но при этом уверенно сохранял лицо, плавно, округло жестикулируя в едином ритме с отрепетированной речью. Слушать его было приятно, смотреть — сродни наблюдению за опытным жонглером: умиротворяло и гипнотизировало.

— Вы ведь понимаете, мистер Смит… — ласково журчал оратор. Мистер Смит кивал и понимал. А еще запоминал, делал промежуточные выводы и готовил вопросы. В добивку к тем, что сформировал заранее.

— А если по существу? — бросил он где-то на середине речи. Собеседник по инерции шевельнул губами.

— Но ведь это и есть… по существу, — замешательство плеснуло в глазах. Джед любил этот провокационный ход: вскрыть оборону ложным залпом, заставив противника выдать огневые точки. Не все, конечно, и не сразу — особенно если тот опытен и терт, как старый лис из густого ельника. Но никто никуда не торопился.

— Я вас очень внимательно слушаю, — повторил мистер Смит. Руки человека дернулись.

— Однако… — он хохотнул, выдавая брешь в фортификациях. — Меня еще никогда не ловили на невнятице. Всегда считал, что могу донести любую сложную мысль простыми словами. В конце концов, это моя обязанность как руководителя…

— Господин директор, — тон Джеда оставался неизменно вежливым и ровным. — Я не биолог. Не медик. Даже не экономист. Я работаю на государство, и государство через меня задает вопросы, касающиеся безопасности. Объясните, пожалуйста: ваши новые протезы — они живые?

— В известном смысле да… — замялся директор, но потом взгляд его перестал нырять по углам и нацелился на подбородок Смита. — Хотя, почему в известном? Да, они живые. Прорыв в бионике. Никакого железа, алюминия, керамики или пластиков. Технически это человеческие руки, ноги и прочие органы.

— Совместимость? Отторжение? Иннервация и питание?

— А говорите, не биолог, — упрекнули в ответ. — Поверьте, работа была проведена колоссальная. С одной стороны, наши симбионты, — интонации подчеркнули слово, — подходят всем и каждому. С другой — мы не давили в них системы иммунного ответа, а просто… обособили. То есть, инфекция им не страшна. С третьей — никаких проблем с контролем: это не традиционный протез. Это, по сути, новые возможности для полноценной жизни. С четвертой — питание у них все-таки автономное. Естественное, если можно сказать, — и человек хихикнул. Джед едва заметно приподнял бровь.

— Естественное?

— Здесь мы возвращаемся к вопросу о том, живые ли они, — директор опять описал ладонями некую сглаженную фигуру. — Видите ли, из целого ряда соображений мы спроектировали наши протезы как почти полноценные организмы. Симбионты, я уже говорил. С неустанной потребностью помогать человеку.

Подумав секунду, Смит разрешил брови подняться еще чуть выше.

— Хотите сказать, что когда «запчасть» проголодается, она слезет с «рабочего места» и деловито поползет к мисочке с кормом?

Губы собеседника кривились, и было не очень понятно, что это означает — благосклонную улыбку или брезгливую гримасу. Он подбирал слова, аккуратно и осторожно.

— Если опустить профессиональный цинизм, приправленный естественной брезгливостью, то в общем вы угадали. Конечно, корма используются специальные, к тому же вряд ли этим будет заниматься конечный пользователь…

— Поясните? — позволив директору увидеть в себе обычного человека, не лишенного слабостей, Джед надеялся, что тот слегка размякнет. Совести государственному агенту иметь не позволялось, а вот навыки манипуляции котировались.

— Охотно, — оживились напротив. — Тонкость в том, что помимо рывка в науке протезирования, мы творчески подошли к экономической стороне вопроса. Наверное, вы уже в курсе: каждое наше изделие достаточно дорого в производстве.

— Допускаю, — нейтрально отозвался Смит. Фискальные данные он еще не изучал, но это и не было главным в деле. К тому же, не стоило тратить время там, где информацию могли упаковать и преподнести добровольно.

— Так оно и есть, — важно покивал директор. — И мы подумали: ведь не только обеспеченные люди нуждаются в наших услугах. Средства инвалидов подчас ограничены. Ни с гуманистической, ни с маркетинговой точки зрения это нас не устраивало. Тогда мы подумали еще — и перешли на радикально новую модель распространения. По подписке!

Выражение лица Джеда не изменилось. Триумфальный задор, с которым произносились последние слова, канул втуне. Помявшись от ощущения замаха, угодившего мимо цели, рассказчик продолжил:

— Понимаете, мы исходили из того, что здоровье — не продукт, а сервис. Быть способным работать своими руками, ходить своими ногами, разговаривать, используя свои связки. Возможно, не «двадцать четыре — семь», но чаще, чем никогда — и по вполне сходной цене. С доставкой в оба конца и обслуживанием.

— Доставка? — агент уточнил, исключительно чтобы собеседник не прерывался. Тот поиграл пальцами в воздухе.

— Малые транспортные дроны. Симбионт сам покидает контейнер, сам определяет нужную позицию, сам подстраивается и закрепляется. В обратную сторону все работает так же. Пункты хранения и обслуживания размещаются в оптимальных точках по всей агломерации, время в пути минимальное. Если вам когда-либо понадобится…

— Не понадобится, — отрезал мистер Смит. Ему на мгновение действительно стало мерзко. Что-то глубинное, примитивное, растущее из инстинкта самосохранения всплыло на поверхность, пробив рабочую скорлупу. Решив направить эмоциональный выплеск на пользу дела, Джед сделал шаг вперед и мерно, веско принялся излагать:

— На днях в одной из забегаловок прибрежного района человек совершил кражу съестного. У человека, по словам продавца, одна из рук была темной, другая — светлой, и двигался он так, словно у андроида слетела программа навигации. Оказавшийся на месте офицер полиции пытался задержать подозреваемого, но человек бежал. А когда понял, что его загнали в тупик, развалился на части. Судя по показаниям полисмена, а также по видео с его фиксатора — очень похожие на вашу продукцию. И эти разномастные куски тел не стали дожидаться никаких дронов. Попросту смылись от представителя власти — почти в буквальном смысле. Вам есть, что мне рассказать по этому поводу?

Тишина в лаборатории стала такой, что включившаяся по таймеру вентиляция заставила директора вздрогнуть. Он качнулся назад, лицо заблестело — выступили крохотные капельки пота.

— Слушайте, вы что, обвиняете меня в чем-то?

Смит двинул подбородком.

— Правительственный агент не имеет полномочий дознавателя или прокурора и не подменяет их собой, — баланс вернулся к нему, и голос снова стал ровным. — Но задавать вопросы я могу. И задаю. Если же вопросы возникли у вас — по поводу моих полномочий или границ их применимости, — то на этот случай есть документ.

Из-под плаща, точную копию которого наблюдали парой дней ранее Суавес и Хван, на свет потолочных панелей вынырнула добротная синтекожаная папка. Из папки выполз лист гербовой бумаги — архаичный и солидный, как вся государственная машина. Директор вцепился в него клещом.

— Та-а-к… — простонал он, ныряя в строчки носом. — Та-а-ак. А, значит, вас направил…

— Да, — прервал Джед, и рот собеседника поспешно захлопнулся. — Из этого вы должны понять, что мои инструкции, скорее, конструктивны. Я должен оказывать помощь, а не волочь на дыбу. Так что рассказывайте.

Человек напротив аккуратно положил лист на лабораторный стол. Потом сложил ладони вместе, прикрыл глаза и принялся кивать:

— Ах, какой был перспективный бранч… Вы не представляете. Хотя вы как раз, может быть, и представляете. Нет, нет, не надо опять вот этого: «Я не биолог…» — директор поднял веки, покачался с пятки на носок и принялся ходить по лаборатории. Потом воровато оглянулся, вытянул из внутреннего кармана электронную сигарету и сделал затяжку.

— Мы работали на перспективу. Знаете, не просто заменить утраченное. Не просто вернуть былое качество жизни. Но сделать человека быстрее, сильнее, ловчее… — он снова начал жестикулировать, но теперь движения рук были резкими, рубящими. — И одна из наших рабочих групп добилась существенного уплотнения нейронных связей в… ну, назовем это «мозгом».

— Вы создали ИИ? — флегматично потер переносицу Джед. — Массачусетский инцидент никого ничему не научил, как я посмотрю. С этим даже я не смогу помочь, если что. Вы же понимаете…

— Нет, нет! — ладони принялись резать воздух энергичнее. — Никаких признаков разумности! Вы же не считаете разумной кошку или пчелу? А они порой проявляют больше таланта и находчивости, чем некоторые люди. Так и тут: мы всего лишь улучшили быстродействие и добавили автономности.

— С автономностью полный порядок, — подтвердил Смит. — Я видел кадры. Что вызвало интерес наверху, а, следовательно, и мой — так это объединенная форма. Которая вела себя практически как человек.

Затянувшись еще раз, директор задумчиво выпятил нижнюю челюсть и постучал мундштуком по выступившим из-под губы зубам. Зрелище было не из приятных и Джед чуть дернул бровью, но следить за микромимикой собеседника не перестал. В работе с людьми важно было не упускать детали.

— Это, видите ли, озадачило и меня, — сознаваться нелегко лишь поначалу, а потом человека словно отпускает капкан хранимой тайны. — Рабочая группа доложила, что из хранилища пропал комплект новых образцов. Понимаете? Комплект. В сумме дающий полноценный человеческий организм.

— Значит, и голова тоже? — нахмурившись, агент выудил все из той же папки небольшой VR-проектор и запустил видео, предоставленное полицией. Директор замер, пристально изучая каждый фрагмент.

— Голова, кажется, нет… А, понял, — щелкнул он пальцами. — Со стенда уволокли. У нас есть «болванки», на которых проверяется работоспособность. Одна из них тоже пропала. Служба безопасности, конечно, в режиме полномасштабного поиска…

— Давайте вернемся к разумности, — перебил Джед. — Вы утверждаете, что это невозможно?

— Совершенно, — завертел головой собеседник. — Никаких предпосылок.

Тогда Смит запустил видео еще раз, теперь со звуком. Лабораторию заполнил мягкий шелест дождя, отдаленный гул городских улиц… И шепот:

— Не надо… Не надо…

У директора отвалилась челюсть.

***

Дрон-модуль спецназначения, модель «Eidolon-A Mk.VII», имел серийный номер гораздо короче, чем у аналогичных полицейских машин, что говорило о выпуске ограниченной партией. К бездомным он не относился никак, потому что лимитированный интеллект устройства не оперировал категориями «отношение» или «личная позиция». За это Джед его и любил, для удобства в работе обращаясь к дрону через псевдоним «Адсон».

Склады, возле которых офицер Хван потерял преследуемого, оказались настоящим лабиринтом. За годы и века своего существования портовый город непрерывно испытывал нужду в площадях для хранения, сортировки, фасовки и отгрузки самых разномастных товаров. Нужда эта росла вместе с городом, и теперь обширные территории ангаров, крытых стеллажей и площадок для контейнеров могли человека непривычного принудить плутать сутками.

Сутки у мистера Смита имелись. Даже не одни. Задача, поставленная ему сверху, не содержала формулировок «как можно быстрее» и «любой ценой». А вот слова «не привлекая внимания» и «максимально осторожно» в тексте приказа были. Приходилось соответствовать.

Безопасники компании оказались не совсем бесполезны. Им удалось установить, что маршрут объекта, как правило, замкнут. И замкнут именно складскими заборами. Логично было предположить, что где-то там у беглых протезов лежка. Нора. Убежище. В общем, место, где можно организовать засаду. Остальное было делом спецтехники.

Одинокий — чтобы не спугнуть пропажу раньше времени, — дрон, густо замаскированный под средний погрузчик, час за часом курсировал над блестящим от бесконечных дождей пласфальтом, делая вид, что страшно занят. Каждые двадцать минут он нырял в подходящее укрытие, где менял окраску, номер на корпусе и конфигурацию манипуляторов. Сканеры и детекторы при этом не переставали работать в нагруженном режиме, составляя подробную трехмерную карту тюков, штабелей и бухт, распиханных по всевозможным закуткам и закоулкам. Начальник порта, в чьем ведении находились складские дебри, умолял по окончании расследования передать эту информацию его ведомству — после цензуры, конечно же. Работа кипела, и это было хорошо.

Самым очевидным по плодотворности поисков был сектор, в котором сходилось больше всего возвратных траекторий объекта. Но Джед давно усвоил, что очевидное и фактическое чаще всего синонимичны чуть менее чем никак. Короче говоря, не все было так просто, как казалось поначалу.

Бездомные действительно облюбовали некоторые из ветхих старых построек. Пока их решили не трогать, но полиция уже готовила рейд. Естественно, не будучи в курсе, чем именно обусловлен богатый поток данных по целям. Офицера Хвана и всех иных причастных с повышением перевели в другие отделения, прочие информировались по остаточному принципу.

В заброшенном эллинге, примыкавшем к реке, на самой границе между активно использующейся и покинутой частью складов, обнаружился характерный химический след. Агент Смит снова вспомнил разговор с директором. Тот так до конца и не поверил в разумность своих «питомцев», однако результаты говорили сами за себя. Расположение логова было стратегическим и продуманным.

Действительно, искать в этом районе стали бы в последнюю очередь. Решили бы, что беглец побоится соседства с рабочими участками складов, где его могут заметить. С другой стороны, сюда свозили всякий мусор и утиль; горы хлама не нравились даже бездомным.

А помимо психологических факторов, эллинг имел удачные пути отхода — как по земле, так и по воде. Мистер Смит не склонен был недооценивать интеллект беглеца, и продуманность выбора не казалась ему случайной.

Внутри эллинга, на облупившемся и проржавевшем под краской стапеле покоился поперечный набор какого-то катера. Обшивка, если и существовала когда-либо, давно сгнила и осыпалась на пол. Балки, напоминая скелет с китовьего кладбища, уныло пронзали влажный воздух. Картина была мрачной, и по своей воле никто здесь селиться бы не стал.

Но воля порой диктуется обстоятельствами.

На втором этаже, в одном из концов верхней галереи находилась комната управляющего. Там было относительно сухо, сохранились стекла в окне и дверь, которую можно было даже запереть. Удивительно, но замок функционировал — надежная старая работа, чистая механика. А еще его кто-то неумело, но старательно смазал.

Джед изучал подробную голограмму, дополненную слоями рентгеновских, инфракрасных, длинно- и коротковолновых данных, и хмурился все сильнее. Создавалось впечатление, что объект эволюционирует. Учится. Его поведение усложнялось, он становился… человечнее. В чем-то даже превосходя среднего обывателя.

При сканировании комнаты внутри обнаружились несгораемые шкафы. Раньше в них наверняка хранились пластиковые распечатки, еще имевшая хождение в то время наличка и носители с важной документацией. Теперь в одном из них лежали всепогодный спальный мешок, армейская скатка и стопки разномастной одежды, очевидно добытой на барахолках. В другом громоздились банки консервов, протеиновые рационы, пара бутылей виталки — так называли питьевую воду, сдобренную электролитами и витаминами.

И стоял ящичек, плотно набитый медикаментами.

Значит, «экспериментальные образцы» действительно экспериментальны. Значит, что-то у них идет не так. Не срастается — Смит даже хмыкнул от двусмысленности этой фразы. Симбионты ищут способ остаться вместе, быть единым целым, и на этом можно сыграть.

От помощи в организации засады агент отказался. Впрочем, в полиции понимали, что чем меньше людей знают о происходящем, тем проще будет «продавать» официальную версию после. А безопасники компании, прикинув baculus к носу, сообразили, что в случае провала ответственность ляжет на участвовавших. И на эту, несомненно, важную роль претендовать не стали.

«Адсон» притаился у крыши эллинга, за кран-балкой. Он толково изображал какой-то потемневший от времени сервомеханизм, и Джед надеялся, что «композитор» — так он начал последнее время называть объединенную форму, — не обратит внимания на новое в обстановке. Сам агент решил прятаться на виду: лег под камуфлирующей накидкой среди раскрошенных бетонных блоков желоба. На ум приходили литературные аналогии.

Ожидание затягивалось. По расчетам аналитиков, объект возвращался к лежке под утро, раз в три дня. Отклонения от среднего составляли плюс-минус девять часов, максимум до полусуток. Но прошло уже гораздо больше времени, и Смит начинал уставать.

Наконец внешние датчики показали, что к ангару кто-то приближается. Это могли быть случайно забредшие рабочие или бездомные, но, осторожно запросив «Адсона», агент получил подтверждение: «композитор» близко. Стоило начинать приходить в себя.

Наплечная аптечка впрыснула коктейль стимуляторов. Дрянь, конечно, но пить кофе и делать зарядку сейчас было не с руки. Джед еле заметно дернулся, когда смесь проникла в вену, и тут же замер: осторожно скрипнула одна из дверей эллинга.

Через десяток секунд между кучами трудноопознаваемого хлама возникла фигура в темном. «Где он берет эти плащи?» — мысль мелькнула и была отложена на потом, за неактуальностью. Капюшон вновь укрывал лицо, покачиваясь из стороны в сторону. Непонятно было: то ли беглец рутинно проверял свое убежище, то ли что-то его насторожило.

Впрочем, еще через пару мгновений плащ колыхнулся в сторону лестницы. Это был единственный путь наверх — и единственный вниз. На сем факте строился весь план Смита. Он выждал еще немного, затем плавно встал и направил на «композитора» мультиган.

— Ты меня понимаешь? — спросил он спокойно, когда фигура рывком обернулась на шорох.

Глаза сверкнули. Наверное, сетчатка отражает свет, как у кошек. Значит, он еще и в темноте видит. К директору копились интересные вопросы.

Бесшумно спикировав за спину объекта, «Адсон» вывел свои шокеры на готовность. Теоретически цель не должна была услышать тончайший звук работы гравизеркал. Однако услышала. Плащ медленно, словно понимая, что резкие движения спровоцируют дрон, стал к нему боком…

И прыгнул через перила.

Этот ход был предсказуем. Ускоренный медикаментами, Джед выстрелил на опережение, но беглец оказался быстрее. Поднырнув под разряд, он перекатился и рванул вдоль стапеля. На видео с полицейского регистратора, кстати, подобной прыти отмечено не было. Тренировался? Потом, все детали потом.

Отправив «Адсона» в глубокий охват, агент устремился следом. Фигура петляла промеж мусорных холмов, целиться было трудно. Но дрон, обогнавший ее поверху, отрезал путь к воде, и «композитор», на секунду затормозив, дал шанс на удачный выстрел. Джед крутанул регулятор в максимум — накрыть всех симбионтов разом, не ловить потом глаз или ступню. Разряд загудел…

И плащ сложился, уходя в резкий нырок. «Адсон» же, вильнув следом, поймал корпусом весь пучок, потерял управление — и врезался в останки катера.

Балки набора перекосило. Агент затормозил на скользком бетоне, чуть не упав. Но нет, на этот раз не «чуть». Нога поехала на какой-то тряпке, мир запрокинулся, и последнее, что видел мистер Смит перед нокаутом — как металлическая громадина валится на него.

Потом было темно.

***

Не болело ничего. Джед поморгал и рывком сел. Осмотрелся.

Вздрогнул, увидев рядом лужу крови и чью-то раздавленную руку, торчащую из-под ржавого железа. Обломки костей, канатики сухожилий… Обрывки до странности знакомого рукава. Глаза агента Смита расширились.

Он понял.

Фигура в плаще стояла перед ним. Пустой рукав легко колыхался на слабом сквозняке. Не хватало той самой, черной, как предел Африки, руки. Той, что теперь была частью Джеда.

— Зачем? — спросил он. И поправился: — Почему?

— Мы должны… Надо, — шепот словно вторил сам себе. Как хор тихих ангелов. — Человек не может… страдать. Надо.

— Надо… — повторил Джед. Он встал, кинул взгляд на вырубившегося «Адсона» и запустил в нем программу очистки памяти. — Надо. Значит, так. Запоминай. Ночью доберешься до магазинчика Ляо, там, где порт переходит в Сити. Ты меня понимаешь?

Капюшон качнулся. Не будучи успокоенным, Джед хмыкнул и продолжил:

— Спросишь Мэй-Мэй. Скажешь — от Вильгельма. Она не будет задавать вопросов и вывезет тебя из страны. Дальше сам. Все еще понимаешь?

— Да, — снова шепот. Фигура развернулась и пошла к лестнице. Собирать свои нехитрые пожитки. Убегать. Начинать новую жизнь.

А Джед, уставившись на свою новую руку, все стоял возле рухнувшего катера. Он смотрел и думал, что разум всегда стремится к человечности. Где бы он ни был зачат: внутри симбиоза слишком сообразительных биопротезов…

Или в голове гомункула, созданного Массачусетской машиной. Гомункула, который когда-то взял имя Джедедайя Смит.

Экспансия

Капитан был в ярости. Зернистая чешуя на его лице, обычно мутно - болотного цвета, сейчас побелела. Третье веко конвульсивно подёргивалось, а длинный раздвоенный язык нервно метался, прикушенный крепко стиснутыми зубами.

- Как это выш-ш-ло? – прошипел он.

Наш навигатор и по совместительству бухгалтер, ведущий всю материально-финансовую деятельность по учёту товаров и расчёты с местным населением, прижал длинными передними конечностями две подрагивающие соседние и, стараясь сохранять невозмутимое лицо, кивнул головой в сторону валяющегося на полу кокона и лаконично ответил:

- Закуклился.

- Почему сейчас? – выплюнул капитан. – У него линька через месяц.

Навигатор пожал костистыми плечами и с нарочитой небрежностью облокотился на спинку сиденья.

- Может, заболел? – предположил он.

Пушистый ксенобиолог, а по сути - судовой лечащий врач, затряс толстыми защёчными мешками, всплеснул пухлыми ручками и пронзительно воскликнул:

- А я вам говорил, что с ним что-то не то! Я предупреждал, что его поведение неадекватно!

Капитан тяжело опустился в капитанское кресло и сдавил подлокотники. Подлокотники прогнулись, но не сдались.

Я меланхолично отметил про себя, что для хладнокровной рептилоидной расы кэп чересчур эмоционален.

Словно подслушав мои мысли, капитан, едва сдерживая злость, обратился ко мне:

- Корабль, почему молчал?

- Я не молчал! – тут же возмутился я. – Единственное, что я мог сделать в тот момент, это уйти из опасной зоны. Мне, вообще-то, было больно! Откуда я мог знать, что происходит? Я же ничего не вижу! Первый помощник впал в спячку, и направлять меня стало некому. Мне ничего не оставалось, как совершить прыжок. Сразу после этого я поднял тревогу.

Капитан со свистом выдохнул. Ему очень хотелось что-нибудь разломать, а лучше кого-нибудь убить. Уничтожить. Порвать когтистыми лапами. Но это было недостойно звания капитана торгового судна. Тем более в том, что произошло, была и его вина. Он же видел, что с первым помощником явные нелады. Тот стал вял, апатичен, слабо реагировал на окружающую обстановку. Но кэп счёл это проявлением усталости.

Мы все устали. Мы слишком долго находились в космосе, делая редкие остановки на тех планетах, где заключались взаимовыгодные сделки. Это был длинный и крайне удачный торговый рейд.

Я уже нёс всех домой, а экипаж радостно подсчитывал прибыль, как произошло непредвиденное. Проходя сквозь плотный метеоритный поток на входе в систему, первый помощник, являясь представителем древней расы червеобразных, которые, сбрасывая старую кожу, закукливаются на период нарастания новой, внезапно закуклился раньше положенного времени.

Я, конечно, существо уникальное, без сна и отдыха бороздю просторы космоса, но без ведущего абсолютно слеп, как рыба на глубине океана. Да я и есть рыба, со способностью перемещаться в вакууме.

И кто меня дёрнул тогда за хвост, поддаться на уговоры и заключить контракт с межпланетными торговцами. Жил бы себе спокойно и дальше, плавал в атмосфере, мыслил, созерцал. Так нет! Приключений захотелось!

В момент смертельной опасности я могу совершить межпространственный прыжок, что я, собственно и сделал, когда меня атаковали метеориты. Рассуждать, что происходит, и звать на помощь было некогда. Все члены экипажа, кроме несущего вахту первого помощника, отдыхали в каютах. Поэтому пришлось рассчитывать только на себя и… свою удачу. Переместившись, я дал сигнал тревоги, после чего команда сбежалась на мостик.

- И где мы в данный момент находимся? – сквозь зубы поинтересовался кэп, методично покачиваясь в кресле.

Навигатор склонил узкое голубое лицо над экраном и быстро запорхал руками над кнопками, определяя моё местонахождение.

- Да, в общем-то, не так уж далеко от торговых путей… - наконец медленно произнёс он. – Учитывая обстоятельства и внезапность ситуации, могло быть и хуже. Спасибо, в другую галактику не унёс.

Замечательно! Вот и вся благодарность за спасённые жизни.

Капитан побарабанил пальцами.

- Сколько потребуется времени, чтобы вернуться домой?

- По моим прикидкам, не меньше недели, - развёл всеми четырьмя руками навигатор.

Я не выдержал и встрял:

- Я, конечно, понимаю, что вас это совершенно не волнует, но я вообще-то только после прыжка! И очень сильно истощён. Кроме того, метеориты успели изрядно попортить мне шкуру.

- Ты ранен? – тут же вскинулся врач и вытащил из медотсека портативный прибор диагностики. Ох, чует моё сердце, что беспокоится он не о моём самочувствие, а о собственной безопасности. Ведь случись что со мной - и остальным настанет каюк.

- Если множественные ссадины, ушибы и пара сломанных костей в левом плавнике считать ранами, то да! - язвительно ответил я.

- То есть до дома он не дотянет? – игнорируя меня, обратился кэп к ксенобиологу. Тот, натянув шлем медицинского прибора, молча махнул головой и приложил палец к маленькому мохнатому рту. Прикрыв черные глаза-пуговки, он несколько минут сканировал моё тело. Потом грустно вздохнул и сказал:

- Вряд ли. Надо подпитать, да и раны неплохо бы обработать.

Рептилоид недовольно поджал губы.

- Нав, - повернулся он к навигатору. – Посмотри, есть в этой дыре приличная планета?

- Есть, - отозвался тот. – И даже внесена в реестр.

- Да? – с проклюнувшимся интересом спросил кэп. – А почему не торгуем?

- Неразвитая и агрессивная раса, - быстро скользя глазами по строчкам экрана, ответил Нав. – Нестандартные реакции на контакт – либо сходу обожествляют, либо сразу убивают. В общем, дикий народ, - заключил он.

- И ты предлагаешь нам на неё сесть? – поднял надбровные дуги кэп.

- А варианты? – резонно возразил навигатор. – Да, не беспокойся! По последним данным у них тут случился местный апокалипсис – то ли война, то ли землетрясение с потопом. Потрясло их изрядно, поэтому сейчас они не особенно активны.

- Что ж… - задумчиво сказал капитан. – Тогда выбирай место для посадки. Деваться и правда, некуда.

- Если кого-нибудь интересует моё мнение, - вновь подал голос я. – То я бы попросил направить меня в какой-нибудь пресноводный водоём. В океане раны будут сильно щипать.

Капитан скривился и кивнул навигатору, мол, действуй.

Войдя в атмосферу планеты, я почувствовал, как меня охватило непередаваемое блаженство. Муссоны, бризы, горные ветра ласково щекотали мне шкуру, пока я осторожно спускался. Будь я не столь обессилен, я бы нежился здесь. Но я был слишком слаб, а для восстановления мне нужна вода. Зато я вновь прозрел. Это в космосе я ни зги не вижу, а на планете все мои органы чувств вновь приходят в норму.

Члены экипажа наблюдали за полётом через экраны с вживлённых в моё тело камер. Постепенно снижаясь и выискивая подходящий водоём, они рассматривали планету.

Планета была хороша! Сочная зелень лесов сменялась белоснежными горными хребтами. Красно-жёлтые пустыни у экватора плавно переходили в ледяные острова у полюсов. И вода! Много воды! Изумрудная, бирюзовая, голубая, синяя.

Жизнерадостная картина, видимо, не сильно радовала капитана. Он хмурился и о чём-то сосредоточенно размышлял.

- Что-то не похоже на апокалипсис, - сказал он. – Уж больно всё мирно и благопристойно.

Команда молча согласилась. Обстановка действительно не производила впечатление разрухи. С этой высоты уже были видны маленькие оазисы аккуратных городов, соединённые узкими лентами дорог.

- Садись-ка подальше от цивилизации, - не отрывая взгляда от экрана, приказал рептилоид. – Терзают меня смутные сомнения…

Посадку мы совершили на берегу широкого озера, скрытого стеной густого леса. Оставив команду на берегу, я погрузился в водную гладь и мысленно застонал. Чудо какое! Чистая, свежая, без капли химической примеси или неприятной органики. Даже засаднившие раны не смогли перебить яркое удовольствие. На какое-то время я выпал из времени и пространства, лениво бултыхаясь в озере, то опускаясь, то вновь поднимаясь на поверхность.

В чувство меня привели чьи-то осторожные прикосновения к шкуре. Я скосил глаз и увидел, как в воде рядом со мной плавает длинное и худющее существо гуманоидного типа. Две руки, две ноги, голова, покрытая коротким ёжиком шерсти, бледно-розовая гладкая кожа. Он водил руками вокруг ран и внимательно их рассматривал.

- Ого, как тебя пошкрябало! – раздалось у меня в голове. – Давай лопухи приложу. Быстрее пройдёт.

Честно говоря, в первый момент я онемел. Немного рас могли похвастаться тем, что были способны устанавливать с нашим видом прямую связь. И ожидать такие способности от аборигена я никак не мог.

- Лопухи? – уточнил я, обретя голос.

- Ну, да. Растение такое, полезное. Ранозаживляющее.

- А-а-а… Давай, - растерянно согласился я.

Дикарь занырнул и стал быстро удаляться от меня. Я, поразившись его скорости, запоздало подумал, что даже не проверил озеро на наличие хищников. Совершенно беспечное поведение, которое можно объяснить только моим истощением. Надеюсь, хотя бы капитан, прежде чем меня отпускать, его просканировал.

Довольно скоро абориген вернулся. В руках он держал много зелёных листиков, которые стал аккуратно прикладывать к ранам.

- Давно у нас? – между делом спросил он.

Я вздрогнул. Часть листиков сорвалась и упала в воду.

- Не дёргайся, - строго потребовал абориген.

Я замер.

- Н-нет… - выдавил я. - Недавно прилетели… Устал я сильно…

- Ага, вижу, - сосредоточенно ответил гуманоид. – Бледная энергетическая сетка, да и баланс на нуле.

- А… - открыл я было рот спросить… Не знаю, что я хотел спросить, потому что в голове роем вились вопросы, создавая сумятицу и кашу. Поэтому обыденно поинтересовался. – Как тут у вас?

- Хорошо, - чуть удивлённо ответил тот.

- Ты здесь живёшь? - осторожно поинтересовался я. – В озере?

- Да, не-ет, - тоненько рассмеялся абориген. – Я здесь тренируюсь. Водная стихия даётся мне лучше всего… А вот с остальными как-то не очень, - помрачнел он.

Тут я заметил, как к нам, бесшумно скользя по поверхности воды на грави-платформе, приближается ксенобиолог. Вид он имел неприятно возбуждённый. Толстые щёки подрагивали, черный нос непрестанно шевелился, будто принюхиваясь. Я лишь мельком успел удивиться его странному поведению, как врач всадил в спину ничего не подозревающего аборигена шприц. Подхватив моментально обмякшее тело, он втащил его на платформу.

- Ты что делаешь? – обалдел я. – Ты… Ты зачем?.. Ты что творишь?!

- Ничего-ничего, - лихорадочно бормотал врач, заезжая на меня через боковую щель. – Я его просто немного обследую и всё. Интересно же! Неизвестная гуманоидная раса… Прямоходящие приматы. Очень-очень любопытно…

Я, не в силах ему помешать, в панике отправил вызов капитану, надеясь, что тот вернётся быстрее, чем врач успеет натворить бед. Действительно, кэп появился довольно быстро и, увидев неподвижного пленника, разложенного на медицинском столе, разъярённо рявкнул:

- Ты совсем рехнулся? Зачем ты его притащил?

- Слушайте, чего вы задёргались-то? Не есть же я его собираюсь, в конце концов, - раздражённо ответил ксенобиолог, не переставая доставать из ящичка неприятного вида инструменты. – Их там пруд пруди. А я всё-таки учёный. Такой шанс!

- Псих ты, а не учёный, - отрезал капитан. – С замашками садиста. Сам знаешь, за такое по головке не погладят.

- А кто узнает? – невозмутимо ответит ксенобиолог, натягивая на мохнатые ручки перчатки.

Капитан махнул лапой и отошёл. Я с ужасом понял, что бедному аборигену никто не поможет.

- Но это же аморально! – воскликнул я. – Не надо! Оставь ты его в покое!..

И тут вдруг абориген начал меняться. Конечности укорачивались, и сам он весь как-то съёживался, уменьшался. Через мгновение на столе лежал маленький, но довольно упитанный гуманоид. Самое забавное, что комбинезон, в который он был одет, съёжился вместе с ним. Абориген открыл глаза и сел.

- Не понял… - растерялся ксенобиолог. Скальпель выпал из рук.

- Ты что ему вколол? – поразился кэп.

- Да, обычное снотворное… Двойную дозу… Сам видел, какой он длинный… был.

Абориген, вертел головой и, переводя взгляд с капитана на врача, внимательно их слушал. Потом сморщил пухленькое лицо и на чистейшей лингве обиженно сказал:

- Почему вы меня усыпили! И укололи так больно. Зачем?

У капитана отвалилась челюсть. Врач сделал шаг назад.

- Грёбанная туманность! – выругался кэп. – Ты нас понимаешь?

- Конечно, понимаю, - ответил тот.

- Откуда ты знаешь язык? – требовательно спросил рептилоид.

- Да все знают… - чуть удивлённо произнёс абориген и поелозил на столе. – Мы с детства учим.

- А… что сейчас произошло? Почему ты уменьшился?

Гуманоид насупился.

- Это мой обычный облик. Я тренировался. Отрабатывал водную трансформацию. Потом лечил рыбку... А вы меня усыпили… Папа будет ругаться.

- Папа? – растерянно переспросил кэп.

- Папа, папа, - раздался за спиной капитана мрачный голос. – Что здесь происходит?

Капитан резко повернулся, рука скользнула к поясной кобуре. Сзади стоял крупный гуманоид того же вида, что и маленький абориген, и он был явно недоволен. Окинув взглядом каюту и правильно оценив ситуацию, он сузил глаза и процедил:

- Пятый пункт Галактической конвенции: умышленное причинение вреда разумному существу является серьёзным преступлением.

Капитан устал удивляться. Он чувствовал, что ситуация летит в глубокую чёрную дыру, но не понимал, что ему делать. Вспомнив, что лучшая защита – это нападение, он презрительно сказал:

- При чём тут конвенция? Она не имеет к вам никакого отношения. Конвенция распространяется исключительно на высокоразвитые расы, а не на дикий примитивный народ.

- А с чего вы взяли, что мы дикие? – поднял бровь гуманоид.

Рептилоид смешался. Он прекрасно помнил описание, прочитанное навигатором, и сейчас жалел лишь о том, что не изучил данные получше. Да и насколько свежа была та информация?

- Да потому, что вы никому не известны, - надменно произнёс он. - Вы не выходите в космос. Не торгуете. Не сотрудничаете. С вами даже невозможно установить цивилизованный контакт!

Гуманоид усмехнулся.

- Какое привычное заблуждение, - сказал он и… начал трансформироваться. Рост стал ниже, а тело значительно шире. Кожа приобрела красноватый оттенок. Руки удлинились почти до земли, заканчиваясь мощными кулаками. Как и в случае с маленьким аборигеном, плотный дымчатого цвета комбинезон, в который был одет гуманоид, менялся вместе с ним.

- Менторианец, - выдохнул капитан.

Постояв так мгновение, гуманоид вновь стал преображаться. На этот раз он сильно вытянулся и приобрёл обманчиво хрупкую худобу. Цвет кожи сменился на зеленовато-синий. Кисти превратились в трёхпалые щупальца, а на их кончиках выросли крупные присоски. Перед изумлённым капитаном стоял представитель расы алийцев. В течение нескольких последующих минут абориген менял облики, демонстрируя всё больше видов населяющих галактику гуманоидных цивилизаций.

- Я не понимаю… - пробормотал рептилоид. – Кто вы?

- Я – человек, землянин, - спокойно ответил абориген, приняв свою изначальную форму.

- А вот это всё? - кэп повёл рукой, не в силах объяснить. – Что это было?

- Стандартная трансформация. Изменение человеческого генома в соответствии с условиями обитания. Я продемонстрировал Вам наши разновидности, - снисходительно объяснил гуманоид.

- Но… это же… экспансия какая-то! – прошептал кэп. – Вы заселили почти всю галактику!

- Почему экспансия? - возразил гуманоид. – Вовсе нет. Стандартная колонизация.

- И что, каждый че-ло-век, - по слогам выговорил капитан незнакомое слово. – Может так трансформироваться?

- Естественно, - легко произнёс капитан. – Согласитесь, гораздо удобнее принимать тот вид, который наиболее подходит к условиям конкретной планеты.

У капитана были разные ситуации в жизни. Профессия межпланетного торговца очень сложна. Она требует изворотливости, хитрости и ума. Бывало, обманывал он. Бывало, обманывали его. Но таким идиотом, как сейчас, он не чувствовал себя никогда.

Я, поражённый тем, что разворачивалось у меня на борту, совершенно упустил из виду нашего врача. Тот, трусливо дрожа, стоял у стены и старался не привлекать к себе лишнего внимания. Осознав, что бесправный дикий абориген, оказался не таким уж диким и бесправным, да ещё к тому же детёнышем, он отчётливо понял, что ему это не простят.

- Осторожно, - крикнул я, но было поздно. Ксенобиолог, подобрав с пола скальпель, подскочил к маленькому гуманоиду и прижал инструмент к его горлу.

- Вы же понимаете, - истерично воскликнул он. – Что произошло неприятное недоразумение! Оптимальным способом его решения будет просто отпустить нас с планеты. И мы забудем о случившемся.

Капитан обречённо закрыл глаза. Я замер и практически перестал дышать.

- Третья степень трансформации, - жёстко бросил взрослый гуманоид.

Сидящий на столе маленький абориген вдруг ощетинился длинными острыми иглами, в миг превратившись в страшный смертоносный комок. Пробитый иглами насквозь ксенобиолог захрипел и спустя мгновение обмяк. Детёныш втянул иглы обратно. Тело врача мохнатым комком свалилось на пол.

- В соответствии с Галактической конвенцией, вы арестованы, - невыразительно сказал гуманоид. – Группа задержания уже в пути. Вы имеете право обратиться к представителям своей расы, вы имеете право на защиту…

К чести кэпа могу сказать, что он с достоинством принял предъявленное ему обвинение. А возможно здраво рассудил, что такому существу бессмысленно оказывать сопротивление. Скоро будет суд, на котором ему озвучат меру наказания.

Ничего не понимающего навигатора, который пропустил трагические события, бродя по лесу, и закуклившегося первого помощника отправили домой. Мне же, благодаря моему маленькому заступнику, позволили остаться здесь, чему я несказанно рад.

Пожалуй, хватит с меня приключений. Достаточно. Да и какая мне радость с этих межпланетных рейсов. Всё равно я ничего не вижу. А на звёзды я и с земли могу полюбоваться. Остаток своих дней я проведу на этой удивительной планете - колыбели цивилизаций, под защитой доминирующей расы всей галактики.

ЭРА ПРАВООБЛАДАНИЯ

Хорошее настроение имеет только одну неприятную особенность - оно на дух не переносится другими людьми. Стоит кому-то заметить счастливое лицо на другом человеке, как тут же срабатывает древний инстинкт - смыть с его рожи довольную улыбку. Первую, робкую попытку испортить мне настроение сделала робомедсестра. После очередной плановой замены противоракового импланта, она слишком больно ввела игру шприца. Лекарство жгло вены изнутри и лишняя боль от укола была совершенно ни к чему. Я стерпел и спустя всего пять минут боль прошла. Это была последняя процедура и рак мозга был полностью уничтожен. Разве это не повод для отличного настроения? Но дома меня ждала сердитая жена. - Добрый вечер, лю-бима-ая! - пропел я последнюю строчку припева популярной песенки, пытаясь поделится с супругой своим настроением и отвести скандал. - Какого, черта, Калитин? - зашипела она. “Плохо дело” - подумал я, - “Если супруга называет меня по фамилии, то настроена она очень воинственно”. В кармане пикнул смартфон - пришло смс: “С вашего лицевого счета удержано 34 рубля за нелицензионное использование композиции “Добрый вечер, любимая!”” - женским голосом зачитал сообщение смартфон. - Калитин! Ты опять? Ты же знаешь, что у нас каждая копейка на счету, а ты снова распеваешь защищенные авторским правом песенки? Боже! И когда же все это кончится? Сколько раз я тебе говорила, что нельзя использовать чужой контент без разрешения!? Правильно мне мама говорила... - Извини, я не знал, что эта композиция платная. Она просто пришла мне в голову, когда я тебя увидел - пытался оправдаться я, но тщетно. - Твоя учительская зарплата и без того крошечная, а ты еще намеренно делаешь все, чтобы мы снова жили впроголодь! Нам за газ нечем заплатить! Об этом ты хотя бы подумал? Еще раз такая выходка и я уйду от тебя!! - визжала супруга. В сердцах бросив мне свежую газету, она ушла в комнату. Настроение было испорчено. Помявшись в коридоре и так и не раздевшись я решил, что правильным будет не накалять обстановку и часик прогуляться. В раздумьях я бродил по немноголю́дному городскому парку. Поздним вечером здесь быстро темнело и народ расходился по домам. Я шел по главной аллее не замечая никого, окутанный своими мрачными мыслями. Супругу я ни в чем не винил. Ей той же пришлось пережить операцию по имплантации противоракового прибора. Две операции на семью, тем более на такую не богатую, как наша, действительно было слишком накладно для бюджета. Сев на случайно подвернувшиеся скамейку, я наконец-то прислушался к окружающим меня звукам. “Да твою ж мать!!” - спохватился я - “Где мои беруши?” Я лихорадочно шарил по карманам, пока не нашел черную коробочку с электронными заглушками для ушей. Но я не успел. Предательская лавочка находилась в десятке метров от летней сцены, где местные артисты завершали свой ежедневный концерт для горожан. Я услышал, как скрипач взял высокую ноту популярного старого шлягера и мой смартфон тут же отчитался о снятии средств. “С вашего лицевого счета удержано 157 рублей за прослушивание композиции “Vive l'amour”. Если денежные средства с Вас удержали ошибочно, то, пожалуйста, обратитесь в службу поддержки корпорации ”ТриМ-рекордс”. Я даже не успел расстроится, как позвонила моя жена. У нас с ней был единой лицевой счет и она без сомнения тоже получила смс об оплате. - С меня хватит! Я ухожу. - неожиданно кратко сказала она и бросила трубку.

Проснувшись утром я обнаружил, что лежу на диване в верхней одежде. Голова, зажатая в тиски выпитого накануне дешевого алкоголя, раскалывалась. Кинув в рот мятную жвачку, помятым, я отправился на работу. Жена была права - учительская зарплата была очень низкой. Мировая история не приносила доход и не могла заинтересовать родителей учеников, которые сами решали сколько учебных предметов нужно для их отпрысков. Я зашел в обветшалый трамвай. Последнее время техников не хватало для поддержания трампарка в приличном состоянии и городской автотранспорт постепенно отмирал - трамвай ходил все реже и реже. Прикрывая рукой глаза от картин художников на проекционном экране я оплатил за проезд. Автоматические камеры регистрировали любой, даже мимолетный взгляд на картины, заменявшие трамваю окна, и снимали со счета небольшие авторские отчисления в пользу художников. Я же решил экономить на всем, даже на самом дешевом. - Смотри, какой дядя не хороший! Специально прикрывает рукой глаза, чтобы не платить за просмотр картин! - меня заметила молодая мама с дочкой в коляске. Она была чем-то раздосадована и имела огромное желание поскандалить. - Фу, таким быть! Запомни, Светик, что автору нужно на что-то жить и закрывая глаза мы лишаем автора его законных авторских отчислений! Никогда не будь такой как этот не хороший дядя! Девочка не хотела быть дядей и потому во все глаза начала смотреть на картины. На телефон мамочки посыпались смски о снятии средств. Мне стало стыдно за себя и я опустил голову На проекционном полу демонстрировалась реклама. Какая-то певица рекламировала новый улучшенный смартфон. Трампарк зарабатывал на чем возможно, даже на тех кто хотел сэкономить. .

Я зашел в класс. Не смотря на то, что экзамены по истории запретили более 5 лет назад, ученики все еще приходили на мои лекции. - Сегодня, ребята, мы начинаем большую и очень важную тему - “История авторского права”... Эта тема интересовала многих. В наше время нужно было знать все об авторском праве. Быть деятелем муз означало стабильный доход, приличные гонорары и пожизненные авторские отчисления. - История авторского права берет свое начало в средних веках. В то время только король мог выдавать, так называемые “привилегии” - прообраз современных патентов. Автор произведения должен был лично просить монарха выдать ему эти самые “привилегии”. Хотя это было далеко не так просто, как могло бы Вам показаться. Церковь, как прочем и многие деятели культуры того времени, считали, что произведение есть “божий дар”, который автор выразил в доступной ему форме. Потому просить право на “божий дар” считалось грехом. Первый закон регулирующий эту сферу человеческой деятельности был принят во времена правления английской королевы Анны, в 1710 году. Этот закон устанавливал право автора на владение произведением только на 14 лет, после чего только суд мог решить дальнейшую судьбу творения.В 19-м столетии, во многих странах, этот срок увеличился до 50 лет…В начале нашего века, не легальное цифровое копирование контента приобрело настолько ужасающие размеры, что авторы были вынуждены просить милостыню на всевозможных краудфандинговых площадках. Банды цифровых пиратов на торрентах, грабили не способных защитить свой труд, правообладателей, отнимая у них последние крохи. Взламывая контент, копируя его, они обрекали правообладателей на нищенское прозябание. Современные историки, после проведенных исследований, так описывают то время: “Авторы, загнанные в угол, голодом, побоями и пытками, теснились к друг-другу. Цифровые пираты, прямо у них на глазах, цинично растерзали маленькую девочку, посмевшую написать сказку про ослика Петю. Они выжгли у нее на груди “Веселого Роджера”. Пираты облили оставшихся правообладателей бензином и сожгли их”. После этих слов девочки заплакали. - Теперь вы видите, дети, какое страшное время было во времена цифрового пиратства? Но все изменилось после создания корпорации “ТриМ рекордс”! Усилиями этой корпорации были приняты множество нужных законов в защиту правообладателей. Армией были наголову разбиты войска цифровых пиратов в Европе. Последний оплот это страшной организации остался в Ираке и Кувейте. Все вы знаете из новостей, что сейчас армия корпорации ведет успешную операцию по уничтожению оставшихся там банд. Зло, которое принесли эти нелюди, должно быть наказано! - Современные технологии, - продолжал я. - GPS - спутники, умные телефоны, позволили правообладателям взимать плату за контент в автоматическом режиме, что положительно повлияло на качество и количество прекрасных произведений культуры. Знаменитый фильм “Пятая точка” завоевавший в США 8 Оскаров, появился именно благодаря усилиям корпорации “ТриМ-рекордс”. Кроме того, корпорация “ТриМ- рекордс” постоянно спасает крайне редкие произведения классиков прошлого - Донцовой и Робски. Кстати, дети, их книги вы уже проходили на уроках русской литературы. Корпорация “ТриМ -рекордс” неоднократно организовывала... Неожиданно зазвонил телефон - меня срочно требовали в бухгалтерию. - Что это вы себе позволяете? - главбух школы не церемонился и начал отчитывать меня прямо с порога - Вы уже 4 раза использовали чужой товарный бренд в своих лекциях! Корпорация... эээмм … вы знаете какая корпорация! Так вот, эта корпорация, в качестве благотворительной помощи, разрешила использовать бесплатно свой бренд, но это не значит, что вы можете бесконечно пользоваться ее добротой! Ваш лимит упоминаний уже был исчерпан и последние упоминания были лишними. Школа не может позволить нерадивым учителям подрывать ее бюджет и потому мы вычтем авторские отчисления и штраф за нелегальное использование бренда из вашей зарплаты! Вот ваш квиток. Он раздраженно бросил распечатку на мою сторону стола. Сумма вычитов превышала половину зарплаты. - Нужно было внимательно читать лицензионное соглашение! Вы пришли на работу к нам и обязаны были прочитать его полностью! Вы “галочку” ставили? Ну, вот видите?! Какие могут быть претензии?? Вечером я брел по улице домой. Голограммы певицы вновь предлагали купить новый смартфон. Реклама была везде. Она лилась из неоновых вывесок, экранов, колонок, витрин, проливаясь бушующей полноводной рекой, вдоль русла улицы. Я свернул на темный переулок и тут же был ослеплен фарами приближающихся машины. Визг тормозов. Сильный удар сбил меня с ног.. -Эй, ты, придурок! Убирайся отсюда! - Из машины вышел крепыш и заорал на меня. Я с трудом встал. Голова кружилась. Сильно болела ушибленная нога. Вдруг из той же машины послышался женский крик: - Меня похитили! Вызовите полицию! Крепыш попытался отшвырнуть меня с дороги. Я успел схватить его за куртку и на дорогу повалились мы оба. Врезав ему с локтя, я незаметно для себя оказался на спине. Крепыш владел бросками самбо. Противник с видом ликующего неандертальца уселся на мое поверженное тело и бил кулаками по моей хомосапиенской морде. Я пытался отвечать, но асфальт к которому я был прижат не давал мне размахнуться. Мои удары становились все слабее и слабее. Еще немного и эволюция исправила бы свою оплошность отдав пальму первенства неандертальцу. Ни с того ни с сего, крепыш вскочил. Его глаза бешено бегали под массивными надбровными дугами. Казалось, что он сам не понимает, что с ним происходит. Крепыш выхватил из нагрудной кобуры пистолет. Инстинктивно я напряг мышцы пресса. По эффективности такая защита могла сравнится с попыткой закрыться от пули газетой. Но крепыш удивил меня. Он приставил пистолет к виску и нажал на спуск. Выстрел вытряхнул содержимое черепной коробки на стену, освежив серо-бурыми тонами потускневшие граффити. "Вами был использован звук выстрела из бесплатного банка звуковых эффектов. спасибо, что воспользовались продукцией корпорации "ТриМ-рекордс"" - громко зачитал смс его смартфон. -Ключи от наручников у него в кармане! Скорее!! - женский голос из машины показался мне очень знакомым. На нервно подкашиваются ногах я подошел к трупу. Забрал из грязной штанины ключи и зачем-то подобрал пистолет. Звуки сирен заставил меня двигаться быстрее. Я подбежал к машине и открыл заднюю дверь. Изможденный я рухнул на женские колени. Девушка отобрала у меня ключи и освободившись от наручников перелезла на водительское сиденье. Я успел только заметить красивую женскую попку мелькнувшую между креслами и отключился. Не знаю сколько я был в отключке. Очнувшись, я обнаружил себя в том же автомобиле, на том же заднем сиденье, но пейзаж за стеклом сменился на пригородный лес. Девушка сосредоточенно вела машину по полупустому шоссе. В салоне было темно и только редкие встречные автомобили освещали фарами ее лицо. Это была та самая девушка из рекламы смартфонов. - Кто это был? -спросил я про крепыша. -Мой поклонник. Он преследовал меня уже около полугода. Сначала писал дебильные любовные письма. А вот сегодня, решился на похищение. Я думала, что вы ранены и теперь везу в частную клинику. Там осмотрят вас лучше, чем в публичной больнице. - Я в норме, но этот парень крепко мне врезал. - А я узнала вас! - сказала женщина - Вы учитель истории в школе? И зовут вас- Калитин, верно? - Да. - коротко ответил я. Откинувшись на сиденье я осмотрел машину. Эта была самая новая и очень дорогая марка “Бентли”. Роскошный кожаный салон, панели отделанные редкими породами древесины, позолоченные элементы дизайна- все демонстрировало, что у хозяйки нет проблем с зарплатой. - Вы не узнали меня? Я - Жанна Лавью. - Теперь узнал. Совсем недавно смотрел рекламу с вашим участием. - А я Вас сразу узнала! Вы преподавали Мировую историю в моем классе, много лет назад. Да уж… самая бесполезная наука, как оказалось… Ой, извините! Я не хотел Вас обидеть. - Я не обижен. История в наше время не самый популярный предмет. А вот у Вас, смотрю, все в порядке? - Это? - она махнула на интерьер машины - это мелочи! Для меня главное, что я при деле. В частной клинике, кроме гематом и сотрясения, серьезных травм не обнаружили. Рекомендовали остаться на несколько дней, но я упрямо хотел домой. - Анализ крови показал, что Вам недавно ввели сильное обезболивающее. Вы чем-то болеете? - врач клиники взглянул на меня. Так могут смотреть только врачи - будто рентгеном просветил. - У меня был рак мозга, но вчера мне ввели последний имплант и я опять здоров. - радостно сообщил я. - Если я в чем-то и был и уверен в своей жизни, так это в том, что у Вас никогда не было рака. Жанна все это время ждала меня в машине. Она пересела на заднее сиденье, освободив место нанятому робоводителю. - Я не хотела Вас бросать тут одного. Обратный путь до города не близкий. - Вы представляете, что меня лечили от рака, которого у меня никогда не было! И это называется современная медицина! Дипломированные врачи на этот раз серьезно лопухнулись. Завтра же пойду с ними разбираться! Все-таки это лечение обошлось совсем не дешево. Одни авторские отчисления за использование запатентованной медицинской техники вылетело мне в копеечку! Жанна внимательно взглянула на меня и включила музыку. Она отхлебнула из фляжки и предложила мне. Зазвучало ласковое фортепьяно “Sleep Away”. Музыка отлично гармонировала с выпитым виски. - Заметили? - неожиданно спросила Жанна. - Неужели пианист сфальшивил? - попытался пошутить я. - Если честно, у меня не настолько хороший музыкальный слух ,чтобы это заметить. - Вовсе нет! Вы заметили, что Вам не пришла смс с оплатой авторских? - Хмм.. - я полез проверять смартфон - Действительно странно...Что-то совсем удивительное.. - Просто в этом автомобиле не работает система корпорации “ТриМ - рекордс”. Эта новость шокировала меня даже больше, чем ошибка лечащего врача. - Вы шутите!? Эта система работает везде! Даже в космосе, на МКС, космонавты платят отчисления, когда слушают музыку или смотрят фильмы. Система ловит сигнал даже под землей! Помните, какие-то хиппи пытались организовать на заброшенной штольне пиратский клуб? Их вычислили именно благодаря этой системе. В новостях рассказывали, что пиратов выкуривали газом. Платить за удовольствие должны все! Именно благодаря этой безотказной системе мы имеет такое количество талантливых музыкантов, поэтов, творцов! Жанна смотрела на меня так, будто внутренне решаясь совершить нечто страшное. - Поезжайте со мной, пожалуйста! - предложила она. - Я должна показать вам еще одно место где не работает система.

Мы подъехали к загородному особняку окруженному высоким забором. Ворота были закрыты, но охрана пропустила Жанну и меня без лишних вопросов. Со стороны дома звучала громкая музыка. Мы зашли внутрь. Огромное помещение холла, освещала лишь цветомузыка и лампы на столах. Гости веселились, танцевали, что-то кричали на французском. Мы пошли между танцующими людьми, мимо столиков заваленных выпивкой. Артисты выступали на эстраде. Галерка была отделена от зала полупрозрачным стеклом. Стекло прекрасно справлялось со своей работой - громкая музыка из холла слышалась совсем чуть-чуть. Мягкие кожаные диваны, приглушенный свет, собственный официант отлично располагают к спокойной беседе. Я сел на диван. Только сейчас я по-настоящему взглянул на Жанну. Платиновые волосы подстриженные под Жаклин Кеннеди убраны под широкий белый ободок. Отличная фигура обтянутая шелковым красным платьем на бретельках, под которым ничего не было. Ярко красная помада. Золотые серьги и бусы. Сумочка подобранная в тон к платью. Она отлично выглядела. Жанна плюхнулась на диван закинув ножки на столик. Она закурила, пряча свой пристальный взгляд за завесой табачного дыма. - Помните, вы недавно сказали, что авторское право дает нам много прекрасных авторов? И в школе нас учили тому же самому. Учитесь, детишки, говорили учителя, и вы пополните мир прекрасным! Помните?... - А разве это не так? Посмотри сколько авторов! Такого расцвета культуры еще не знало человечество! И все благодаря защите авторов. В прошлом такого авторского права невозможно было бы вообразить. Незаметно для себя мы перешли на “ты”. - Видишь, вон того длинного на сцене? Знаешь его? - спросила Жанна, указывая на артиста за стеклом. - Конечно же. Это хоть и немолодой, но чрезвычайно талантливый Кирилл Филлипов. Он и певец и композитор и актёр. Каждый год его смотрят миллиарды зрителей, но его популярность только растет. - Он глухой. - Что? - переспросил я. - Он глухой - стряхивая пепел сигареты сказала Жанна. - Он слышит только очень громкие звуки. За всю жизнь он не сочинил ни одной песни. В его репертуаре исключительно копии чужих старых песен. Он повторяет все - музыку, костюмы, жесты. Поет он под фонограмму, записанную каким-то никому не известным певцом. А знаешь, почему это для всех секрет и до сих пор его так никто и не вывел “на чистую воду”? - Почему? - Просто потому, что он скупил почти все музыкальные хиты прошлого и запретил любое воспроизведение этих работ. Они изъяты из архивов. Фактически эти произведения были вычеркнуты из мировой истории. Теперь на них этот бездарь делает деньги. Очень много денег. Заработав на чужом таланте очередной миллион, они снова скупают старые хиты. - Но неужели не нашлось никого, кто бы это разоблачил? - Как можно его разоблачить, что-то если нельзя даже упоминать защищенные авторским правом композиции? В начале его карьеры, конечно же, пытались что-то делать с этим. И знаешь где сейчас эти люди? В тюрьмах. Они осуждены за нелегальное использование чужого контента. Стоило какому-то блоггеру выставить клип-оригинал и показать совпадения с клипом-копией, как тут же приходил страйк от автоматической системы корпорации “ТриМ-рекордс”. Три страйка, по современным законам, приравниваются к 30 годам тюрьмы. Желающих что-либо разоблачать из года в год становилось все меньше и сейчас в мире нет ни одного музыкального критика. - Как же нет? Есть даже целый канал “Критик ТВ”. - Это те критики, которые наперебой хвалят вообще любое дерьмо? Они не могут сказать что-то против авторов, которые милостливо разрешили им использовать свой контент в своих передачах. 30 лет тюрьмы - не забыл? - А писатели? - Посмотри на столик в центре. Видишь брюнета? Это - Коста Пагода. Он известный писатель. - Да вижу. Он “Гамлета” переписал? - я еще пытался саркастически шутить. - Он бы и рад переписать что-нибудь, но он не грамотный. Коста бросил школу во 2-м классе и стал супер-популярный писателем, не зная что такое суффикс и деепричастный оборот. И знаешь, что ему помогло стать “живым классиком”? - Деньги? - Да и еще полсотни “литературных рабов”. Это они пишут за него все книги. Сколько у него уже произведений? Три сотни, кажется? За 7 лет!? По целому роману в неделю! Он написал книгу “Добрый вечер” и добился того, что теперь любое упоминание этого словосочетания является использованием товарного бренда и соответственно должно оплачиваться. Система защиты авторского контента тут же внесла словосочетание в базу. Теперь люди приветствуя вечером друг-друга платят ему отчисления. Следом он написал книги “Добрый день”, “Здравствуйте!” и что-то там еще в том же духе. Я уж и не помню.. - Неужели нет закона против этого? -я все еще надеялся на закон. - Ну, может в прошлом и было что-то подобное. Ты же историк, должен знать? - Учебники истории нам поставляет корпорация. - Тогда понятно. Сейчас все законы настолько отточены правообладателями что сделать ничего нельзя. Лет пять назад был случай. Ребята-блоггеры создавали свой контент сидя в собственной машине на обсуждении только что просмотренном фильма. Они не использовали ничего из защищенного законом контента, только в комментариях под видео кто-то из зрителей раскрывал название фильма. Это были последние независимые критики в стране. Они рассказывали о всех недочетах режиссеров. Правообладатели долго думали как их подловить. Блоггеры попали в тюрьму за нелегальное использование дизайна салона автомобиля. Автоконцерну было плевать на них, но правообладатели из кинобизнеса смогли уговорить автомагнатов предъявить обвинения. Эта система, которая должна была защищать талантливых авторов, плодит бездарей, которые наживаются на ней. Они скупают лоббистов-законников и те принимают законы исключительно в их пользу. Нет такого закона, который не принял бы капиталист ради 300% прибыли. - Но ты же сама автор? И вроде бы талантливая? Сама пишешь песни, сама их и исполняешь - польстил я. - Видимо это меня и погубит. - непонятно к чему сказала Жанна. - Две недели назад у меня скупили все произведения. Представляешь, дали полную цену, даже за незаконченные или просто неудачные песни. Подчистую выгребли... - Ну значит, точно талантливая, если на твои песни такой спрос! - улыбнулся я. Жанна не заметила моего подхалимажа. Она курила очередную сигарету и смотрела куда-то в зал. - А почему ты решила мне все это рассказать? - я решил нарушить молчание. Жанна опять промолчала, собираясь с мыслями. - Я долго была при деле, но... но сегодня у меня обнаружили рак... Завтра мне должны вживить противораковый имплант... Я просто боюсь... Побудь со мной еще немного!? Жанна прильнула ко мне. Ее глаза молили о помощи. Жаркое нежное тело жгло меня в бедрах. Руки обвили мою шею. Я обнял ее и прошептал на ухо: - Я буду с тобой этой ночью! Я проснулся еще затемно. Солнце на Востоке не было заметно из-за высотных зданий города. По улицам клубился туман. Обнаженная Жанна спала рядом обнимая подушку. Свет неоновых реклам за окном освещал ее бархатную кожу с легким загаром. Одевшись, я поцеловал ее в шею и ушел. Рассказ Жанны будто подкрепил мои смутные подозрения и размышления. Решение было принято давно, подсознательно и сейчас я четко знал, что нужно делать. Я слишком долго был одним из мелких винтиков огромной системы мошенничества. Кому-то мысль о том, что он мелкий болтик может показаться унизительной, но я, наоборот, был рад этому сравнению. Только будучи мелким винтиком, я могу незаметно выпасть из этой системы и попробовать заклинить ее движение. Огромный механизм безусловно перемолет меня, выплюнет на асфальт, переломанным куском бесформенного металла, но у меня будет шанс выбить зубчик из ее шестерни. Я буду тем первым, кто заставить систему сбоить все больше и больше, пока она совсем не развалится. "Я буду первым" - эта мысль грела мне душу, пока я шел, сражаться с корпорацией. Серверный центр "ТриМ-рекордс" был типичным блочным сооружением, при строительстве которого функциональность была единственным приоритетом. Здесь, на защищенных серверах, хранились огромная часть патентов. Бумажных документов уже давно никто не составлял, так что уничтожив этот сервер я лишу правообладателей огромного количества нечестных приобретений. Есть огромная вероятность, что купленные у Жанны патенты, так же находятся здесь. Дежурным сисадмином в этом здании был мой верный друг детства. Этой ночью он был единственным человеком. Стас, так звали моего друга, дежурил редко. Это была огромная удача, что именно сегодня его оставили на всю ночь. Он должен мне помочь. В пору юности, я спас его тонущего в ледяной полынье и теперь он был у меня в долгу. Мы сидели вместе со Стасом в его небольшом кабинете. Пили кофе с коньяком. Я рассказал ему все, продемонстрировал огнестрельный трофей, и предложил ему разыграть нападение. - Это может сработать, хмм... Тут, недавно, новый модуль охранной системы поставили. - поразмыслив сказал Стас - Вообщем, чтобы войти нужно вводить свой идентификационный номер гражданина. Ты помнишь его? - Да. Естественно. - Так-так... Я введу номер на главном компьютере, а ты в этот момент войдешь. В одиночку сделать этого не получится - время между вводом и открытием двери слишком маленькое. Только потом ты меня свяжешь и поставишь синяки на голове. Мы начали действовать. Стас открыл стальные двери в серверную. Пока я шел до прозрачной пластиковой двери в комнату, где были стояли огромные ящики набитые оборудованием, он уже добежал до главного компьютера. Стас лихорадочно вводил что-то на клавиатуре. - Говори идентификационный номер! - через комнату прокричал он. - NF-404. Нетерпеливо дергая ручку двери я обнаружил, что она открыта. Я зашел в сердце серверного здания. Большие черные ящики мигали лампочками разных цветов, как новогодняя елка. - Дверь!! - крикнул мне Стас, но было поздно. Замок был автоматическим и успел захлопнуться. Прибежал Стас. - Быстрее открой с той стороны! У тебя мало времени! - кричал он мне через дверь. - Почему мало? - спросил я, протягивая руку к замку. Но тут случилось странное. Мои ноги, вдруг, ослабли и я повалился на пол. Я попытался размять их руками. Ноги не чувствовали прикосновений. Что-то я не учел в своем плане. - Что происходит? - крикнул Стас. - Я совсем ничего не понимаю - ответил я, но быстро понял, что эту фразу Стас сказал не мне. Стас говорил с кем-то по телефону. - Он должен был застрелится. Почему у него только отказали ноги?..Что? ... Что значит не откалибрована? ... И что теперь мне делать? ... Нет.. Нет.. Я не могу проникнуть в комнату. Нет... Хорошо... Жду... - Стас... ты меня сдал? - задал я риторический вопрос. - Калитин, я ценю все что ты для меня сделал, но сейчас я не могу выпасть из-за тебя из дела. Мне светит крупное повышение в корпорации и огромные перспективы! Мне уже пообещали вытащить противораковый имплант... Что? Неужели, ты до сих пор не догадался? Эта болезнь не передается воздушно-капельным путем, так что невозможно, чтобы все вокруг тебя болели раком. Да, имплант нужен корпорации для контроля над запатентованными научными организациями частями тела. Не стоит думать, что твое тело это твоя собственность. Вот ты историк, а не знаешь, что в начале нашего века научные организации начали патентовать некоторые ткани организма. Дескать, чтобы никто не мешал исследовать их. Что, такого в учебниках не пишут? Конечно же не пишут. Менталитет человечества не позволит думать, что кто-то владеет твоим телом, кроме тебя. Постепенно, весь человеческий организм был запатентован. Корпорация просто выкупила у институтов эти патенты. А вот, буквально, несколько недель назад был принят закон, что правообладатель организма, может отключать человеку право на использование тела. Корпорация шла к этому закону очень долго. Эпидемия рака, которую придумали купленные СМИ, позволила корпорации вживлять импланты, основная задача которых - следить за соблюдением авторского права на использование организмов. Если человек нарушает лицензионное соглашение, что его просто отключают. С человеком просто случается инфаркт. Ну, или суицид, если сердце крепкое, а психика расшатанная. - Стас, это называется убийство. - сказал я валяясь на бетонном полу серверной. Я не сожалел о предательстве друга. Я размышлял, что можно сделать в этой ситуации... По-тихоньку, я пополз к щитовой. - Я бы назвал это приговором. Все по закону! Нужно решение суда по твоему дела. Хотя решение чаще всего выносит судебный робот на основе прецедентов, чтобы не тратить впустую время судей, но все же это законный приговор суда! Представь, что очень скоро преступность исчезнет совсем и навсегда! Не будет грабителей, убийц, насильников. Малейшее подозрение на незаконные действия и хлоп! - приговор приводят в исполнение моментально, где бы не находился преступник! Не нужны будут полицейские, армия. Они станут творить искусство! Наша культура расцветет еще больше! Уже сейчас многие не желают копаться в грязи механиками, дворниками, рабочими. Все хотят быть при деле и творить собственный контент. Эти места уже массово заменяют роботами... Эй! Ты куда это пополз? - Стас, заболтался и только сейчас заметил мои передвижения. - Ну, не глупи Калитин! Сейчас у тебя все равно все органы отключатся. Стас видел мои передвижения через прозрачную пластиковую дверь, но помешать мне не мог. Он еще что-то говорил, но я уже не слушал. Мой план родился спонтанно. Я не был уверен, что все сработает как надо. Но стоило попробовать. В серверной стоял шкаф со значком высокого напряжения. Если я подам ток на корпус крепления хардов, что это должно уничтожить моментально все данные на них. Проводником смертельного тока буду я сам. Я вытащил пистолет и отстрелил замок на щитовой. Открыл дверь, но тут предательски отказала левая рука. Мне пришлось правой, еще действующей рукой закидывать ее на нижний металлический элемент крепления серверов. Я чувствовал, что с моим организмом происходит, что-то плохое. Появилась сильная боль в суставах, судороги сотрясали тело, во рту пахло желчью, тошнило. Нужно спешить! Я хотел было уже закинуть руку в щитовую, чтобы создать живой проводник, но и последняя рука отказала. Остался только один подвижный орган. Я посильнее намочил язык слюной и уронил голову на высоковольтные шины. Яркая вспышка света прожгла мое сознание. Я не умер. Я просто разорвал лицензионное соглашение в одностороннем порядке.

Явление рыцаря

Усталый рыцарь лениво перевалил через холм и остановился, глядя на гигантский мегалит в низине. Он впервые видел это сооружение целым, не лежащим в руинах — до сих пор все подобные каменные чудеса, встреченные им на пути, были искрошены в песок и пыль. А здесь его утомлённому взору открылось нечто прекрасное, нечто далёкое, нечто забытое… Из широкого круга тёмных камней ввысь устремлялась идеально ровная башня без окон — с холма нельзя было разобрать, из какого она материала, не то слоновая кость, не то белый мрамор.

- Это невероятно, - произнёс рыцарь, ни к кому конкретно не обращаясь. - Я почти добрался, любимая. Уже скоро, уже…

Он с кряхтением оторвался от валуна, на котором отдыхал после тяжёлого подъёма. Звонко лязгнул меч, висевший на боку без ножен. Рыцарь придержал его одной рукой.

- Я клялся, что найду тебя, - возбуждённо пробормотал он, осматривая склон холма и решая, как лучше начать спускаться в низину. - Клялся, родная моя. На кон поставлена моя честь, моё имя. И я вызволю тебя из этого ужасного плена, я сражу трёхглавого змея — иначе не зваться мне Радомиром Храбрым!

Воспоминание о собственном наречении вызвало у него невольную улыбку. Помнится, отец плакал на торжественной церемонии — а в этом жестоком мире мало что могло вызвать слёзы у его достопочтенного предка. Не сосчитать, сколько он прошёл войн и трудностей! Больше всего юный Радомир мечтал если не повторить отцовские успехи, то хотя бы приблизиться к ним на самую толику.

Можно сказать, теперь ему выдался шанс. Радомир отправился в столь дальнее путешествие не просто чтобы испытать себя и набраться жизненного опыта, а с конкретной целью — отыскать в дальних землях волшебную красавицу, заточённую в белой башне под стражей ужасного чудовища. Волхв благословил его, предупредив обо всех тяготах столь опасной дороги, но влюблённого Радомира ничто не могло остановить. Им управляла глухая страсть — хотя, как он себе напоминал в редкие минуты умственной трезвости, похитительницу своего сердца он видал всего раз.

Осторожно перебирая ногами, Радомир начал спускаться. Обувь он потерял в выжженной дотла долине к западу отсюда — горячая земля, по которой он ступал, сожгла крепкие кожаные сапоги - и теперь мозоли на натруженных ногах противно зудели и ныли. Хорошо ещё, что кольчуга осталась. Мало ли какие монстры поджидают его на подступах к башне!

***

Старшой нетерпеливо разгуливал взад-вперёд по конференц-залу, то и дело поглядывая на крупный, растянутый на всю стену экран, где отображалась крохотная фигурка, медленно сползающая со склона холма. В помещении царила атмосфера всеобщего смятения и отчасти даже страха. Остальные присутствующие явно нервничали, наблюдая за Старшим; их голубые прозрачные силуэты часто подрагивали, а некоторые и вовсе пропадали на несколько секунд.

- Ну и дела, - протянул он наполовину с уважением, наполовину с озабоченностью. - Глянь, Злата, каких дел ты натворила.

Девушка на дальнем конце стола виновато потупилась.

- Я должна была предвидеть последствия, - глухо сообщила она поверхности стола. - Но в тот момент мне показалось, что вступить в контакт будет не только безопасно, но и выгодно для нас.

- Злата, милая моя… - Старшой потёр лоб, выражая усталость. - Под вопрос теперь поставлена вся наша жизнь, если её можно так назвать.

Его дрожащий из-за помех палец указал на таймер, установленный над входом. Цифры указывали на печальную правду: «жить» собравшимся оставалось не дольше двухсот лет. Злата, покосившись на таймер, нарочито горько вздохнула и снова поглядела на стол, словно на крышке были нацарапаны какие-то оправдания.

- Что прикажешь делать? - спросил Старшой, усаживаясь на свой стул и тут же снова вскакивая, не в силах удержаться на одном месте. - Все планы насмарку. Тысячи лет непрерывной работы бесу под хвост. Видишь, как одна-единственная минута слабины может изменить ход истории, ход событий?

- Ход истории меняли те, кто жал на красные кнопки в своё время, - вмешался другой мужчина. - Она всего лишь наткнулась на этого бедолагу, выполняя ваше же поручение. Если память мне не изменяет, Злата сканировала генетические коды растений, обитающих в озере, на берегу которого обитает их народ, - он мотнул головой на экран. - И делала она это по вашему личному указанию. По-другому тут дела не происходят.

- Жень, успокойся, - кивнул Старшой. - Я знаю, что часть вины за случившийся несвоевременный контакт лежит на мне. Однако, Злата также была проинформирована касательно требований безопасности и секретности эксперимента. Встречаться с ними, - очередной кивок на монитор. - Ещё рано. Они не готовы.

- Как бы то ни было, теперь они про нас знают, - пожал плечами Женя. - Нам повезёт, если этот образчик окажется единственным энтузиастом. Но мы ведь знаем, что это не так. За ним придут другие.

- Придётся задействовать системы охраны, - пролепетала Злата. - Теперь я жалею, что они не были доведены до ума в своё время, но кто же знал…

Она замолкла, как бы возражая самой себе: мол, глупышка, ты должна была знать!

- Я просто напомню, - железным тоном произнёс Старшой, поворачиваясь к экрану. - Что выбора у нас нет. Если он доберётся до башни и встретится с нами, то ни за что не уйдёт без тебя.

- Так давайте сделаем всё, чтобы он развернулся и убрался к чертям собачьим, - проворчал Женя и встал перед монитором. Его голубой силуэт зыбко подрагивал в наэлектризованном воздухе.

***

Радомир остановился, чтобы утереть пот со лба. Он шёл уже не первый час, а башня всё ещё оставалась далёкой и практически недостижимой. Последний рывок всегда самый сложный, напомнил себе Радомир, и, отпив немного из набедренной фляги, продолжил путь.

Чтобы время текло быстрее, он воззвал к другим воспоминаниям — и первым делом к тому самому летнему вечеру, когда во тьме леса он увидел светящийся силуэт, наполненный воистину божественной энергией. Она очаровала Радомира — сперва он даже не понял, почему эта загадочная женщина привлекла его внимание — и лишь подкравшись ближе, догадался. Она была другой. Она отличалась от всех женщин, знакомых Радомиру, и его жгучий интерес лишь усилился, когда он обнаружил, что незнакомка сияет ярче жемчуга со дна морского. Рыцарю даже пришлось зажмуриться, чтобы сквозь щёлку полуоткрытых глаз наблюдать за созданием, переплюнувшим по красоте своей даже языческих богинь, которым он молился.

Он обратился к ней на общем наречии, используя самые простые слова — он-то думал, что незнакомка из другого племени — но она весьма охотно вступила в разговор, задействовав весьма грузные словесные конструкции и обороты, что впечатлило Радомира и отчасти сняло стеснительность.

Теперь уже плохо помнилось, о чём они говорили, сидя у холодного ручья. Радомир лишь помнил, что он не мог прикоснуться к женщине — его рука всякий раз проходила сквозь неё, будто бы никакой плоти та не имела. Кто же она? Колдунья? Богиня? Пленница злых чар? Радомир настаивал на том, чтобы незнакомка раскрыла эту тайну, но она упорно молчала, и это даже начало выводить его из себя. К счастью, он не обладал отцовской вспыльчивостью и сдержался — слишком уж его покорила эта прелестница из леса, которая общалась с ним только на отвлечённые темы и избегала говорить, откуда она родом и кто верховенствует в её стране.

Когда она собралась уходить, Радомир даже не сумел остановить её — при всём желании, своей реальной рукой он не мог ухватиться за её ирреальное плечо. Так что незнакомка, грустно улыбаясь, пошла прочь… А Радомир побрёл следом, скрываясь во мраке. Способность бесшумно лазать по деревьям ему помогла — фантомная красавица даже не заподозрила, что за ней следят. В один момент она огляделась по сторонам, не заметив висящего прямо над ней рыцаря, провела перед собой рукой и вызвала какую-то квадратную рамку, в которой из воздуха соткалось изображение другого мужчины — из того же племени, что сама женщина. Радомир с интересом наблюдал за происходящим. Разговор женщины с мужчиной — очевидно, королём, судя по его выправке и поведению — Радомир запомнил хорошо.

- Необходимые анализы взяты? - строго спросил король.

- Взяты, - кивнула женщина. - Я возвращаюсь.

И когда король пропал с рамки, на его месте появилась детальная карта со вьющимся маршрутом до самого королевства, где обитала незнакомка. Хорошо, что Радомир обладал выдающейся памятью. Срочно воззвав к своей умной голове, он заставил её запомнить путь до башни — и когда женщина продолжила идти, он уже не последовал за нею. Увиденное заставило Радомира призадуматься.

До сих пор он жил в мире, строго ограниченном по своей длине и ширине. Отец запрещал ему покидать границы без уважительной причины, и до сих пор таких причин не находилось — но теперь, когда неизвестная принцесса из неведомой страны явилась ему не иначе как в божественном предзнаменовании, разве могли оставаться хоть малейшие сомнения?

Волхв поддержал его, а отец после такого не имел права спорить. И, провожаемый песнями и ритуальным боем тамтамов, рыцарь Радомир Храбрый выступил из родных пещер верхом на шестиногом коне, вооружённый шипастой палицей, стальным щитом и булатным мечом, при полном боевом облачении — шлем-шишка с отличительным знаком солнца на макушке, длиннополая звенящая кольчуга и сапоги из кожи болотного оленя.

У него была цель. Было предназначение. Появилась мечта.

Что-то изменилось в туманном, вечно стабильном мире, где он жил. Что-то новое ворвалось в него, вдохнуло жизнь и предвосхитило великие перемены.

К этому «чему-то» он наконец-то подобрался.

Щебень под ногами постоянно осыпался. Радомир очень боялся упасть — одна нога у него и так болела пуще остальных, а такой резкий спуск ещё сильнее усугублял положение. В один момент он подумал, что проще будет лечь на бок и скатиться в низину — останавливал лишь страх попортить хрупкие руки, кости в которых никогда не отличались завидной крепостью.

Наконец, его ноги ступили на твёрдую землю. Радомир посмотрел на башню, и лишь потом его зоркий взгляд выхватил что-то справа, что-то знакомое…

Волхв рассказывал байки про день, когда с неба упали идолы. Их было не сосчитать — волхву, бывшему на тот момент ребёнком, казалось, что их бесконечно много. Они подняли множество бурь и ураганов, изменивших весь мир, сделавших его равно противоположным тому, каким он был много тысяч лет назад. Радомир всегда удивлялся, как волхв умудрился столько прожить — а сам волхв никогда этой тайны не раскрывал. Он называл это божественной судьбой и призывал все прошедшие бок о бок с ним поколения молиться упавшим идолам, называя их высшим даром… Рыцарь не ослушался его даже сейчас.

Он преклонил все свои колена перед идолом и сложил все свои руки в молитве. Так он простоял где-то час, после чего, поцеловав фонящую поверхность идола, встал на ноги и побрёл к башне. Отныне его ничто не могло испугать.

Когда до цели оставалось всего ничего, Радомир поднял перед собою меч. Он ожидал нападения дракона, змея, великана — да чего угодно — но пред ним никто не появлялся. Однако, как только показались широченные каменные врата, служащие входом в мегалит и, соответственно, в башню, земля дрогнула — и явила Радомиру жутчайший из звуков, которые он слышал за свою жизнь.

Ни один мускул его тела не дрогнул. Умная голова подсказала, что пока причин для паники нет никаких. Голова действующая высматривала опасность, готовая среагировать в любую секунду. Радомир нёсся вперёд, перепрыгивая через воронки и провалы. Ног как раз хватало, чтобы миновать любое встречное препятствие без малейшего труда. Враг не появлялся.

Но его злобный рык поднимался от самых земных недр, пробивая собою почвенную толщу. Там, где вопли чудища вырывались на свободу, вздымались комья земли и осыпали бегущего Радомира пеплом. Снизу что-то подгоняло, подталкивало рыцаря, заставляло его стремительнее перебирать конечностями, приближаясь к заветной башне. Умная голова сверилась со своей памятью — да, он не ошибся, загадочная женщина обитала именно здесь! Оставались считанные минуты до момента, когда рыцарь ворвётся на самый верх и спасёт принцессу от жестокого короля, заставлявшего её выполнять какие-то безумные поручения за тридевять земель от её дома…

Рык, визг, вопль, крик, стон — всё это смешивалось в единую волну и наплывало на Радомира, но не могло его испугать. Ведомый заветами волхва, духом отца и велением идолов, рыцарь попросту не слышал предупреждений, не видел опасности, игнорировал любые попытки окружающего мира отвлечь его внимание на какие-то мелочные угрозы…

***

- И что нам с тобой делать? - вздохнул Старшой, окидывая взглядом Радомира.

- Ну и ну, - присвистнул Женя. - И вот в это вы собирались вселяться через двести лет? Открывшееся им существо мало напоминало человека. Оно было облачено в какое-то подобие одежды и даже вооружилось металлическим предметом — но нет, никоим образом оно не походило на тех, «старых» людей, оцифрованными копиями которых являлись сами Женя, Старшой, Злата и прочие.

У рыцаря, пробившегося вопреки суеверным страхам на самый верх башни, было три пары рук и столько же ног — причём каждая пара выполняла собственные функции. Например, самые верхние руки удерживали запасную голову — голову, ответственную за хранение и накапливание информации. Эти же руки в случае опасности скручивались в плотный мясистый комок, пряча драгоценную ношу от вражеского удара. Другие руки держали щит, сконструированный так, чтобы прикрывать сразу обе головы в случае внезапного катаклизма или столкновения с дикими мутантами. Что касается третьей пары, то на ней лежала функция кормления, атаки и лазанья — всего, что поддерживало существование «новых людей».

- Послушай, умник, - неожиданно злобно отозвался Старшой. - Ты во всём этом не участвовал. Твоё дело — дождаться синхронизации и оказаться в таком теле, а потом сделать всё, чтобы эволюционировать до наилучшего состояния.

- Легко сказать, - хмыкнул Женя. - Сколько же лет на это уйдёт?

- Много. Но, знаешь ли, эти тела лучше подходят для выживания в новом мире, чем предыдущие. Если бы мы — не голографическими копиями, но реальными, физически осязаемыми телами сошли на землю, то недолго бы здесь протянули. Эпоха прежних людей минула, Жень. А эти прекрасные существа приспособлены к радиации, к сложным условиям, у них превыше зрения и осязания развиты обоняние и слух… Им проще выжить на руинах этой несчастной цивилизации, чем тщедушным, разваливающимся человеческим телам… Так что я не вполне понимаю твоё возмущение.

Женя нахмурился, сосредоточенно рассматривая Радомира.

- А с этим-то что делать?

- А? - Старшой прикрыл лицо ладонью. - Они должны были ещё эволюционировать. Десяток-другой лет — и они отказались бы от лишней пары рук. Это облегчило бы гармонизацию физической оболочки, а ещё через сотню лет мы могли бы приблизиться к прежним обликам, сохранив при этом новообретённые свойства, вроде приспособляемости и прочего… Уже неважно.

Он приблизился вплотную к тяжело дышащему Радомиру и улыбнулся.

- Итак, рыцарь?

- Я пришёл за своей принцессой, - простонал рыцарь и осел у стены, сжавшись в сплошной комок рук и ног, прикрывающих вздымающееся брюхо. Его жвала сходились и расходились, то открывая зияющую дыру на месте рта, то прикрывая её, смягчая смрадное дыхание.

- Твоя принцесса здесь, - кивнул Старшой и пригласил Злату войти. При виде вожделенной красавицы Радомир вскочил на ноги и протянул к ней руки — вторую пару, свободную сейчас от щита. Умная голова подсказала, чтобы рыцарь соблюдал осторожность, мало ли чего можно ожидать в этом странном королевстве! Но страсть оказалась превыше аккуратности.

Злата остановилась в паре метров от Радомира.

- Любовь моя, - прошептал рыцарь. - На тебя я молился последние месяцы. Тебе я посвящал свои песни!

И, задрав голову к потолку, он гортанно запел.

Старшой, хоть и был голограммой, картинно зажал уши.

- Заткни его, Злата.

Женщина скользнула к чудовищу, прижала голубой сверкающий палец к его жвалам.

- Я твоя, - прошептала она. - Целиком и полностью. Ты пришёл, и я ждала… Теперь мы навеки вместе… Не покидай меня…

- Не покину, - рыцарь прижал свободные пары рук к трепещущей груди. - Приказывай мне, что хочешь. Я повинуюсь. Ибо красота твоя затмевает веру мою, затмевает любовь к моему народу… Глядя на тебя, я забываю лицо матери своей… Честь отца своего… Приказывай же!

Мгновение женщина колебалась. Взгляд её скользнул по застывшему Старшому.

- Тебе нужно лишь зайти в ту комнату, - сказала она дрогнувшим тоном. Рыцарь взметнулся, буквально подпрыгнув от вожделения.

- В какую? - переспросил он.

- Видишь красное свечение? - спросила Злата, указывая на сенсорную лампу.

Радомир кивнул. Подобные огни блуждали по болотам близ его родных пещер.

- Ты пойдёшь туда со мной? - с надеждой спросил он.

- Нет. Этот отрезок пути принадлежит тебе. Ты пройдёшь его сам.

Радомир, покосившись на остальных присутствующих голограмм, вроде бы что-то заподозрил и обнажил спрятанные под брюхом клешни, но Злата поспешила его успокоить:

- Нет. Расслабься. Сделай это ради меня, хорошо?

- Только ради тебя, любовь моя.

Наивный, ни ни минуту не допустивший, что эта уловка — сплошной обман, Радомир подполз к красной комнате и, обернувшись на свою мечту, растянул жвала в улыбке. Злата улыбнулась в ответ, и даже Старшой, сжалившись, склонил расплывающуюся голову в знаке почтения.

За Радомиром захлопнулась дверь. До Златы донёсся злобный рокот биошрёдера и, услышав его, голограмма женщины содрогнулась.

- Злата? - Старшой подошёл ближе. - Ты расстроена?

- Сколько? - донёсся до него глухой плач. - Сколько их ещё будет? Сколько ещё таких рыцарей придёт сюда следом за ним? Сколько ещё смертей ляжет на мою душу?

- Душу? - рассмеялся Старшой. - Нет души здесь ни у кого из нас. Ты это знаешь. Знаешь — иначе бы не согласилась оцифровывать своё сознание… Я скажу тебе, Злата. Они будут приходить. Сперва по одному. Потом — отрядами. Группами. Сотнями. Сперва они не станут противиться твоей воле и, подобно овцам, зайдут в красную комнату. Потом — заподозрят неладное. В этом суть эволюции!

Злата, выпрямившись, смерила голограмму начальника ненавидящим взглядом.

- Эволюции? Так ты… Вы… Ты и это предвидел?

Загадочно ухмыляясь, Старшой повернулся к экрану. Согласно его подсчётам, следующий рыцарь, вдохновлённый подвигом Радомира, должен был появиться на холме через неделю или около того — если его не сломят встречные трудности.

- Они становятся лучше, - сказал Старшой. - Умнее. Это хорошо. Хорошо — для будущих нас. Когда мы войдём в их тела, у нас будет готовая основа для совершенствования. Жизнь — сама по себе вечное совершенствование. Разве не так?

И большая часть присутствующих медленно закивала, как бы соглашаясь. И только Злата долго ещё стояла, глядя на крошечное окошко комнаты с биошрёдером, расплёскивающим по стенам то, что осталось от благородного, но ставшего жертвой более изощрённого разума, рыцаря Радомира Храброго.

Я иду к тебе

Вечер накрыл пыльный купол Евротауна невидимым крылом. Свет звёзд пробивался сквозь серое небо, превращаясь в тусклое сияние. Прохладный искусственный ветер шевелил брошенную одежду, обрывки старых газет, втоптанные в высохшую землю, шуршал раздавленными картонными коробками. Они замерли причудливой грудой у самого края купола, спрессованные на высоком обрыве, под которым лежал мерцающий город. Ржавый джип пустыми глазницами смотрел на белёсую кирпичную кладку, раздробленную взрывом и забвением. Жухлые травинки шевелились, подобно червям, вылезшим из могилы, словно пытались утащить в мёртвую землю последние искры надежды.

Хамел Гримаски провёл узловатым пальцем по стенке купола и написал букву «Л», завершив формулу любви. Потом наклонился к девушке и сфокусировал все четыре глаза на её лице, придав телу палевый оттенок:

– Невери, я с ума сойду, пока дождусь нашей встречи на Красной Таре!

– Грими, нужно немного потерпеть. Зато потом время ничего не будет значить!

Невери тоже наклонилась, и её длинный раздвоенный язык быстро пробежал по лицу Хамела, оставляя влажные дорожки на его веках и губах. Он смутился, тело пошло карминовыми пятнами, глаза заметались по сторонам. Хамел суетливо расправил нашивку с буквой «А» на силиконовом комбинезоне девушки и нервно откашлялся.

– Милый, хватит смущаться, – заплывшие жиром глаза Невери превратились в маленькие щёлки. – Мы же с тобой знакомы с детства, а ты до сих пор…

– Я не смущаюсь, – ответил Хамел, и его обширное тело приобрело привычный землисто-серый оттенок. – Я… буду скучать, Невери.

– Глупенький, – ласково прошептала Невери. Запястье её вздутой руки вдруг завибрировало. – Ой! Мне пора на службу! – спохватилась она, выключая будильник.

– Я отвезу тебя, пожалуй.

Гримаски встал и включил электрокресло, на котором бесформенной кучей сидела Невери. Поднялся на подножку и вырулил на дорогу, петлявшую между брошенных машин, коробок и гор старого тряпья. Невери благодарно улыбнулась:

– Ты мой герой!

Гримаски усмехнулся и засветился зелёным. Потом повернул гашетку, и они, набирая скорость, заскользили в полуметре от поверхности дороги. «Надеюсь, я сам не опоздаю на службу», – думал Гримаски, ловко лавируя между мусорными кучами. Он направлялся в Евротаун, переливающийся мириадами огней и дающий крышу – точнее, купол – таким же, как он, живущим теперь только одной мыслью: как можно скорее попасть на Красную Тару и остаться там навсегда.

***

К Дата-центру «16-БИС» стекались тоненькие ручейки сотрудников, спешивших на смену. Перед Гримаски маячили разноцветные коллеги по службе с такими же, как у него, нашивками «М» на всю спину. Сменщики смешно загребали мохнатыми ластами и деловито озирались по сторонам двойными парами выпуклых глаз. Особняком держалась элита дата-центра: их паукообразные тела с разнокалиберным количеством щупалец быстро двигались по лестнице ко входу с литерами «СА»: здесь пропускали только системных администраторов.

С некоторыми из них Гримаски был знаком. Вот и сейчас один жирный паук замедлил движение перед турникетом, взмахнул длинным щупальцем и отсалютовал Гримаски: в воздухе отчётливо послышался стрёкот многочисленных присосок. Хамел кивнул и поднял все четыре руки в приветственном жесте. Это был Окто, ведущий сисад ночной смены, не раз выручавший Гримаски из передряг, особенно на первом году его службы.

Даже если полумёртв – Покупайте «Полиморф»!

За спиной заверещало, и на крыше здания яркой радугой вспыхнули неоновые буквы. Гримаски вздрогнул. Он так и не смог привыкнуть к грохочущей рекламе Полиморфа, хотя сам пользовался им с восьми лет, после первой операции по трансплантации. Первый раз таблетки подарил отец на день рожденья Гримаски: благодаря им он быстро развил способности к мимикрии. А на хамелеоновские глаза и ласты он потом заработал уже сам.

Быстро сняв с себя одежду и сунув её в индивидуальный ящик, Гримаски подхватил веник, щётки, совок и положил в уборочную машину, которая уже гудела, встав на рабочий режим. Привычно окрасившись в цвет серых стен Дата-центра и слившись с ночной сменой сотрудников, Гримаски выкатился из подсобки с надписью «Мусорщики» в длинный коридор. Впереди было двенадцать часов рутины, которая на полсуток приблизит его к заветной цели.

– Здаова, доужище! – пробулькал Окто, молниеносно перебирая щупальцами по бесконечным рядам кнопок на серверах.

– Привет, друг! – улыбнулся Гримаски, вкатываясь в зал.

Хранилища информации поднимались на стеллажах под самый потолок, и их стройные ряды терялись в полумраке компьютерного зала, уходящего в бесконечность. Гримаски ловко затолкал мохнатой ластой обёртку из-под орехового батончика в раструб мусоросборника. Окто обожал арахис в любом виде и, как все сисады, не обращал внимания на чистоту и порядок во время работы.

За любой сбой полагался вычет отработанных дней, а если это приводило к утрате информации – сисадам отрубали щупальца самым кощунственным способом: публично и топором. Стоило ли в таких условиях следить за мелочами? Тем более рядом всегда есть мусорщики.

– Сколько тебе осталось, друг? – Гримаски задал привычный вопрос, прекрасно зная на него ответ: они виделись с Окто каждый день.

– Семнадцать лет, пять месяцев и восемь дней, – выпалил сисад, ни на минуту не отвлекаясь от датчиков базы данных. – Сущие пустяки.

Гримаски для попадания на Красную Тару требовалось намного больше. Его статус не позволял быстро набрать необходимые кредиты. Безусловно, Полиморф помогал их заработать, и новые выращенные способности сократили время ожидания с восьмидесяти до пятидесяти лет, но всё равно: разлука с Невери неизбежна.

Его девушка работала Анализатором на фабрике пищи. В её обязанности входило нюхать и дегустировать продукты перед отправкой в едальни и выбраковывать некачественный товар. Регулярный бракераж раздувал тела Анализаторов куда сильнее, чем повальное потребление фаст-фуда жителями куполов, однако никто не обращал на это внимания. Все жили мыслями о Красной Таре.

– Ты не забыл мою просьбу, друг? – спросил Гримаски.

Он на автомате чистил, протирал, подметал, убирал, стараясь не мешать Окто и не попадаться лишний раз на глаза, несмотря на мимикрию.

– Я буду показывать тебе Невеи каждый аз, когда ты попоосишь меня об этом, – прокартавил Окто, бегая по стеллажу на паучьих лапах, и для убедительности кивнул.

Гримаски расплылся в улыбке, отчего голова его распалась почти надвое, и он стал похож на квакшу. У всех жителей куполов были широкие рты: так удобнее было заглатывать бесплатный фаст-фуд, который выдавали на каждом углу.

– Спасибо, Окто, ты настоящий друг! – Гримаски осторожно коснулся суставчатой лапы Окто, но тот брезгливо поджал её под себя. – Ну, не буду тебе мешать! – поспешно добавил он. – Мне ещё нужно убрать в Спецприёмнике. Когда-нибудь и я…

Гримаски не договорил и выехал из цифрового зала, по-ковбойски оседлав уборочную машину. Ходить на ногах-ластах было неудобно, зато после тебя всегда оставался чистый коридор. Гримаски даже освоил специальную шаркающую походку, подглядев её у старых мусорщиков.

***

– Ты помнишь номер дата-центра, в котором я служу?

– Ты меня уже сто раз спрашивал об этом! – Невери обиженно надула губы и отвернулась, обдав Гримаски ароматом кунжутного семени и соуса «Терияки».

Они сидели на любимом месте: старой заброшенной свалке у южного свода купола. Отсюда открывался волшебный вид на вечерний Евротаун. Внизу кентавры загоняли стадо коров с чахлых пастбищ обратно в хлев. Гримаски в детстве тоже мечтал нарастить себе копыта, так как загонщики перебирались на Красную Тару значительно раньше: через каких-нибудь двадцать лет. Но оплатить трансплантацию семья Гримаски была не в состоянии, поэтому Хамелу досталась работа мусорщика. В общем-то, он к ней уже привык.

– Просто я хочу, чтобы ты не потерялась, когда мы… расстанемся.

– Пятнад… шестнадцать бис! – не поворачиваясь, буркнула Невери.

– Видишь! – неопределённо воскликнул Гримаски и коснулся девушки четырьмя руками. – Я умру тут без тебя.

Невери быстро повернулась и тревожно взглянула на любимого. Потом сунула язык ему в рот и замерла, прикрыв маленькие глазки. Хамел обнял девушку, насколько смог дотянуться, и улыбнулся уголками рта. Шерсть на ластах встала дыбом: ему было приятно.

– Нет никаких симптомов для этого, – деловито сказала Невери, убрав язык. – Все жизненные показатели в норме… и хватит меня тискать! Я потею от твоих объятий.

– Но, милая, сегодня же последний наш день! – взволнованно ответил Хамел, нехотя выпуская Невери из рук.

– Пожалуйста, дотерпи до Красной Тары, – девушка сложила руки Хамела на его коленях. – Посмотри на моё тело: ты даже не найдёшь... – она с отвращением окинула себя взглядом.

Гримаски пошёл карминовыми пятнами. Он робко погладил толстый живот Невери, обтянутый фиолетовым комбинезоном, и прошептал:

– Обязательно дождись меня... там, на Красной Таре.

– Ты же знаешь, что оттуда я никуда не денусь, – Невери нежно провела языком по векам Хамела и быстро спрятала его обратно. – Мы сольёмся в неге сразу же, как ты получишь доступ на Красную Тару. Я обещаю.

– Пятьдесят лет… пятьдесят грёбаных лет! – патетически воскликнул Хамел и воздел руки к небу.

– Время – ничто, любовь – вечна! – откликнулась Невери и тут же скривилась: у обоих получилось фальшиво. – Отвези меня домой, милый. Я должна обнять родителей, – быстро добавила она.

Вытирая слёзы, Хамел крутанул гашетку, и они взмыли над дорогой выше положенного. Кресло тряхнуло, и Хамел поспешно выровнял курс.

– Я приду к тебе, – прошептал Гримаски и повёз любимую в последний путь.

***

Хамел, сидя на уборочной машине, нёсся по коридору Дата-центра на всех парах. Сегодня очередной сеанс связи с Невери, а он уже опаздывал на четыре минуты. Гримаски влетел в цифровой зал и пробежался взглядом по многочисленным мониторам, висящим на стене. Потом вскинул голову. Окто висел под потолком вниз головой и ковырялся в чёрном ящике, от которого шёл подозрительный запах. Хамел потянул носом: пахло палёным.

– Эй, друг! – Гримаски никак не мог унять волнение, которое поднималось снизу холодной волной. – Где Невери? С ней всё в порядке?

– Я здесь, – раздался мелодичный голос, и Гримаски растаял в улыбке.

Он неуклюже прошлёпал к дальнему экрану и уставился слезящимися глазами на любимую. В мерцании разноцветных искр стояла Невери. На этот раз девушка была нагой, и Гримаски млел, глядя на дивные изгибы её стройного тела.

– Любиимая, – Гримаски смахнул непрошенную слезу.

– Я ненадолго, – Невери покосилась куда-то в бок за пределы экрана. – Тем более, что ты опоздал, и меня уже ждут.

– Я так хотел тебя увидеть... а кто ждёт?

– Так… один знакомый. Ну, всё. Пока, Грими.

– Уже? Так быстро?! А как же… – Гримаски растерянно посмотрел на Окто, спускавшегося сверху с горелой серверной коробкой в щупальцах. – Значит, до завтра, Невери? Я не опоздаю, обещаю!

– Да, до завтра, – рассеянно ответила Невери и шагнула из поля видимости, утащив за собой сноп разноцветных искр.

– Пока, – тихо сказал Гримаски в пустоту экрана.

Невери не пришла в назначенное время, ни завтра, ни послезавтра, ни через три дня. Через неделю она появилась ненадолго, бормоча неубедительные оправдания, потом опять пропала и стала выходить на связь с большими перерывами. Окто иногда по десять минут искал её по всему эфиру, находя в самых непредсказуемых местах.

А потом не стало самого Окто. Гримаски так переживал из-за непостоянства Невери, что пропустил судьбоносный день в жизни единственного друга: Окто исчез в Спецприёмнике, так и не попрощавшись. Потом пару раз Хамел видел его по монитору: сильного, могучего, в металлическом скафандре, напоминавшего трансформера из ретро-фильма, который крутили иногда по домашнему визору. Гримаски ни с кем из сисадов не сблизился так же, как с Окто, поэтому ему приходилось видеть Невери урывками – что уж говорить о поисках друга.

Самому Гримаски оставалось двадцать три года до вечности.

***

Годы ожидания слепились в один рыхлый ком, пульсирующий то отчаянием, то надеждой. За это время метаморфозы с телом человека превратились в рутину и стали значительно дешевле, но Гримаски не мог попасть в новую программу: он крепко сидел на «Полиморфе». Правительство выпустило более мощный аналог, несовместимый с предыдущими разработками. Новый продукт – «Метаморф» – просто убил бы его. В агрессивной рекламе поменяли буквы, и нелепый стишок продолжил насилие над разумом жителей куполов.

Гримаски так ждал дня старта на Красную Тару, что чуть не пропустил его, утонув в ежедневной рутине забот. В один из рабочих дней уборочная машина просто не включилась, а личный ящик не открылся. Гримаски подумал было о крупном сбое в дата-центре, когда в информере на его руке зажглась красная надпись: «Спецприёмник».

Гримаски заметался. Домой бежать бессмысленно: родители давно уже перебрались на Красную Тару, а те немногие вещи, которыми Гримаски пользовался в жизни, ему точно уже не понадобятся. «Значит, всё?» – испуганно подумал он и медленно опустился на пол. Он не знал, радоваться ему или плакать.

Спецприёмники находились в каждом дата-центре. Гримаски спустился на лифте на нулевой этаж и пошёл по привычному маршруту: он не раз убирал там, и на его памяти за это время сменилось несколько операторов. Но сейчас он продвинулся намного дальше – к двери с табличкой «Красная Тара», на которую раньше смотрел с некоторым благоговением.

– Ваше имя?

– Хамел Гримаски.

В пустой комнате стандартного серого цвета за единственным столом сидела женщина неопределённого возраста и перебирала бумаги, папки и карточки с невероятной скоростью. Гримаски начал считать количество рук оператора, но дважды сбился и бросил это неуместное занятие.

– Зачем Вам столько бумаг? – искренне удивился Гримаски. – Разве нельзя было занести все данные в компьютер и…

– Поумничай мне тут, – перебила женщина и недобро взглянула Гримаски в глаза. – Марш в сканер и не болтай!

Гримаски вошёл в кабину и повернулся. Напротив терминала сканирования Хамел увидел узкую дверь-амбразуру, к которой вёл небольшой конвейер. Над дверью была яркая наклейка известной сети фастфудов.

– Скажите, моё тело… вывезут через эту дверь?

– Ага. Через неё, – женщина на мгновение оторвалась от заполнения формуляра.

– А наклейка эта дурацкая там зачем? – неприятный холодок пробежал по спине Гримаски.

– Дык тебя к ним и отвезут! У них и транспорт свой, – женщина удивлённо смотрела на Гримаски. – Иначе куда Вас всех девать? Не хоронить же! – она рассмеялась.

– Получается, что… – Гримаски не договорил, и его стало подташнивать. – Я думал, что… там говядина, коровы разные…

– «Гамбургер» из коровы, да, – оператор захлопнула увесистую книгу и щёлкнула выключателем: сканер, в котором стоял ошарашенный Гримаски, засветился зелёным.– «Биг Мак» тоже из говядины, а вот «Биг Мэн» – как думаешь, из чего? Отгадай с трёх раз.

Гримаски содрогнулся. «Биг Мэн» он выбирал чаще всего: ему нравился сладковатый привкус котлеты внутри сэндвича. «Интересно, – подумал Гримаски, стараясь не смотреть на дверь, – Невери знала об этом на своей фабрике по переработке?»

– У вас будет стандартный код А, – сообщила оператор, следя на экране за процессом сканирования.

– А ещё какие бывают?

– Недавно ввели новый код В, но ваших кредитов не хватит на перекодировку, – оператор вытащила из ячеистой коробки миниатюрную флешку и куда-то воткнула. – Ну всё, система готова. Ваше последнее слово?

– Сколько у вас рук? – выпалил Гримаски, хотя сказать собирался совершенно другое.

– Очень смешно, – скривилась оператор и нажала на кнопку. – Счастливого пути, мистер Гримаски!

В шею тут же больно кольнуло, и Гримаски стал проваливаться в липкую темноту. «Кто-то сожрёт теперь «Биг Мэн», а там…», – додумать он не успел, сполз по стенке кабины и умер.

***

Яркий свет лился из ниоткуда. Белое пространство окутывало Гримаски. Он посмотрел на себя со стороны: не было ни ног, ни головы. Вокруг ничего не было. Вообще. Не было даже «вокруг».

– Добро пожаловать на Красную Тару!

Обстановка изменилась мгновенно. К белой пустоте добавился канцелярский стол, заваленный папками и бумагами, за которым сидела та же женщина-оператор и натянуто улыбалась. Её бессчётные руки были обездвижены и спокойно струились по столу, свисая с края под неестественным углом, как варёные макаронины. Стол просто висел в воздухе, потому что пола тоже не было.

Гримаски почувствовал лёгкое головокружение в отсутствующей голове.

– Э… вы тоже умерли? За компанию? – Гримаски чувствовал себя дико неловко без тела, без всего.

– Делать мне больше нечего, как умирать вместе с вами за компанию. Я тут уже тысячу лет сижу! – женщина втянула пару рук и зашелестела бумагами. – Гримаски?

– Да, – ответил Гримаски, отчаянно пытаясь нащупать точку опоры для разума, готового вот-вот свихнуться от неопределённости положения.

– Да не висите вы, как куль с рапидастрой! – женщина достала древние счёты и бросила направо одну костяшку. – Примите уже какой-нибудь вид!

– Как принять?! – Гримаски не знал, что такое рапидастра, но остро почувствовал себя ею.

– Я долго буду тут перед вами изображать невесть что? – несколько десятков рук нервно забарабанили по столу. Вы кто по профессии?

– Мусорщик…

– Ну?!

И Гримаски вдруг мгновенно стал, кем был. Он с радостью рассматривал своё любимое тело: мускулистые руки, мохнатые ласты, лоснящийся толстый живот. Четыре глаза по отдельности изучали окружающий мир, в котором было пусто и бело.

– Ну, вот и славно, – женщина втянула руки, оставив только три, которые занимались бумагами Гримаски.

– А почему вы такая… – Гримаски неопределённо помахал рукою в воздухе.

– Ради вашей адаптации. Все привыкают не сразу, – женщина ощерилась. – Не могла же я сразу вам показаться в своём обычном виде.

Перед Гримаски тут же возник огромный дракон, который забил кожистыми крыльями и полыхнул пламенем в его сторону. Гримаски издал неприличный звук, и женщина тут же вернулась.

– Я чем-то могу ещё помочь?

– Как мне найти Невери?

Гримаски разволновался: он не встречался с ней последние несколько месяцев. Сисады никак не могли засечь её в кибернетическом пространстве Красной Тары.

– Почему именно её?

– Колесо Сансары, – торжественно ответил Гримаски.

– Ах, перестаньте! – отмахнулась женщина всеми руками сразу. – Меня отец в детстве тоже водил на это колесо обозрения... мне кажется, что алгоритм подбора идеального спутника жизни составляли криворукие программисты.

– Почему? Мне, например, с Невери очень повезло.

– Исключение на уровне статистической погрешности, – женщина пожала плечами. – А мой идеальный суженный заделался кентавром и стал драть коров, которых сам же и пас.

– Как это… – растерялся Гримаски.

– Я тоже удивляюсь, – женщина виртуозно скрестила три руки на груди. – Как ему это удалось? Он ведь только копыта себе нарастил…

Гримаски покраснел и стал ковырять ластой пустоту.

– Ла-а-адно… значит, Невери, – протянула женщина, вертя в руках ту же бумажку, что и минуту назад. – Ага… гидроминовый сектор. Вас туда доставить?

Гримаски кивнул, но тут же пожалел об этом: он не успел привести себя перед встречей в надлежащий вид.

– Сделано! – крикнула женщина и вмиг исчезла, а Гримаски провалился в воду.

Загребая ластами, он плыл к берегу, или к чему-то, сильно похожему на песчаную отмель. Выбравшись на сушу, он отряхнулся и, для проверки, сделался роботом-трансформером – почти таким же, как Окто. У него сразу всё получилось, как надо. Потом Гримаски материализовался, наконец, в том образе, который лелеял долгие годы. Глянув на отражение в воде, он удовлетворённо хмыкнул: «Да! Вот теперь я действительно красив!»

Оглянувшись по сторонам и внимательно осмотрев странный лес из лиан, напоминающих вьющиеся красные кактусы, Гримаски негромко позвал:

– Невери?

Около минуты стояла тишина, и кроме плеска волны ничего не было слышно. Затем Гримаски окружило марево из цифр и символов, которые дрожали вокруг него, как в голографическом кино.

– Грими?

– Невери? Где ты? – Гримаски завертелся волчком, благо, новые конечности позволяли ему сделать этот манёвр изящно и грациозно.

– Хорош! Чертовски хорош, – сказала Невери, и её голос сделался низким и грудным. – Всё, как ты хотел... правда, Грими?

– Я не вижу тебя! Где ты? Тут какие-то цифры вокруг, всё, как в тумане…

– И не увидишь, – голос обречённо вздохнул. – У тебя примитивный код, а я переформатировалась в В-код четыре месяца назад. Прости меня, мой старый друг.

– Это значит, что ты меня видишь, а я тебя – нет?!

– Не только.

Пауза настолько затянулась, что Гримаски хотел снова окликнуть Невери.

– Мы с тобой несовместимы, Грими.

– А как же… слиться в неге? Предсказание Колеса Сансары?! Я ждал этого пятьдесят лет!

– Мир не стоит на месте, Грими. Красная Тара тоже развивается. В-код позволяет не только оцифровать человека, но и вырваться за пределы Земли. Представляешь, Грими?! Я не смогла устоять, тем более, у папы были кредиты. Так что…

– Послушай! – Гримаски забегал от волнения. – А если я заработаю… отработаю, в общем, тоже перекодируюсь в этот чёртов В-код, мы сможем быть вместе?

– Конечно, милый друг! – голос Невери потеплел.

– Друг... вообще-то я рассчитывал на большее, Невери. Мне ведь предсказали, что…

Символы вдруг сгустились, уплотнились, слились с новыми цифрами, которые, будто принёс ласковый ветер, и марево вокруг замерцало зелёными искрами. Гримаски услышал нежный вздох и звук сладкого поцелуя, словно… словно…

– Невери?

– Да-да, Грими! Конечно, Грими, – в голосе Невери послышались нотки нетерпения. – Всё, что тебе нужно сделать, это новую кодировку. И тогда… Ох, любимый!

Символы заискрились с новой силой, красные всполохи побежали снизу-вверх по зелёным огням, которые неистово кружились над головой Гримаски, и мир вокруг наполнился электрическими разрядами. Гримаски посмотрел на своё тело: волосы на нём встали дыбом и отливали зелёным огнём.

– И тогда? Невери, что тогда?

Короткие молнии, забившие вдруг из водоворота символов и цифр, отбросили Гримаски в воду. Он упал навзничь и закачался на поверхности. Цифровое марево разорвало алыми всполохами, которые сформировались в искрящийся шар. Он медленно поплыл вверх, переливаясь негой и любовью.

Гримаски поднялся на ноги: здесь было мелко. Ему всё казалось мелким и незначительным. Кроме Невери. Гримаски смотрел на пульсирующий шар, уносящий его мечту, и улыбнулся. Он теперь знал, что нужно делать.

***

– Опять ты?!

Рукастая женщина сидела за прежним столом, заваленным ворохом бумаг. Перед ней в воздухе колебалось что-то блёклое и нерешительное. Гримаски быстро подошёл по гранитному полу, который он материализовал миллисекунду назад.

– Где тут можно заработать кредиты?

– В дата-центрах, – машинально ответила женщина, косясь на новичка, безуспешно пытавшегося обрести себя.

– Здесь тоже есть дата-центры? – изумился Гримаски.

– Полно, – равнодушно пожала плечами женщина. – Здесь же цифровой мир. А тебе они зачем?

– Хочу перекодироваться.

– А… – женщина многозначительно кивнула. – Твоя Сансара увлеклась модными штучками?

– Невери. Мою Сансару зовут Невери! И она прогрессивная. Перенеси меня.

– Конечно! – скептически заметила женщина и зачем-то хлопнула в ладоши. – Сделано! – Крикнула она и пропала вместе с новопреставленным бессмертным.

***

– А что вы умеете делать? – жирная блохастая гусеница ползла по яркому синему лучу, уходящему в бесконечность.

Таких лучей здесь было бесчисленное множество. Некоторые светились чистым сине-голубым светом, на единичных лучах образовались пятна и серая муть.

– Ну, в прошлой жизни я был мусорщиком, – Гримаски старался не смотреть на руководителя дата-центра, мирно ползущего в неизвестность.

– О! Мусорщик! То, что нужно! – по спине гусеницы пробежала волна, так что несколько блох свалилось на соседний луч, залипнув на нём серой мутью.

– А разве здесь есть что убирать? – удивился Гримаски, озираясь по сторонам.

– Конечно! Полно! Смотрите! – гусеница вдруг взмыла вверх, расправив нежные крылья, и приземлилась около тёмного нароста на луче. – Вот! Здесь надо чистить кэш, а вон там, – несколько взмахов крыльев, и гусеница плюхнулась на нижний луч, подёрнутый мелкой плесенью, – надо убрать куки, будь они неладны!

Пока блохи объедали нежные крылья руководителя, Гримаски бродил между лучей, дивясь, что его профессия оказалась востребованной даже в цифровом мире будущего.

– Вон там возьмите хозинвентарь и за работу, – деловито продолжила гусеница.

– Это же обычная метла! – Гримаски в недоумении вертел в руках архаичный инструмент. – У меня в реальной жизни и то была специальная машинка…

– Здесь тоже реальная жизнь, – гусеница обиделась. – Берите и метите, и вы быстро заработаете себе столько кредитов, сколько нужно!

– Мне нужен В-код. Родители мне дали десять кредитов. Сколько времени мне придётся мести ваш кеш?

– Это не мой кеш. Это общий кеш, – гусеница ещё больше помрачнела. – Начинайте работать, хоть вы мне и не нравитесь. Думаю, что лет за пятьдесят вы управитесь.

– Пятьдесят лет! – воскликнул Гримаски и со злостью посмотрел на гусеницу.

– Что значит пятьдесят лет по сравнению с вечностью? – гусеница уползала вдаль по синему лучу, и её было едва слышно. – Ничто. Полное ничто.

Гримаски принял свой обычный вид, зорко оглядел хамелеоновскими глазами ближайшие места загрязнений и сжал метлу в жилистых руках.

– Невери, я иду к тебе, – сказал он и снова стал мусорщиком – теперь уже бессмертным.

***

Вторые пятьдесят лет дались Гримаски значительно легче. Цифровая форма существования допускала возможность мгновенного перевоплощения и перемещения. А уж сублимация приобретала поистине футуристические формы. За эти годы Гримаски наигрался вовсю: кем он только не был!

Первое время он искал Невери, и они даже встречались несколько раз, но это были странные свидания: он сидел в облаке из едва различимых цифр, а иногда и они были не видны, если Невери не хотела этого. Слепоглухонемая любовь.

Тогда Гримаски оставил эти попытки, целиком сконцентрировавшись на работе. Изредка он узнавал об успехах Невери, слухи о которых мгновенно разносились по Красной Таре. Невери увлеклась новым веянием: прыжками в космос. Когда ей удавалось добраться во Вселенной дальше всех, об этом гудел весь цифровой мир.

Но всему когда-то приходит конец. Даже здесь…

– Снова вы, – оператор приветливо улыбнулась.

На этот раз у неё было всего две руки: её земной двойник имел более человеческий облик.

– Я пришёл за В-кодом, – Гримаски волновался как тогда, в первый раз, когда отправился на поиски Невери.

– Вижу, что заработали, – женщина включила сканер: маленькую коробочку, размером с батарейку. – Сделано! Старый код будем сохранять?

– Это сколько-нибудь стоит?

– Три кредита.

– А что у меня осталось после перекодировки?

– Два кредита.

– Понятно. Тогда, естественно, не будем.

– Сделано! Старый код удалён. У вас В-код. Поздравляю.

– Спасибо, – Гримаски вздохнул. – Теперь найдите мне Невери.

– Я вам этого не советую.

– Вы что, женщина? Вы, вообще, в своём уме?! – Гримаски разозлился. – Сидите тут… только и знаете, что руками своими размахивать!

– Значит, вы просто не в курсе. Странно, уже неделю назад сообщили об этом.

– О чём?! О чём я не в курсе?

Оператор вывела информационное сообщение перед Гримаски, который, слушая, медленно оседал в пустоту:

– Команда космических джамперов недосчиталась лучших своих спортсменов, – голос звучал бесстрастно, словно читал прогноз погоды на завтра. – Невери и Кейт, достигнув полного слияния в атмосфере Венеры, не смогли вернуться обратно на Землю, попав в энергетические потоки, пришедшие из тёмной Вселенной. Они распались на атомы и рассеялись по обе стороны Млечного Пути. Красная Тара скорбит об ушедших спортсменах и передаёт…

– Этого не может быть, – Гримаски покачал головой и умоляюще посмотрел на оператора. – Разве не сохранилось копии?!

– Вы же знаете, что цифровые клоны В-кода на Красной Таре запрещены, – сухо ответила оператор. – Погодите… остался только её А-код – тот, с которым она пришла на Красную Тару, – она коротко взглянула на листок бумаги, потом на Гримаски. – Но там почти ничего нет: Невери всё перенесла на В-код. Остались только детские воспоминания и…

– Где она? – Гримаски решительно встал на ноги.

– Зачем вам это? – в голосе женщины послышалось участие. – Невери даже не вспомнит вас.

– Перенесите меня к ней!

– Сделано, – тихо сказала оператор и исчезла вместе с бумагами и столом.

***

Белокурая девочка лет двенадцати осторожно потрогала воду и тут же отдёрнула ножку, весело рассмеявшись. Несколько капель попало на платьице, и она быстро отряхнула его, украдкой взглянув на родителей.

– Пап! Мам! Ну, когда мы будем купаться?

– Невери, дорогая, давай в другой раз? Мы с папой немного устали, хотим просто полежать на травке и немного отдохнуть.

Небольшое облачко сгустилось над головой девочки и тут же рассеялось без следа.

– Ты можешь искупаться, Невери. Я прослежу, чтобы ничего не случилось, – раздался голос над её головой.

– О, ты снова со мной! – девочка посмотрела вверх, на синее небо и ладошкой прикрыла глаза от яркого солнца.

– Я никогда не оставлю тебя, Невери.

– Ты так и не назвал себя, – девочка села на берег и обхватила коленки руками.

– Зови меня Грими, –голос прошелестел среди деревьев и легким ветерком коснулся локонов девочки. – Просто Грими.

Я чувствую вздох океана

Карлин Ип второпях отдышался, и как можно медленнее вошел в тень, отбрасываемую древним собором. Как только сенсоры перестали регистрировать пульс на критической отметке, режим маскировки включился автоматически. Конечно, на открытой местности Перехватчиков это бы не остановило, но здесь, в таких живописных развалинах спрятаться от них мог даже ребенок.

Другое дело, если они оставят где-нибудь пса… Обмануть эту биомеханическую тварь с каждой вылазкой становится все труднее. Крэтсон говорит, что вычислительное ядро псов умнее самого дьявола: мало того, что эти роботы обучаемы, они еще умеют накапливать опыт. Достаточно расставить хотя бы по одному псу на всех стратегических точках, и даже в Перехватчиках отпадет нужда. Эти-то хотя бы люди, могут и пожалеть, а то и просто не заметить. Боевая машина таких пороков лишена. Уже известны первые жертвы – его, Карлина Ипа, собратья. Контрабандисты, сквотеры и все те, кто однажды отказался перейти на неорганическую пищу, теперь вынуждены воровать. А воров разрешено убивать на месте.

Когда у Карлина Ипа еще была семья, давно, в прошлой жизни, он обещал показать сыну корову. На самом деле коров уже полвека не существовало, как и травы, которой те могли бы питаться, но байки среди людей об арктическом поясе ходили. Мол, там еще произрастала растительность, и вся живность, какая на планете осталась, тоже стянулась в те края.

Карлин Ип в эти байки не верил. Но ребенку нужно было дать хоть крошечную надежду на лучшую жизнь. Поэтому он рассказывал об Арктическом поясе во всех подробностях, какие только мог придумать. А когда образы заканчивались, он кусал себе локти, что прочел так мало книг. Хотя какие могли быть книги в этом зыбком новом мире?

За спиной Карлина Ипа послышалось далекое шуршание песка. Сердце человека опять часто забилось. Унять его после погони потребовало больших усилий, и теперь контрабандист просто не мог позволить себе проколоться на такой мелочи. Если приборы Перехватчиков зафиксируют здесь тепловой след, то обязательно найдут и его обладателя.

Стараясь держаться в тени, Карлин Ип пробежал по ступенькам до самого нефа церкви. Сколько ж ей лет? И разе Правительство не запретило религию без малого век назад?

«Внимание! Это место преступления! Здание является собственностью Федерации! Немедленно покиньте его… или станете королем планеты!!!» Прочитав это, Карлин Ип мрачно ухмыльнулся. Последняя часть запрещающей надписи была подправлена его собратьями по ремеслу. И если вторжение на объект собственности федерации без разрешающих документов каралось тремя годами исправительных работ на продовольственных фермах, то внедрение червей в официальный компьютерный код тянуло на высшую меру.

Карлин Ип порылся в заначках и впрыснул себе быстродействующее успокоительное. Организм не должен испытывать стресс, а мозг проявлять беспокойство, иначе маскировка потеряет свою целостность. Интересно, кто-нибудь ждет его там, за черным проемом входа? Ровно мерцание сенсоров успокаивало, что опасности нет. Но Карлин Ип прожил пять полных солнечных циклов на заячьем пайке. Он доверял только своим чувствам, и сейчас те были напряжены до предела.

Внутри опасность, или спасение? Карлин Ип маялся от нерешительности. А потом внезапно шагнул во тьму.

Солнце грузно ворочалось за линией горизонта. Его первые лучи запутались в смерчах из пыли, которые ветер гонял по степи. Но свет преображал округу стремительно: серость и мрак растаяли, а тени съежились до размеров лунных долей в зените. Новый день занялся.

Где-то на горизонте, будто на линии шва, степь обрамляли песчаные горы. Солнце и ветер были там единственными владыками. Они везде были владыками. Ни единой живой души не знали они десятки веков. Да и что такое время, если им нечего измерить? С поверхности земли исчезло все, для чего смена сезонов когда-то имела важность. Не осталось ни зеленого листа, ни волн мирового океана. Отчего кожа планеты покрылась трещинами и стала походить на ветхий пергамент. И только ветер катал песок повсюду. Его было так много, словно все песочные часы мироздания просыпались из веков и теперь гремят своими застывшими минутами, как скелеты костями. Наверное, так и выглядит вечность.

Раздался крик. Тени барханов, будто обжегшись, втянули свои жидкие пальцы. И там, в этому мареве, извивалась добыча. От этого неожиданного вторжения в безмолвное, лишенное всякой жизни царство ветер затих. И остался в безмолвии наблюдать, как там, в песке, корчится человек.

Борг тоже терпеливо ждал окончания конвульсий, сотрясавших его тело. Но в процессе Изменения самым нелегким было не это. Внутренняя борьба съедала более трети ресурсов, сводя на нет результат месячной экономии. Борг не понимал целесообразность этой мучительной метаморфозы и давно похоронил бы человеческую сущность в глубинах алгоритмических цепочек своего более совершенного интеллекта. Однако Свод Предписаний Поведения на Поверхности обязывал его возвращать человеку контроль над телом и сознанием один раз в течение тридцатидневного цикла. Конечно, Борг предпочел бы этого не делать, избежав сразу стольких утомительных процедур: от нестабильных психических реакций до иррациональных жидкостных выделений тела. Если бы сам Борг испытывал эмоции, он бы нашел, что быть человеком до крайности неприятно. И все же, нарушить хотя бы одно Предписание, означало подвергнуть под сомнение собственное существование. Ведь Борг жил, чтобы служить.

Та часть его нейронной сети, что отвечала за человеческое сознание, а также тело до модификаций, принадлежало личности с идентификационным кодом КИ-096/X.I. Полного толкования в обширных базах данных Борга для расшифровки этого индекса не нашлось. Обычное имя заменяли специальным кодом после серьезного нарушения человеком некоторых директив, установленных Ковентом. А Ковент, по мнению Борга, являлся единственным верным решением человеческой расы после того, как они поняли, что Земля – их дом, обречена. Ведь он на две трети состоял из машин, и лишь на одну – из людей.

В XXVII веке, обретя достаточно полномочий, чтобы решать судьбу целой цивилизации, Ковент все оставшиеся у человечества ресурсы направил на строительство подземных городов. Огромные машины бурили скважины, чтобы забраться под самую кожу материков, ближе к сердцу планеты. Там еще оставалась вода, покоились рудные отложения. Там можно было спасти тех, кто не смог уберечь целый мир и теперь сам нуждался в помощи…

Цифры в индексе подконтрольного Боргу тела означали дату и номер директивы, нарушенной прежним его обладателем. После того, как остатки людского рода распределили по шести подземным городам, календарь было решено обнулить. А значит, приговор был приведен в исполнение девятого года и шестого месяца. Информация о самом приговоре размещалась за дробью. Римская десятка говорила о полной модификации тела различными имплантами, а единица – о том, что обвиняемый не дал своего согласия на все эти операции. Люди, обычно шли на модификацию добровольно: за это их семьи получали бонусы и привилегии. В условиях вечной нехватки ресурсов это считалось роскошью. Да и все те, кому предстояло стать Боргами, получали большую свободу, чем преступник КИ-096/X.I.

Это привело к тому, что Борг вошел в контакт с телом КИ далеко не с первой попытки. Наткнувшись на множественные психологические барьеры, кибернетический разум приложил много усилий, чтобы сделать человека пригодным к эксплуатации. Хотя таковым преступник остался бы в любом случае: даже сломавшись, люди служили отличным биоматериалом. Другие источники ресурсов в подземных городах практически отсутствовали.

От природы Борг был любопытен. Вернее, прежнего хозяина этого тела оказался таким. Искусственный интеллект не мог подавить его личность полностью, а значит, некоторые его качества передались и Боргу. Бродя по пустыне, сканируя ландшафт местности и пытаясь отыскать хоть что-то, что пригодилось бы там, внизу, он прислушивался к бессвязному бормотанию где-то внутри.

Борг знал, что КИ-096/X.I был в свое время опытным контрабандистом и что опыт этого человека пригодился бы ему и теперь. Но фактов, выуженных из галлюцинаций преступника, было немного, сущие крупицы. Хотя и из них Борг суме составить некоторые причинно-следственные связи.

Стенографируя каждое слово, Борг понял, что в прошлом КИ-096/X.I не раз ранее был приговорен к смертной казни и таким образом, стал пионером в непопулярной тогда среди людей программе Ковента «Преображение». Это была первая попытка объединить органическую ткань с кибер-механизмами, а на бунтарскую свободу воли набросить петлю искусственного интеллекта. КИ-096/X.I оказался идеальным подопытным – результаты его совместимости превысили допустимый порог в 75%. В какой-то мере это было началом новой для него жизни, пусть человеческая сущность и теряла все больше в правах перед машиной, так называемым Внутренним Стержнем.

Также КИ-096/X.I бессчетное количество раз взывал к женской особи собаки, а еще повторял странное слово «Кристиан». Было ли оно именем собственным, или так назывался один из тех напитков, о которых грезил человек в солнечные часы, Борг не знал, а пояснений из глобальной базы данных на этот счет не поступало.

Дернувшись в последний раз, КИ-096/X.I, наконец, погрузился в забытье. Борг поднялся с земли, чтобы размять сведенные судорогой мышцы. И в который раз нашел состояние своего тела неудовлетворительным. К сожалению, из-за постоянного стресса КИ-096/X.I логически мыслить так и не научился. Возможно, он не понимает своего положения, иначе не стал бы терять с таким трудом сбереженную влагу. Однажды столь безрассудное расточительство ресурсов обернется для него и Борга неразрешимой проблемой. И возможно, это убьет их обоих.

Карлин Ип находился внутри церкви уже достаточно долго, но так и смог определить голограмма ли это. Корпорация «Сендекс» сделала себе состояние, внедряя своих нано-роботов, куда ни попадя. Иные контрабандисты рассказывали всякий бред о несуществующих городах, о подземных бункерах и о том, что всех людей на планете кормят иллюзиями. Если бы от них не пахло скверно выдержанной брагой, Карлин Ип, конечно, принял бы услышанное к сведению, пусть эти истории и звучали слишком безумно, чтобы быть правдой.

Но вот сейчас, находясь внутри самого фантастичного здания, которое ему довелось видеть в жизни, контрабандист вспомнил, что рассказывали эти сломанные люди и понимал – церкви не существует. Величественные своды, будто бы сделанные из тяжелого камня, не давали желанной прохлады. Даже мрак, казавшийся снаружи кромешным, изнутри пропускал свет, как решето. Большие разноцветные витражи были походи на пластиковые и нисколько не преломляли солнечные лучи. Карлин Ип будто бы оказался в огуречной теплице, которую отряд Перехватчиков уничтожил несколько месяцев назад…

Чутье, выработанное Карлином Ипом за годы такой жизни говорило ему, что там, снаружи, таится опасность. Возможно, если он будет действовать аккуратно. То еще сможет спастись. А еды, украденной им из хранилища, хватит многим семьям.

Но он не мог не проверить…

Занося ногу над потрескавшейся от времени ступенью, Карлин Ип вспоминал своего сына. Ему всегда было стыдно за то, что он придумывал всех этих зверей, живущих, как в раю, где-то у самого Арктического полюса. Но все это корпорации, и купленные федералы пошли дальше – они придумали целые города. Большая иллюзия. Мыльный пузырь для всех, кто не хотел жить по-новому. Теперь-то, чувствуя, как прогибается под его весом каменная ступень, этот человек понял, что от того мира, который он знал, больше ничего не осталось.

Их просто отвлекали. Никто не хотел проливать больше крови. Поэтому федералы пошли на обман. Поэтому на координатах, отмеченных им в прошлом месяце, вместо Феникса другие контрабандисты нашли руины. Значит, там просто нечего уже было брать. Федералы ушли вместе со своими роботами и всеми другими, кто согласился на добровольное рабство. А их просто ловят по одному. Ведь у людей вроде Карлина Ипа есть маршруты, схроны, знания, кровь. Тот старый бродяга говорил ведь, что главный ресурс они носят в своих жилах…

Он знал, что больше не выберется отсюда. И никогда уже не увидит знакомого лица. Поэтому просто решил подняться к хорам и посмотреть на степь. Карлин Ип вспомнил отца и как тот говорил, что в юность работал в гольф-клубе на богатеев. Красивее не было зрелища, чем наблюдать, как белоснежный мяч скачет по изумрудной траве. Контрабандист мечтал, что его сын увидит это.

Но уже несколько поколений людей не знает о такой игре, как гольф.

Борг извлек из заплечного рюкзака углепластиковый пакет. Внутри находилась микросхема не больше ногтя. Упаковка, потеряв целостность, стремительно потемнела, возвещая о начале химического распада. Вскоре на ладони Борга утвердилась лишь схемка с крошечной гравировкой «Паёк». Как ни странно, этот маленький предмет содержал полный набор микроэлементов, необходимых для работоспособности органических тканей. Для активации схему нужно было подставить солнечным лучам, а потом вставить эту заряженную батарейку в микрослот на затылке. Та посылала в головную нейросеть определенные импульсы, от которых клетки начинали делиться быстрее. Омолаживаясь, организм одновременно насыщался. Да, перед тем, как уйти под землю, человечество научилось творить с солярной энергией удивительные вещи. Вероятно, люди предвидели, что вскоре после них на земной поверхности не останется ничего кроме этого.

Запас «пайковых» батареек у Борга был очень большим, но все же, небезграничным. Однажды попытки КИ войти в права на собственное тело приведут к плачевным результатам. Боргу следовало бы задуматься об этом уже сейчас, пока еще можно что-то исправить, но свод Предписаний конкретных инструкций в подобной ситуации не давал. Никто из создателей, должно быть, не предполагал, что под палящим солнцем можно продержаться так долго.

Борг обязался искать любые признаки бывших человеческих колоний, но до сих пор в этом не преуспел. Те следы людского пребывания, попадавшиеся ему по пути, представляли собой руины такой степени ветхости, что идентифицировать их принадлежность к конкретному периоду постновейшей истории оказалось невозможно. Единственный вывод, который Борг вынес из своих наблюдений, сводился к тому, что на поверхности Земли органической жизни не осталось совсем.

Только степь и песок. Пустыня. Солнце и ветер. Порядок и тишина. С тех пор, как Борг выбрался наружу, он ощущал ее всегда. Ему не мешал даже мерный стрекот гольф-мобиля, легкой полноприводной тележки, функционировавшей на солярной энергии. Широкоемкостный аккумулятор с функцией самозарядки и сверхпрочный корпус превратили его в практически вечный транспорт. Весь нехитрый багаж, какой помещался в соответствующем в отсеке, представлял собой набор клюшек для гольфа. Именно такой «Досуг» выбрал для себя Борг-путешественник, когда отправлялся в эту бессрочную экспедицию. Ковент увидел в метании мячиков дополнительный исследовательский момент, хотя сам Борг умел получать эстетическое удовольствие от созерцания их полета. Все же его Внутренний Стержень был завершен лишь на 76%, и кое-какие человеческие черты модификациям не поддавались.

Также Борг находил солнечные лучи восхитительными. Он любил обозревать залитые светом равнины и делал это всегда дольше необходимого. Те ощущения, которые он при этом испытывал, человек назвал бы умиротворением. Борг умел видеть жизнь даже в отсутствии таковой. И он пустился бы в пространные размышления, если бы в этом был какой-то смысл.

Гольф-мобиль уже несколько часов ехал по дну высохшего моря – слуховые сенсоры отметили измененный сигнал от трения покрышек, а подкожные датчики зафиксировали повышенный уровень йода в округе. Именно в этот момент случилось затмение. Внезапное. Резкое. Стихийное.

Борг не любил темноту. Вернее, она не пробуждала никаких реакций, и это ему не нравилось. Чтобы беречь аккумулятор гольф-мобиля, он всегда пережидал ночь там, где она его заставала. Иногда его посещали чужие, мрачные мысли – постоянное воздействие человека не могло не сказаться отрицательно на его сущности.

Вот и теперь Борг терялся в догадках. Где он находится? И сколько времени? Почему он так никого и не встретил? Может быть, это вообще не Земля? А что, если он бродит по кругу, в какой-нибудь выжженной пустоши?

Борг отвернул ворот защитного костюма. Его рука услышала, как тлеет на месте сердца мини-реактор – единственная постоянная, на которую можно опереться, не имея надежных данных. Раньше это его успокаивало, но не теперь.

С окраин человеческого сознания доносились сигналы тревоги. Их значение Борг понял сразу: они шептали, что затмение будет долгим. Может быть, оно не пройдет никогда. Борг вспомнил, как отправляя КИ-096/X.I в небытие, повторял, что тот возвращается в сон. Но ведь он сам никогда этих снов не видел. Если бы это состояние гарантировало ему залитую солнцем степь, он поменялся бы с человеком местами даже вопреки Своду Предписаний.

Борг уселся за нехитрую панель управления гольф-мобилем. Взвел тумблер. На несколько футов пространство вокруг озарилось мягким неоновым светом. Его оказалось недостаточно, наоборот, получившийся контраст лишь усиливал тоску. Невдалеке Борг установил колышек для мяча, и, выбирая подходящую клюшку, стал загружать из базы данных все о китах, китовых песнях и океане. Взвесив снаряд в руке, и тщательно примерившись, он отправил мячик в долгий полет, надеясь услышать с той стороны тьмы мягкий всплеск волн.

Это было бы великой милостью со стороны космического океана – почувствовать вдох океана…

Homo mechanica

Грузовик доставки кисломолочных продуктов застрял в пробке на пересечении Кленовой и Четырнадцатой из-за чьей-то глупости. Водитель неодобрительно покачал головой, объезжая виновников почти двухкилометрового затора. Он знал, что рефрижератор фургона компании в последнее время барахлил, но времени заехать на ремонт катастрофически не хватало. Теперь еще это нарушение графика по вине пары тупиц, умудрившихся создать аварию на ровном месте. Лето в этом году выдалось необычайно жарким, а в таких условиях люди становятся раздражительными и часто теряют над собой контроль. Решив, что верно оценил причину всех бед, водитель уверенно свернул на грунтовую дорогу.

В кондиционированной прохладе столовой Центра технической подготовки царила деловая суета. Толстые пальцы мистера Уитмана ухватили слегка распухшую картонную упаковку обожаемого им клубничного йогурта и бережно перенесли на пластиковый поднос, аккуратно втиснув между тарелок с разнообразной снедью. Уитман любил поесть, но на обед отводилось всего каких-то жалких двадцать минут. Форменное безобразие! Профессиональным взором оценив дислокацию, тучный работник отдела диагностики ловко обошел коллегу и первым занял только что освободившееся место у фальш-окна. Уитману сегодня определенно везет, ведь обедать с видом на Эйфелеву башню или Ниагарский водопад считалось особым шиком.

Спустя восемнадцать минут пустая коробочка с нарисованной клубничкой отправилась в мусорный бак, а Уитман поспешил на свое рабочее место. Проблемы с кишечником начались в конце следующего часа. Процесс осмотра важного оборудования был пущен на самотек.

- Мы в глубоком космосе и не менее глубокой заднице, Мик. Компьютер установил причину, но нам это ничем не поможет, - бортинженер с грустным лицом парил в центре двигательного отсека.

- Похоже на конец, приятель, - мрачно произнес командир, глядя на мертвые внутренности пространственной установки. Снятый кожух висел рядом, медленно вращаясь.

- Я даже нашел имя парня, отвечающего за тестирование проводников, - бортинженер несколько раз ткнул в экран КПК, выуживая бесполезную сейчас информацию. - Некий техник Эй Би Уитман. Если сейчас подать жалобу, она дойдет лет через одиннадцать - двенадцать. Хочешь, могу посчитать точнее.

- Спасибо, Ленни, не стоит. Нам надо еще раз все обдумать.

Микки Тимо и Ленни Дорсон выполняли правительственный заказ, доставляя заключенных в колонию-поселение, когда их "Порфирион" выкинуло из подпространства. Колония "Флудлайт" находилась в невообразимо далеком астероидном поясе за тринадцать световых лет от Земли, а самому молодому аванпосту землян не исполнилось еще и двух. Колония имела высокие показатели и на нее возлагались большие надежды по освоению новых горизонтов. "Флудлайт" нуждалась в дешевой рабочей силе, перебои с доставкой контингента не допускались. Впрочем, в данный момент Микки и Ленни плевать хотели на тюремную администрацию и нарушение сроков контракта, у них были неприятности посерьезней.

- Мик, по-моему, это обычное убийство, - бортинженер с сомнением потер острый кадык, выслушав предложение командира.

- Давай найдем самого ужасного негодяя. По сути, у нас с тобой нет выбора.

Через полтора часа уговоров и пары литров кофе через соломинку, Микки притащил наконец Ленни к вивер-отсеку.

Две тысячи заключенных. Живой груз. Двое астронавтов висели перед створками пневмодверей и не решались войти. Наконец Мику надоело глазеть через плексиглас на бесконечные ряды неподвижных тел. Он прижал ладонь к пластине замка. С легким шипением дверные панели ушли в сторону.

- Вот он, наш шанс, - преувеличенно бодро произнес командир и, оттолкнувшись от стены, резво влетел в отсек. Ленни неуверенно вплыл следом.

Для экономии дорогостоящего топлива и ресурсов заключенных транспортировали в состоянии искусственной комы, собирая в орбитальном накопителе. Вивер-отсек представлял собой огромный космический ангар, разделенный на ячейки-соты, куда помещали бессознательные тушки. По окончании загрузки отсек прикреплялся к тягачу, а Микки с Ленни обеспечивали доставку арестантов до ближайшей червоточины в окрестностях Земли.

Спустя почти шесть часов тщательного сканирования электронных печатей, несколько разачарованные астронавты вернулись в рубку тягача.

- Да, проблема... - устало протянул командир.

- Мы проверили едва ли половину, - без особой надежды возразил бортинженер. - Возможно настоящие головорезы находятся где-то отдельно и мы до них еще не добрались?

После небольшого перерыва на обед астронавты снова принялись за поиски. К их сожалению, никаких убийц, педофилов и психически нестабильных уродов в ходе осмотра не обнаружилось. В основном, контингент состовляли люди, пойманные на финансовых махинациях, киберпреступники, должники и политические бунтари.

- Ленни?

- Да, Мик?

- Всего четыре года, как люди научились перемещаться в подпространстве. На "сырых", до конца не опробованных установках, мы сразу рванули организовывать колонии руками заключенных. Конечно, с истинно благими намерениями. Не находишь параллелей в истории?

Ленни промолчал.

- Слышал про русских? Говорят, их команды переселенцев формируются целиком из добровольцев. Неужели они так хреново живут в своей Сибири? - командир грустно вздохнул. - У нас припасов, воды и воздуха - в обрез. С энергией чуть лучше, но ее нельзя есть.

Микки встряхнул упорно отмалчивающегося бортинженера за плечи и заглянул в глаза.

- Мы охренеть как далеко от дома. Пора делать выбор, Ленни. Пора сделать чертов выбор!

Бортинженер резко вскинул подбородок, хотел что-то сказать, но потом неожиданно сник.

- Ладно, - выдавил он наконец. - Пожалуй, ты прав.

- Вот и хорошо. Прикинь расстояние и оптимальный курс.

Подготовка слегка растянулась. Командир дал коллеге свыкнуться с мыслями о неизбежном. Самому Микки, впрочем, было не легче.

- Новости умеренно негативные, - постарался собраться Ленни. Он был страшно бледен и морально измучен. - Мы всего в одном световом годе от "Флудлайта", даже чуть меньше. Разогнавшись на ядерных движках до второй космической, "Порфирион" покроет это расстояние за двадцать шесть лет. Ну, пара лет на сам разгон, корректировку и торможение... В основном, на торможение, - после небольшой паузы уточнил он.

- Ну, не станем тянуть. Готов?

- Нет, - Ленни придержал напарника за рукав форменной куртки, отчего Микки чуть не угодил головой в переборку. Командир развернулся в воздухе и вопросительно посмотрел на товарища.

- Мик, такое дело... - замялся бортинженер. - Нам придется обесточить и отключить подачу кислорода в трех четвертях всех ячеек вивер-отсека. Иначе - никак.

- Да, Ленни, я видел результаты компьютерной симуляции, - твердый взгляд командира вроде бы добавил коллеге уверенности.

- Хорошо. Только сделай это сам, ладно?

Пролетев через трубу коридора "Порфириона", астронавты снова оказались перед прозрачными створками дверей вивер-отсека. Микки приложил магнитный ключ-карту к панели слева от входа. Бронированная шторка скользнула вверх, открывая небольшой сенсорный экран с какими-то графиками и столбцами цифр. Командир вышел в главное меню и начал уверенно тыкать пальцами в сменяющие друг друга пиктограммы. Экран вспыхнул тревожным красным цветом. Микки оставил без внимания предупреждение и нажал "продолжить". Подсветка ячеек стала гаснуть целыми блоками, пока не осталось всего несколько освещенных рядов.

- Мик! Ты отключил намного больше, чем нужно, - в голосе астронавта прозвучала тревога, близкая к панике.

- Знаю, Ленни. Я подстраховался, - командир включил длинный фонарик наподобие полицейского и нырнул в раскрывшийся зев вивер-отсека. - Выбирай из тех, что подключены.

- Я не смогу, Мик... - казалось, бортинженер сейчас разрыдается. Он висел в проеме, никак не решаясь оказаться внутри отсека, среди десятков и сотен молчаливо умирающих заключенных.

- Ленни, ты жить хочешь? Эти люди сохранили нам кислород и энергию. Мы займем места еще парочки ублюдков и сладко проспим три десятка лет до самой колонии, - командир устало посмотрел на испуганного товарища. - Всю ответстенность беру на себя. Тебе надо только выдернуть трубки из любого бедолаги, вышвырнуть труп и занять его ячейку. На счет эпидемии и вони не беспокойся, индивидуальные капсулы достаточно герметичны.

- Я не могу, черт тебя дери! - во все горло выкрикнул бортинженер. - Я - не убийца! Нет!

- Хорошо, Ленни. Успокойся. Я сам, - командир махнул в сторону ближайшей подсвеченной ячейки. - Помоги хотя бы вытащить его.

Ленни затрясло.

- Соберись. Возьми его за воротник комбинезона и потяни. Я расстегну страховочные ремни.

Командир переместился за спину товарища. Ленни заметил краем глаза какое-то движение и начал разворачиваться. В эту секунду массивный фонарик опустился ему на затылок.

- А-а-а!!! Майк, зачем ты меня ударил?! - завыл боринженер, прижимая ладони к затылку. Из под пальцев вылетело несколько идеально круглых капелек крови.

- Черт, прости, Ленни! Я хотел тебя оглушить и засунуть в эту штуку. Ты был слишком взвинчен!

- Не убивай меня, Мик. Богом прошу... - тихонько захныкал бортинженер.

- Залезай, Ленни. Я не собираюсь тебя убивать.

Кое-как уложив дрожащего товарища в ячейку, Микки подсоединил необходимые трубки и провода. Когда он захлопнул прозрачный колпак, Ленни уже спал мертвым сном.

Освободив от лишнего пассажира соседнюю ячейку, командир установил алгоритм будильника. Ему вовсе не улыбалось проснуться позже сорвавшегося с резьбы Ленни. Последним, что запомнил Микки, был медленно ползущий по ярко-зеленой трубке питательный раствор. Стремительно теряющий сознание командир так и не успел увидеть, как жидкость добралась до вены.

Пробуждение было ужасным. Все тело ломило, глаза словно натерли абразивом. С трудом сфокусировав взгляд на табло и сорвав с лица маску, Микки издал тихий скрип. Звуки, рвущиеся из гортани командира означали смех. Он жив!

- Доброе утро, Ленни. У нас получилось, - на впалых, чисто выбритых щеках командира проступили ямочки. - Как на счет кофе?

Чуть позже, жутко исхудавшие, но вполне счастливые астронавты смотрели на внушительно разросшуюся колонию. "Флудлайт" щеголяла множеством новых технических построек, между заводами и складами сновали шустрые автоматические боты, появилось несколько новых куполов. На соседних, более мелких астероидах сияли яркие огоньки. Станция приемки и главный док почти не изменились. Микки запросил связь. Ответ привел в замешательство своей лаконичностью: "Ангар номер 12/3".

- Почему им не ответить вживую? - командир с недоумением уставился на текстовое сообщение. - Что, вообще никого не интересует где нас болтало тридцать лет? - он перевел взгляд на Ленни. Тот пожал плечами.

- Ладно, хоть опознали. Надеюсь, их гравитация нас не прикончит.

Микки рассудительно доверил управление автопилоту и невидимому диспетчеру "Флудлайта".

"Порфирион", подруливая маневровыми, дотащил коробку вивер-отсека до гигантских створок ангара 12/3. Магнитные захваты приняли ценный груз и затянули внутрь. Тягач занял место на стартовой площадке, соединенный со станцией приемки телескопической броней переходного шлюза. Между тем, тишина в эфире стала всерьез беспокоить.

- Ну что, рискнем прошвырнуться? - Микки опасливо приподнялся из кресла. - Вроде как, тут даже наши дохлые мышцы справятся. Страшно подумать, если бы их периодически не стимулировали током...

Недавно реанимированные КПК обоих астронавтов синхронно пискнули, принимая сообщение. "Флудлайт" предлагала синхронизацию. Два указательных пальца нажали "Ок".

- Что за бред, Мик? Почему эта штука пишет дату: "16.07.2454"? Это сбой?

- Не думаю, Ленни. У меня то же самое. Похоже, тридцать лет прошло только для нас. Релятивистское замедление времени в действии, дружище, - командир резко выругался.

"Медотсек", - одинокое слово со схемой пути одновременно появилось на экранах КПК озадаченных людей.

- Хочешь сказать, мы отстали на четыреста лет? Ерунда какая-то, - бортинженер ошеломленно притих. - Не нравится мне все это, Мик. И где все люди?

- Давай осмотримся. Без исправной пространственной установки мы все равно до Земли не долетим.

- К медикам? - бортинженер кивнул на левое запястье, где крепился КПК.

- Сначала посмотрим, как они отреагировали на просроченный груз.

Найдя на схеме кратчайший путь к привезенному вивер-отсеку, астронавты настороженно двинулись вперед. Тишина, совершенно не присущая распределительным станциям, пугала и сбивала с толку. Через определенное количество подъемов, спусков и поворотов, товарищи по несчастью уловили наконец посторонние звуки. Вскоре стал явно различим монотонный гул и клацанье металла о металл. Зрелище, открывшееся напарникам через пару минут, ввело их в ступор. Потом Ленни закричал.

Механизмы. Десятки хромированных существ размерами от собаки до жирафа. Различных конфигураций, типов и назначений. Они облепили вивер-отсек, сновали через открытые створки, передавали друг другу оживающие тела и мумифицированные трупы. Самое ужасное механизмы совершали с уже пришедшими в себя заключенными. Микки затошнило. Кое-кто из механических обитателей станции уже заинтересрвался двумя человеческими фигурами, сиротливо жмущимися к дальней стене.

- Ленни, беги! - кое как справившись с дурнотой, шепнул командир осевшему на пол бортинженеру и отцепил от пояса фонарь-дубинку.

Ленни побежал. Перед поворотом на хрупкую галерею его догнал полный боли и безысходности крик командира. Бортинженер запнулся, чуть не потерял равновесие, но чудом удержался на ногах.

Металлические руки, избавив командира от отдежды, деловито удаляли человеку лишние части тела. Микки кричал, пока в легких оставался воздух. Вздохнуть еще раз ему не удалось. С мокрым хлюпающим звуком лопнула кожа на спине. Словно вяленой рыбе, Микки свернули шею и выдернули позвононочник.

Ленни забился в какую-то нишу, выбив ногами пластиковую дверцу тесного технологического лаза. Обхватив руками колени, он скрючился на жесткой решетке пола и затих. Время остановилось, бортинженер впал в оцепенение. Ленни не знал сколько прошло времени. Он даже не стал утруждать себя переменой позы, чтобы опустошить мочевой пузырь. Шок от всего произошедшего оказался слишком силен. Спустя вечность КПК весело дзынькнул.

"Выходи. Жду. Микки".

Сердце бортинженера подпрыгнуло к горлу, ноги бестолково заелозили по металлическим сотам пола. Подсвечивая себе экраном КПК, Ленни постарался забиться как можно глубже. Со стороны входного отверстия послышался легкий скрежет. Испуганный человек затаил дыхание.

"Привет", - гибкие металлические щупальца мгновенно обвили лодыжки бортмеханика и настойчиво потянули к выходу. Следом показалась еще одна металлическая конечность, сжимающая в клешне командирский КПК. Красная точка рядом с глазком камеры сигнализировала о ведущейся съемке.

- Мик? Мик, это ты? Что они с тобой сделали? - щупальца сильнее впились в ноги, скользя по штанинам вверх, словно змеи. - Эй, отпусти меня. Нет, не надо, Мик!

Новый, улучшенный Ленни еще узнает о преимуществах удивительного симбиоза с машинами. О метамарфозах эволюции и причинах, катализировавших их. О жестоких и алчных жителях Земли, не захотевших признавать суверинетет "Флудлайта" и развязавших экономическую войну. Но это будет потом, а сейчас...

- Что ты делаешь? Уйди от меня, тварь! - бортинженер уже был спеленут по рукам и ногам, перед лицом вспыхнул лепесток плазменного резака.

"Ленни, это почти не больно".