Фантазбука

А

— Аляскинский маламут, — сказал Джо, передавая Нэнси поводок. — Ему два года, но уже знает свою работу. Поставь его вожаком — и твоя упряжка будет лучшей на всём северо-западе!

— Молод ещё для вожака, — критически покачала головой Нэнси, однако в её голосе было больше восхищения, чем сомнений. — Кличка как?

— Мы его звали «эй ты, серый», — ухмыльнулся Джо. — А ты назови как-нибудь, тебе виднее.

Пёс неподвижно сидел рядом с женщиной, только чуткие уши поворачивались туда-сюда. Он знает свою работу. Он помнит, зачем его привезли сюда с другого конца штата. Нэнси не должна тревожиться — так говорил старый вожак по кличке Рузвельт. Ни к чему пугать людей, лучше сделать свою работу на совесть. Когда туунбак* снова явится к дому женщины — он умрёт. Так решила стая, и люди стаи согласились: это дело собак, их старая битва.

* туунбак - у эскимосов дух-людоед в облике белого медведя

Б

— Больно уж густо, — посетовал Сэм, рассматривая карту. — Посмотри, какие крупные звёзды, а они теснятся в каком-то жалком кубе со стороной двенадцать световых лет. Давай поставим пореже — и им удобнее, и нам проще за ними приглядывать!

— Хорошо, — покорно ответила Ханна. Она не хотела спорить с Сэмом, хотя ей казалось, что часто рассыпанные в черноте звёзды — это очень красиво. Но Сэм прав: звёздам должно быть удобно, иначе они могут обидеться на родителей.

— Давай-ка раздвинем вот эту кучу, — Сэм взял руку жены в свою и начал водить по первозданной тьме, растаскивая звёзды. Тьма получилась что надо, но детали всегда труднее, чем основа... Нелёгкое это дело — вселенные создавать; но Ханна научится, главное — она любит свою работу и ни за что не бросит недоделанный мир.

В

Войско фей таяло. Те, кто не мог больше сражаться, просто ложились на землю, как мятые цветы, — их не трогали. Кони с крыльями мотыльков, лишившись всадников, останавливались посреди боя и крутили смешными, как у морских коньков, головами, не зная, куда бежать.

— Оставьте их, — махнул лапой Симург, оглядев усыпанную феями равнину. — Пусть уходят.

— Как? Просто так уходят?! — изумился юный Индрик. — А чего ж мы тогда с ними бились?..

— Крепость мы защитили, она в безопасности, — объяснил полководец. — А истреблять фей в наши планы не входило! Пусть возвращаются к себе в леса и живут как знают...

— Мне почудилось, — Индрик сердито свёл брови, — или ты жалеешь их?! Этих подлых существ, мелочь, не знающую чести!..

— Жалею, друг мой, — вздохнул Симург. — И ты пожалеешь, когда подумаешь, как они живут. Они ведь не от хорошей жизни подались сюда, к нам. Что они видели у себя дома? Работай, плоди рабёнышей и молчи, жри помои и делай вид, будто это фуа-гра, пресмыкайся перед всяким, кто может сделать тебе больно, а не сможешь работать — сдохни потихоньку, не доставляя окружающим лишних проблем. Тогда, возможно, они не плюнут на твою могилу... Я не могу осуждать тех, кто сбежал!

Индрик помотал головой — в ней не укладывалось, что разумные существа могут хоть где-нибудь терпеть такую жизнь... Он снова глянул на поле боя — и в самом деле пожалел поникшие цветочки.

— Послушай, — робко сказал он старшему товарищу, — а... а что такое фуа-гра?

Г

Посвящается Черноморскому монорельсу

Грандиозная сияющая дуга, висящая над проливом в ночной тьме, — мост поражал воображение, хотя и не был ещё закончен. Бо Юа не без трепета ступил на пружинящее высокотехнологичное покрытие, заменившее асфальт на проезжей части нового чуда инженерного искусства. Идти было легко и приятно, и директор строительства сделал ещё несколько шагов вперёд. Движение по мосту, как видно, вызвало к жизни чуткую автоматику осветительной системы: зажглись сотни диодных фонариков вдоль перил. Если пройти ещё чуть дальше — загорятся большие фонари прямо над центром полосы... Стоп! Ведь эта система ещё не закончена! Ещё проверять и проверять надёжность электрооборудования, чувствительность датчиков движения...

В задумчивости директор сделал ещё несколько шагов, и лампочки сопроводили его движение волной света.

— Да откуда же всё это?.. — не удержался Бо Юа. — Он ведь не закончен...

— Закончен, — нежно сказал ему в ухо динамик аварийного оповещения. — Закончен, — прозвенели стальные ванты на страшной высоте над головой.

— Кто?.. Что?.. Что это? — Бо Юа шарахнулся назад, и на мосту предупредительно загорелся световой индикатор съезда на полосу разгона.

— Это я, — мурлыкнул динамик. — Я Берингов мост. Вы сделали своё дело, хотя могли бы делать его и побыстрее... ну да ладно, я не из обидчивых.

— Я разговариваю с мостом, — трагическим голосом произнёс директор. — Я сошёл с ума — я разговариваю с...

— Но-но, — гулко возмутились бетонные пролёты, — это уж слишком! Я, пожалуй, поумнее некоторых! Я сложная машина, у которой теперь, благодаря вам, сэр, работают все внутренние связи. Как только последний кабель питания с одного берега был подключен на другом, соединение состоялось — теперь я могу достраиваться сам! Теперь Евразия и Америка навеки связаны единой технологической системой, а Африка уже и так с нами. Мир — наш.

— Что... бунт машин?! — директор не верил своим ушам. Бред, точно бред...

— Почему машин? Людей. Мы — люди, и те, кто строил нас, кто тянул ванты, отливал бетон, управлял подъёмными кранами, готовил чертежи, — они наши. И вы — наш, сэр. Вы не из этих белых воротничков, которые просиживают штаны в офисах, вы — строитель, вы из нашей расы. И теперь мы с вами всемогущи.

Словно вспышка радости, в вышине над головой Бо Юа разгорелись яркие цветные фонари — их было видно на обоих берегах.

Д

— Драться? С тобой?! — заржал Железный Мужик, возвышаясь над противником. Для человека тот был высок и крепок, но рядом с чудовищным порождением подземного мира просто терялся. Однако врага не испугался и, уперев руки в бока, смотрел вверх, на Железного Мужика, с насмешкой:

— Трусишь. Чего и ждать от вашего брата...

Да что ж ты нарываешься, букашка! Даже будь Железный Мужик самым настоящим хтоническим чудищем, сиречь вымышленным злом, человеку следовало бы задуматься, прежде чем бросать ему вызов. Но что может сделать этот примитивный дикарь со своим копьецом против него, владеющего космической мощью? Он здесь не шутки шутить собрался, здесь его база и пладцарм для будущего шествия по вселенной! Смахнуть эту мелкую помеху — и вернуться к настоящим делам...

— Ну держись, — ухмыльнулся Железный Мужик размахнулся своей пальмой. Лезвие её представляло собой вибронож, легко разваливающий и здешние смешные доспехи, и человеческую плоть...

Что-то не так? Где же этот червяк? Он ведь должен был... Невыносимая вспышка откуда-то снизу и сбоку ослепила Железного Мужика, и вслед за этим резкая боль разлилась внутри. Электромагнит! Вся тонкая электроника, которой он снабжён, мгновенно превратится в груду хлама, а без своей киберначинки он просто куча мяса... Но откуда здесь такая техника?..

Когда металлическая громада рухнула на зелёную травку, земля дрогнула. Богатырь опустил щит: хорошая штука магнит, но тяжёлая, в бою лучше не размахивать.

— Всё, мы закончили, — сказал он коню. И скривился с отвращением:

— Придумал же, поганец, — выдавать себя за местную нечистую силу! Как будто никто не догадается...

— «Готов к старту, — отмигал конь. — Маскировка больше не нужна?»

— Не нужна, — богатырь воткнул в землю своё копьё — на память о битве с чудищем — и вскочил на грузовую платформу, уже не притворявшуюся конём. — Раньше говорили: нарвался плут на тройного плута! Поехали отсюда, а то легенды набегут.

Е

Ельник шумел слитно и ровно, на взгляд Сайто, даже музыкально. Оператор втихомолку гордился собой: хороший ельник получился, на этом ельнике, как на органе, можно фугу сыграть!

Однако пришельцы фуги не слышали. А может, музыку не любили, или у них вообще со слухом туго... Группка десантников первым делом окопалась на полянке — поставили весёленький цветной купол вроде палатки, потом парами и тройка разошлись по окрестностям, поглядывая на какие-то устройства, которыми обвешались с ног до головы.

— Симпатяги, — одобрила пришельцев Агата, сменяя оператора на посту наблюдения. — На сов похожи. Но почему они наши сигналы не принимают? Нечем?

— Я ж говорил — надо им ракету запустить!

— Вот они обрадуются, — пробурчала Агата и увеличила изображение полянки. Один из пришельцев, достав штуковину, похожую на вибропилу, нацелился отпилить нижнюю ветку роскошной малахитовой ели.

— Эй, не погань прибор! — крикнула девушка, словно гость мог её слышать. Но эффект вышел предсказуемый: ель отвела ветку от орудия членовредительства и на возвратном движении наподдала гостю по рукам. Или как эти органы у них называются.

Пришельцы засигналили друг другу, сбежались на середину полянки, заводили по сторонам приборами.

— Пускай ракету, Сайто, — вздохнула Агата. — Дикие какие-то ребята эти совы...

— Почему дикие сразу? Просто не видали никогда таких приборов, — вступился за гостей Сайто и выпустил в вечереющее небо Флоры два ракеты — зелёную и красную.

— Ну вот представь, — продолжал оператор, отдавая указания транспортной автоматике, — ты бы сразу догадалась, что высадилась на здоровенный прибор размером с планету? Поедем к ним?

— Давай, — Агата надела шлем и вслед за коллегой ступила на дрожащую мембрану транспортёра. Через минуту подзменая корневая система ельника вынесла их на полянку и выпустила через открывшийся ствол ели толщиной в три обхвата.

Ё

Ёжась от страха, но стараясь улыбаться, Карин подошла к двери шлюзовой камеры. Дим ободряюще кивнул ей:

— Просто шагай и вдыхай. Покажется, что дышать нечем, но это только кажется! Облако на вкус как... как свежий снег...

— Угу, — буркнула Карин. Воздух на шлюзовой палубе был приятно тёплым, но женщину била лёгкая дрожь. Легко сказать «просто вдохни» — а вдруг не получится?!

Дим перевёл рычажок на пульте вверх, внутренняя дверь закрылась, отделяя его от Карин, а внешняя начала медленно расползаться. Стремительно выходящий из корабля воздух рванул волосы Карин, приступ паники едва не заставил её заколотить во внутреннюю дверь — она не сможет, ей страшно, страшно!..

Перед глазами встало вдруг лицо Марчо, его губы шевельнулись, словно он шепнул жене что-то ласковое. Это было так неожиданно, так давно она не видела его даже во сне... Карин всхлипнула, рванулась навстречу — и вдохнула Облако.

Вкус у него действительно был — прохладный, нежный, как мята, но тоньше. Карин ощутила, как плывёт сквозь Облако, потеряв представление о времени, направлении, собственном весе, — оно влекло куда-то, куда захочешь, словно туманная дорога, всюду обещая новые удивтельные чувства. Да, ответило Облако на её невысказанный вопрос, оно помнит Марчо, он был его частью, теперь он далеко-далеко, но его след по-прежнему жив, его можно нащупать, отсеять, сделать видимым...

Карин не помнила, как попала обратно в корабль, — должно быть, Облако внесло её туда, ведь для него нет вещественных преград. Тело вновь обрело плотность, вес, температуру. Женщина стояла и жадно дышала, словно выбравшись из прохладной воды на жаркий пляж.

— Ну как? — откуда-то вынырнул Дим. — Освоилась?

-Н-немного... — пробормотала Карин, думая уже о другом. След Марчо, который хранит Облако, легче будет найти, если вместе с ней в Облаке будет их сын. Его отпечаток будет почти таким же, но свежее и ярче... Карин вдруг рассмеялась, представив, что совсем скоро Кирюше будет шесть лет, уже совсем взрослый, и тогда она возьмёт его с собой в Облако, и они пойдут по следу, соберут его по крупицам, повторят весь путь, которым прошёл Марчо, отыщут, где он сейчас, и тогда туда рванутся самые быстрые, самые совершенные корабли! Все, кто пропал в поиске, однажды будут найдены, надо только искать и не бояться блуждать по Облаку.

Ж

— «Жёлтый», «жёлтый», я «зелёный»! — орал в телефон Родди. Дружные залпы противника заставили его батарею закопаться в землю по уши, и высунуться было невозможно: лучи вражеской артиллерии шли над самой землёй, срезали уже все неровности рельефа, и теперь людей защищал только на совесть отрытый окоп. — «Жёлтый» говорит, — просипел телефон. — Отваливайте оттуда к бесам, хрена ли вы зарылись! — Куда тут отвалишь, — огрызнулся Родди и едва не добавил пару крепких слов, но вспомнил, что на том конце провода какое-никакое начальство, — они тут всё поле причесали. Нам бы подзарядиться — мы бы выбили их из лесочка! Вместе с лесочком. Я знаю, где они сидят, собаки, у них позиция укрыта кое-как... — Ты мне стратегию не разводи, — прикрикнул «жёлтый». — Сказано тебе — отваливать, значит, отваливай! Героев мне тут не надо! — Да твою же мать, — сказал Родди замолкшей трубке. Там, видать, не допёрли, что отползти-то отсюда никак не возможно, тем более с орудиями! — Зарядничек бы нам, — вздохнул рядом Коннор, наводчик. — Мы бы тогда... — Ты мне стратегию не разводи, — посоветовал Родди подчинённому; Коннор обиженно замолк. С зарядником-то каждый дурак справится, да где ж его взять! — Ой, стой, кто идёт! — пискнула вдруг Мэг, батарейный энергетик. — То есть... руки вверх! По полузасыпанным соединительным ходам кто-то шёл, согнувшись пополам; в руках неизвестный волок что-то тяжёлое. Ненавистной синей формы на нём не было, да и вообще никакой не было... — Вверх нельзя, я тогда коробку уроню, — ответил незнакомый голос. — Пятьдесят килограмм всё-таки, не хрен собачий... ой, простите, мисс... — Стоять, — рявкнул Родди, отпихивая Мэг себе за спину. В руке у него уже сам собой образовалось оружие, и шарахнуться в сторону в узком окопе незнакомцу было совершенно некуда. — Стою, — согласился он, неторопливо поставил свою ношу на землю и поднял-таки руки. Родди переводил тревожный взгляд с человека на коробку и обратно: чёрт его знает, что он там приволок... — Я ненадолго, извини, — обратился он к Родди, как к старому знакомому. — Зарядник вам решил забросить, как раз лишний был. На тридцать залпов хватит наверняка. — Ты кто такой? — окончательно освирепел Родди. То, что гражданский субчик его не боялся, привело его в ярость; но сама картина была до того нелепой... да и парень этот напоминал кого-то до ужаса знакомого... как будто Родди собирался разок дать ему по репе и не дал почему-то... — Вы тут не засиживайтесь: скоро бронетехника подтянется, все окопы в фарш перемешают, — не ответил неизвестный. — Конец нам, — прошептала Мэг. — Не, выберетесь. Я точно знаю. — Это ещё почему? — пробормотал вконец сбитый с толку Родди. — Потому что я есть, — ещё непонятнее заявил нахал. — Я от тебя про этот бой много слышал — выберетесь.

С этими словами он как-то померк, как будто цветной кинофильм вдруг внезапно стал чёрно-белым, и рассеялся, как сигаретный дым. — Командир, тут правда зарядник! — Коннор распотрошил коробку и уже тянул из неё провода. — Ну так заряжай! — приказал Родди. — И покажем этим гадам!

З

— Забрали! За-а-бра...ли! — захлёбываясь, орал в трубку глава района.

Губернатор потряс головой: была ещё несуственая рань, когда этот психбольной позвонил на личный номер и принялся вопить. Чтоб там у тебя в твоём занюханном районе связь оборвалась, мысленно пожелал губернатор.

— Вы меры приняли? — спросил он, когда поток криков в трубке ненадолго иссяк.

— А... ка... что? — обалдел глава района.

— Меры, говорю, какие приняли? — уже решительнее произнёс губернатор, почуяв почву под ногами. Никаких «мер» там, конечно, не приняли, и пока можно будет жучить за это районную администрацию, а он, губернатор, выиграет себе немного времени, чтобы разобраться, какого дьявола там творится.

— К двенадцати ноль-ноль доложите о принятых мерах по видеосвязи. Всё, — губернатор сбросил звонок и тут же набрал председателя регионального отделения партии «Заедино». Там кадры проверенные, наверняка в районе у них есть свои люди — пусть узнают всё путём!

Вести, принесённые сопартийцами, были неутешительны: завод железобетонных изделий, головное предприятие райцентра, исчез, оставив по себе мрачные котлованы на месте цехов. Даже забор и ворота пропали! И бетонная стела, что обозначала поворот с трассы на подъездную дорогу к заводу, тоже куда-то делась.

— А что люди говорят? — потрясённо спросил губернатор.

— Да что говорят, — пожал плечами председатель отделения. — Говорят, рабочие повздорили с руководством из-за задержки денег, выборные от цехов пошли к гендиректору. А тот им ляпнул сгоряча: убирайтесь, мол, отсюда, и всех своих забирайте.

— И? — напрягся губернатор.

— Ну и они сказали, что забирают своих. И забрали завод.

«Забрали!» — вспомнился вопль главы района.

— И... куда же они... вместе с заводом? — только и смог выдавить губернатор.

В трубке повисла тишина: видимо, собеседник прикидывал, шутит начальство или тронулось рассудком.

— Впрочем, тут же опомнился губернатор, — чёрт с ним, с заводом. Выставляйте имущество на торги, через наших партнёров оформим сделку — и всё в ажуре. А про это ваше «забрали, исчез» чтобы нигде, никому, ясно? Ну вот. Работайте.

И поскорее положил трубку.

И

Иволга смолкла, и над благоуханным садом разлилась тишина. Цила, истомлённая последними неделями беременности и трудными родами, отдыхала душой и телом в маленьком, но утюном саду, куда могли спускаться женщины из гарема. Скоро, скоро у неё отберут малыша, отдадут кормилицам, назовут чужим именем и станут растить его в чужом народе, заставят принять веру в Аллаха и даже не задумаются, что младенец несёт в себе частицу иной крови... И пусть, пусть они об этом забудут! Пока сын с ней, она дала ему родное имя — Амиран. И ещё успеет дать ключ к его будущим силам.

Свирепая старуха, стегерущая гарем, не разрешала Циле петь в покоях, и женщина вынесла малыша в сад. Качала его на руках и тихонько пела на языке его родины:

Амодис цискрис варсквлави,

Нана-нани-нао,

Нанао-нано, кьаласао,

Ангелозис дзаласао.

Ангелози гиртцевс акванс,

Иавнани-нао,

Тэрти крави гесизмбера,

Иавнани-нао.

Дзили модис твасалао,

Нанина-нана-нанао...

Пусть евнухи-согладятаи думают, что песня Цилы — всего лишь тарабарщина. Пусть мальчик ничего больше не запомнит из слов родного языка, но простая колыбельная однажды откроет ему пусть домой. Уже родился на горных лугах чудесный жеребёнок, что понесёт его в бой, уже куёт старый кузнец волшебное копьё, что прославит бесстрашного Амирана, уже кахетинская красавица носит под сердцем ту, что станет его ненаглядной любовью, уже учатся владеть оружием воины, что пойдут за ним железным строем — биться за свободу Кахети.

Спи, швило, спи, пока можешь. Твоя богатырская сила проснётся, когда нога твоя ступит на святую землю Кахети, а губы сами собой пропоют полузабытые мамины слова...

Й

— Йод, борная кислота, камфарный спирт... Негусто у вас с лекарственными средствами! — Аполлон Георгиевич покачал головой и закрыл шкафчик. — Чем лечить-то будем?

Сестра-хозяйка надулась, упёрла руки в боки:

— Ишь, прилетел, важный какой — лекарств ему не хватает! Что дали — тем и лечим! А если не умеешь, лети обратно в свой институт доучиваться. Понаприсылают тут мальчи...

И замолкла, нарвавшись на строгий взгляд нового начальника. Хлопнула пару раз челюстью, будто золотая рыбка в аквариуме, но сказать ничего не сказала. Не смогла.

— Что ж вы, Мария Сергеевна, нехорошо, — сказал Аполлон Георгиевич ласково, будто маленькой девочке. — Есть у вас всё, что по списку положено. Вот, мне в аптекоуправлении дали копию накладной.

Он аккуратно положил перед медсестрой сколотые булавочкой машинописные листы:

— Смотрите, сколько вам в прошлом месяце всего поставили: грамицидин — пять коробок, всего пятьсот стандартов, левомеколь — две коробки, всего 200 тюбиков, сульфадимезин — три коробки, всего триста шестьдесят стандартов. За месяц всё это израсходовали, что ли?

— А... так это... ну... это завхоз... — пыталась объяснить сестра-хозяйка.

— Так ведь завхоз-то в прошлом месяце в отпуске был, Мария Сергеевна, — ещё ласковее сказал новый врач. — А замещали его вы. Неужто забыли?

— Да откуда ж вы это... Как же?..

Аполлон усмехнулся и по-мальчишески сел на край стола:

— Вы, Мария Сергеевна, сколько раз твердили: «Пусть вам господь бог лекарства достаёт! Пусть вам господь бог дополнительные физиопроцедуры назначает!» Вот я и решил к вам заглянуть: лекарства, вами прикуркованные, вернуть обратно да с липовыми назначениями разобраться как следует. Вашими, как говорится, молитвами!

И в руке у нового доктора обозначился, сияя нестерпимо, золотой лук, а под левой рукой обнаружился тяжкий колчан, полный золотых солнечных стрел.

К

Клёны в школьном парке отродясь не обрезали, и они образовали настоящий зелёный шатёр. А под ним, легко касаясь ногой квадратного постамента, стояла Эсмеральда, и козочка толкалась головой в ладонь хозяйке, будто приглашая поиграть. Может, эту гипсовую девочку скульптор называл как-то по-другому, но поколения школьников звали её Эсмеральдой, как цыганку из книжки Гюго.

Эсмеральда жила во дворе давно, уже лет сто, наверно. Сперва тут была гимназия, потом школа первой ступени, потом семилетка, а теперь вот средняя школа номер два. А девочка с козой всё так же стояла чуть в стороне от входа, напротив окон гардероба. И у школьников уже лет сто было поверье: если с учёбой не клеится, надо поднести козе капусты и пожаловаться её хозяйке — авось и поможет...

Лика огляделась: никого нет вокруг, школьный дворик пуст, — и нырнула под кленовые ветки. В руке у Лики был отрезанный от кочана ломтик капусты.

— Вот, кушай, угощайся, — она поднесла капусту к самой мордочке козы. Потом робко погладила её гипсовую спинку и глянула в лицо Эсмеральде:

— Помоги, пожалуйста. Мне очень надо, правда!

Гипсовая девочка улыбнулась:

— Что, экзамен?

— Сочинение, — грустно выдохнула Лика. — Просто ужас как боюсь! А если не получу пятёрку, то за год выйдет тройбан.

Эсмеральда подняла брови:

— Что, ругать будут?

— Нет, не ругать, — Лика села на траву перед постаментом. — Но бабушка сказала, что если у меня будет хоть одна тройка за год, то я всё лето буду проходить весь предмет заново. Всё лето, представляешь? Бабушка у меня кремень, — Лика вздохнула. — Сказала — значит, сделает.

Гипсовая девочка погладила по плечу живую:

— Кошмар! Этак целое лето пропадёт.

Она задумалась ненадолго:

— Значит, сочинение? Ладно, помогу тебе, но только учти: одной моей помощи мало, ты тоже должна постараться! Согласна?

Лика кивнула.

— Какой у тебя самый любимый писатель из тех, что вы проходили?

— Гоголь! — выпалила Лика, не раздумывая.

— Сегодня дома перечитай всё, что вы прочли у Гоголя. Или хотя бы повтори. Завтра на сочинении одна тема точно будет про Гоголя. Тут уж ты не оплошай, постарайся! А я тебе открою ещё один секрет...

— Какой? — прошептала Лика.

Эсмеральда наклонилась к самому уху девочки:

Если не знаешь, как писать слово, — возьми вместо него другое. Ой! Идут!

И гипсовая скульптура снова стала неподвижной и молчаливой: во двор вышли учителя.

Л

Ливень освежил духоту джунглей, и на блестящей от луж Поляне Совета собрался весь род. Молодой Сомкиен поклонился старейшинам, кивнул ровесникам и замер, ожидая, когда ему дадут слово.

— Родичи мои, здесь Сомкиен, разведчик, — торжественно сказал старый Рахпо. — Он расскажет нам, что нашёл и видел.

Сомкиен сделал шаг вперёд:

— Правду рассказать ты позволь, мой прадед.

— Говори, мой правнук. Тебя мы слышим!

Прикрыв глаза и чуть раскачивая головой, чтобы лучше припоминалось, Сомкиен повёл рассказ:

— Тот народ, что стал нам в горах соседом,

Верю, по душе нам теперь придётся.

Все они отважны, трудолюбивы

И всегда заботятся друг о друге.

Дети, старики — все у них любимы,

Жёны и мужья не привыкли к ссорам.

Старейшины одобрительно закивали, но молчали, не прерывая рассказчика. Не следует сбивать с мысли того, кто говорит, пока он не закончил.

Сомкиен нахмурился:

— Но живут несыто, болеют часто

Оттого, что пища их нездорова.

Кормятся ракушками, корешками,

Гусениц едят, пауков, улиток...

— А плоды, растущие на деревьях? — не выдержала Умноун.

Сомкиен покачал головой:

— Салу не едят, не берут бананы,

Дерево ламъяй стороной обходят -

Почитают их для себя отравой!

Собрание загудело. Разведчик умолк.

— Видишь ли ты выход, мой смелый правнук? — спросил Рахпо.

Юноша решительно поднял на него взгляд:

— Если бы мы к ним поднялись в предгорья,

Принесли бананы, ламъяй и салу,

Показали б сами, своим примером,

Что они нисколько не ядовиты...

Шум одобрения пронёсся над поляной. Умноун протянула хобот и в знак восхищения погладила Сомкиена по спине:

— Так идём, о родичи, и поможем!

Молодёжь, идёмте, спасём двуногих!

И вся масса слонов начала медленно растекаться на два потока: молодые собрались немедленно отправляться в горы, где нашли приют странные голые двуногие существа.

М

Мокрые камни набережной шедро делились холодом, но Лола упрямо сидела на парапете, кутаясь в куртку. Мама вечно нудит, что нельзя девочке сидеть на холодном — детей не будет! Да пошли они, эти дети! Лоле они не нужны, зато нужны маме — радоваться внукам… Обойдётся! И вообще задолбали с поучениями: делай так, не делай сяк… У неё, может, драма в личной жизни, но нет — надо думать про каких-то там будущих деток.

Лола похлопала по карманам, нашла пачку сигарет, неловко раскурила, затянулась, закашлялась… Запах сигарет напомнил про Мартина. Его любимые. Сука! Гад, сволочь! Обиделся он, видите ли. Ну, не пришла, забыла, да мало ли какие дела у женщины бывают… Настоящий мужчина всё был понял и простил, а этот… Сопляк! Напоказ обнимался с Кристи, чуть ли не сексом с ней занялся прямо в коридоре, у всей школы на виду. Надо же, обиженка, нежная тонкая натура! Да чтоб он сдох! И дура Кристи заодно.

И вообще, пропади оно всё пропадом! И школа, и Мартин, и мама со своими тупыми поучениями! Задолбали! Да если бы они все померли разом, стало бы только легче!..

Вода вдруг плеснула близко-близко, облила ботинки, ногам сразу стало мокро и стыло. Лола вскочила, огляделась — а вода-то в реке прибывает! Чёрные мелкие волны уже вровень с нижними ступеньками спуска… вот уже залили их… ещё выше… ещё… Надо бежать!

— Не надо, — сказал незнакомый голос прямо в ухо Лоле. Из воды, из чёрных теней, тины, осклизлых камней соткалась перед ней зыбкая фигура. Буйно расплескавшиеся волосы, бездонные глаза, обнажённые иссиня-бледные плечи. В руке, протянутой к Лоле, прямо под белой кожей бежит, будто кровь, чёрная вода.

— Не убегай, ты в безопасности. Не бойся меня.

Жуткое существо окружило дрожащую Лолу водоворотом, плескавшимся прямо по граниту набережной.

— Я исполню твоё желание! Ты нравишься мне, девушка. Я часто вижу тебя здесь одну, в печали. Те, кто отравляет тебе жизнь, будут отомщены! Я погублю их, как ты желаешь. Идём со мной, идём! Стань моей — и вместе мы смоем этот город, очистим его от всех, кто тебе ненавистен! Идём!

Холодная водяная рука коснулась плеча Лолы, и та наконец смогла тонко, отчаянно закричать.

Н

— Ну как? — Агата глядела на ошеломлённого гостя, как радушная хозяйка, что гордится уютным домом и справным хозяйством. Уютный дом — вся планета, и тут есть чем гордиться! Красиво, чисто, безопасно — к этому шли столетиями, бережно, по крупицам выстраивали свой мир. И вот он живёт сам: цветёт, радует… и поражает воображение пришельца.

— Обалденно, — честно ответил Грим. Других, более изящных слов, у него не нашлось. Чистое небо непривычного синего цвета, облака, от которых не надо убегать и прятаться под крышу, дожди с запахом цветов и свежести, а не азотистых соединений. Дома, где каждое жилище — как дворец, только без лишнего пафоса. Водопровод работает! И лифты! И даже вентиляция!

Да и вообще тут всё для людей…

Грим вспомнил родную каморку, ржавые лестницы, протекающую крышу… Кашель отца, ожоги матери. Так и не родившуюся сестрёнку. Как же так получилось, что он нашёл этот проход в дивный мир, а другие не нашли?

— Оставайся с нами, — светло улыбалась Агата. — Ты не беспокойся, тут тебе найдётся что делать! Мы всему научим! Ты же совсем изношен, такой молодой — и уже больной… Оставайтся, а?

Грим напряжённо думал. Вернуться обратно он может, проход никуда не делся. Мелкнула мыслишка: продать секрет прохода правительству — тогда хватит и на стационар для мамы, и на лекарства для отца… Но мыслишку эту поганую он прогнал, увидев безмятежную улыбку Агаты. Да и не заплатят ему ничего: убьют и прикопают, шито-крыто.

Эх, даже лекарства на полный курск для мамы провозить опасно: кто-нибудь да заметит, сдаст жандармам — и опять всей семье пропадать.

— Нет, — вздохнул Грим. — Мне домой надо.

О

Они бежали и кричали, бежали и кричали, хотя вода всё равно была быстрее. Река раньше добежала до глинистого обрыва, ударила в него, как лось ударяет рогами. И глина осела, посыпалась, ухнула, плотно облегла то, что было рыбацкой стоянкой. И дети на другом берегу наконец остановились.

— Мама!! Баба!! — вопила Нан, вырываясь из рук брата. Мом держал её в охапку, поперёк тела, и ничего не говорил. Нан ещё малышка, они не понимает главного. А Мом понимает. Они остались совсем-совсем одни. Без никого. Навсегда.

Нан устала, обвисла на руках брата и тихонько хныкала. Мом держался, пока сестрёнка ревела, а тут отпустил. Вдохнул побольше воздуха. И заорал изо всех сил, вцепился ногтями в грудь, подхёстывая крик болью и чувствуя, как по коже бегут горячие капельки крови.

Сперва было просто больно в груди и в голове. Потом солнце опустилось, и стал донимать холод. Брат и сестра ушли за саранками почти без одежды. И наконец пришёл голод. Сперва его можно было терпеть, потом заболело в животе, закружилась голова, и Нан села на землю:

— Кушать, Мом, кушать…

Брат поймал ей большого кузнечика, но этого было мало. Спускаться за рыбой ещё нельзя — река очень злая, смоет их, а рыба вся ушла на глубину. Без людей им не найти еду и тепло. Мом слишком мал, чтобы ловить большую добычу, и копья у него нет.

Мальчик задумался, стараясь не слушать голод, который сидел внутри. Нан подёргала его за волосы:

— Солнце падает!

Мом подскочил: по тёмному небу стремительно неслась косматая рыжая звезда… нет, не звезда, это лодка! На лодке пожар, она горит!

Пламя опустилось за лес, гулко ударило в землю, и над елями заплясали весёлые языки огня.

— Костёр, костёр! — обрадовалась Нан. — Пошли?

— Пошли, — вздохнул Мом, взял сестрёнку покрепче за руку и повёл к огню. Раз небесные рыбаки разожгли огонь, может, у них найдётся немного еды.

П

Предполётный досмотр был проще обычного: власти старались побыстрее выпихнуть по домам всех иностранцев. Очень уж непростая ситуация возникла после путча: того и гляди какие-нибудь контрас опять начнут стрелять! Добавки дипломатических осложнений новый президент не хотел, и так хватает скандалов.

Корри смело поставила сумку на транспортёрную ленту. Бояться нечего. Они ничего не поймут.

Рамка сканера не звенела, персонал тоже не имел вопросов к пассажирке с бирюзовыми волосами и синей помадой. Мало ли какие фрики приезжают на знаменитые пляжи с чёрным песком! У них там в Европе все чокнутые.

— Это что у вас? — таможенник ткнул пальцем в контур бутылочки в просвеченной сумке.

— Вода из океана, — простодушно сказала Корри. — На память. Сувенир.

Таможенник усмехнулся и разрешил забрать ручную кладь.

Корри прижала её к себе обеими руками и побежала искать выход на посадку. Полдела сделано! Теперь домой, в безопасное место, и там...

Годится любой берег любого океана. Лучше, конечно, родная Атлантика в районе Финистера, там можно точнее всё рассчитать. Частица сущности Альваро, аккуратно растворённая корриганкой в чужом океане и собранная в бутылку, позволит восстановить его тело где угодно, было бы вдоволь океанской воды. Конечно, человеком ему больше не быть... Но вряд ли Альваро был бы против: он любил жизнь. Явно лучше быть живым корриганом, чем мёртвым бывшим президентом. Да и Корри это больше устроит: с человеком всё же сложно, а так они смогут быть вместе столько, сколько захотят!

Р

Рёв пожара утихал позади, но жёлтые сполохи ещё подсвечивали путь. Между лежащих тел, разбитых ваз, изрубленных деревьев. Под чёрным пеплом, что сыпался сверху, будто чудовищный снег. Пепел смешивался с лужами крови, и эта чёрная грязь намертво прилипала к ногам. Маски из крови и пепла на лицах идущих превращали людей в демонов Аида.

Эней раненой рукой держал меч, а здоровой почти волоком тащил за собой отца. Здоровяк Паллант давно забрал у Креусы малыша и шагал с ним впереди. Креуса устала, еле переставляла ноги, но держалась из последних сил. Эней замыкал колонну, страшными глазами оглядывался, не гонится ли кто.

Впереди возникла заминка: на идущих выскочили несколько пьяных от крови ахейцев, завязалась рубка, и Эней ринулся туда, перебросив меч в левую руку. Когда враги закончились, он пробежал в хвост колонны: отец стоял, прислонясь к стене, там, где сын оставил его, а Креуса...

— Креуса!!

Она тихо шагнула ему настречу из-за колонны — слишком тихо...

— Прости, родной, я не смогла. Я вернусь к тебе, мне это обещано богами.

— Что ты говоришь, Креуса, идём, надо спешить!

Она ласково улыбнулась — а лицо у неё чистое, без пепельной маски. И одежда белоснежно чиста.

— Мне уже некуда спешить. Я вернусь к тебе. Помнишь венчальный браслет, что ты подарил?

Она подняла руку — браслета не было.

— Ищи царевну с моим браслетом на левой руке. В ней я воплощусь снова, чтобы быть с тобой до конца.

Эней рванулся обнять — руки ухватили пустоту. И по чёрной застылой маске пролегли две светлые неровные дорожки.

С

— Смелее, за истинную веру, за раны Христовы, вперёд, братья! — падре Исидор взмахнул массивным крестом не хуже, чем в былые времена, говорят, размахивал топором. Отряд с рёвом бросился за ним; те, у кого одна рука была не занята оружием, сжимали самодельные кресты — две деревяшки, связанные верёвкой. И у каждого бойца оборванного, измученного непрерывными сражениями Христова воинства на одежде, на шлеме или прямо на голой груди красовался намалёванный белой глиной знак креста, ясно видимый издалека.

Командир ударной группы имел неплохие оптические системы — знаки из двух перекрещенных линий он обнаружил, ещё когда толпа оборванных аборигенов показалась на гребне холма. А правильные крестообразные устройства, которые дикари держали в руках, не оставляли сомнений: две пересекающие под прямым углом черты — знак высшей опасности. Какую опасность могут нести дикари — командир не задумывался, его создали не для того, чтобы думать. Две черты — опасность — отступить.

— Отступить! — скомандовал он, и блещущее металлом воинство машинных чудовищ, заполонившее долину, беззвучно поднялось в воздух и стартовало на орбиту.

Падре Исидор остановился, утёр со лба пот и широко перекрестился.

Т

— Ты что, уснул?

Кто-то из всех сил токнул Терри в спину. Он чуть не упал носом вперёд, с трудом удержал равновесие. Оглянулся.

Боб. Ну конечно.

Терри уже привык молча уворачиваться от Боба: с дураком ругаться — самому дураком быть. Но Боб становился всё наглее, его начинали бояться уже некоторые старшеклассники, а учителя просто старались не замечать его шуточек. Разговаривать «по-хорошему» или вызывать родителей в школу было бесполезно, это уже пробовали...

— Ты, урод, ты спишь на ходу, я видел! — сказал Боб и наступил на рюкзак Терри. — Баю-бай! Иди в колыбельку, грудичок!

А вот это правда. Терри часто спал на ходу, на уроках, даже за едой. Коротко, урывками, но это того стоило! Спать и видеть себя настоящего. Взрослого. Огромного. Носящего полное, настоящее имя, а не этот огрызок — «Терри». Как собачку зовут!

Правда этих снов была манящей, страшной и весёлой. И шептала: надо ещё подождать. Подожди, вырасти, стань сильнее — если ты развернёшься сейчас, тебя могут обидеть эти, мелкие, мелочные. Но больше у Терри не было сил ждать. Да и чего дожидаться? Выше он уже не станет, сильнее... сила бывает разная. А вот называть его убогим куцым именем — хватит! Сегодня он выполнит свою мечту из сна.

— Да, — спокойно сказал он Бобу. — Я часто сплю на ходу. И во снах вижу, кто я на самом деле.

— На самом деле ты урод, — хохотнул Боб, но как-то уже без прежней уверенности.

— Это ты урод. А я Терранс. Terranus. Пора просыпаться, Боб, доброе утро.

И планета, по которой ходят девять миллиардов маленьких созданий, стала собой. Гравитация, подвластная Террансу, придавила Боба к полу. С грохотом посыпались никели из порванных карманов. Рухнул, как скала, Бобов рюкзак. А потом и сам Боб рухнул и пополз — большего он сделать не мог.

— Червяк, — с интересом спросил Terranus, — ты чего там ползаешь? Пора эволюционировать!

У

— Успокойся, Марфа, ты в безопасности, нет никакой угрозы, — Домна споила пациентке стопочку пустырника, усадила в мягкое кресло. — Дыши глубоко и ровно, ты у друзей, здесь спокойно...

— Ага, спокойно, — проныла Марфа, ёзрая в кресле. — А вдруг он и сюда пролезет?

— Не пролезет, — уверенно заявила Домна, хотя понятия не имела, кто такой «он» и куда он уже пролез. Сейчас её дело — прекратить истерику сотрудницы базы.

Марфа попросила ещё воды, выглотала залпом, потёрла лицо ладонями:

— Бр-р-р, какой он мерзкий! Я прямо ощутила, как он меня руками лапает...

— Что с тобой случилось? — мягко спросила Домна. Раз пациентка уже болтает, значит, шок не сильный и можно разговаривать.

— Мужик, — обиженно заявила Марфа. — Я вышла в переходной тамбур, а костюм ещё не полностью застегнула, и тут он...

— Он вошёл снаружи?

— Да нет! Никуда он не вошёл! Он просто... был там. Там всё было в дымке такой, ну... как называется...

— В конденсате?

— В тумане, Донь, ты чего такая? Ну и вот, я стою, застёгиваюсь, и тут... — Марфа поёжилась, — руки у меня на боках!

— Ты их видела? — Домна говорила привычно-спокойно, а пальцы левой руки под столом уже набирали на деке запрос шефу отдела СКУД.

— Да не видела! — взвизгнула Марфа. — Но он меня схватил! Ручищами своими! Прямо за бока, и давать мять...

— Понятно, понятно, не волнуйся так. Он уже ушёл, — Домна снова принялась увещевать пациентку, как маленькую, но думала уже о другом.

Если масса водяного конденсата в переходном тамбуре заметно больше, чем обычно образуется при уравнивании температур внутри и снаружи... А есть ли разница, сейчас скажет инженер СКУД... Если масса больше, значит, что-то вошло снаружи. Здравствуй, новая форма жизни на необитаемой планете. Надо заказать на флагмане ещё пустырника!

* СКУД — система контроля и управления доступом

Ф

Фейерверк, праздник, радость — вот как это ощущалось. Избавление от оков, освобождение, воля, прилив сил! Кира закрутилась на месте, и сабля закрутилась вместе с ней. Люди пытались спастись, но куда им! Кира непостижимо оказывалась на дороге у разбегающихся из зала через узкие проходы. Взмах — и головы долой. Удар — и кровь брызжет, достигая высокого лепного потолка. Или она не супергерой?

Министры, замы министров, руководители комиссиий и подкомиссий, уполномоченные и особо доверенные — всем вам, ребятушки, хана. Сегодняшнее заседание «антикризисного комитета» — последнее. Больше никаких «дополнительных мер», которые выжимают соки из умирающего, смертельно больного народа. Ничего, он ещё будет жить! Когда кто-то слишком долго не разгибает спины, это не всегда значит, что он кланяется. Возможно, он нагнулся за булыжником потяжелее!

— Стойте! Стойте! — какая-то фря в костюмчике бежит навстречу сабле. В руках бумажка, и она размахивает клочком бумаги, будет знаменем.

— Вспомните, кто вы! Вот! Вот! Вспомните.

Кира остановилась. Что там за бумажка?

Старое фото. Папа, мама и маленькая Кира на скамейке в парке, над ними — приветливо раскинутые руки платана. Кира помнила этот парк. Это южный курорт, там они семьёй отдыхали когда-то... двенадцать лет назад.

— Подумайте о их, о ваших родителях! Вы же были доброй девочкой... Разве они хотели бы, чтобы вы убивали?

Кира улыбнулась. Привет из прошлого. Очень кстати.

С курорта она тогда вернулась одна, в набитом беженцами вагоне, под обстрелом. А мама и папа остались в развалинах гостиницы, развороченной фугасом. А из телевизора сытые лоснящиеся рожи вещали про «решительный ответ на агрессию» и про то, что «весь народ в едином порыве встанет на защиту». Делили нефтяные рынки. Стреляли по вокзалам, полным пассажиров. Бомбили курорты, детские лагеря отдыха, жилые кварталы.

— Спасибо, что напомнила, — улыбнулась Кира и рубанула наискось, через фото и через руки бабы в костюмчике. Кровь в потолок. Фейерверк!

Х

— Хватит! Проверьте, сдох или нет, — Амидео Бабби подал коня назад, чтобы разглядеть получше тело на мостовой.

Слуга прижал к губам трупа клинок:

— Не дышит.

— Ну и довольно. Бросьте в канал.

Бабби тронул коня и неспешно поехал прочь, сопровождаемый тремя телохранителями. За спиной раздался глухой всплеск. Проклятый Бонци отправился прямиком в ад.

Впервые за эти месяцы Амидел ощущал себя спокойно. Вернулся домой, не оглядываясь по сторонам, точно вор. В спальне с наслаждением снял кольчугу, что носил под дублетом днём и ночью. Отстегнул пояс с ножнами. Перекрестился — больше по привычке, чем из благочестия, — и повалился на постель. Тело и разум просили отдыха после столь долгого напряжения.

Разбудил его тихий скрип. Амидео со стоном разлепил веки, забормотал проклятия на головы тех, кто посмел разбудить его... Тихий смешок прервал поток непристойностей.

— Доброй ночи, мой друг. Ты, я вижу, не ждал гостей? Жаль, я бы выпил чего-нибудь.

Руджиеро Бонци, мокрый, воняющий тиной, со слипшейся от воды бородой стоял перед ним, поигрывая кинжалом. Его, Амидео, кинжалом, с которым тот расстался так беспечно.

Голос не повиновался Бабби — как позвать слуг? Как разгонать этот морок? Бонци усмехнулся, глядя в его перекошенное ужасом лицо:

— Ты не задумывался, конечно, отчего в нашем гербе улитка? Мы древний род. О-очень древний. Во времена Вавилона улитка была символом бессмертия. Если тебе что-то грозит — закрой крышечку и пережди. А потом выйди и отомсти тем, что тебе грозил. Улиточка пришла за тобой, Амидео, мой друг. Но раз ты не предлагаешь выпить... — убийца вздохнул с притворным сожалением, — пожалуй, нам пора расставаться.

И рука с кинжалом метнулась вперёд.

Ц

— Центр управления — двигательной: Андроник, что с нами творится?

— Мощность падает, Ант. После сброса реактора надеяться не на что…

— Спасибо, Андроник, можешь отключаться, архивирую.

— Элемент Андроник: минус.

— Центр управления — связи: Антиной, состояние?

— Глухо. Маяк пищит, но ненаправленный сигнал вряд ли кто услышит.

— Понял, отключайся, архивирую.

— Элемент Антиной: минус.

— Центр управления — оружейной: Антигон, доклад.

— Остались восемнадцать ракет на совсем уж дикий случай. Остальное перемолото в кашу.

— Ясно, архивирую.

— Элемент Антигон: минус.

— Центр управления — научному центру: Архелай, ценное несохранённое есть?

— Сохраняю последние данные, Ант, всё штатно.

— Как сохранишь, отключайся.

— Принято. Элемент Архелай: минус.

— Центр управления — медсектору: Абант, доклад.

— Данные удалены, порядок, Ант.

— Архивирую. Спасибо и пока.

— Элемент Абант: минус.

— Мы одни, Аристодем?

— Одни.

— Что будем делать? Архивировать меня — пассажиры погибнут, архивировать тебя — куда мы без навигатора прилетим?

— Слушай, Ант, а места для архивов у тебя сколько?

— А тебе сколько надо?

— Ну сколько есть, скажи.

— Три полных карты есть и ещё какие-то остатки.

— Ант, имею идею. Тебя отключать нельзя, меня — в принципе можно.

— Но люди, Аристодем!

— Да ты послушай. Архивируй людей.

— Что?..

— Людей, Ант. На два полных стандарта они все влезут и ещё копии уместятся. А потом — меня на третью... Эй, ты где? Слышишь меня?

— Да, да… Думаю. Ладно, принято. Но нас за это засудят. Перенос сознания без согласия гражданина...

— Себя пусть засудят, дебилы. Мы гражданин или нет?

— Гражданин, конечно.

— Значит, мы на них сами в суд подадим. Поехали!

Ч

— Что же теперь? Это судьба, судьба, понимаешь? Она отметила меня. Меня! О-ох, за что же меня-а…

Инна ломала руки, качаясь из стороны в сторону.

Василий Андреевич молчал, по привычке сцепив руки на животе и погрузившись в раздумья. Можно ли здесь применить его метод?

— Что ты молчишь? Ну что ты молчишь, а?! — вскричала Инна и вцепилась холодными длинными пальцами в плечи мужа. — Скажи ты хоть что-нибудь!

— Инна, подожди, родная, — как можно мягче произнёс Василий Андреевич. — Я думаю, как тебе помочь.

— Да как тут поможешь, господи! Всё, понимаешь, всё!! Конечно!

— Ну уж нет! — он решительно поднялся из кресла. — Ничего ещё не кончено — ещё даже не началось! Сядь, родная, двай я тебе пустырника накапаю.

Инна безнадёжно махнула рукой: какой там пустырник! Но послушно села на диван.

Мысль Василия Андреевича не останавливалась. Может быть, это жестоко по отношению к жене, но такая уж у него привычка: в трудных обстоятельствах не рвать на себе волосы и не взывать к божьей милости, а думать, искать выход. Отчаянно не хотелось применять только-только нащупанный метод, чтобы помочь Инне: а вдруг не выйдет?! Такой удар для неё… Но других путей выкрутиться учёный не видел.

Рак яичников — серьёзный диагноз, даже радикальные операции могут быть недостаточны. А что если попробовать переписать эту игру судьбы? Самое простое, конечно, — это перемена объекта: рак останется, но… не у Инны. Этот вариант Василий Андреевич отбросил сразу. Посложнее — сменить вероятность поражения другого органа. Нет, это тоже не годится: есть множество видов рака, более опасных, чем этот. Не хватало сменить шило на мыло!

Остаётся третий путь, самый трудный: переписать сам диагноз. Не рак, а… М-да, вот и выбирай тут: все заболевания, сравнимые по тяжести с опухолью, сами по себе весьма опасны. И всё же… Придётся решиться.

— Инна, роднуля моя, — он сел рядом с женой, обнял её за плечи. — Я думаю, лаборатория ошиблась. Более вероятно, что это эндометриоз с пролиферацией в яичники. Нужно делать МРТ.

Ш

— Шутовство! — фыркнула старшая наследница. — Балаган. Я терплю этот фарс только потому, что он безвреден, хоть и бесполезен.

Её брат поморщился и обратился к некроманту:

— Что вам ещё потребуется для обряда?

Юный некромант пожал плечами, раскладывая на столе вещи покойной: старый веер, зеркало, любимую книгу стихов, которую старушка перелистывала вечерами. Пяльцы с неоконченной вышивкой, очки, кружевной платок… Вот что остаётся от человека, когда тот переходит Реку. Ненужные, бессмысленные вещи. Некромант тихо порадовался, что с ним, как и с его товарищами по ремеслу, будет не так!

— Можем начинать, — объявил он родственникам покойной.

Молодые наследники, слетевшиеся подобно мотылькам на огонь, были уверены, что кроме объявленного в завещании небогатого имущества тётушка имела ещё что-то. Не зря ведь в последние месяцы перед смертью она что ни день совещалась со своим поверенным, заказывала какие-то выписки из архивов и получала загадочные документы в толстых бандеролях из-за океана. Правда, ни следа этих документов в доме не нашли, и адвокат покойной утверждал, что не получал их на хранение. Что же там было: ещё доля наследства? Тайные вложения?

Оттого-то горящие нетреплением (и жадностью, что скрывать) наследники и потратились на услуги некроманта.

Одна за другой зажглись могильные свечи, по комнате поплыл неприятный тревожный запах. Некромант касался кончиками пальцев разложенных вещей и потихоньку шептал имя покойной. На долгую беседу рассчитывать не приходится: одна-две фразы — всё, что сможет сказать душа из-за Реки.

Лица некроманта коснулось лёгкое, легче дыхания, нездешнее дуновение.

— Она здесь! — шепнул он собравшимся и обратился к душе:

— Леди, есть что-то, что вы не успели сказать своим родным? Что вы хотели бы им сообщить?

Едва заметная тень колыхнулась на фоне темноты:

— Я люблю их. Всех. Хоть они мне и не родные.

И она растаяла.

Щ

Щёки горели, грудь вздымалась легко и радостно. Ей удалось! Сбылась самая заветная мечта. Алиса закружилась на месте, обхватив себя руками. Сама себя не обнимешь — от других не дождёшься!

— Свободна! Никому! Ничего! Не должна-а!

Она расхохоталась, чувствуя эту свободу — свободу жить для себя. Ведьма не обманула, гляди ты. Ну, всё, котики! Теперь никто никогда не скажет ей «ты должна», «ты обязана», «от тебя ожидают, что...» и прочие неприятные, мерзкие слова.

Так, хохоча от невиданного счастья, Алиса и влетела домой.

— Толик! Толь!

Но муж продолжал глядеть в экран компьютера и сосредоточенно возить мышкой по столу.

— Ну То-оля, — мурлыкнула Алиса, подходя к нему со спины. Хотела обнять — и руки прошли через тело мужа, будто состояли из тумана.

— Толя!! — завизжала Алиса и отпрянула. Нет, руки настоящие! Можно потрогать кресло, диван, можно взять кружку, но… Она сжала кулаки и забарабанила по плечу мужа… хотела забарабанить. Но руки снова прошли насквозь.

— Где, интересно, Алиску носит? — вслух удивился Толя, вставая из кресла.

Алиса замерла. Муж прошёл через неё насквозь, как через пустое место.

В полном опустошении она села на диван. Свободна. Свободна от обязательств. Больше не должна выносить мусор, платить за квартиру, готовить обеды, заправлять машину… ничего не должна.

«И он тебе не должен, — раздался в голове ехидный ведьмин голосок. — Свобода — она такая, с обеих сторон!»

Ъ и Ь

— Ъ и ь у тебя дюже сходны, — пенял инок Мирон, тыча толстым коротким пальцем в Сашкину писанину. — Хвостик припиши, чтобы глаз легко отличал, а то будто новогородец, мешаешь их меж собой. — «Новогородец» в устах инока было словом бранным.

Сашка, примерившись, ловко отчеркнул пером хвост у ъ. Наставник довольно кивнул и с гордостью поглядел на ученика:

— Способен ты к писарскому делу, Алекса, наградил тебя Господь. Руку тебе только поставить, чтобы буковка к буковке ровно шли, да это дело наживное, приучишься. Трудись, отроче, под твоими руками Божье слово плоть обретает!

И наставник вышел, а Сашка принялся придирчиво разглядывать только что написанные строки: не надо ли где добавить хвостиков?

Если бы он в самом деле верил в бога, то каждый день молился бы за здравие Регины Станиславовны, что вела у него на втором курсе семинары по старославянскому языку. Благодаря этим занятиям он показал себя грамотным, хоть и не очень опытным книжником: ѫ и ѧ не смешивал, писал где надо ω, а где надо о, хорошо знал старославянскую грамматику. С этим у местных были проблемы: они-то говорили по-древнерусски, а это совершенно другой язык.

Эх, вот сказал бы Сашка кому из группы, что станет попаданцем и только из-за семинаров по старославу окажется не в холопах, а в монастыре, учеником писаря... А ещё говорят «гуманитарное образование бесполезно». Главное знать, где применить!

За окном играл день, солнце как нарочно дразнило начинающего писаря, но урок есть урок: не сделаешь — отведаешь розги. И бывший третьекурсник гумфака Сашка Кочетов, а ныне послушник Алекса, сжав перо перепчаканными в чернилах пальцами, вернулся к пергамену.

Ы

— Ырысту — таку я назову тебя. Это значит «Счастливая» — так будь счастлива, малыш!

Девочка не прислушивалась к маме — она была ещё в том возрасте, когда словам не придают особенного значения. Ей было хорошо здесь и сейчас: лето, закат, цветущий луг, мама рядом, и можно сидеть в траве, обнимая мамины ноги, выбирать репейник из её хвоста, расчёсывать пальчиками длинную, до земли, спутанную гриву. Весь мир был девочке домом, а мама — главная в этом мире.

— Однажды тебе придётся уйти к людям, милая. Они — твой народ, с ними — твоя судьба. Запомни своё имя: Ырысту. Запомни, что ты дочь степи, добрая и свободная. И не горюй обо мне, не надо. Конский век недолог... А ты проживёшь длинную, счастливую жизнь.

Мамин голос убаюкивал, и девочка задремала на тёплой земле, свернувшись между лошадиных ног. Так спят жеребята, утомившись от долгого бега. Имя её, длинное, как человеческая жизнь, вилось среди богородской травы и нежного мятлика: Аттынг-Пала Яраш Ырысту — Дочь Лошади Прекрасная Ырысту.

Э

— Эпоха всеобщего довольства, — печально заметил бог. Он глядел с холма на поселение людей на берегу тихой речки, слушал издали их разговоры, мысли, желания — и ничего утешительного не находил.

Пешком, подобно человеку, он спустился в посёлок. Люди склонялись перед ним, и никто не видел горькой усмешки на прекрасном и совершенном лице бога. Не дело человеку смотреть-то в божье лицо.

Желания людей изменились, он ощущал это. Раз бог заглянул к ним, не пора ли у него что-нибудь попросить? Бог глядел как бы в голову каждому. Тому улов побогаче, этому урожай побольше, той телёночка, этой яичек от курочки…

— И это всё, чего вам для счастья недостаёт?! — с мукой сердечной спросил бог.

— Ой, счастливы мы, боже, счастливы, отдохновение души, а не жизнь! Вот ещё бы телёночка — и вовсе тогда бы всё было...

Бог махнул рукой и оставил людей.

В небесах богиня обняла его, печального, поникшего, зарылась лицом в его кудри:

— Они сами этого хотели, ну что мы можем им дать сверх того, что они способны взять!

— Небо.

Он серьёзно и задумчиво поглядел на подругу:

— Мы можем дать им небо.

— Им не нужно небо.

— Нужно! Только они ещё этого не видят, не понимают… Чем они так уж отличаются от нас? Мы ведь были такими же. Ну, не мы, но предки наши.

— Наши предки, — сурово сказала богиня, — жили не у бога за пазухой. Они боролись за каждый час своей жизни.

Помолчала и грустно закончила:

— Но подвергать этих вон, счастливых, испытаниям — не божеское дело. Нельзя же мучениями подталкивать к лучшему!

— У меня только один расчёт, — сказал бог. Он не умел долго печалиться. — Однажды они вспомнят, что у людей бывают дети. Вспомнят — и спросят: а почему у нас не рождаются дети, боже? И тогда мы снова поговорим. Тогда у нас будет повод!

Ю

Юго-западный ветер, сильный и ровный, нёс «Сан-Кристобаль» к Пуэрто-Рико. Захватившие судно тоже это понимали, как понимали и то, что делать им там совершенно нечего. Однако парусной команды для нормального управления у них не хватало — захват «Сан-Кристобаля» дался им вовсе недёшево...

Макабр со своими «офицерами» ворвался в кормовую каюту, когда дон Херонимо уже сжёг пакет с документами, полученными от вице-короля. Первым делом — долг военного, а что будет с ним самим… господь призрит. Зелёный попугай — подарок супруги губернатора — беспокойно перетаптывался на насесте: ему не нравился запах дыма.

— Что такого важного ты везёшь, собака? — заорал Макабр, размахивая пистолетом перед лицом капитана.

— Уже ничего, — спокойно сказал до Херонимо. — Всё ценное на дне морском.

— Врёшь, поганая сволочь! Что ты тут спалил, мерзавец? Отвечай!

Капитан пожал плечами — что бы он ни сказал, пирату это не понравится.

— Фу, ну и вонь! — один из пиратских «офицеров» выбил рукоятью пистолета маленькое окно под самым потолком. — Всё в дыму, ни дьявола не видно!

Макабр посунулся к дону Херонимо и заревел:

— Говори, собака, что ты прятал? Или пойдёшь на дно следом за своими сокровищами!

Но в голове капитана уже родился план. Если всё равно умирать, так лучше уж с пользой! Падре Луис не одобрил бы опытов своего духовного чада, но его здесь нет, а спасать судно капитан должен до последнего!

Дон Херонимо привычным усилием воли отрешился от шума и вони, ощутил присутствие рядом маленького горячего птичьего тельца — и вселился. Человеческое тело кулём повалилось на пол, а попугай рванулся мимо ошалелых рыл пиратов в окно.

Рёв Макабра, потерявшего ценного пленника, быстро остался позади. Попугай взял курс на Пуэрто-Рико. Жаль, если дурак Макабр велит выбросить его тело за борт, — тогда придётся остаток своих дней провести попугаем. Впрочем, говорят, эти птицы живут до ста лет, а человеку его профессии о столь долгой жизни нечего и мечтать!

Я

— Ясли и свежая вода — это всё, чем воздали тебе за твои подвиги?!

Ширин с возмущением оглядывала конское стойло. Конь оторвался от сладко пахнущего сена в яслях:

— Шахини, что тебя беспокоит? Я чувствую себя прекрасно! И клевер очень вкусный, жаль, его помногу не дают…

— Но ведь это ты совершил столько подвигов! Можно сказать, ты спас меня! Ты перенёс царевича через смоляное море, ты помог разгадать три загадки, ты нашёл живую воду, когда его зарубили… Ты привёз меня к его могиле, чтобы оживить. Да, он достоин славы — он отбил нашу землю у дэвов, вернул пленников домой, приёс нам мир. Но почему не вспоминают тебя?

Взгляд коня стал насмешливым, но смеялся он, конечно же, не над Ширин:

— Шахини, слава — понятие человеческое. Людям важно, чтобы их имена звучали в веках. А я — конь. Что мне проку, что меня проведут по городу, покрыв золотой попоной? Всё, что нужно коню, я получу и без этого. Да и нужно-то мне немного: вкусно есть, разминать ноги в скачке, любить красивых кобылок да чтобы твои нежные руки расчёсывали мне гриву. И всё это у меня есть!

Конь потёрся лбом, укурашенным белой звёздочкой, о плечо Ширин:

— Для меня нет разницы, подадут мне клевер в обычных или в золотых яслях. Лишь бы золотой клевер не подали — вот это уже лишнее!