Фантастические рассказы

Проповедник

Даматит не похож на болезнь. Это не вирус или микроб. Искусственные нановолокна прорастают спорами лишь в псевдо-живой синтетике костюмов. А вот мутировавшая синтетика вполне способна взаимодействовать с органикой. И еще как способна…

— Чистый! — шипит мутант, нависая надо мной разъеденной частью лица. Его костюм заляпан, испещрен оспинами, но сидит, естественно, как влитой. — Что ты забыл в моих землях?

Но еще хуже то, что элементарные программы самосохранения, вшитые в экзокостюм, при мутации начинают влиять на разум человека.

— Это владения Бога. Не твои. — Я отключаю навигацию, систему обеспечения комфорта и остальные функции и перекидываю всю энергию на наружный защитный слой. — К тому же я – человек свободный. Могу ходить, где захочу.

— Ооо… — протягивает мутант. — Да у нас тут Проповедник! Наслышан о тебе. Кто же еще мог снизойти до нас, отбросов, со своими байками о Боге?

Я гляжу на свое отражение в его жидких ртутных глазах, не прикрытых забралом шлема. И горло перехватывает от омерзения.

Но ведь и они – дети Божьи. Во всяком случае – отчасти. А значит, достойны терпения.

— Ответь мне всего на один вопрос, Проповедник! Как так получилось, что твой костюм не заразился? Если уж все мы такие грешные, то почему небо покарало не всех? Где справедливость, чистый?

— Отпусти людей, — прошу я в ответ, кивая в сторону пленных бродячих артистов. — У них же нет ничего ценного.

— Конечно есть! — Мутант растягивает в улыбке беззубый рот. — У них есть сердца!

Его подручные – пятеро таких же отвратительных тварей – удерживают кучку людей, встав вокруг них кольцом, нацелив им в головы дробовики. И где только раздобыли такое старье?

— Сердца? — усмехаюсь я, одновременно усиливая броню в области локтей и ладоней. — Да брось! Ты же не веришь, что они помогут тебе исцелиться…

— Человек готов поверить во что угодно, — шипит в ответ мутант, — когда его тело разъедает заживо.

— Человек? — Примеряюсь, как бы получше перехватить его руки. — И после такого ты все еще будешь чувствовать себя человеком?

— Начнем, пожалуй, с твоего. — Мутант вытаскивает из заплечной сумки вполне современный лазерный нож и отводит его для удара. — От такого чистого сердца прока побольше будет.

Что ж… видимо, договориться не получится.

Я рывком подаюсь ему навстречу, одной рукой выбиваю нож, а другой толкаю в грудь. Ладонь, пробив костюм, неожиданно увязает в его плоти, как в желе. Господи… что за месиво у него внутри?! И как на ногах еще держится?

Мутант хватается за меня, из горла его вырывается клекот, а потом густо идет серебристая пена. Сдерживая рвотный рефлекс, откидываю тело в сторону и перевожу оставшуюся энергию на лучевики, вмонтированные в область плеч. Надеюсь, на парочку выстрелов хватит.

— Хотите за ним? — спрашиваю, поднимаясь. Целеуловители лучевиков пляшут по оставшимся мутантам красными точками. — Или все же поговорим?

На их лицах замешательство. Стволы дробовиков нервно дергаются, перепрыгивая с пленных на меня. Ну, давайте же, не делайте глупостей…

— Это правда, что на севере есть лекарство от даматита? — спрашивает, наконец, один из мутантов, все еще держа меня на мушке. Но в глазах его появляется надежда.

— Правда. — Я отключаю лучевики и поднимаю вверх руки. Даже ради одного стоит рискнуть. — И я как раз держу путь в те земли.

— Хорошо, — кивает мутант, окидывая взглядом остальных. — Сделаем так…

Плазменный заряд попадает ему в шею, раскрывается огненным веером, срубая голову. Остальные мутанты не успевают отреагировать, за считанные секунды от них остаются лишь разбросанные по траве части тел. Все вокруг блестит серебром мутировавшей крови. В принципе, даже красиво.

— Ох… — вздыхаю я. — Как вовремя… Проклятье! — И поворачиваюсь к вскипающему за спиной воздуху.

«Какого черта, Эрик? — посылаю я по внутренней связи, мысленно настраиваясь на сознание бывшего напарника. — Ты же видел, они поддались мне!»

Воины Ордена Чистоты – бывшие солдаты – отключают коконы-невидимки, закручивая их в силовое поле экзокостюмов. Я уже и забыл о подобной роскоши - коконы требуют колоссального количества энергии. Мои солнечные батареи столько не накопят…

— О, да! Я слышал. Ложь во спасение. Все еще проповедуешь, Гамбит? Ищешь чистые души? — усмехается Эрик, отключая шлем. Тот распадается на сегменты и исчезает в заплечном щитке. — Не надоело надеяться на чудо?

— Надежда – удел простых людей, — парирую, тоже избавляясь от шлема. Давненько мы не смотрели друг другу в глаза. — А я пытаюсь это чудо сотворить.

— Ты сошел с ума!

Он знал, что физически остановить меня не сможет, не имеет права, а потому и не пытался. Вот только силы убеждения ему тоже не хватало.

— Гамбит, не дури. — Эрик посмотрел на меня долго, пронзительно. — Кого ты пытаешься спасти? Это больше не люди, слышишь? Ходячие трупы, вплавленные в костюмы. В них нет ничего человеческого!

— Неправда, есть.

— Даже если и есть… Даже если и так, носители даматита должны быть уничтожены. Приказы сверху не обсуждаются!

Бродячих артистов семеро: четверо мужчин средних лет, старик, девушка и мальчуган лет десяти. Именно на него я смотрю так пристально, словно пытаясь прочесть, что же таится в его сердце. По преданию, десять святых могут спасти город. Сумеет ли один святой спасти планету? И то ли это сердце, в котором можно воспитать святость?

И есть ли у меня время, чтобы ее воспитать?

Я давно отслеживаю эту труппу, кочующую из поселения в поселение со своими представлениями. И много чего могу рассказать о каждом. Например, мужчин-актеров заботит лишь хлеб насущный. К тому же двое из них – нетрадиционной сексуальной ориентации. Молодая актрисулька кидается по ночам в любую постель – лишь бы была потеплее. Старик… вот его сердце достаточно чистое, но время жизни на исходе… жаль.

А мальчик хорош. По ночам он часто смотрит на звезды, ища неведомые ответы на незаданные вопросы. И взгляд его – почти взгляд Войда…

Мой последний шанс.

Гравилет стремительно набирал высоту, спящий город мелькнул за окном золотыми огоньками.

— Ты в курсе? — спросил я у Эрика, регулируя системы экзокостюма. Не надевал его почти три месяца. – Что происходит?

— Нет, — отрезал он.

Я окинул взглядом остальных десантников и понял – они тоже ничего не знают.

Летели мы долго, я даже успел задремать. А когда открыл глаза, за иллюминаторами проплывала одна из наших военных баз. Опустевшая, темная.

— Китайцы? — первым спросил Эрик.

И тут по внутренней связи пришел приказ…

— Как тебя зовут? — спрашиваю я у мальчика, подавшись вперед.

— Дерек, — отвечает тот.

— Что ты делаешь в труппе?

— Ну… помогаю. Костюмы подготавливаю, за провизию отвечаю. Много чего…

— А кем ты хочешь стать, Дерек?

Мальчишка оглядывается в замешательстве, но все же отвечает:

— Я хочу стать воином, как вы.

— Я не воин, я Проповедник.

— О, не ври, — смеется Эрик. — Ты отличный воин! А то, что до службы был проповедником, так это не в счет.

— Что это?! — дико орал один из солдат, расстреливая давно опустевший воздух перед собой.

Я сбил его с ног, рубанув по лучемету, прижал к земле и, отключив его шлем, отвесил несколько пощечин.

— Успокойся! Успокойся, слышишь?!

Он посмотрел на меня более осмысленно и секунду спустя благодарно кивнул. Я улыбнулся, как мог, и указал на вторую казарму. Надо было проверить, не осталось ли на базе нормальных людей.

Рык за спиной заставил молниеносно подскочить и развернуться. Еще одно порождение ночного кошмара шло к нам, прихрамывая и протягивая вперед руки. Встающее из-за деревьев солнце осветило лицо бедняги – блином размазанное по внутренней поверхности забрала…

Почему заразились не все костюмы – даже для меня загадка. Плюс люди, которые никогда их не носили… Но все равно получается до смешного мало.

— Ты хочешь защищать этот мир? Очень достойное желание, — улыбаюсь я Дереку.

— Я хочу уничтожать этих монстров, сэр, — отвечает мальчишка.

Эрик одобрительно смеется и смотрит на меня – мол, что, съел?

— Это не монстры. Я долгое время жил среди них и знаю, о чем говорю. Даматит разъедает не всех, некоторые приспособились. Возможно, мутанты – новый вид разумных существ…

— Ты это серьезно?! — восклицает Эрик. — Новый вид? Эти мертвецы?

— Для кого-то и нормальные люди – ходячие мертвецы, — парирую я.

— О да, я помню, — ухмыляется он презрительно. – «Пусть мертвые хоронят своих мертвых». Но это не тот случай…

— Разве?

— Почему же ты больше не живешь с ними, Гамбит?!

На это мне ответить нечего.

Несколько минут все молчат. Потом Дерек тихо говорит, отводя глаза:

— Мой отец был воином. После заражения он вернулся домой и убил мою мать, вырвал ей сердце. Простите, сэр, но они не имеют права на жизнь.

Детские слова огненным росчерком печатаются в небе, подписывая этому миру смертный приговор.

Я долго смотрю на Дерека, пытаясь хоть за что-то уцепиться. Но Войд – чистая душа – в его взгляде тает, растворяется, уступая место обычному человеку.

Что ж, даже ради одного стоило рискнуть.

Решение созрело во мне давно. Когда-то я хотел идти с солдатами бок о бок, спасая их души на поле боя. Но быть пушечным мясом…

— Это не китайцы распылили даматит, не так ли? — спросил я у Эрика. — Это наши. Проверяли устойчивость псевдо-живой синтетики. Первый этап – в лаборатории. Но потом им понадобились опыты над людьми.

— Я не знаю… — покачал головой напарник.

— От границы до базы двадцать минут полета, — продолжал я. — И китайский гравилет со спорами даматита не заметила ни одна из станций ПВО?

Эрик молчал.

— Даматит вырвался из-под контроля, зараженных все больше. Миллионы людей пользуются экзокостюмами. И ты веришь, что правительства всех стран скажут: мы, мол, считаем целесообразным отказаться от них в виду повышенной опасности? И все послушаются?

— Я буду надеяться на удачу, — ответил, наконец, Эрик.

— Ну, нет, — покачал я головой. — Надежда – не мой удел.

На следующий день разразился синтетический апокалипсис…

— Что ж, будем считать, что сегодня Рождество, — улыбаюсь я, вставая и нажимая на клапан сброса. — И вот тебе мой подарок, Дерек.

Экзокостюм сворачивается в ранец, оставляя меня полностью нагим. Но смущение, как и упование на чудо, не удел Творцов.

— Гамбит, что ты… — бросает Эрик, вскакивая.

Я останавливаю его усилием воли, припечатываю к земле и снова смотрю на мальчика.

— Костюм безразмерный, сам знаешь. Почему бы не стать воином прямо сейчас? У вас не так много времени, чтобы что-то изменить.

И вслед за костюмом я сбрасываю с себя тело.

Эго не похоже на болезнь. Это не ментальный вирус или микроб. Оно прорастает спорами лишь в псевдо-разумной человеческой особи. А вот мутировавшая особь вполне способна взаимодействовать с личностью воина-Войда. И еще как способна…

Но еще хуже то, что элементарные программы самосохранения, вшитые в человека, при мутации начинают влиять на разум Войда.

— Я с самого начала говорил тебе, что ничего из этого не выйдет, — вклинивается в мое сознание Гедеон. — Даже локальный апокалипсис ничего не изменил в людях. Немного сократил их численность, конечно, что тоже неплохо… — И он разворачивает торсионную локацию, выходя на связь с Обителью, запрашивая разрешение на Чистку.

Приказы не обсуждаются. Ладно, хоть, отсрочку дали.

— Ты как всегда дальновиден, — усмехаюсь я, кидая прощальный взгляд на Землю. — Но попытаться стоило.

— Стоило лучше отслеживать развитие псевдо-разумного человечества, — с нажимом отвечает напарник. — И предотвратить сращивание личностей наших воинов с организмами-реципиентами. А теперь – посмотри, такая планета загублена! Проповедник… таким идеалистам не место среди воинов, прости уж.

— Но это могло быть началом нового вида разумных существ, — кидаю я последний свой козырь.

— Земля не лаборатория, сам знаешь, — в который уже раз поучает меня Гедеон, — а военная база. Эх… пять тысяч лет коту под хвост!

Я отворачиваюсь, закручиваю пространственную червоточину, составляя в уме отчет о проделанной работе. Точнее – о проваленной. И слышу позади:

— Запрос на Чистку подтвержден.

Солнце вспыхивает, выбрасывает два протуберанца, услужливо подталкивая меня в червоточину. Выжигая мир, Творцом которого я буду теперь позорно числиться до конца своей службы…

Сорок первый день

Июль в этом году выдался особенно знойным и душным. Плавились не только улицы и дома - казалось, само солнце подтекает, словно круглый сыр в печи, дырявится и капает на город золотыми брызгами. Золото в фонтанах, на листве деревьев, бликами по окнам… Первый раз в жизни я так сильно ненавидел золото. — Чего вы боитесь, Олег Эдуардович? — А чего люди боятся чаще всего? — спросил я, задумчиво разглядывая крышу соседнего здания. Темные пятна голубей изредка планировали на нее и тут же отскакивали, словно мячи. Продолжали свой полет в поисках менее раскаленных поверхностей. — Самой распространенной считается ангинофобия, — ответил Андрей Борисович. — Страх задохнуться? — хмыкнул я, отрываясь от окна. — Нет, не настолько. Я могу задерживать дыхание на пять минут. Практика, знаете ли… Психолог оценил взглядом мою выправку и уважительно кивнул. Потом что-то пометил в своем блокнотике и спросил: — Тогда что? Я передернул плечами. Достаточно заметно, но не слишком, чтобы жест лишь подтвердил мою неприязнь. Мне всегда было трудно признаваться в своих страхах. — Пауков. Банально, да? — В таких вопросах банальностей не бывает, — заверил меня дипломированный врачеватель душ. — Подсознание – дело тонкое и неповторимое. Он был совсем еще молодой, около тридцати, может, чуть старше. Холеный, лоснящийся. Сидел важный такой напротив меня… коренастого, пошлифованного жизнью, с сединой на висках. И кто кому тут помогать должен? Смех, да и только. — Как давно у вас эта фобия? — С детства. — Я достал из кармана джинсов четки, встряхнул и начал перебирать отливающие металлом бусины. И улыбнулся, заметив интерес психолога: — Помогают расслабиться и сконцентрироваться. — А что за символ? На крест не похоже. — Не знаю, — ответил я искренне, положив на ладонь увесистую кристальную снежинку. — Просто сувенир из далеких краев. Я и сам не мог объяснить, откуда у меня такая любовь к этой безделушке. Таскал с собой везде. Стоило забыть ее дома — и чувствовал себя не в своей тарелке. Даже телефон так не боялся забыть, как четки эти. — Неплохо, — кивнул Андрей Борисович. — Иногда нам нужны такие вот «маячки». — Да, наверно, — согласился я, прислушиваясь. — Как-то, знаете, и нервничаю меньше… А я действительно начинал нервничать. Потому что стоило мне отвлечься от окна – и нервы напряглись, зрение, обоняние и слух автоматически обострились, чуя неладное. Потому что стоило замолчать, и к монотонному гулу работающего кондиционера начинал примешиваться еще какой-то звук. Тихое жужжание, вибрация, улавливаемая скорее моей отточенной за долгие годы службы интуицией, а не ушами. — Ну, хорошо, — продолжил Андрей Борисович, чуть подавшись вперед. — Если у вас остались еще какие-то вопросы по моей методике, то прошу. Я собрался с мыслями, снова перевел взгляд за окно. Мир кипел, выплескивался на стекло полуденным огнем. Мир был таким живым… слишком живым. Очень не хотелось снова туда возвращаться… — Почему именно сорок один день? — спросил я, наконец. — Видите ли, моя работа… Хм. Не уверен, что у меня получится выбираться к вам каждый день. — О, — покачал головой психолог, — это совершенно необязательно! Имеется в виду, что вы должны все это время следовать пунктам методики, не пропуская ни одного дня. А я лишь установлю вам гипно-карман. Я сам не понял почему, но слово «карман» в подобном контексте крайне неприятно резануло слух. Показалось, что тут должно быть какое-то другое слово… — Вы погрузитесь в сон, — продолжил Андрей Борисович, сопровождая слова отточенными, красивыми жестами. На долю секунды я представил, как он заучивал их перед зеркалом, поворачиваясь так и эдак, — и не смог сдержать улыбки. — Мы попытаемся убедить ваш разум, что вы не боитесь пауков. Ваша же задача – каждый день идти на страх, проводя в обществе паукообразных как можно больше времени. Можно, к примеру, купить себе домой… небольшого. — Эээ… — Но можно и картинку, — приободрил меня психолог. — Только понатуральнее. Мозг и ее примет за угрозу. Главное – не лениться. И не пропускать ни одного дня, это очень важно. За сорок дней сформируется новая привычка. Так сказать, гипно-карман раскроется. И ваша фобия исчезнет. Я автоматически прислушался к голосу психолога. Нет, тут все в порядке. Что же так не давало мне покоя? И, прежде чем продолжить разговор, я взял паузу, концентрируясь так упорно, как только мог. Неприятный гул просочился под черепную коробку, прошелся щекоткой по нервным окончаниям. Изводящее ощущение… я впился руками в четки, сжал зубы, пытаясь отогнать наваждение. Андрей Борисович все смотрел на меня внимательно, ждал вопросов и уточнений, кондиционер позади него натужно урчал, гонял воздух, создавая над головой психолога еле заметное подрагивание. — Еще вопросы? — не выдержал он. И мельком кинул взгляд на часы за моей спиной. — Даа… — медленно выдохнул я, сам еще не понимая, почему мне так хочется потянуть время. Четки жгли мою руку, кажется, вибрация добралась и до них. Зуд в голове достиг апогея… а потом что-то произошло. Марево над головой Андрея Борисовича сконденсировалось, приобрело форму. Но меня это не испугало. Более того, я вдруг понял, что именно за этим сюда и явился. Шел на гул, на вибрацию, на странное ощущение. Четвертый психолог за месяц… Мерзкие твари… Студенистые щупальца, зависшие у самого моего лица, готовые впиться в глазницы, как только я позволю себе испуг. — Олег Эдуардович? — Да, да… — продолжил я, подбирая слова. Стараясь не сводить взгляд с лица психолога, чтобы лемуры не заметили раньше времени, что я начинаю их видеть. А в голове моей планомерно раскрывалась гипно-закладка — да, именно так это звучало правильно — и вся моя жизнь распускалась, подобно бутону. Моя настоящая жизнь, моя память… Олег Эдуардович Строев, агент НИИ Периметр. А точнее – агент по зачистке. Спецзадание – выявлять непрошенных гостей среди мирного населения. И проверять кабинеты психологов было именно моей идеей. — Я не очень вас понимаю… — признался Андрей Борисович. Марево за его спиной тревожно колыхнулось. Главное не спугнуть их, главное – не спугнуть… — Извините, задумался. Куда еще люди несут свои переживания и страхи? Где еще так урожайно цветут фобии? Кто помогает справиться с паническими атаками? Андрей Борисович сидел напротив, в открытой, располагающей к беседе позе. Вот к таким профессионалам люди и обращаются. Им и доверяют самое сокровенное, ужасное, постыдное. Отличная столовая для потусторонних созданий. И убивать никого не надо. Для некоторых увидеть паука или мышь пострашнее смерти… — Так что? — подытожил психолог. — Будем работать? — Мне нужно подумать, — протянул я неуверенно, впившись взглядом в его нос. Боковым зрением пытаясь рассмотреть лемура за креслом и еще двух левее, у столика с брошюрами. Гипно-закладка в моей голове расширяла сознание, давала возможность воспринимать и обрабатывать на порядок больший объем информации. Клинч-кокон лемуров — потенциальный барьер, разделяющий наш мир и мир Крогенов — таял на глазах, делая гостей видимыми для меня. В отличие от зугов – человекоподобных собак – лемуры крайне редко питаются кровью и мясом. Они, скорее, утонченные гурманы. Доводят жертву до приступов ужаса и впиваются своими студенистыми эфирными щупальцами в глазницы. Высасывают, выкачивают человеческие страхи, оставляя жертве пустоту и слабость. В принципе, не самая страшная раса. Но и им позволять разгуливать тут не стоит. Тонкие, действительно похожие на местных обезьянок, но ростом под два метра, лемуры раскачивались, смотря на меня своими круглыми глазищами. Щупальца начинались за их спинами, тянулись ко мне вибрирующими, прозрачными – словно водяными – жгутами. Один лемур позади психолога, двое слева… так… кто из них главный? У кого маячок? Права на ошибку я не имею. Главарь не должен улизнуть. Я позволил своей настоящей личности подмять под себя ущербную, неполноценную, лишенную воспоминаний о Периметре и пришельцах. О чужеродном мире Крогенов, в котором я никогда не бывал, но тварей из которого классифицировал уже довольно сносно. И о Хёле… прекрасном серебряном месте, застрявшем где-то между нами и ними, между реальностью и небытием. Время потекло по-новому, время дробилось и распадалось. Сначала на секунды, потом на мили-, потом на мили-мили-…

Андрей Борисович встает бесконечно долго. Улыбается и протягивает мне руку для пожатия. Я делаю шаг ему навстречу… и открыто смотрю на непрошенных гостей. Лемур за креслом испуганно моргает и смотрит на того, что у столика, ближе к нему. Тот выдает говорящий о дальнейшей тактике жест – поднимает вверх мизинец. О, этот жест я знаю! Отступление! Знаю и то, что знаки имеет право подавать только главный. Жму руку Андрею Борисовичу, а потом дергаю его на себя, разворачиваю, нажимая в нужном месте на шее. Психолог громко выдыхает и закатывает глаза. Подхватить и бережно уложить… Щупальца, словно резиновые, отскакивают от моего лица, молниеносно скрываются за спинами лемуров. Главный вытаскивает из заплечной сумки небольшую ракушку – маячок…

Время растянулось лишь до какого-то предела, а потом слова ускорилось. Я кое-как опустил психолога, он ударился головой об пол. Ай, ладно, ничего страшного, максимум шишка. Схватить четки обеими руками, настроиться, встряхнуть... Цепочка разорвалась, увеличилась в размерах, превращаясь в подобие хлыста. Снежинка распухла, видоизменилась – теперь это вполне сносная рукоятка; а бусинки скатились к дальнему краю, ощетинились зазубринами, раскрутились. Я замахнулся и достал ближайшего лемура, того, что стоял за креслом. Не знаю, из чего состояли смертоносные бусины, какой механизм приводил их в движение, но визжащего лемура они драли на куски очень даже эффектно. Маленькие беснующиеся пилы… Достать остальных одним движением для меня сейчас совершенно не трудно. Но я не спешу. Лучше перенести поле боя в другое место. Ни к чему оставлять тут их трупы. А в том, что трупы останутся, сомневаться не приходилось. Такая уж реальность продажная штука… скрывает в клинч-коконах лишь живые объекты. Главарь заверещал во все горло, хлопнул по ракушке-маячку, создавая врата в Хёль – срединную землю. Подранок уже полз к своим соплеменникам, скалился и рявкал, бросая на меня злые взгляды. И это лишь еще больше раззадоривало. Мир снаружи грыз стекло окон, мир прорывался в комнату психолога, обдавал меня своим огнем, тек по венам, бурлил, причиняя почти физическую боль… Мне было нужно, просто необходимо погасить его. За журнальным столиком, прямо в воздухе, прорезалась дверь. Словно реальность залатали наспех рябой нашлепкой. Лемуры ретировались за нее, волоча своего раненого. Даже не предприняли попыток противостоять мне. И на что надеются? На то, что в Хёле люди устают быстрее, чем они? Рябь дрогнула по периметру, словно намекая, что дверь в Зазеркалье скоро закроется. Что кроличья нора через несколько минут вывернется наизнанку и выплюнет Алису обратно под мирные деревья. Да, теперь стоит поторопиться. Я взвизгнул хлыстом, расправил плечи и замурлыкал себе под нос веселенькую мелодию. Кровавая полоса красной дорожкой выстлала мне путь на пир. Андрей Борисович все еще лежал без сознания, с протянутой в мою сторону рукой. Словно хотел перекрестить напоследок.

Любой маньяк скажет вам, что начал убивать из-за пресловутой внутренней пустоты. Отнимая чужую жизнь, он пытается заполнить ей свою персональную черную дыру. Со мной же дела обстоят с точностью до наоборот. Отправляя кого-то на тот свет, я делаю этот мир чуть менее живым, чуть менее ярким и раздражающим. Его слишком много у меня внутри. Я переполнен. Это действует на нервы. Солнце кипело, плевалось золотыми брызгами, прыгало зайчиками по стенам кабинета. Солнце рвалось сквозь оконное стекло, толкало меня в спину, выпроваживая из этого мира, как крайне неудобный элемент. И я был этому рад. Я ненавидел его горячее золото. Потому что теперь мне было, с чем сравнивать. Хёль встретил меня холодной, но сухой поземкой. Снег – не снег, пепел – не пепел… Прекрасный мертвый мир, тихий и пустой до гулкости, до звона в ушах. Успокаивающий… Я закрыл глаза и несколько секунд просто дышал полной грудью. Вдыхал густой, апатичный воздух Хёля и выдыхал жиденькую нервозность своего родного мира. Крайне бедная на кислород атмосфера не слишком-то подходила для людей. Но мне это нравилось. Холодное серебро окутывало меня, убаюкивало, уговаривая остаться, никуда больше не спешить, ничего не хотеть. Когда-нибудь, Хёль. Надеюсь, что очень скоро. Я набрал в грудь побольше воздуха, открыл глаза и пригляделся, различив в сером мельтешении узкую кровавую тропинку. Если ты сможешь надолго задержать дыхание, то этот мир уступит тебе, не будет давить и слишком уговаривать. Он возьмет паузу, будет просто наблюдать. Электроника тут летит только так, батареи разряжаются в разы быстрее обычного, а люди смертельно устают. Холодное серебро беспощадно. Но я умею договариваться. Даже с целым миром. Особенно с миром-маньяком. Мы отлично понимаем друг друга. Лемуры впереди уже развернули врата, толкая своего подранка в родное пространство. Я нагнал их в три прыжка, рубанул одного вдоль позвоночника. Он забавно булькнул в ответ и распался на почти одинаковые половинки. Кровь брызнула мне на лицо, я инстинктивно отвернулся, но перед этим еще раз замахнулся хлыстом. Бил вслепую, но по звукам понял, что достал и второго. Смахнув с ресниц густые капли, я посмотрел бьющемуся в конвульсиях лемуру прямо в глаза. О, этот сладкий момент… В Хёле он был еще слаще. Тут смерть воспринималась как что-то очень правильное, истинное. Лемур сжимал в ладони маячок, пытался спрятать его под себя, неуклюже выворачивая волосатую руку. Совсем уж глупое действие. Я отсек его кисть, выцарапал из скрюченных пальцев миниатюрную ракушку. Подранка трогать не стал, дал ему уйти. Пусть расскажет там своим. Глядишь, месть какую мне придумают. Серый пепел-снег молча падал к моим ногам, размазывался чернотой в лужах крови, присыпал трупы погребальным саваном. Все было так правильно и даже немного торжественно. Я выдохнул, размялся и расфокусировал взгляд, рассеял его по циклопическим постройкам на горизонте. Сомневаться не приходилось – когда-то здесь жили могущественные, практически всесильные существа. От чего умерли – непонятно. А может, и не умерли, ушли просто. Хотя, думаю, все же умерли. Да так основательно, что утащили с собой в небытие еще и кусок реальности, проделали брешь в своем мире. Вот и утекает куда-то вся энергия, час-полтора тут пробудешь – и скопытишься, пожалуй, без соответствующей экипировки. Даже физические законы тут перекошены. А как еще объяснить несметное количество артефактов? Врата рябили, выделяясь даже на сером фоне. Стоило бы свернуть их, положить маячок за пазуху. Вот только пока я не мог себе этого позволить. Я не мог сбежать и начать потакать своим желаниям. Я все еще был ущербен. Для начала нужно было разобраться именно с этим. Ракушку передатчика я зарыл в пепел прямо у тел, поставив в перманентный режим. Теперь с той стороны – лезь, не хочу. А именно это мне и нужно. И лучше, чтобы вызовы из Периметра мне шли каждый день. Сорок один чертов день.

Возможно, руководству Периметра действительно не нужны никакие гипно-закладки. Возможно, они всегда знают о Хёле и других мирах, населенных крайне неприятными существами. Возможно. Но я не хочу выслуживаться и так долго ждать. Мне нужна свобода, прямо сейчас. Ну или через полтора месяца. Чем черт не шутит, может, душевный докторишка и прав. Потом я вернусь к тебе, Хёль. Обязательно вернусь. Мы будем отличными партнерами. Или возлюбленными, как пойдет. А пока прощай. Я не буду помнить о тебе, прости. Моя гипно-закладка снова сделает из меня ущербного обывателя с устойчивыми фобиями. Вечно таскающего с собой четки из странного металла. Недоумевающего, что за странные красные пятна опять появились в желобках бусин. Я окинул взглядом серебряные равнины Хёля, мельтешащую взвесь в густом воздухе и повернулся к вратам, из которых вышел. Хлыст бился о колено змеей, укорачивался, свивался в кольцо. Дышать становилось все труднее, шаги увязали в мертвенной тиши. Словно любовница повисла на моих руках, не пуская за порог. Не желая расставаться. Я тоже не хотел расставаться. Но я уходил. Уходил жить, как все. Раздражаться в вечерних пробках, смахивать платком со лба летний зной, грезить чем-то неосязаемым, холодным, вечным…

И непонятно, почему, но очень искренне ненавидеть золото.

Джаха (юмор)

— И что? – буркнул Сеятель Джаха, вертя в руках протянутую сферу. — Ледники тают, нефти почти нет, уровень углекислого газа теперь в пределах нормы. В чем проблема-то?

Наблюдатели заёрзали в своих креслах, рассматривая переливчатый пол рубки управления.

— Так они ещё на Земле. И никуда не собираются.

— В смысле не собираются? — округлил все четыре глаза Сеятель. — У них же есть всё необходимое для экспансии, разве нет? — Шумно выдохнул. — Вы что, не сбросили им технологии?

— Да сбросили, сбросили. Поначалу даже пошли на прямой контакт, знаем, запрещено, глупые были. Они теперь водят экскурсии к нашим пирамидам. Потом разбили корабль под Розуэллом. Даже людей похищали несколько лет для чистоты, так сказать, эксперимента. Они свели все наши технологии к спутникам слежения, оружию и айфонам.

— Ай чему? – не понял Джаха.

— Ну… такой социальный уравнитель, — пояснил один из Наблюдателей, Старший, смущенно путаясь в бесчисленных щупальцах. – Мы в растерянности, если честно, сами не знаем, почему с этой цивилизацией столько проблем.

— Айфон, значит, — процедил Сеятель. — Ну а биологических останков им подбросили?

— Конечно, — уверил второй. — И при раскопках, и в Розуэлле.

— И что?

— Да ничего. Над раскопками думают, стоит ли доверять углеродной экспертизе. С нашими биороботами на разбившемся борту и того печальнее… Люди снимают подделки, спорят, пытаясь выяснить, что из предоставленных фактов правда, а что нет.

— Странные…

Корабль висел над безлюдной вечерней поляной, скрытый от посторонних глаз силовым полем. Наблюдатели старались не смотреть на начальство, жались в кресла.

— Ну ладно, чёрт с ними, с технологиями. С объединением-то что?

— Сначала мы развязывали войны, потом наслали чуму. Знаете, у этих существ какой-то иммунитет к объединению. В любом случае они пытаются разделиться на противоборствующие группы, наверно даже угроза извне не возымеет действия. Да-да, мы помним, прямое вмешательство запрещено.

— Ну а, опять же, технологии? — не выдержал Джаха. — Неужели даже они не смогли подвести этих тварей под общий знаменатель? Помните же Орион? Стоило нам ускорить прогресс — и тут же появилась сеть, объединившая их.

— Да есть сеть… — вздохнул Старший Наблюдатель, пытаясь распутать щупальца. — Люди придумали социальные проекты. Восхваляют котиков, ссорятся в комментариях и выкладывают фотографии своих ног и выпяченных губ.

— Мда…

Сеятель крутанул сферу, рассматривая маленькую копию Земли. Ледники таяли, высвобождая информационную составляющую новой цивилизации, записанную в молекулах пресной воды. Все отлажено, как часы. Новый процесс уже стучался в двери, готовый воплотить вторую ступень Вселенского замысла. Джаха поглаживал внутренний карман, в котором располагались споры следующей цивилизации, хмурился, даже не зная, что делать в подобной ситуации. С таким он сталкивался впервые.

— Ну а другие формы жизни? Их разумом наделить? Пусть не люди, кто-то другой завершит задачу, выгонит их отсюда и сам уберется.

— Можно, но не успеем.

— А если количество людей увеличить? Должно же быть критическое число.

— С муравьями и пчелами срабатывает, с людьми почему-то нет, — разом вздохнули Наблюдатели. — Прям загадка какая-то. И их количество увеличивать опасаемся, показатели биосферы сейчас в идеале, кто его знает, что будет, расплоди мы еще миллиард. И так работаем на пределе допустимого.

— Так, а скрестить людей с одним из этих видов?

— Тоже пробовали. — Старший Наблюдатель совсем запутался в щупальцах и окончательно поник. — Не скрещиваются. Человеческая ДНК хоть и примитивна, но на удивление устойчива. Мы прибегли к ГМО, чтобы как-то раскачать ее информационную составляющую, сделать ее более податливой, но… поздно спохватились. К тому же, люди не особо хотят это есть.

Кабина мгновенного переброса тихонько жужжала за спиной Сеятеля, будто намекая, что его ждут еще на двух планетах. Джаха потер длинную переносицу, задерживаться он крайне не любил.

— Ну а мессий посылали? Это же всегда работает.

— Да посылали… Люди слушали, просили девственниц в загробную жизнь, нирваны, рая и халявного вина с рыбой. Наш человек зарекся к ним снова спускаться, знаете ли. Кому понравятся такие кармические перегрузки?

— Неужели учения совершенно ничего не дали? — удивился Сеятель.

— Почему же… Люди организовали крестовые походы, пожгли всех стройных красивых женщин. А теперь снова ссорятся в комментариях, выясняя, чья вера правильней, ближе к истине.

— Тааак… — протянул задумчиво Джаха.

Потом встал, потряс затекшими конечностями, огляделся. Покатая стена скрывала кабину переброса, Сеятель печально посмотрел на гладкую матовую поверхность, часто поморгал всеми глазами и вытащил из-за пазухи длинный мундштук.

— Приземлите, я ненадолго, проветриться надо.

Он шагал к внешнему шлюзу, думая о том, что все неправильно, так не бывает. Объединить и вдохновить, объединить и вдохновить… Что может быть проще? Как вообще можно не грезить вечным, истинным? Почему они не мечтают о дальних полетах, экспансии, следующей ступени бытия? Странные, действительно странные. Обычно готовые к исходу цивилизации приобретают внутреннюю однородность, единство, рвутся в космос, жаждут нового, а тут…

Галактика разлилась над головой Сеятеля белым рукавом, заискрила бесчисленными звездами. Джаха отошел подальше, считая шаги, чтобы потом без проблем найти скрытый силовым полем корабль, прикурил и задрал голову. Да, иногда приходится подталкивать, направлять. Но это все погрешность, это укладывается в общие временные рамки. Что же сейчас пошло не так?

— Ой! — икнули неподалёку.

Сеятель спохватился, принял облик человека и посмотрел вперед. Невысокий тощий субъект покачивался метрах в десяти, прижимая к груди какую-то громоздкую кладь. Джаха осторожно просканировал его сознание, настроился на нужную лингвистическую волну и поприветствовал незнакомца, махнув свободной рукой:

— Добрый вечер, уважаемый.

— О! — выдал тот, широко улыбнувшись. — А я уж подумал, что водка паленая. Или Маруська каких не тех грибов на обед приготовила. — Подошел ближе, протянул руку. — Виктор я, Афанасьевич, из деревни.

И кивнул на север.

Джаха машинально сжал его ладонь, от чего новый знакомый пришел в полный, хоть и не совсем уместный восторг.

— Дачник? Оттудова? — и потряс неопределенно головой. — Прикурить есть? Посеял спички, знаешь ли.

Сеятель помог ему поджечь мятую сигарету, сел на землю, повторяя движения Виктора. Кладь грузно опустилась между ними, Джаха с интересом заглянул в странную конструкцию, ища ей определение. Корзина.

— Заснул я, представляешь? — закачался рядом Виктор. — Маруська голову оторвет, мда…

Мозг Сеятеля усиленно заработал, пытаясь осмыслить слова нового знакомого. Ага, такое выражение, не в прямом смысле.

— Как можно здесь уснуть?

— Как можно уснуть дома, да без пол-литра? — засмеялся человек. — Гадина все мои заначки пронюхала. Не баба, а локатор. Кстати, будешь? У меня еще на донышке плещется.

Он протянул Сеятелю стеклянную бутылку, на четверть заполненную прозрачной жидкостью. Джаха привычно просканировал содержимое – вещество для обеззараживания поверхности корабля. Они что, пьют это?

— Я… пожалуй…

— Да не стесняйся! — панибратски хлопнул его по плечу Виктор. — Хорошая водка. Вы там, на дачах, такой и не пробовали, местное производство.

Джаха вежливо сделал небольшой глоток, горло обожгло. Сеятель закашлялся, ловя ртом воздух. Человек хохотнул одобрительно, тоже отпивая из бутылки, глубоко затянулся сигаретой и громко выругался, добавив в конце витиеватого выражения:

— Эх, хорошо!

Джаха не очень понял такого перепада в настроении собеседника, он привык, что ругательства носят лишь негативный характер.

— Давай, по второму кругу сразу, — кивнул человек, тыча в него бутылкой.

Сеятель выпил еще, на этот раз пошло лучше.

— Такие вот дела… — констатировал Виктор, словно только что поведал собеседнику что-то сокровенное. — Хочешь, грибов отсыплю? Эти хорошие, для еды. Маруська у меня на мухоморах и поганках спирт настаивает, для общего оздоровления организма. Но эти не дрейфь, лисички.

Джаха еще раз заглянул в корзину, потряс головой. В висках отозвалось молоточками, а зрение странно расфокусировалось. В другой ситуации он бы испугался, но сейчас на душе было так легко, а в двух желудках – тепло и приятно…

Через полчаса, распростившись с Виктором, заспешившим к Марусе, Сеятель кое-как нашел вход в корабль, протиснулся в шлюз, размашисто лапая качающиеся стенки. Наблюдатели встретили его испуганными взглядами, повскакивали с кресел. Джаха грузно опустился на своё, скидывая человеческий облик, громко и отчетливо икнул. В голове крутилась навязчивая песенка, Сеятель беззвучно шевелил губами, пытаясь вспомнить, где мог ее услышать.

— Так… — неуверенно начал Старший Наблюдатель. — Так что нам делать?

— А не знаю, — развел руками Джаха, неуместно хохотнув. Бесчисленные щупальца долговязых подчиненных почему-то начали его веселить. — У вас в запасе три барасселла. Сколько это по-земному?

— Лет пятьдесят.

— А поколений?

— Ну… два. Почти.

— Скрещивайте! Облучайте чужой волновой ДНК.

— Но… чьей? — растерялся Старший Наблюдатель. — Мы же говорили, они отторгли муравьев и пчел…

— Мда… — нараспев протянул Сеятель. — Мдадада… Тут надо что-то по развитию… на порядок ниже. И с высоким коэффициентом единства. О! Скрещивайте с грибами!

Джаха представил, как люди набирают себе в горшочки земли, расставляют их по полкам межзвездного крейсера и пускают корни, отправляясь покорять Вселенную. Гоготнул и молниеносно уснул.

Пятнадцать барасселлов спустя.

— Да вы что, издеваетесь?! — орал Сеятель Джаха, грузно вышагивая по рубке своего корабля. — Что значит занято? Кем занято?

Пушистый Конструктор хлопал здоровенными глазами, по его мордочке то и дело пробегали искристые точки. Черные, словно обугленные, корабли висели над девственной планетой, создавая помехи в эфире. Иногда незваные гости пытались вклиниться в разговор, изображение Конструктора расплывалось, съезжало в сторону.

— Я не знаю. Я прибыл сюда недавно, еще раз проверить, все ли готово к вашему визиту, уважаемый.

— Как… како… какого, вообще, тут творится? — злился Джаха. — Что это за цивилизация?

— В Каталоге за этим сектором никто не значится, — пожал мохнатыми плечами Конструктор. — Я проверил несколько раз.

— Тут же вода и земля, больше ничего. Я прилетел со спорами первого порядка. — Сеятель понемногу начал остывать. — Чем они там питаются?

— Водой и питаются, в небольшом количестве. И солнечным светом.

— А как размножаются?

— Спорами.

— Чем? — не поверил ушам Джаха. — Вы серьезно? Существа четвертой ступени не размножаются спорами!

— Эти размножаются. И довольно успешно.

Сеятель перевел взгляд за иллюминатор. Синева планеты темнела большим материком, испещренным белыми разводами явно разумного происхождения.

— Они строят города? Как они вообще развиваются?

— Городов нет, только нити инкубаторов. Исполинские, сами видите. Похоже, они решили тут задержаться.

Корабли — несуразные, словно изъеденные червоточинами яблочные огрызки, давно почерневшие от времени, — грозно висели в стороне, ощетинившись примитивными лазерными пушками, но пока не приближались.

— На контакт с ними выходили?

— Пытались, — хмыкнул Конструктор. Несмотря на милую внешность, существом он был крайне серьезным. — Они… короче, странные. Я даже подумал грешным делом, не прорвалось ли где Полотно Мироздания. Они словно видят другую реальность, какие-то несуществующие вещи, события.

— Они могут быть из другой Вселенной? — насторожился Сеятель.

В принципе, это многое объясняло. Если цивилизация и правда прорвалась к ним из другого места, то, вполне возможно, их органы не успели перенастроиться и все еще пытались адаптировать реальность привычным способом.

— Ну... — протянул Конструктор. — Нет. Вряд ли. Все показатели и маркеры говорят о том, что это цивилизация нашей Вселенной.

Джаха всплеснул руками, совершенно запутавшись, поблагодарил собеседника и отключился. Некоторое время изучал планету и корабли за иллюминатором, потом снова подошел к экрану, ответил на вызов, который без устали посылался со стороны незнакомой цивилизации.

Перед глазами его появилась небольшая рубка, в центре которой раскачивалось на кресле тощее голое существо. Оно рассматривало что-то у себя под ногами и заливисто смеялось. Знакомое существо. Человек. Твою ж…

Джаха шепотом выругался и прочистил горло, привлекая внимание. Человек поднял глаза и истошно завопил, свалившись с кресла.

— Сеятелей никогда не видел? — усмехнулся Джаха, сложив руки на груди.

В экране появилась взъерошенная голова, широко распахнутые глаза красноватого оттенка с ужасом изучали что-то за спиной Сеятеля.

— Обернись! — заорал человек, вскакивая. — Они добрались и до тебя!

Джаха посмотрел по сторонам, не заметил ничего странного.

— Кто добрался?

— Мертвецы!

— Какие еще мертвецы?

— Мертвые... — заговорщицки прошептал собеседник.

Голова стала медленно опускаться, пропадать из поля зрения, пока человек совсем не скрылся под пультом управления. Сеятель все так же стоял, барабаня пальцами по плечам, совершенно не понимая, что происходит.

— Ты все еще здесь? — спросил пустующий экран через некоторое время.

— Здесь, здесь.

— А они?

— А они ушли. Можешь вылезать.

— Не могу. Я, кажется, застрял.

Джаха выругался в голос и отключил связь. Надо было срочно убираться отсюда, связываться с Центром и вызывать чистильщиков. Конечно, мера крайняя, жестокая, но все же… Запустив двигатели, он не сразу вошел в режим прыжка. Отогнав корабль подальше, вызвал Отдел Пополнения Каталога.

— Приветствую, уважаемый, — заученно выдала гарпия, прекратив чистить свои перышки. — Какая информация вас интересует?

— Приветствую, — кивнул Сеятель. — Меня интересует цивилизация людей. Место прорастания спор — Земля, должны были заселить Ною. Но, видимо, не заселили. Вы там вообще отслеживаете сбои?

— Заселили, — продолжала пялиться немигающими глазищами гарпия. — Все в порядке. Человечество бурно развивается, даже немного опережает план. У них два способа размножения, представляете? У нас тут хотят писать по этому поводу диссертацию.

— В порядке, значит… — протянул Джаха. — В порядке у них…

Не попрощавшись, он отключился и перевел двигатели в режим прыжка. Теперь Сеятель знал, куда ему нужно.

— Послушай, ты! — прорычал Джаха, ураганом ворвавшись в рубку. — Ты с кем их скрестил, идиот?!

Старший Наблюдатель был один, выставил вперед щупальца и попятился.

— С грибами, как вы и велели, уважаемый…

— С какими грибами?!

Сеятель нависал над Старшим, играя желваками.

— Просто… с грибами.

— А среди этих «просто грибов» есть галлюциногенные виды?

Наблюдатель открыл рот, закрыл, снова открыл и тихонько захихикал, видимо, от психического перенапряжения. Джаха закатил верхние два глаза, остальными продолжал сверлить оппонента.

— А тебя учили проверять генный материал и отсеивать ненужные информационные составляющие, кретин?

— Учили… — пролепетал Старший, потупив взгляд. — Но ведь я проверял потом, человечество на Ное, все в порядке…

— Плохо, значит, учили! Часть людей унаследовала-таки эту гадость. Давай, связывайся с Центром и отчитывайся! Я за сбой в работе отвечать не намерен! — Выпустив пар, Сеятель перевел дыхание, продолжил уже спокойнее: — И складывай с себя обязанности, отправишься на переобучение.

Узкие, как дамские сигареты, корабли вышли на заданные позиции, запустили режим аннигиляции, осторожно трогая «скальпелем» поверхность планеты. Белые разводы инкубаторов таяли, вздымая в атмосферу переливчатые облака.

— А я говорил, эти уроды точно пошлют к нам зачистку. — Валерий откинулся в кресле и крутанулся несколько раз. — Вот, получи и распишись.

— Ловушка готова? — спросил Олег, выбираясь из-под стола. Глянул в иллюминатор. — Смотри-ка, быстро работают, черти! Уже тут!

— Готова. Оденься, а? — попросил Валерий. — Не садись в кресло голой попой своей, я тебя умоляю. Негигиенично и противно, знаешь ли.

Олег хмыкнул, натянул комбинезон и поднял с пола бутылку со стабилизатором психики, отхлебнул, признался:

— Ой, прям реально повело. Давно таких глюков не ловил.

— Ты бы поменьше в трезвом состоянии шатался тут, мне лишние проблемы не нужны, — буркнул Валерий, отбирая у него водку и тоже делая большой глоток. — Ясно, когда для дела. Но субординацию мне тут не надо… того… нарушать.

— Того, того, — скривился Олег, занимая свое кресло, вывел на экран параметры кораблей чистильщиков. — Ох, хороши суденышки! Ох, оторвемся, когда отожмем! Смотри, как по планете шерстят, все подчистую. Были бы инкубаторы заполнены — прям трагедия…

Черные огрызки кораблей-приманок висели впереди, словно рассыпанные в беспорядке семечки. Остальные, скрытые силовым глюко-полем, разработанным лично Валерием – чем он без края гордился – роились сбоку от чистильщиков, несли на себе миллиарды спор и взрослых существ. И терпеливо ждали момента, когда отключатся защитные купола чужих кораблей.

— Ну что? — спросил Олег, взяв топор. — Готов к веселью?

— Готов, — широко улыбнулся его напарник. Сунул за ремень два ножа. — Пора гнать сарынь на кичку!

Запустив разгерметизацию, они вынырнули из люка и понеслись на реактивных воздушных ботинках в сторону чистильщиков. С палубы их заметили, но расценили, как два космических камня, потому что никаких высоких технологий сканеры на чужаках не прощупали. И уж тем более никто из группы зачистки не подумал, что к ним приближаются живые объекты, ведь они понятия не имели, что земные грибы могут существовать в условиях открытого космоса практически месяц...

Гипер

Всё, во что мы верим, всегда конфликтует с тем, что мы знаем. Всё, что мы любим, всегда находится на самом горизонте. Путь сладостен, предвкушение обладания пьянит, но стоит протянуть руку, коснуться объекта любви – и мы уже летим в бездну.

Так было с начала начал.

Почему же до сих пор каждый влюблённый готов спорить с целым миром, с его законами и историей? Готов ухватить. Над самой пропастью. Или ухватиться. Веря, только веря: безудержно, безумно, алогично. Отбрасывая знания и личный опыт.

Нашёл ли я ответ на этот вопрос? Конечно, нет. Ищу? Вряд ли. Но эта готовность мне на руку. А большего и не нужно.

– Я вернусь, – шепчу, словно молитву, зарывшись носом в пахнущие солнцем золотистые волосы. – Анна… Господи, какая же ты красивая…

И это правда. Как и то, что возвращаюсь я каждый раз только ради неё. Ради того, что она вынашивает для меня в самой укромной, секретной части своего тела. Иначе давно бы уже застрял в гиперпространстве.

Она улыбается, прильнув щекой к протянутой ладони. "Три, – отсчитываю я, – два, один".

– Жду.

Звучит, словно "пуск".

Анна садится на пол рядом с креслом, устраивает голову на моих коленях. Я вижу это уже сверху, из-под самого потолка. Она берёт меня за руки и замирает, будто впадает в анабиоз. Так и просидит до моего возвращения…

Раскидываю по сторонам несколько серебристых нитей, цепляюсь ими за стены, окна, мебель. Они искрятся и чуть слышно шипят, вплавляясь в плоть реального мира. Это нити воспоминаний, которые позволят мне вернуться, укажут путь домой. Ещё раз устремляю внимание вниз, к своему телу, лежащему в кресле, к Анне… и лечу вверх, сквозь бетонные перекрытия.

Лучший ли я в своём деле? Пожалуй, да. Во всяком случае, самый высокооплачиваемый.

Для перехода в гиперсостояние необходимы психотропные вещества. Или вживлённый в мозг специальный чип, посылающий разряды определённой частоты. Время погружения ограничено возможностями наркотика или чипа, а момент возвращения строго фиксирован. Мне же не нужно ничего. И вернуться я могу в любое время. Говорят, таких как я, гиперлюдей, на свете единицы.

Время и пространство в бестелесном состоянии выглядят по-другому. Зрение без глаз, обоняние без носа, осязание без прикосновений… Полная свобода восприятия. Небо – бирюзовое, почти привычное, только с розовыми разводами вместо облаков. Да ещё птицы, пролетающие мимо меня, оставляют за собой странные сверкающие следы, словно пространство пытается запомнить их, ухватить. Мир внизу переливается, искрится…

Я несусь с бешеной скоростью. И в который раз уже меня посещает мысль, что вся Вселенная – одна большая влюблённость, один прыжок к бездне, единственная попытка успеть, удержать что-то важное, истинное.

В век высоких технологий информация стала самым ценным капиталом. Бесконечные невидимые войны, битвы идей, внедряемых в сознание масс. Настоящие повелители мира – тёмные лошадки, готовые платить баснословные деньги за сохранность своих стратегий. Неудивительно, что таким, как я, гиперкурьерам, способным безопасно передать любую информацию, приходится работать практически на износ.

Но почему бы и нет, если на мой банковский счёт переводят шестизначные суммы?

Сегодня клиентов двое. Я не знаю их имён и социального статуса. Всё, что у меня есть – наводка на конкретного человека, ожидающего пакет информации. Это как запах, наверное, лучше не объяснишь. Он сидит в специальном костюме, скрывающем лицо и тело, даже кисти рук, не позволяющем раскрыть инкогнито заказчика. И место специальное, один из пунктов приёма информации. Я зависаю рядом, осторожно касаюсь его сознания и тут же получаю мысленное подтверждение, что он готов. Я не знаю, что содержится в этих посланиях, не могу их прочесть – в моём сознании наведён специальный блок, гарантирующий безопасность предоставляемых услуг. Да, даже у меня есть непосредственное начальство.

Второй клиент посылает мне просьбу подождать немного, в этот момент он принимает сообщение от другого курьера. И я парю несколько минут неподалёку, стараясь не обращать внимания на ещё одного гипера. Мы пульсируем рядом с креслом, как две шаровые молнии. Только невидимые, неслышимые, необоняемые, неосязаемые. Я не знаю, о чём сейчас думает тот, второй. Скорее всего о том, что действие наркотика скоро истечёт, а у него ещё один заказ… Конечно, это только догадки. Но мы всегда думаем о работе, так что я вряд ли далёк от истины.

Какие мысли посещают меня? Смешно сказать. И немного страшно. Я пытаюсь представить, как внедряюсь в сознание клиента, сминаю его, как листок бумаги, свожу с ума… и в мире становится на одного тирана меньше. Наверно это сидит в глубине каждого из нас – бунтарство и стремление сломить существующее мироустройство. Не подвластное нам, отданное в руки всесильных единиц. Вот только это не выход.

Когда-то давно, ещё в детстве, я гулял по парку со своим дедом. Мы проходили по деревянному мосту, и нас обогнал строй солдат. Это были мальчишки из ближайшей военной части. Призывники, печатающие шаг. Раз-два. Раз-два. Брусья моста вибрировали, дрожали. Я тогда ещё не знал понятия "резонанс", да и слова-то такого не слышал, но ощущение мне понравилось.

– Деда! Смотри! – весело крикнул я, подпрыгивая, почти вырывая ладонь из его руки. – Мы сейчас обрушим этот мост!

– Тогда хотя бы прыгай в такт, – улыбнулся он. – Мост – это целая система. И, как любая система, он пытается себя сохранить.

Я, конечно же, не понял своего странноватого деда – бывшего преподавателя физики. Но покивал с умным видом и примерился к шагу солдат. Правда тут же раздался окрик – и солдаты зашагали дальше вразнобой.

– Чтобы мост не сломать, – ответил дед на мой немой вопрос. – Так положено. Видимо, старшина нерасторопный.

– Но так же не весело совсем, – чуть не заплакал я. – Вырасту – и стану старшиной. Буду водить своих солдат как хочу.

– Взрослые не могут делать, что взбредёт им в голову. Они должны подчиняться общим правилам.

– Тогда сделаю это один. Вот вернусь сюда завтра…

– Для этого ты слишком мало весишь.

Клиент даёт знать, что готов к приёму. Я обмениваюсь вниманием со вторым курьером, посылаю ему мыслеобраз взмаха руки. А он в ответ – улыбки. Моя передача длится почти двадцать минут. Они там что, план по тотальному захвату мира в пакет запечатали?

Путь обратно всегда казался мне длиннее, а может, я просто устаю. Нахождение в гиперсостоянии требует колоссальных ментальных усилий, а уж тем более – взаимодействия в нём.

Солнечный диск идёт на убыль, смещается по спектру в красное, выбрасывая протруберанцы – остатки сгоревшего в его недрах времени. И всё в этом мире отражает светило, действует по тому же принципу. Один грандиозный слаженный механизм. Замкнутая система.

И я, маленький пузырёк восприятия в мировом океане, точка на карте, конечная информационная масса. Вот только теперь уже почти критическая.

"Прыгай в такт, и ты сломаешь любую систему".

До дома всего десяток километров, но лишь теперь я чувствую неладное. Мои нити вибрируют, дрожат, словно кто-то постоянно их задевает. Неужели меня нашли?

Так и есть, в доме орудуют охотники за головами. Ещё бы, ведь за мою обещают просто фантастические деньги. Анна лежит на кровати, явно накачанная психотропными препаратами. Её плазменная сущность мечется под потолком, пытается хоть как-то помешать пяти наёмникам, переворачивающим комнату вверх дном. Неужели они наивно полагают, что могут здесь что-нибудь найти?

Я накрываю пульсирующую личность Анны своим вниманием, концентрирую его, протаскивая нас сквозь крышу вверх, в густую синеву вечернего неба.

"Анна! – кричу мысленно. – Я здесь! Здесь! Всё хорошо!"

Мир звенит стеклом, выворачивается наизнанку. Большое зеркало, что разделяло нас с самого начала. Только теперь мы поменялись местами. Кто бы мог подумать… И я смеюсь, вглядываясь в отражение своей привычной жизни.

"Будь здесь. Не ходи за мной".

Она, конечно же, бросается следом. Защитница…

"Нет! – и тут же, как можно нежнее, пытаясь представить, что провожу рукой по золотым волосам. – Я вернусь. Обязательно вернусь".

И Анна отпускает меня, маячит позади ярким пятном. Звёздочка моя…

Свести человека с ума очень просто. Теоретически. Но вот силы на это тратятся колоссальные. Что уж говорить о пяти наёмниках? Но попробовать стоит. Тем более, что ничего другого мне не остаётся. Неправильно и аморально? Что ж. У меня свои отношения с моралью.

Они уже снимают моё тело с кресла, перетаскивают на носилки. Ну конечно, вон и машина "скорой" под окнами, чисто работают. Интересно, что напишут в отчёте? Отравление угарным газом семьи из двух человек? Хотя вряд ли они решатся устроить такое, слишком уж престижный район. Лишний переполох им не нужен.

Внедряюсь в сознание одного, давлю, что есть мочи, плавлю. Жертва нелепо взмахивает руками, заваливается на бок. Я тут же перескакиваю на второго, кричу внутренне, словно это может придать мне сил. Успеваю добраться до третьего, а моё тело уже стаскивают с носилок. И два наёмника растерянно смотрят то друг на друга, то на добычу. Да, дилемма. И жить хочется, и от обещанных денег попробуй откажись. Тем более, когда на работу потрачено столько времени и усилий…

С четвёртым я совсем теряю хватку, и он корчится на полу, катается, держась за голову, но всё же сдаётся. Пятый подскакивает к телу Анны, достаёт пистолет.

– Только тронь меня – и она умрёт, – очень спокойно говорит он, взводя курок, и вертит головой, будто может увидеть меня.

Беру себе тайм аут, чтобы хоть как-то восстановиться. Был бы в теле, перевёл бы сейчас дыхание. Мысли бьются в сознании, стучат маленькими болезненными молоточками. Что делать? Что делать?! Только не Анна. Только не её. Зачем мне тогда возвращаться?

– Вот и хорошо, – усмехается пятый, видимо решив, что я отступил и жду предложений. – Мы ведь сумеем договориться, верно, гипер?

И в этот момент я, наконец, принимаю решение. Прихожу в себя, как можно тише, пытаясь не шевелиться. Возможно, наёмник не знает о моей особенности. Или просто растерялся, хоть и не показывает этого совершенно. Как бы то ни было, я уже успел оценить обстановку, рассчитать расстояние и оставшиеся силы. И я сбиваю его одним прыжком, из положения лёжа, наваливаюсь всем телом, выворачиваю руку с пистолетом. Он кричит, неожиданно срывается на визг, чем немало удивляет меня и веселит. Ствол к груди, выстрел, ещё. Встать – и контрольный в голову.

Потом я вызываю полицию, заявляю о нападении и самообороне. И связываюсь с начальством. Я уверен, что оно всё утрясёт. Такого ценного курьера, как я, ещё поискать…

Её волосы всё так же пахнут солнцем. Я привычно зарываюсь в них носом, прижимаю к себе хрупкое тельце, шепчу на ухо ласковые слова. Анна слышит меня сейчас, я это точно знаю. Её плазменная сущность бросается мне навстречу, устремляется яркими лучиками любви и нежности. И я ментально отвечаю ей, как могу, как давно уже научил себя. Любая система стремится себя сохранить. Моя – не исключение.

И мы висим между небом и землёй, ожидая, когда приедет полиция, и когда наркотик в теле Анны перестанет действовать.

"Что они искали?" "Видимо, информацию, которую я передаю клиентам". "Разве они не знают, что ты не можешь прочесть её, а уж тем более на что-то записать?" "Вот уж действительно. Глупцы", – смеюсь я.

Знали ли они? Этот вопрос мало меня интересует. А вот знает ли она?

Знает ли, что я могу копировать пакеты информации? Что храню их запечатанными в её сознании? Догадывается ли, что я просто использую её, как сейф, чтобы однажды она всё мне рассказала?

Анна… моя звёздочка. Мой золотой ключик. Ключик от хранилища, в котором я собираю по крупинкам абсолютную власть. Критическую информационную массу. Прыгать в такт я давно научился.

Знает ли? Да это, наверно, и не важно. Главное – во что она верит.

Я, конечно же, представляю иногда, что Анна скажет мне, узнав правду. Ведь когда-нибудь наступит время "икс", момент истины. Кажется, я даже вижу морщинку меж её бровей, что появляется всегда, когда она… нет, не сердится. Не разочаровывается. Задумывается.

– Ты действительно хочешь сделать мир лучше?

– Скорее чище, – сказал бы я.

– Неужели ты думаешь, что способен на это? Посмотри, ты совсем зачерствел.

И я промолчу. Всё ещё не придумал ответ.

Одно знаю точно – в этот момент я буду сжимать её ладони. Надеясь. На отклик с её стороны, на понимание… Буду цепляться за неё, как за соломинку, как за последнюю возможность. Я доверюсь ей полностью. Разве это не равноценный обмен?

"Люблю тебя", – посылает мне Анна.

"Люблю тебя", – шепчу мысленно, как молитву. Как тайный код. Как нечто, заставляющее её отбросить догадки и сомнения, просто верить: безудержно, безумно, алогично. И до сих пор держать меня над бездной…

Ученик часовщика

– Отче наш! – тараторит за спиной отец Нестор.

– Нельзя ли потише? – срываюсь я. – Бог не глухой, полагаю. Не надо так орать! – Вдавливаю наушник, будто это поможет расслышать. – База два! Смиттерсон, что у вас там?

– База два на связи, – прилетает через пару секунд. – Отслеживаем трансформацию Объекта. Все в порядке.

– Почему на связь не выходили?

– У нас тут… Птицы с неба падали. Отвлекся, виноват.

– Что значит падали? – глупо переспрашиваю я.

Два экрана передо мной транслируют изображение с крылатых шпионов, зависших над Женевским озером. Не сразу понимаю, что же меня настораживает, прошу увеличить картинку.

– Не могу знать, сэр. Врезались в землю на полной скорости, – чеканит Смиттерсон. – Словно… эй! Что это?

Предательски сводит под лопаткой, когда я, наконец, понимаю, что вижу рыбу, плавающую кверху пузом. А сама вода подергивается белесой взвесью, словно готовится закипеть.

– Что там, база два?

По внутренней связи долетают обрывки передач. Испуганные возгласы, а потом радостные.

– Господи! – шепчет Смиттерсон. – Это потрясающе…

– И не введи нас во искушение! – вопит за спиной отец Нестор.

Резко оборачиваюсь к главному экрану, передающему изображение Объекта, но поздно. Пастер дубасит по нему клавиатурой, что есть сил.

– Эй!

Ловлю его руку, а по внутренней связи творится что-то несусветное. Кто-то заходится в рыданиях, кто-то смеется. И от этого ликования становится жутко.

А потом в наушнике звучат выстрелы…

Отец Нестор хватает меня за запястья, шепчет:

– Но ведь мы можем и не быть частью его, да? Возможно, с неба падал еще кто-то. И нам не обязательно умирать… вот так. – Ужас в его глазах сменяется восторгом и благоговением. – Только не смотри на него! Не смотри!

Еще секунду он бьется в конвульсиях, словно борется с кем-то внутри себя. Затем разрывает рясу, прямо так, голыми руками, и кричит, закатив глаза к потолку:

– Ты пришел, светлейший! Ты с нами! Хвала небесам!

Он смеется и рыдает, потом отталкивает меня, хватается за нижние ребра и тянет их в разные стороны...

* * *

– Я поведаю вам одну историю, – сказал отец Нестор накануне, как только я зашел в камеру для задержанных.

– Это обязательно? – вежливо уточнил я.

– Существовал когда-то на небе прекрасный хрустальный город, – продолжил пастор, игнорируя мой вопрос. – И жил в этом городе часовщик.

Я почувствовал, как во мне закипает злость. Еще бы, придется теперь конвоировать этого чудика за третье кольцо защиты. Запуск на полную мощность назначен уже на утро, вернуться не успею… придется торчать на третьей базе, наблюдать издалека. Проклятье! Прихлопнули бы блаженного на месте – и дело с концом.

– Он создавал удивительные часы, лучшие во вселенной. Вот только отсчитывали они не время, а любовь. И было у этого часовщика несколько учеников. Самого талантливого звали Утренний Цветок. Это был прекрасный юноша. И за время обучения он в совершенстве овладел всеми тайнами мироздания, всеми элементами любви. Кроме одного.

Пастор замолчал ненадолго, изучая что-то на полу. Я хотел начать задавать вопросы, но почему-то тоже промолчал.

– И однажды Утренний Цветок пришел к учителю и спросил: «Когда ты откроешь мне свой секрет?» «Какой секрет?» – улыбнулся на это учитель. «Я создаю совершенные часы, но в них чего-то не хватает. Они не так точны, как твои. Должно быть, ты знаешь еще какой-то элемент любви, но не говоришь нам о нем». «Ну что ж, – вздохнул учитель. – Видимо, пришло время показать тебе его». И он взял свои лучшие часы, вскрыл заднюю стенку, показал Утреннему Цветку внутреннее устройство. «Смотри, вот основные элементы, позволяющие рассчитать, как много любви отпущено на тот или иной процесс, на отношения и отдельного человека. Ты отлично знаешь все эти маленькие шестеренки: благородство, долг, вера, надежда, справедливость. И многие другие. А вот и он, – учитель указал на маленькую черную закорючку внутри часов. – Последний элемент любви». «Никогда не видел ничего более мерзкого, – фыркнул ученик. – Что это?» «Это хаос, – ответил учитель. – Это боль и страдание. Это злость и ненависть». «Но разве это может быть элементом любви?!» – воскликнул Утренний Цветок.

Отец Нестор выдержал паузу.

– И что было дальше? – спросил я заинтересованно.

– Утренний Цветок так и не поверил учителю. Он бросил свое обучение и ушел из города, куда глаза глядят. Он долго шел по хрустальному миру, пока тот не закончился. Тогда Утренний Цветок упал с края небес на мертвую планету и разбился.

– И зачем вы мне рассказали о своем цветке? – спросил я. – Как это связано с тем, что вы пытались сорвать работу БАКа?

Отец Нестор изучал меня несколько минут своими черными глазищами, а потом неожиданно спросил:

– Вы ведь проходили специальную психологическую подготовку, не так ли? Ваш разум трудно обмануть. И вам трудно что-либо внушить.

– Да, это так, – спокойно ответил я.

– Тогда, возможно, вы продержитесь чуть дольше остальных… – грустно улыбнулся пастор. – Притча, которую я вам рассказал, очень популярна среди членов масонства. И имеет непосредственное отношение к тому теракту, который ваша группа так мастерски предотвратила.

Я не смог скрыть улыбки. Все эти сказки про масонов и мировое правительство под предводительством инопланетян за последние три года мне изрядно надоели. Пастор заметил мой снисходительный взгляд.

– О, нет, – засмеялся он. – Я не про небылицы, которыми кормят народ. Все эти нло, зеленые человечки… Вы же понимаете, людей просто отвлекают от правды. От того, чем правительства мировых держав занимаются на самом деле.

– И чем они занимаются?

– Непосредственно сейчас? – Отец Нестор приблизил ко мне свое лицо и доверительно сообщил: – Пытаются разбудить его.

– Кого?

– Утренний Цветок.

А потом по внутренней связи пришел срочный вызов. Разговор с занятным стариком– террористом пришлось отложить.

В ту ночь мне снился странный, красочный сон. Посреди мертвой пустыни сидел на камне полупрозрачный юноша. Он плакал и собирал себя, словно паззл, а я откуда-то знал, что человек этот заблудился, к тому же совершенно забыл – кто он и что здесь делает. От его тоски у меня самого начало щемить сердце.

* * *

Рано утром, еще до восхода, мы переправились через Женевское озеро и прибыли на третью базу, в тридцати километрах от водохранилища.

Продолжить разговор с отцом Нестором удалось лишь за час до запуска коллайдера.

– Юноша шел по мертвой планете, откалывал от себя хрустальные кусочки и закапывал их в землю, – сообщил пастор, как только я зашел в комнатушку слежения.

– Ну... допустим, – вздохнул я, присаживаясь.

– Скоро на месте «посева» выросли такие же субтильные существа. Но они молчали, и юноша разбил их. – Отец Нестор задумчиво прищурился. – Потом он вскрыл себе вены острым камнем. Прозрачная кровь побежала, превращаясь в моря и океаны. Мир преобразился, в воде возникла жизнь, перебралась на сушу. Когда появились первые разумные существа, юноша снова возник. Он шел по планете, растения увядали при его приближении, звери начинали грызню, птицы падали с неба. А первые люди устроили войну. Юноша увидел все это, упал на колени, обхватил голову ладонями и горько заплакал. А потом снова разбил себя. Мир вокруг начал оживать, развиваться по-новой. Но с неба упала звезда и все выжгла, лишь хрустальные осколки снова слились. Но юноша и на этот раз разбил себя. – Отец Нестор немного помолчал и продолжил: – Вторая цивилизация была очень похожа на современных людей, вот только ростом выше метра на три. Юноша пришел и к ним. Но стоило ему склониться над городами – и они взвились ядерными взрывами. Юноша еще раз попытался создать себе братьев. Но их уничтожил потоп…

После очередной паузы я решил, что его рассказ окончен, но пастырь сменил тему:

– Я был в «Богемной роще», проходил посвящение. Именно тогда я понял, как это страшно – когда тобой манипулируют при помощи любви и блаженства.

Третья база была совсем крошечной, в два этажа. Мы со стариком расположились на втором – в запасном пункте слежения. Окно было одно, обращенное, правда, в противоположную от БАКа сторону, одна дверь вела вниз, вторая – на крышу. Два кресла, два стола, три монитора. Один передавал сигнал со спутника, зависшего над коллайдером. Остальные – картинки местности с летающих устройств-шпионов.

– Знаете, какое состояние самое страшное? – спросил отец Нестор.

– Нет. Какое?

– Нирвана. Его крайне трудно преодолеть. Человек в состоянии блаженства сделает что угодно.

– Так как это связано с вашей попыткой теракта? – попытался я вернуть разговор в нужное русло.

– А знаете ли вы, что такое Священный Грааль?

– Ну… – замялся я. – Вроде чаша, в которую собрали кровь Христа, когда ему грудь на кресте прокололи.

– Это красивая легенда, – улыбнулся пастор. – Не более. Как и то, что Грааль постоянно перепрятывают. Его невозможно перепрятать, передвинуть. Потому что это не материальный объект. И находится он здесь, в центре кольца БАКа. Хотя доля истины в легендах все же есть. Грааль действительно дарит бессмертие. Ну… в некотором смысле.

– Что же это такое?

– Никто не знает толком, – пожал плечами отец Нестор. – Божественная спора, сердце Утреннего Цветка, глаз ангела. Называйте, как хотите. Это просто область абсолютной пустоты на глубине ста метров. Ученые считают, что это часть чужого мира, вселенной, скрытая за потенциальным барьером. БАК был создан для того, чтобы преодолеть этот барьер, «пробить» его божественными частицами, бозонами Хиггса.

– А как по-вашему, что такое этот Грааль?

Пастор развел руками и по-доброму засмеялся.

– Я склонен верить в древние легенды. По мне – так к нам действительно однажды кто-то свалился. Называйте, как хотите. Утренним Цветком, Люцифером, падшим ангелом… Он упал на совершенно мертвую планету. И все забыл при своем падении. Тогда он создал первых существ, таких же бесплотных, как он сам. Но они не смогли ответить на его вопросы. И он создал людей – из грязи, хаоса и частички своего духа. Простите… можно закурить?

Протянув ему сигареты, я заметил краем глаза, как сильно дрожат его руки. Неужели он и правда так боится?

– Первые люди оказались крайне примитивными, и урожай оказался пустым…

– Урожай?

– Ну да. Коллективное осознание. Утренний Цветок снова остался без ответов. После этого он пожелал, чтобы его детище сначала объединилось и само себя осознало. Задалось вопросом – кто оно, откуда и для чего. И, по возможности, нашло ответ. Он спрятал под землей свое сердце и дал новым созданиям напутствие – разбудить его, как придет время. – Отец Нестор глубоко затянулся. – Но вторую цивилизацию уничтожила комета. Третья погибла, пытаясь вот так же пробить барьер споры, Грааля. Ну а четвертая – от потопа, который сама же и устроила, осознав, какое чудовище хотят разбудить жрецы. Да, я действительно верю, что в этом масоны правы. Утренний Цветок – наш прародитель. А там, под землей, единственный сохранившийся осколок его… тела.

Я улыбнулся на это и откатился в кресле к мониторам. Подключил наушник, связался со второй базой. Все шло по плану, никаких накладок не предвиделось. Старик за спиной продолжал что-то рассказывать, но я почти не слушал.

– Но даже если все это правда, – спросил я старика неожиданно для самого себя. – Даже если так. Почему вы против? Почему бы не разбудить его?

Тот ответил не сразу. Думал несколько секунд, а потом тихо сказал:

– Но мы же совсем не готовы...

Земля неожиданно вздрогнула, пол заходил ходуном. Я буквально прилип к главному экрану.

– Господи… – пролепетал рядом пастор. – Начинается…

Спутник с орбиты передавал картинку: земля ухнула вниз, хороня персонал БАКа, а затем что-то рвануло там, внутри, сминая окружающую реальность, вздымая почву пластами, плавя и кристаллизуя. Словно исполинская хрустальная роза расцвела вокруг черного провала.

Потом пошли помехи, в наушнике тоже зашипело. Сотрудники базы на первом этаже засуетились, выбежали на улицу.

Когда связь восстановилась, главный экран передавал изображение – из провала в небо бил ослепительный столб света, километров пять в поперечнике. И сам БАК, и первая база, и все постройки первого кольца защиты были уничтожены.

– База два, что у вас? – спросил я, услышав голоса по внутренней связи.

– Связь налажена, – ответили мне. – Все под контролем.

Столб света раскинул в стороны два луча, превращаясь в крест. А лучи развернулись в подобие крыльев. В верхней части светящейся фигуры закрутилась воронка, налилась красным огнем…

Я откатился в кресле к другим двум мониторам, по пути пересекся взглядом с отцом Нестором.

– Так вы знали?! – ошеломленно выдавил тот.

Последовал еще один толчок, наушник снова замолчал.

– Отче наш! – принялся тараторить за моей спиной пастор.

* * *

С улицы слышны возгласы, а затем стрельба. Надо полагать, сотрудники базы тоже свели счеты с жизнью.

Отец Нестор все рвет себе грудную клетку, восторженно славя своего повелителя… Пускаю ему пулю в лоб, чтоб не мучился, и толкаю дверь, ведущую на крышу.

Что же получается? Это и есть ваше Объединение?! Это и есть светлое будущее? Это и есть второе пришествие? Вы действительно так считали?!

Сильные мира сего, наверно, и сами сейчас в замешательстве. Падают на колени, рвут себе глотки, режут вены, стреляются…

Женевское озеро впереди исходит паром, с неба падают черные точки, я не сразу понимаю, что это птицы.

А выше, раскинувшись по всему небосводу…

– Повелитель! – кричу я, падая на колени.

Нечеловеческий алый глаз буравит меня, выворачивает, высасывает… Душа бьется в блаженстве и истерике.

– Отче… отче наш, – шепчу, наивно полагая, что молитва убережет.

«Но ведь мы можем и не быть частью его, да? Возможно, с неба падал еще кто-то. И нам не обязательно умирать… вот так», – вспоминаю я слова пастора.

…А рукой нащупываю за пазухой пистолет.

На какую-то долю секунды я вижу все особенно отчетливо: мир вокруг «плывет» подобно миражу, теряет краски, съеживается. Огненный глаз заглатывает все, словно гигантская воронка. Так страшно. Так восхитительно великолепно.

Так совершенно…

Открываю рот, сую в него ствол пистолета, зажмуриваюсь, что есть сил.

«Да святится имя твое», – продолжаю мысленно, судорожно нащупывая пальцем спусковой крючок.

Часовой (юмор)

«Вот, к примеру, — думал рядовой Иван Петров, пытаясь сдуть с носа назойливую муху. – Христос гулял по пустыне сорок дней. Там ведь жарко, уверен, пекло еще то. Искушения опять же, дьявол, все такое. Выжил же как-то. Не думаю, конечно, что его ряса, или что там носили, была такой тяжелой. Да и автомат держать не надо… Так, не отвлекаемся. Вот Христос. Сорок дней в пустыне. Ай, чертова муха!»

Он помахал перед лицом рукой, жужжащая бестия не давала покоя, изводила, мешала концентрации.

«Опять же лечебное голодание. Люди неделями не жрут, даже болячки рассасываются. Польза ведь».

Иван начал вспоминать, когда и чем болел, ничего существенного воспоминания не принесли, так, простуды, пульпит. Муха кружила рядом, закладывала виражи. Рядовой косил глаза, ища в насекомом хоть какую-то слабость, занес руку, медленно, примеряясь к броску.

«Ох, не учила меня мамочка духовному развитию. Лучше бы Библию почаще подсовывала, а не макарошки с подливой».

Желудок уркнул, распознав вожделенный образ, прыгнул в животе. Муха снова уселась на лицо, ползала по щеке, выписывая неведомые каракули. Петров аккуратно выдохнул, подобрался и приложил по лицу ладонью. Пощечина выдалась отменной, отозвалась в ушах звоном, но цели достигла, крылатая гадость свалилась-таки к ногам.

«Вот Христос… — снова пустился в размышления Иван, но благочестивые мысли никак не хотели выстраиваться в логический ряд, призванный избавить его от телесных страданий. – Ай, да черти задери!»

Он стоял в карауле сутки через трое, охранял военный склад за городом. Само здание рядовой видел лишь снаружи – два этажа, узкие окна с пыльными стеклами да железная дверь с тяжелым амбарным замком, ключи от которого имел при себе лишь начальник взвода. Что там хранится на складе, почему он расположен за городом и зачем его нужно охранять – Иван не знал. А вопросов, естественно, не задавал, потому как был первоклассным солдатом, по его разумению. А еще так считала мама.

Сменщика должны были привезти еще двенадцать часов назад. Стрелки на механических часах, подаренных дедом – ветераном Великой Отечественной, безукоризненно отсчитывали тринадцатый час, равномерно дергая секундную стрелку. Ясное дело, что-то случилось, Петров был совсем не дурак, сделал выводы, пока насиловал шипящую пустотой рацию. К слову сказать, мобильный его тоже не поддерживал связь, перечеркнув соответствующим знаком индикатор сети. Наверно, все было совсем нехорошо, но рядовой об этом старался не думать, потому как не положено. Стоял, выкручивая колени так и эдак, чтобы ноги от усталости дрожали поменьше, и таращил в горизонт мечтающие об отдыхе глаза. Время от времени он делал положенный обход, нарезал вокруг склада правильные круги, и почему-то именно в эти моменты в голову ему лезли посторонние голоса. Ничего плохого в голосах Иван не видел, так как они перечисляли ему статьи устава.

Ближе к вечеру из города потянулись первые колонны машин, забив полосу трассы разноцветными крышами. Дорога была прямо перед ним, в километре, может, чуть дальше, гудела теперь, как улей. Иван считал пятна одинакового цвета, систематизируя предпочтения владельцев авто. Выигрывал серебристый. Город справа был привычным, утопал в ярких огнях, противостоящих сумеркам, это немного успокаивало. Хотя была не суббота, даже не пятница, а самый настоящий будний вечер, совершенно не призывающий к такому рывку на природу или в деревню. Последний месяц весны шел на убыль, никаких праздников, кроме первого-девятого мая Петров не знал, а потому вереница из авто на трассе, опять же, не поддавалась логичному обоснованию. Если только действительно не случилось чего катастрофического. Рядовой стучал пальцами по цевью автомата, выбивал «В траве сидел кузнечик» и крутил глазными яблоками, прогоняя назойливые видения. Ночная синева над головой разразилась к полуночи настоящим подарком – пошел мелкий дождь, изредка расчерчиваемый зигзагами грозы. Петров задрал голову, ловя вожделенные капли, но косым взглядом все же сканировал окрестность на предмет возможных диверсантов, крайне падких на загородные склады. Вереница машин на трассе совершенно не хотела идти на убыль, даже больше, плодилась теперь и на встречке, намекая на продолжение бессрочного караула.

Когда часы деда отсчитали полночь, а дождь сошел на «нет», унеся с собой разряды и приятный запах озона, глаза рядового пошли в пляс, рисуя поверх реальности причудливые узоры. Циферблат, поднесенный к лицу, сконцентрированный прикрытым левым глазом, выдал по-цыгански «ай на нэ на нэ!» и звякнул стрелками, растекаясь лепешкой Дали. Слоны на ходулях неистово заплясали, разгоняя хоботами небесных тигров. Ничего нового видения не несли, лишь прыгали по радужке отголоском детского времени, потерянного в художественной школе. Петров раскачивался в такт слоновьим шагам, его единственная натурщица, Елена Степановна, изнасиловавшая представления о прекрасном поле, восседала на спинах слонов, указывала вдаль толстыми перстами и зычно рыгала излишками пива. Высокий стакан янтарно играл, шел пеной, словно подначивал: «А давай! Уложи монетку! Вот увидишь, не утонет. Тонет? Вот черт. Так и шмякнулась о дно. Не то нынче пиво пошло…»

Иванов мотал головой, избавляясь от слонов, тигров и Елены Степановны, которая, к слову, была тут ну совершенно неуместна. Гораздо уместнее было бы вспомнить Юленьку, хорошенькую девицу из деревни, до которой от склада рукой подать. Ладную, стройную и озабоченную им, Иваном, без меры. Юленька таскала ему в часть пирожки с ливером, надо сказать, ничуть не хуже мамочкиных. Отстаивала часа по два, ждала своей очереди и пихала теплый сверток, прикасаясь своими пальчиками к его пальцам. Ничего такого рядовой не имел в виду, но за пирожки был очень благодарен, выменивал на них сигареты, которыми откупался от дедов с их неурочными поручениями. Мамочкиных пирожков он, ясное дело, ни с кем не делил, потому как мамочка, она одна такая, а Юль на его пути еще, может быть, с десяток предвидится.

Утро началось с рассвета, вполне по стандарту, и это не могло не радовать. Петров стряхнул с себя остатки сна, приободрился, подтянулся, пробежавшись пальцами по влажному цевью автомата. Склад за спиной стоял непреложной истиной, достойной защиты, облака по небу плыли, как им и положено, роса покрывала глянцем поверхность берцев.

«Вот Христос… — снова подумал Иван, игнорируя призывные вопли желудка. – Сорок дней…»

Полоса автомобилей все так же пестрила разнообразием цветов, еле двигалась, даже медленнее, чем накануне. Несколько машин ехали прямо по полю, зигзагами обходя рытвины и пригорки. Петров осудительно покачал головой, провожая взглядом наглецов. Ездить нужно по дорогам, и никак иначе. Рядовой уважал правила, ведь не зря же они писались, да и мамочка всегда учила его послушанию. Он поднял правую ногу, подрыгал ею, пытаясь стряхнуть усталость, повторил манипуляцию с левой ногой. Покрутил головой, разминая шею, часто поморгал, скосил глаза к носу, посмотрел на горизонт, потом снова на нос. Закончив с утренней разминкой, опять углубился в духовные дебри, пытаясь выяснить, как так Христу удалось не есть и не пить целых сорок дней. Хотя его караул может продлиться и дольше, учитывая, что индикатор сети на мобильном все так же перечеркнут, а люди тикают из города, как тараканы.

После двенадцати, подзаведя для надежности дедовы часы, Петров на всякий случай оглянулся, проверяя, все ли в порядке со складом. Рассматривал здание несколько минут, а когда снова посмотрел вперед, заметил еще несколько машин, прыгающих по полю на приличной скорости. Одна, «Нива Шевроле», идущая в середине, сбавила ход, а потом направилась прямо к нему, Ивану. Рядовой перехватил поудобнее автомат и направил его на непрошенных гостей.

— Стой! – крикнул он, когда «Нива» остановилась метрах в десяти и водитель высунулся в открытое окно. Кроме него в машине было еще три взрослых человека. – Назад!

— Эй, парень! – крикнул водитель, приглашающе махнув рукой. – Поехали с нами, одно место есть еще!

— Не положено.

— Идиот! Тут все скоро рванет, что ты там делаешь?

— Я не уполномочен раскрывать вам подобную информацию! – отчеканил Петров. – Покиньте окрестности объекта!

— Тебе, видимо, не сообщили, что началась война! — еще громче закричал водитель, словно надеялся, что с высотой звуковой волны смысл его слов донесется до солдата четче и понятнее. – Давай, не дури, поехали!

— Покиньте территорию! – не сдавался Иван, дергая автоматом, мол, давайте, не задерживайтесь.

— Вот ведь долба…

Концовку фразы обрубило поднявшееся стекло окошка, машина выкрутила колеса и газанула. Рядовой опустил автомат, на всякий случай еще раз посмотрел на здание склада, вдруг испугавшись, что подъехавшая машина могла быть лишь отвлекающим маневром. Но склад был на месте, замок на двери тоже присутствовал. Все было хорошо.

Первая ракета прилетела вечером, когда солнце уже покидало небо. Яркая вспышка загорелась вторым светилом, утонула за горизонтом. Назойливый шум, идущий со стороны трассы, раскрасился далекими истерическими криками. Иван рассматривал вспышку, пухнущую впереди и чуть слева белым куполом, прикидывал, на какое место пришелся удар. Еще один крупный город был далеко, и если удар пришелся по нему, то волноваться не о чем, Петров точно вне зоны поражения. Но он все же вытянул вперед руку, поднял вверх большой палец. Да, определенно волноваться не стоит. Если только роза ветров не подкинет какую подлянку.

Налюбовавшись ядерным грибом, рядовой таки сдался и засеменил за угол склада, расстегнул пуговицы на камуфляжных штанах, не забывая окидывать окрестности бдительным взглядом. Ему было крайне неудобно мочиться рядом с объектом, раньше он никогда подобного не делал, на посту всегда пил мало, терпел до части, дабы не осквернять место караула. Теперь же деваться было некуда, он и так вытерпел, сколько мог. Мысленно извиняясь, Петров попрыгал, застегнул штаны и вернулся на свое место. На трассе царил полнейший хаос, люди бросали машины и бежали, создавая не рассасываемую пробку. Те, кто машины бросать не хотел, выруливали в поле. «Полнейший бардак, — поцокал языком Иван. – И как так можно?»

Остаток вечера он провел в дремотных грезах, поочередно закрывая глаза. Ночь затопила город справа, потушив большинство огней. Иван заметил это, видя уже третий сон, в котором яростно отбивал склад от голодных зомби. Они почему-то были уверены, что здание заполнено вкуснейшими мозгами. «Плохо дело, – подумал рядовой, имея в виду и количество зомби, и почти утонувший в темноте город. – Совсем паршиво». Где-то там была мамочка, в том, что она жива и невредима, Иван не сомневался. Мамочка была женщиной сильной и правильной. Она как-то чуть не переломила соседу позвоночник сковородой, когда тот отпустил в ее адрес совершенно неуместную шуточку. Короче, не женщина, а сплошное восхищение. Петров надеялся, что она не додумается приехать сюда, к складу, и не поставит его в неловкое положение. Нет, она не приедет, она понимает, что сын несет службу. Скорее всего, уехала к бабуле в деревню, там она сейчас нужнее.

Вторая ракета прилетела утром, Иван даже заметил ее росчерк. Он как раз позволил себе немного посидеть на земле, потому как проклятые ноги совершенно отказывались стоять. Удар пришелся на его город. Тут уж высчитывай километры, тяни вверх большой палец… все одно. Он точно был в зоне поражения. Трасса вымерла еще до полуночи, брошенные машины покрыли ее разноцветными надгробными плитами. Дул теплый ветер, обдавал левый бок рядового и несся дальше, к городу, это немного обнадеживало.

Вспышка ослепила, хотя на сам взрыв Петров не смотрел. Он зажмурился, посидел еще немного, слушая нарастающий гул, а потом встал, поднял с земли автомат. Перед глазами замелькали черно-белые картинки, прожитые мгновения летели на него вместе с ударной волной. Дни рождения, обязательно с неимоверно вкусным тортом, который мамочка пекла часов десять, не меньше. Машка, худющая рыжая девчонка, в которую он был влюблен с первого класса. Аркадий Петрович, школьный физрук, лапающий эту самую Машку за углом школы. Знамя, которое Иван трепетно целовал на присяге, вкладывая в поцелуй всю свою не растраченную за юные годы любовь.

Волна катила по дороге брошенные машины, собирала их в разноцветный ком. Рядовой спрятался за углом складского здания, прижался спиной к стене и расставил пошире ноги, чуть присев. Но это не помогло, волна рывком оторвала его от поверхности, понесла дальше. «О нет! Я покинул пост!» — мысленно кричал Петров, стараясь хотя бы не выпустить из рук автомата…

В себя он пришел через два часа сорок минут, если верить часам деда, а не доверять им, вовремя заведенным, Иван не привык. Первым делом он нащупал рядом автомат, облегченно вздохнул. Потом сел, прикинул, как далеко его отнесло волной. Склад маячил далеким пятном, хорошо освещенным пылающими в городе пожарами. Дав себе еще немного времени – собраться с остатками сил – Петров встал, пошатываясь, и направился к месту караула.

«Вот Христос… — снова думал рядовой, еле переставляя ноги. Но мысли никак не хотели настраиваться на духовный лад. – Ай, ну и ладно!»

Может и не страшно, что мамочка никогда не подсовывала ему Библии, ведь кое-чему ценному она его все-таки научила. Когда заставляла съедать без остатка суп и кашу; когда настояла на том, что художественную школу надо обязательно закончить, хоть тебе и не нравятся слоны на ходулях и тучные натурщицы. Некоторые вещи не приходят с духовным развитием, некоторые вещи вдалбливаются мамами.

В здании склада выбило все стекла, сорвало замок и помяло железную дверь. Иван покачал головой, но сделать с этим всем он ничего не мог, а потому по привычке несколько раз обошел здание и встал на своем месте. Ветер сменился, гнал со стороны города запах смерти и гари. День пролетел быстро, а вот сумерки наступали долго, отгоняемые заревом пожаров. Рядовой зевал, так, что чуть не вывихнул челюсть, потом все же растянулся на земле и полноценно уснул.

Утром у него появилось непреодолимое желание раздеться хотя бы по пояс. Петров сел, все еще не открывая глаз, поводил руками по траве, пытаясь набрать хоть немного росы и умыться. Но трава сухо колола пальцы и рассыпалась. «Ах, ну да…» — вспомнил рядовой и посмотрел направо. Город тянулся к небесам черными зазубринами, облака над ним мешались с дымом, плыли в сторону склада, обещая радиоактивные осадки. Солнце на востоке наливалось желтизной, Иван встал, осмотрелся, не едет ли кто, и стянул с себя все, что выше пояса. Лучи приятно гладили кожу, рядовой довольно щурился, представляя себя фикусом. После утренних процедур он обошел склад, прикидывая, не испортилось ли то, что он охранял. Внутренние голоса опять зачитывали статьи устава, тактично напоминая, что права заходить на склад у него нет.

Весь день Иван пялился на дорогу, усеянную осколками, и пытался рассмотреть, куда унесло взрывной волной разноцветный ком. Вечером он снова принял солнечную ванну, что было очень своевременно, так как ночью небо заволокло тучами, и пошел дождь. Спать рядовому не хотелось, он вытянул руку, ловил на ладонь крупные капли, представляя, как повлияет на тело их радиационный фон. В голове почему-то крутились виденные по телевизору передачи про йогов и всяких святых старцев, умеющих подчинять себе процессы в организме и творить чудеса из абсолютного ничего.

Утром Иван Петров полностью перешел на питание от солнца. Для достаточного, по его прикидкам, насыщения хватало пятнадцати минут до обеда и вечером, когда светило переставало припекать. Желудок давно перестал урчать, рядовой чувствовал, как пищевод завязывается в узелок, рубцуется, а ненужный больше орган усыхает.

При обходах голоса в его голове стали громче и отчетливее, говорили теперь на разных языках, которые Иван почему-то понимал. Они в мельчайших подробностях рассказали ему про Карибский кризис, раскрыли основные огрехи в системе безопасности Пентагона, а еще целиком изложили «Искусство войны».

Ночью он размышлял о древних цивилизациях, живших на Земле до человечества, думал, сколько человек выжило на сегодняшний день, долго ли еще будет идти война. И, главное, если человечество все же вымрет сейчас, появится ли со временем на планете новая цивилизация? И будет ли ей полезно то, что он сейчас охраняет? Мысли шли по тонкому логическому лезвию, угрожая свалиться в крамолу, Иван мотал головой, гоня от себя сомнения.

С первыми лучами солнца Петров разделся, насытился энергией, а потом вырастил себе на висках еще по глазу – чтобы увеличить круг обзора. Так было совсем хорошо, невидимыми оставались лишь градусов тридцать. Развлекаясь новым панорамным зрением, рядовой не сразу обратил внимание на посторонний тихий звук. А когда обратил, по привычке резко обернулся. Помятая дверь скрипела, приоткрываясь. Иван просканировал склад на предмет диверсантов, никакой жизни там не учуял, только в углу алела размытым пятном мышь. Он не стал подходить, вырастил над пятой точкой длинный гибкий хвост, дотянулся им до двери, закрыл.

Конечно, рядовому было любопытно, что же там, на складе. Но полномочий для получения подобной информации Иван не имел. И идти против правил не собирался, потому как был первоклассным солдатом, по его разумению. А еще так считала мама.

Эмпир

– Эй, парень! Эй!

Трясет головой, смотрит, будто сквозь меня, и пытается что-то сказать. Потом рывком садится, хватается за отвороты моего кителя.

– Я друг! – Поднимаю руки вверх, демонстрируя, что не причиню вреда. – Друг!

Недоверчиво изучает своими черными глазищами. Весь перемазанный, как черт, а глаза все равно выделяются. Перепуганные такие… Неудивительно – совсем мальчишка еще. Хоть и детина.

– Я Тони, – продолжаю, не меняя позы. – А тебя как звать?

– Френсис. Сержант Френсис Дрейк.

– Какое звучное имя, – улыбаюсь и подаюсь назад.

– Да, – усмехается он, ослабляя свою хватку. Потом осматривается. – Что произошло?

– Эмпиры устроили засаду в своем логове. Ты единственный выжил. – Поднимаюсь, отряхивая армейские штаны. – Уж не знаю, кто там гранату рванул: ваши, не ваши…

Френсис тоже встает, пошатываясь. Оглядывает меня с ног до головы, проверяет, на месте ли оружие.

– Что? – спрашиваю, разведя руками. – Это форма, да. Но я не военный. Просто живу тут. Иногда вот вашему брату помогаю.

– Ты... – начинает Френсис, и я вижу, как неловко ему продолжать.

– Нет, – смеюсь я в ответ. – Нет, не волнуйся.

Я никогда не хотел быть политиком. Вопросы глобального перенаселения и постоянной нехватки продовольствия – не те вопросы, которые мне хотелось бы решать. Я не хотел быть ученым. Мой мозг никогда не додумался бы до создания оргметалла. Я не хотел быть программистом, создающим прошивки для эм-пластин.

Кем я хотел бы быть? Пожалуй, какой-нибудь супер пупер рок-звездой. Или известным актером. Вот кто никогда не заморачивается о своем пропитании. Всем известно, фанаты – лучшие батарейки. И перезаряжаются легко, от новой песни или фильма.

Еще я всегда хотел быть свободным человеком. Ходить, где хочу, делать, что по душе. Что ж, хоть это мне оказалось под силу.

– До поста три километра, – киваю я в сторону заката. – Мне неплохо платят, если я вытаскиваю кого-нибудь. Как тебя.

Френсис чуть отстает, постоянно спотыкаясь. Это, парень, дело привычки… я тоже не сразу приспособился к жизни на развалинах.

– Давно ты так… существуешь? – спрашивает сержант.

– С начала Великого Упадка.

Вот как все это было.

Вдоль позвоночника человеку вшивалось несколько оргметаллических пластин. Те, в свою очередь, прорастали волокнами в спинной мозг, реагировали на каждый эмоциональный всплеск реципиента и накапливали его в виде энергетического заряда.

Так появились эмпаты, способные обходиться без еды и воды несколько месяцев.

Небоскребы дырявят закат серыми огрызками. Стрижи кричат в вышине, сбивая на лету мошкару. Видимо, будет дождь. Сержант идет рядом, поглядывает на меня, будто хочет что-то спросить, но не решается.

– Давай, – закатываю наигранно глаза.

– Что?

– Спрашивай.

– Ч–что?

– Ну как что… Не боюсь ли я.

– Ты не боишься? – серьезно спрашивает Френсис.

– Нет, – улыбаюсь я непринужденно. – У меня хорошая реакция. Быстро перевожу эмоции в энергию. Перехватить невозможно. Поэтому эпмирам до меня нет никакого дела.

Эм-пластины существенно облегчили человеческое существование. К 2167 году они были вживлены почти восьмидесяти процентам населения Земли.

Вот только большинство реципиентов, переводя эмоции в энергию, через пару лет совсем разучилось хоть что–то чувствовать.

Так появились вампиры нового времени – эмпиры.

– К тому же, – продолжаю я, – большинство этих ребят – вполне адекватны. Вас посылают в логова совсем уж конченых, которые и лицо человеческое давным-давно потеряли. Нормальных эмпиров ты и не видел.

– А ты? – спрашивает Френсис.

Я лишь усмехаюсь в ответ и кивком головы указываю на просвет между домами метрах в пятидесяти от нас.

– Нам туда. Немного осталось.

Теперь на матушке–Земле нас чуть больше трех миллиардов. Возможно, в этом и был глобальный план мировой элиты? Им-то вряд ли что-то куда-то вшивалось. Их города – нетронутые, процветающие – расположены на западе. Я трижды пытался добраться до них, но каждый раз нарывался на мобильные патрули. А потом оставил попытки, решив, что даже если прорвусь... что даже в условиях полного благополучия меня все равно рано или поздно потянет на охоту. А на кого охотиться в городах?

Над сопкой впереди появляется фигура человека в каске. Военный машет нам.

– Мы на месте, – говорю, указывая на сопку. – Иди, мне уже заплатили за тебя.

Он даже не догадывается спросить – когда и как. Улыбается во все тридцать два зуба и протягивает руку.

– Спасибо!

Пожимаю его ладонь, а потом резким рывком – на себя, пока сержант не очухался. Эм-пластины активизируются, волокна молниеносно пробивают кожу на спине, оплетают нас коконом и впиваются в позвоночник Френсиса.

– У меня хорошая реакция, я же говорил, – шепчу ему на ухо, прижимая к себе. – Как и у моих пластин.

Через пару минут тело сержанта падает на землю, поднимая облако пыли. Достаю из внутреннего кармана кителя пульт, нажимаю на кнопку, сворачивая голограмму за сопкой.

Спустя три недели я натыкаюсь на заглохший «Форд». Водитель копается под капотом.

– Давай помогу. – Подхожу осторожно, чтобы не напугать. Незнакомец забавно стукается головой о крышку. – Эй, я друг!

Я всегда неплохо разбирался в машинах, и вот уже мы едем в сторону небольшого городка, непринужденно болтая.

– Ты не боишься? Вот… так? Без особой защиты? – спрашивает, наконец, водитель.

– Эмпиров? Нет, – улыбаюсь я. – Только конченый эмпир будет разводить свою жертву на страх. И обычно подобные упыри настолько слабы, что справиться с ними не составляет особого труда. Страх – не самая энергетичная эмоция.

– А какая – самая? – заинтересованно улыбается водитель.

– Благодарность. Ее хватает почти на месяц. – Пальцы его впиваются в руль, и это немало меня веселит. – Не бойся. Я не собираюсь убивать тебя. Просто докинь меня до города.

Эмпиры тоже любят путешествовать.

Причина оставаться человеком

Солнце светило лишь пару минут, пока жгуты Небесных лилий в вышине переплетались и подтягивали друг к другу исполинские цветы, ликвидируя проем. Я стоял, задрав голову, закрыв глаза и раскинув руки. Жадно впитывал каждый фотон. Тело приятно ныло, заряжаясь случайной энергией, между лопаток зудело. Лучи прыгали по внутренней стороне век красноватыми бликами, рисовали замысловатые узоры. Вечно бы любовался…

– Янис.

Раньше, до Крушения, я так рассматривал облака, искал в них что-то знакомое, почти волшебное…

– Янис, мать твою!

Теперь же увидеть облака – настоящая роскошь. Конечно, Небесные лилии светят по-своему, так что нам не приходится блуждать в потемках, но это совершенно не то.

– Не кричи, – попросил я тихо, подавшись назад, ловя стремительно иссякающий лучик. – У нас еще есть время.

– Тебе-то хорошо, – буркнул Леха за спиной. – А я жрать хочу.

Я постоял еще несколько секунд, переваривая солнечный свет, распределяя энергию по организму, потом повернулся к своему спутнику. Он привычно сидел на корточках, засунув руки в карманы потертой кожаной куртки-бомбер. В паре шагов от Лехи пыхтела некачественным топливом наша «десятка».

– Лучше бы мотор заглушил.

– А я чо, в курсах вообще, чего надо делать, когда ты вот так подрываешься? – вскочил Леха. – Задрал уже останавливать так часто. Я, между прочим, спал.

– Заглуши, – еще раз попросил я и повел носом. Знакомый запах… – Задержимся еще ненадолго. Где-то рядом Лягушонок.

– Твою мать, Янис! – взбеленился Леха, но мотор все же заглушил, развалился на моем водительском кресле. – Ты еще не нажрался? Зачем тебе Лягушонок?

– Интернет.

– Что – интернет? Мы и так знаем, куда ехать.

– Помолчи.

Я громко свистнул, пытаясь угадать, с какой стороны выскочит прыткая тварь. Лягушонок как всегда появился мгновенно, словно возник из ниоткуда. Полезное умение… Наверно, даже более полезное, чем способность выходить в Сеть.

Подскочил, завис в воздухе, развернув сенсорный экран, пропищал: "Цена услуги – двести миллилитров". Я закатал рукав рубашки, интернет-терминал зажужжал, выпуская иглу.

Когда-то все было не так. Интернет, конечно, разлагал мозги, но крови не требовал. Машины передвигались по дорогам, а не висели в небе скопищем антигравитационных коконов, похожих на бутоны лилий. А дома строились из дерева и бетона. Они назывались недвижимостью и не перелетали с места на место. Но искусственная органика обещала слишком много благ. Хотите на зиму в теплые края? Купите яйцо и вырастите себе перелетный дом. Хотите машину-антиграв? Вот вам споры Небесной лилии, работает, кстати, на энергии солнца. Даже гаджеты ушли в небытие, освободив место Лягушатам, дрейфующим у поверхности земли и откликающимся на свист.

– Запрос – ближайшее гнездовье Курочек, – сказал я, наблюдая, как прозрачная игла становится бардовой.

Получив оплату, терминал вывел на экран нужную мне информацию и забавно дернул лапками. Я смотрел на и так хорошо знакомую мне карту и ждал.

– Янис?

Лягушонок снова дернулся, а потом издал протяжный шипящий звук и упал на землю.

– Эй! Ты чо там делаешь?

«Крушение» заняло меньше двух месяцев, когда псевдо-органика восстала… Хотя нет. Скорее – вступила с миром в странные симбиотические отношения. Паразитами не были даже Курочки рябы – гостиничные домики. Они щедро предлагали уют и отдых, а после заращивали двери с окнами и растворяли своих гостей подобием желудочного сока. Кто не успел, тот, как говорится… будет переварен. Но зато раз в год несли золотые яйца. Паразитами все так же оставались мы, люди.

Выработать побольше кислоты и снабдить ею кровь – этому я научился у тех же ряб. Присев на корточки, я обнюхал добычу и вгрызся в псевдо-живую плоть.

– Бэээ… – послышалось со стороны машины.

Да, наверно, со стороны это выглядит не очень, но мне, если честно, плевать. Закончив с трапезой, я выпрямился и, закрыв глаза, прислушался к себе – не появилось ли каких новых ощущений? Интересно, что чувствовал Лягушонок, выходя в сеть? То же, что и я когда-то, еще до Крушения? Так и не ощутив ничего необычного, я зашагал обратно к машине.

– Чо, едем? – осведомился Леха, перебираясь на пассажирское место.

– Едем, – кивнул я.

В придорожном кафе кормили довольно сносно, но есть мне пока не хотелось. Я попросил завернуть мне с собой пару бутербродов и сидел, наблюдая, как уминает свою порцию Леха.

– Не смотри на меня так, – попросил спутник, вдруг перестав жевать.

– Что?

– Ну… ты и раньше постоянно за мной наблюдал, да. Не знаю… как за каким-то… ну, знаешь, зверьком, – хмыкнул Леха. – Наверно, для этого меня и подобрал – развлекуха такая. Но теперь ты смотришь по-другому.

– Как?

– Как будто и меня готов сожрать. Вот только профита с меня никакого. В Сеть не выхожу, нефть не качаю, никого не растворяю. Только хаваю вот да испражняюсь.

– Ну да, – усмехнулся я. – Никакого профита.

До гнездовья Курочек оставалось еще почти тридцать километров, машину я берег, обходя ухабы и постоянно скидывая скорость, так что на место мы должны были прибыть только ближе к ночи. Леха сначала дремал, оправдываясь тем, что «желудок на глаза давит», потом рассказал мне пару не особо смешных анекдотов.

– Ты бы хоть улыбнулся, что ли.

Я улыбнулся.

– Ага, спасибо, – буркнул собеседник, отворачиваясь к окну.

– Тебе не угодишь.

– О, мой наставник так говорил. Постоянно.

– Кто? – хохотнул я.

Признаться, было непривычно слышать из уст Лехи подобное словечко.

– Ну, этот… который следит, чтобы ты снова на наркоту не соскочил, пока занимаешься по их гребаной программе.

– А… – кивнул я, объезжая очередную яму.

– Маленький он был такой, плюгавенький. Все учил меня, что надо принимать себя и свою жизнь такими, какие они есть. Даже моего отчима пытался оправдать. Мол, такое мне, постоянно недовольному, выпало испытание. Что отчим – мой духовный учитель, надо только понять, чему именно меня учит общение с ним. – Леха ненадолго замолчал. Выбил костяшками пальцев дробь по приборной доске, окинул меня долгим взглядом и продолжил: – И я ведь, знаешь, первое время даже верил во всю эту галиматью, чо то там осознать себе пытался… Пока не понял окончательно, что мой отчим – просто больной ублюдок, а наставник – очередной неудачник, оправдывающий свои неудачи дерьмовым смирением.

– Ну, ты-то не такой, – улыбнулся я. – Ты-то у нас знаешь, к чему стремишься. И цель твоя высока, ясна и чиста.

– Чо ржешь? – огрызнулся Леха. – Цель… теперь у всех одна цель – выжить. Да харе ржать уже!

– Что это ты так разоткровенничался? – спросил я, когда собеседник немного поостыл.

– … надоело в тишине сидеть. Раньше ты болтал без умолку, нет, не подумай… я рад, что ты больше не читаешь мне нотаций и не пересказываешь там своих Кантов. Ты мне за год порядком мозг вынес этой хренью, знаешь ли… Просто… не то, чтобы ты меня пугаешь последнее время, типа напрягаешь, да. Молчишь, еще и тварей этих жрешь теперь.

Начинало темнеть, разбитая дорога летела нам под колеса, раскидывая по сторонам серые камни, в которые превратился асфальт за год с небольшим. Говорили, что его тоже точит какая-то искусственная бактерия. Растительности вокруг почти не было, животные и насекомые давно повывелись, не выдержав конкуренции с псевдо-органикой. Их теперь, как и нормальную флору, можно было найти лишь под куполами, в фермерских угодьях, наспех возведенных Временным Правительством из всего, что попалось под руку.

– … и это тоже не радует, – закончил какую-то мысль Леха. – Эй, ты меня слушаешь вообще?

Я не слушал. Потому что вдруг почувствовал что-то знакомое. Окрестность неожиданно окрасилась оранжевым, хотя по вечерам свет Небесных лилий практически сходил на «нет», перед глазами развернулась панорама дополнительной реальности. Черт, я уже и забыл, каково это. Два года назад, в прежней жизни, я был одним из привилегированных владельцев новой разработки – навороченного чипа, вшитого в районе левого виска. Он позволял выходить в Сеть, не имея никаких гаджетов. После Крушения мой нано-иммунитет посчитал его угрозой и растворил, выведя из организма вместе с мочой. В каком-то смысле я тоже был взбунтовавшейся псевдо-органикой.

– Янис!

– А? Что?

– Подключился, так понимаю?

– Ага.

– Нам бы заправиться, глянь.

Я машинально проверил уровень топлива, поцокал языком.

– Опять врет, надо ее в ремонт сдать.

– Точняк, – согласился Леха. – После сорока литров стрелка пляшет, как хочет.

Я поискал в Сети указатели на ближайшую заправку, недовольно поджал губы. Придется закладывать отменный крюк. Потом запросил расположение ближайшей дубовой рощи.

– Заедем в одно место.

– Это куда? – поинтересовался спутник.

– Тут недалеко роща.

– Опять дерьмом этим заправляться, да? – наигранно закатил глаза Леха.

– Зато по пути.

– Их только не жри, ладно? Не хочу потом смотреть, как ты корни пускаешь и нефть сосешь.

Конечно, это не были дубы в привычном смысле, они скорее напоминали стрелки тополей, правда, выше были раза в три, такие вот исполины, достигающие корнями нефтяных пластов. На стволах у них имелись мелкие отверстия, забирающие воздух, сам же ствол закачивал его под землю. Почти нефтяная установка. Когда-то я этим интересовался… Хм… наверно, Леха в чем-то прав, за последний год я действительно перестал думать о многих вещах, а тем более – говорить о них.

Роща приветствовала нас мертвым молчанием, эти твари были самыми умными, не то, что Лягушата и Лилии. Они отлично понимали, кто пожаловал к ним в гости, они меня чуяли и знали, какой вред я способен им причинить. Ближайшее дерево качнулось в нашу сторону, протянуло гибкую ветвь, покрытую образованиями, действительно очень смахивающими на желуди. Я подогнал машину, вылез и открыл бензобак. Вся прелесть дубов была в том, что они не только качали нефть, но и перерабатывали ее во вполне сносное топливо. Машины старого образца, работающие на бензине, еще как-то служили человеку. Антигравы же давно научились нас игнорировать, сколотив свою «небесную коалицию».

– Теперь-то к гнездовью? – поинтересовался Леха, когда я снова забрался в машину.

– Да.

Курочки рябы больше походили на жилище бабы Яги, ладно что не реагировали на «избушка-избушка», и всегда были рады гостям.

Поняв, что мы не собираемся оставаться на ночлег, Ряба накренилась, позволив нам забрать яйцо. Так же поступили и семь остальных. Они не относились к яйцам, как к потомству, глупо говорить о потомстве, имея в виду практически вечных существ. Вся проблема в добывании яиц заключалась в пути до гнездовья, сейчас не многие могли себе позволить приличную машину, не рассыпающуюся по пути, а тем более – топливо.

– Я все вспоминаю этот рассказ, который ты мне подсунул с полгода назад, видимо, решив перевести меня с Канта на что-то полегче, – сказал Леха, когда мы отъехали от гнездовья на приличное расстояние. – Там природа была того… тупая, пока ей не грозила опасность. И лишь при опасности умнела. Са… Су…

– Саймак, – подсказал я. – Клиффорд Саймак.

– Во-во, – согласился Леха. – Как думаешь, Земля тоже наплодила нас, разумных, потому что ей грозила какая-то опасность? А теперь типа списывает нас со счетов?

Я не ответил. Странно, что эта мысль пришла в голову не мне, а моему спутнику. И еще более странно, что меня это абсолютно не волновало.

– Когда мы поедем в Центр?

– Через пару месяцев. – Я прикинул, какой суммы нам недостает. – Еще несколько кладок.

Я встретил его на второй день после Крушения. Леха выскочил на дорогу, преграждая путь моему «Мерсу», вытащил меня из машины, приставил к горлу нож и потребовал вывезти его «из этого дерьма». Первое время мы жили на природе, я учил его ловить рыбу рубашкой и объяснял, что сплавляться надо осторожно, чтобы не попасть в «расческу». Он бесился, заявляя, что должен быть более подготовлен к подобным ситуациям, ведь вырос почти на улице. Я отвечал, что он все равно относился к социуму, а я мог себе позволить жить вне социума, потому и более приспособлен.

Я много чего ему говорил. Тогда, год назад. Даже полгода. Он имел ясную цель, он хотел выжить. Мне же, выживающему легко, играючи, это казалось забавным.

Еще пара хороших кладок – и Леха сможет позволить себе нано-иммунитет, без которого теперь долго не протянешь. Буду ли я ему нужен после этого?

Да, была одна закавыка – не все могли перенести подобную операцию, даже в прежние времена. Но за Леху я не переживал.

* * *

– Ну… – улыбается Леха скупо, протягивая мне ладонь. – Типа все, да? Настал момент истины, все дела.

Я отвечаю на рукопожатие и тоже улыбаюсь. Сотрудник Центра уводит его в операционную.

– Я буду ждать тебя здесь.

Леха оборачивается и еле заметно кивает.

Я жду долгие восемь часов. Потом сотрудник выходит ко мне в коридор и говорит, что во время операции возникли некоторые трудности.

– Он жив? – спрашиваю я, поднимаясь с неудобного пластикового стула.

Сотрудник качает головой.

Вот и все.

Я киваю и долго смотрю на него, сотрудник не выдерживает взгляда и поспешно удаляется. О чем он подумал? Что я виню его в смерти Лехи? Глупость какая…

Я выхожу на улицу, завожу «десятку». С этих сотрудников никакого профита, честное слово. Да, прокачанные нано-иммунитетом, но мне-то что с того?

Вывожу машину на избитую дорогу и набираю скорость. Леха мертв, но это почему-то абсолютно меня не колышет. В животе начинает урчать, надо бы перекусить. Да и от «десятки» пора избавиться. Она была нужна Лехе, мне же ни к чему дополнительные устройства.

Бросаю машину на ближайших же ухабах, стягиваю с себя одежду. Интересно, многие ли из нас, прокачанных, сохранили человеческий вид? Впрочем, не особо и интересно.

Я выхожу в мертвое поле, разворачиваю Сеть, прикидывая, чем можно будет поживиться, когда меня настигнет настоящий голод. Какими-то отголосками сознания я вспоминаю наш недавний разговор с Лехой, его идею, что человечество теряет свое сознание, скатывается в животную природу. Теперь я готов полностью с ним согласиться. Когда-то я мог себе позволить жить вне социума, но все равно был связан законами Природы. Теперь же я имею ее, как хочу. Если в этом и была задумка, если человечество хотели списать со счетов вот так, через вседозволенность – то задумка явно удалась. Ведь последние нормальные люди, не имеющие нано-иммунитета, почти не дают потомства и еле выживают в новых условиях.

Возможно, Земле действительно грозила какая-то опасность. Интересно, миновала ли она?

Я скидываю ботинки и блаженно запускаю пальцы ног в пыльную поверхность.

Наверно, еще через полгода я не буду думать даже об этом.

Тектитовые поля

Нулевой закон робототехники, сформулированный в 2023 году, гласил: «Робот не может причинить вреда человеку, если только не докажет, что нанесенный человеку вред необходим для (спасения, пользы) (определенной группы лиц, человечества)». Закон так и не был принят, потому что, как оказалось, для подобного вывода прошивка дроида должна была содержать информацию о нравственных понятиях, которыми оперировал человек. А имея подобную информацию, робот мог доказать обоснованность любой человеческой смерти. Даже если располагал минимальным запасом фактов по конкретной ситуации.

Просмотрев видеоотчет о последних часах работы, Михаэль свернул голограмму. Камера-транслятор на лбу дроида сверкнула третьим глазом и погасла.

Тимур ходил вокруг машины и тихо матерился. Михаэль такой реакции не удивлялся. У него самого комок стоял в горле, хоть новое искусственное тело и не знало, что это такое.

— Надо… надо проверить, — сказал он через силу, посмотрев на напарника.

— А смысл?

Смысла действительно не было. Они просканировали робота, как только прибыли на место, — заряд его сел пару часов назад.

Дроид слепо смотрел в ночное небо, завалившись правым боком на багажник оплавленного «Кадиллака», раскинув в стороны тонкие пластины солнечных батарей. Ни дать ни взять – рухнувший на землю ангел.

* * *

Бомбардировка год назад была веерной. Основной заряд прицельно разрушал город, а несколько сопутствующих мини-зарядов выжигали пригородные инфраструктуры. Учитывая, что одних только спутников – эко-поселений насчитывалось у каждого города не меньше десятка, «веер» обычно покрывал территорию около трех тысяч квадратных километров.

Авель взобрался на ближайший бугор, оценил расстояние до руин и расправил солнечные пластины.

«Твои батареи заряжены на 86 процентов, — тут же сообщила снующая рядом «горошина» лимба — его личный помощник. — Может, поторопимся? Через пять часов закат».

— Я планирую затратить на поиски не более четырех, — ответил Авель вслух. — В эко-поселениях убежищ нет, там искать бессмысленно. В городе же всего три адреса.

Третий закон гласил: «Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому и Второму законам».

Лимб продолжал бубнить по внутренней связи, но дроид больше не обращал на него внимания. Он привык работать лишь с полностью заряженной батареей.

Второй закон гласил: «Робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому закону».

Ждать нужно было не менее получаса, и Авель присел на корточки, бесцельно рассматривая тектиты, которыми были усыпаны места ядерных бомбардировок. Когда батарея полностью зарядилась, он втянул солнечные «крылья», посадил лимб себе на плечо, включил плазменные двигатели за спиной и полетел в сторону развалин.

Первый закон гласил: «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред». Подпункт первого закона, принятый в 2024 году, гласил: «Цифровой слепок личности человека приравнивается по значению к живому человеку».

Земля проносилась внизу черным бугристым покрывалом, лишь на горизонте тянулись светлой линией горы. Там, за перевалом, был расположен мобильный лагерь людей. Несколько роботов сновали по окрестностям в поисках убежищ, а люди готовили для цифровых слепков новые искусственные тела.

«Спутник войдет в зону через шесть часов», — сообщил лимб.

— Что ж, — Авель пошел на снижение, — надеюсь, помощь нам в эти шесть часов не понадобится.

Первые два убежища оказались пустыми. Видимо, люди просто не успели добраться до них, когда началась бомбардировка. И неудивительно – оба сооружения были когда-то на отшибе города.

Третье убежище, как гласили данные, располагалось в подвале жилого дома в тридцать этажей. К тому же сам дом находился в спальном районе. Вот тут действительно можно было надеяться отыскать хоть кого-то.

Авель приземлился на обломок стены, просканировал оплавленный остов здания.

— Здесь. — И кивнул лимбу. — Попробуй пробраться в подвал. Я пока начну расчистку.

Он уже почти добрался до входа, когда лимб сообщил по внутренней связи: «Обнаружен банк личностей. В рабочем состоянии, питание от резервного блока».

«Что со слепками?» — спросил Авель, спускаясь, наконец, в подвал.

«Неизвестно. Банк под защитой. Ты же знаешь, ключей у меня нет».

«Хорошо, жди».

Убежище представляло собой стальной короб три на три метра. Металлическая дверь толщиной в пять дюймов запиралась на электронный замок-«паук». Авель имел при себе комбинации к любому замку, вот только этот, видимо, повредился при взрыве. Или от времени. Один из запоров, у самого пола, погудел, но с места не двинулся.

Сообщив лимбу о причине заминки, Авель просчитал все возможные варианты действий. Самым логичным было бы долететь до лагеря и сообщить о проблеме. Вот только если и этот банк окажется пустым? А у людей всегда так много дел…

— Я попробую нагреть его и выбить, — сказал дроид лимбу, размагничивая спинные панели. Стащил с себя плазменный двигатель и включил, направив на дверь, зафиксировав ступни в выбоинах на полу. — Топлива должно хватить.

Сладить с раскаленной дверью удалось лишь через полчаса. Лимб все это время сновал рядом, давая советы. Когда проход в убежище, наконец, был открыт, он первым юркнул внутрь. Авель включил панель освещения на груди, осмотрел помещение. Самому ему освещение не требовалось, но съемка всех действий, которые предпринимал дроид, была одним из основных условий его работы.

Банк – металлический короб, занимавший одну из стен – тихонько гудел. Авель подобрал нужный ключ, и короб разделился на шесть частей, втянулся в потолок, обнажая мерцающие стержни.

«Сколько их тут…» — непривычно тихо пискнул по внутренней связи лимб.

Хоть два крайних стержня и были отключены, хоть в оставшихся и зияли темные провалы, обозначавшие смерть отдельных слепков… Но все равно оставшихся было так много…

— Три тысячи, семьдесят два, — подсчитал дроид. — В основном — женщины и дети.

Уточнение было излишним. Каждый знал, что слепки мужчин обычно располагались в крайних стержнях. И в случае необходимости отключались первыми. Учитывая, что со дня ядерного апокалипсиса прошло уже больше года, убежищ с полностью разряженными блоками питания находили все больше, а сохранившихся слепков все меньше…

«Веерное отключение скоро?» — пискнул лимб.

— Резервный блок почти на нуле. — Авель раскрыл мембрану на животе. — Отключение началось совсем недавно. Если бы мы пришли на пару дней раньше…

«Мы сможем забрать всех?»

— Не знаю. Если создать еще триста виртуальных ячеек… то возможно… Сколько осталось до выходя спутника на связь?

«Четыре часа».

— Многовато… — Авель запустил расчет оптимального расхода собственной энергии. — Резервный блок испустит дух к утру. В ближайшее время ожидается как минимум двести… — На его глазах левый стержень потемнел еще в нескольких местах. — …отключений. Мы не можем потерять столько.

На создание дополнительных виртуальных ячеек ушло около десяти минут. На перенос всех слепков – еще сорок. Лимб молча наблюдал, как опустошаются стержни, как зарастает мембрана на животе дроида, а потом спросил: «И что мы будем делать дальше?»

— Бегом я доберусь до лагеря за восемь часов, двадцать минут, — ответил Авель, выбираясь на улицу. — Моего заряда на это хватит, на поддержание слепков — тоже. — Дроид развернул солнечные пластины. — Ты полетишь в лагерь, сообщишь о находке. Все равно твоя помощь мне сейчас вряд ли понадобится. Скорость у тебя, конечно, маловата… но часа за четыре доберешься.

Лимб попытался возразить, но с дроидом-начальником спорить было бессмысленно. Проводив его взглядом, Авель еще раз рассчитал предстоящий путь и не нашел в расчетах ни одного изъяна.

Когда солнце начало проваливаться за горизонт, он свернул пластины и побежал в сторону гор. Местность была усыпана обломками, но Авель надеялся, что за городом бежать будет легче, и удастся повысить скорость хотя бы на пару километров в час.

Сигнал вторгся в его сознание совершенно неожиданно. Кто-то подавал слабенький SOS впереди по курсу и чуть левее. Скорректировав маршрут, Авель еще раз проверил, есть ли у него заряд на форс-мажорные обстоятельства. Хотя, не прийти на помощь он в любом случае не мог.

Солнце выбивалось из-за горизонта алыми всполохами, размазывалось огнем по блестящему, оплавленному боку здоровенного «Кадиллака». В прошлом лишь действительно богатые люди могли позволить себе подобную машину.

Разблокировав дверцу водителя и подсчитав параллельно, как много энергии и времени на это ушло, Авель увидел живого человека. Да, ноги его – теперь вплавленные в машину – были когда-то заменены на металлические. Да, слишком широкая грудная клетка ясно говорила об искусственных внутренних органах, работающих от электричества, но это был человек! Покрытый оспинами, с клочками седых волос, но живой!

— Сэр, не волнуйтесь. Я постараюсь вам помочь.

— Давай уже! Консервная банка! — неожиданно громко взвизгнул водитель. — Еле докричался до тебя. Передатчик вон смотри, почти разрядил.

Авель был знаком с устройством машин подобного типа и хорошо знал, что при форс-мажорных обстоятельствах они могли служить неплохими мобильными бункерами, оснащенными внутренним источником питания, работающим от солнца. Вот только угораздило же человека попасть почти в эпицентр взрыва…

— Забирай меня!

— Сэр, я не могу. Мои ячейки заняты, я не могу создать еще одну…

Авель просканировал источник питания «Кадиллака». Энергия подавалась лишь в саму машину да на внутренние органы человека, полностью защищая клиента от покушения извне. Никак не подключиться, не перехватить. Хотя... если бы даже получилось — что дальше? Для того, чтобы вырезать человека, необходимы инструменты, которых у него нет. Не будешь же плавить корпус плазмой... слишком опасно.

— Что ты там мямлишь? — рявкнул водитель. — Я торчал тут больше года! Делай слепок, я приказываю!

— Сэр, — все так же спокойно повторил дроид. — Я не могу создать для вас ячейку…

— Тогда выдели мне ту, что есть!

— У меня нет свободных. Я доберусь до лагеря и направлю к вам помощь. — И Авель выпрямился.

— Что?! Ты не можешь бросить меня здесь! Я ждал год! Я…

— Сэр. Вашего заряда хватит надолго. Я направлю к вам помощь.

— Моего заряда? — И водитель завел мотор. — На тебе мой заряд! Держи!

Машина рыкнула, и только тут Авель понял, что дном своим она вплавилась в какой-то монолитный металлический обломок. «Кадиллак» взревел, вхолостую прожигая энергию.

— Доволен? Смотри! — Человек кивнул на панель управления. – Не заберешь меня – и до утра я не протяну. Ты не имеешь права меня оставлять!

— Сэр… — Просчитывая варианты, Авель довольно скоро пришел к заключению, что до утра они все не дотянут. Но оставлять человека на гибель он не мог. Как не мог и отключить один из слепков. – Сэр…

Он обошел машину, не обращая внимания на крики водителя, уперся в багажник. Авель понимал, что его действия не принесут никакого результата, однако и бездействовать не имел права.

— Сэр, успокойтесь. Все будет хорошо.

Он раскинул за спиной бесполезные солнечные пластины и попытался столкнуть машину. Если бы он был человеком, то согласился, что это скорее жест отчаяния. Но Авель был роботом и не знал, что такое отчаяние.

Он все толкал и толкал, поглядывая на небо – не летит ли помощь, и запуская время от времени расчет – на сколько еще хватит внутреннего заряда.

* * *

Просмотрев отчет и подключившись к дроиду, Михаэль послал пару импульсов. Робот выгнулся, сполз с «Кадиллака». Мембрана на его животе послушно разошлась.

— Как там? — спросил Тимур, хотя надежды в его голосе не было.

Михаэль помотал головой. Ни один из слепков не сохранился.

— Чертов ублюдок! — процедил сквозь тонкие пластиковые губы Тимур. Потом достал бластер и направил на машину.

— Ты рехнулся?! — рявкнул на него Михаэль.

— Таким не место…

— Не нам решать! Давай, цепляй дроида и возвращайся в лагерь!

Тимур демонстративно сплюнул себе под ноги, хотя плевать в общем-то было нечем, и, взвалив за спину дроида, взмыл в небо, понесся звездочкой в сторону гор. Михаэль достал переносную капсулу на десяток ячеек, открыл дверцу машины.

«Опоздай мы на каких-то двадцать минут… — подумал он, проверяя энергоблок «Кадиллака». — До рассвета больше часа. Всего лишь двадцать минут… Черт!»

Он оцифровал личность водителя, сунул капсулу в заплечный отсек и тоже поднялся в воздух.

Первый закон Сообщества Выживших гласил: «Человек не может причинить вред другому человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред».

Третий вид

Авиакатастрофы бывают трех видов: на взлете, при посадке и в воздухе. Чаще всего неполадки возникают в первых двух случаях, но и вероятность остаться в живых тут сравнительно высока. А вот если самолет падает хотя бы с километровой высоты, процент выживших составит ноль целых, ноль-ноль-ноль...

Правда, лично мне бояться нечего.

— Решай, — говорит Габриэль.

Его голос бьется в моей черепной коробке, словно металлический язык по стенкам колокола. Крылья упираются в потолок, загибаются прозрачным мерцающим полотном. Сквозь Габриэля я вижу иллюминатор, а за ним — застывшие клубы черного дыма, пунцово-желтые цветы огня на фоне небесной синевы. И заломанную линию горизонта.

— Ты рановато, — отвечаю я.

— Мы всегда приходим вовремя. — Речь ангела рождается в моей голове, выбивает мелодию и растворяется, щекоча напоследок в затылке. — Ты же знаешь, в таких делах ошибок не бывает. Твоя воронка достигла максимума. Решай. Пока самолет не вошел в штопор.

Я отворачиваюсь и смотрю в перекошенное лицо соседа. Габриэль остановил время в тот момент, когда вена на шее немолодого уже мужчины предательски вздыбилась, обнажая его панический страх. Глаза большие, стеклянные, словно елочные игрушки.

Конечно, никакой воронки за моей спиной нет. Ангелы так называют искажения, которые мы вносим в божественный план своим присутствием среди людей. Мы. Падшие. Спустившиеся с небес, натянувшие на себя тщедушные тела. Променявшие всемогущество на шанс узнать, что же такое собственная воля.

— Я могу подумать? — спрашиваю, не поворачиваясь.

— Думай, — соглашается ангел. — Только не слишком долго.

Люди бывают трех видов. Слабые, сильные и середнячки. Первые ломаются, стоит забрать у них хорошее, и слишком цепляются за счастье, стоит забрать плохое. Вторые не пускают в свою душу, пружинят. Можно, конечно, пробить их защиту, но столько сил потратишь... себе дороже выйдет. А вот середнячки — самое то. Возьми у них хорошее событие — они и не расстроятся особо, а плохое отними — так и радость чрезмерная их на колени не поставит. У таких мы и воруем карму, будущее. Ведь одно дело — нацепить на себя тело, пусть и бессмертное, это мы умеем. И совершенно другое — получить разрешение принимать собственные решения. Тут без искушений и испытаний — никуда.

Небо за иллюминатором синее, бездонное. И косого горизонта не видно, с этой стороны море. Хочется сидеть вот так целую вечность, смотреть, смотреть... И ничего не отвечать Габриэлю.

— Время, — читает он мои мысли. — Решай.

Я поворачиваюсь и вглядываюсь в размытую фигуру. Бесстрастное лицо, маячащее на уровне багажных полок. Ангелов не волнуют радость и боль. Они не верят в добро и зло. Все, что они считают существенным, — это божественная воля. Один большой план, расписанный еще в начале начал, охватывающий всю вселенную. План, в который мы, падшие, можем вносить свои коррективы.

Рано или поздно каждого из нас ожидает своя воронка, критическая масса, искажение, влияющее на дальнейшее развитие мироздания. В какой-то момент рядом не оказывается середнячка, способного быстро восстановиться. И мы начинаем тянуть со слабых, существенно вторгаясь в их жизнь, а значит — и в общее направление. Сначала понемногу, а потом... Вот тогда за нами и приходят. Как за малыми детьми, заигравшимися в песочнице.

— Ты когда-нибудь спускался сюда, Габриэль? — спрашиваю я.

— Нет. Никогда, — отвечает ангел.

— Тогда тебе не понять.

Вздыхаю.

— Не понять. — Его голос звучит особенно громко. Начинает звенеть в ушах. — Но и ты не особо-то умен, если считаешь, что потакание своим желаниям и свобода воли — это одно и то же. Решай, у меня еще много дел.

Не все возвращаются, не все готовы расстаться с таким вот видом бессмертия. Кто-то остается, позволяя воронке закрутиться до предела, впиться веретеном в кружево божественной воли, разорвать узор. Такие становятся демонами, путь на небеса им заказан. Они так и продолжают жить среди людей. Могут даже менять тела при желании. И делают, что хотят.

Мда... упавший самолет — веретено достаточно большое...

Габриэля не волнует, чью сторону я выберу. Демоны, как процент погрешности, учтены при написании плана. Ему просто надо знать, какое решение я принял.

Ангелы бывают трех видов. Творцы, хранители и наблюдатели. Первые закручивают космическую пыль, лепят реальность, их не особо интересует, что там творится в мире людей. Вторые, напротив, так вовлечены в людские проблемы, что практически живут. А вот нам, наблюдателям, на небесах крайне скучно.

Я пытаюсь представить, как распустится кружево, как нити-жизни выбьются из узора, начнут чернеть и плавиться.

— Знаешь...

Габриэль подается вперед, прислушиваясь.

Реши я сейчас вернуться на небо — и самолет выправится, как и божественный план. Воронка крутанется напоследок, сорвется в болтанку, выплеснется безопасной турбулентностью.

— Знаешь, я, пожалуй, останусь.

Ангел лишь пожимает плечами и растворяется. Самолет клюет носом, а потом срывается в штопор. Я зажимаю ладонями уши...

Говорят, смерть бывает трех видов. Правда, я об этом ничего не знаю.

Я же бессмертен.

Как стать царем небес

У небесных царей молодые лица. Когда мне было семь лет, я спросил у одного из жрецов:

«Почему»?

«Потому что молодость тела – это проявление силы духа», – ответил он.

Провожу рукой по каменным ликам, высеченным на стене храма. Ронхол, Саттано, Элайо… всего двенадцать имён. Наш мир существует шесть тысяч лет, по пятьсот на каждого царя. Солнечноликие, богоподобные, управляющие нами, своими детьми, из неведомых миров, затерявшихся меж звёзд. Большую часть жизни я был уверен, что следующее имя в этом святом списке будет моим.

Жрецы пришли в нашу Долину Весенних Цветов, когда мне только-только исполнилось три года. Указали на меня и дали родителям час на сборы и прощание.

«Это ошибка, – повторяла мать и все никак не могла отпустить мою руку, – этого не может быть»!

Но жрецы не ошибаются никогда. Я до сих пор помню тепло её ладони…

Ещё запах помню – нежный, немного терпкий. Так цветут только сады моей родины. Здесь, среди скал и северных ветров, это очень ценное воспоминание.

– Почему мне нельзя проведать своих? – спросил я, когда немного подрос и узнал, что родители мои всё ещё живы.

Гаррел, старый седой жрец, отложил ступу и посмотрел за горизонт.

– Потому что дом – место твоей силы, – ответил он, наконец. – Но если ты вернёшься, хотя бы на день, волшебство растает. Дом даёт тебе силу в обмен на боль и тоску.

И он снова принялся толочь в ступе какие-то семена.

Воспитать царя – всё равно, что взрастить цветок. Этим жрецы и занимались двадцать четыре часа в сутки. Ранняя побудка, ещё до рассвета, молитва и заплыв по туманному озеру. Потом урок борьбы и скудный завтрак. Занятия по истории до обеда, а после – по искусству. Вечером уроки музыки и спарринг с мальчишками-послушниками – будущими воинами. И никаких выходных. Цари не могут себе этого позволить. Лишь иногда, после учебных состязаний, нам с послушниками разрешалось поиграть в кости или салки. Как я веселился! Как вёл игру, подзадоривая противника и вдохновляя своих! Я был настоящим полководцем! Но, кидая изредка взгляд на Гаррела, который к тому времени стал моим воспитателем, я замечал, как он вздыхает и качает головой.

– Ты недоволен, что я общаюсь с друзьями? – спросил я его как-то вечером, после игры, направляясь в молельню.

– Друзья – это хорошо, – ответил он. – Только помни, что каждый из них может тебя предать. Помни об этом всегда. И никого не пускай в самые потаённые уголки своей души.

Летом, когда холодные ветра ненадолго отступали, в небольшом городке, расположенном близ монастыря, трое суток справляли «Полное солнце», что означало самые длинные дни в году. Горожане пели песни, жгли костры и пускали фейерверки. Мне очень хотелось туда, в самую гущу событий.

– Почему? – кричал я, еле сдерживая слезы. – Почему мне нельзя на праздник? Я же во всём вас слушаю и всё исполняю!

Но жрецы были непреклонны.

– Важно не то, что ты делаешь, – сказали они, – а то, чего ты не делаешь. Праздность – слишком сильное искушение. Твоя душа ещё не готова к нему.

И всё, что мне оставалось – довольствоваться небылицами вернувшихся на третий день, обезумевших от восторга друзей.

– Однажды небесные жители – любимые дети Бога – решили заселить Землю людьми, – рассказывал Олтэо, высокий худощавый жрец, на своих уроках истории. – И постановили они, что людьми будет управлять небесный царь, избираемый каждые пятьсот лет. Но перед тем, как взойти на престол, он должен будет прожить земную жизнь, чтобы знать, что это такое – быть человеком.

– Быть подневольным человеком, – вставил я.

– Не обманывайтесь, ваше величество, – ответил Олтэо. – Свободных людей вообще не бывает.

Однажды, прогуливаясь перед сном неподалёку от монастыря, я услышал доносящийся из кустов писк. Это был котёнок, маленький, истекающий кровью. Видимо, забрёл из города, и его покусали местные сторожевые псы, спускаемые на ночь с цепи. Я принёс его в свою комнату, обработал раны и налил ему в блюдце воды.

– Вряд ли поправится, – спокойно сказал Гаррел, присев рядом с коробкой. – Слишком глубокие раны.

Но я не послушал жреца и выхаживал котёнка ещё два дня. Он не вставал, ничего не ел, лишь изредка пил.

– Зачем ты продлеваешь его страдания? – спросил Гаррел через два дня. – Ты лишь помогаешь боли отравлять его душу. Если свернуть котенку шею – он умрет мгновенно.

– Что?! – крикнул я, ошарашенный его предложением.

– Когда-нибудь ты будешь насылать потопы и пожары. Чтобы спасти заблудшие человеческие души. Ты должен научиться брать на себя эту ответственность, – и жрец вышел, тихонько прикрыв за собой дверь.

А я взял котёнка, погладил нежную шёрстку и, закрыв глаза, одним резким движением переломил тоненькую шейку. И долго стоял потом, разглядывая обмякшее тельце. Тогда я впервые понял, как это больно и страшно – быть небесным царём.

Когда мне исполнилось шестнадцать, верховный жрец привел в монастырь двух каторжников. Они были грязными, ободранными, и от них дурно пахло. Гаррел усадил их за главный стол, а мне вручил поднос.

– Сегодня у нас гости. Ты будешь им служить.

Я еле сдерживал рвотный рефлекс, но ослушаться не мог. Носил каторжникам лучшие яства, которые мне никогда не позволяли даже надкусить, подливал вино в высокие серебряные кубки. И каждый раз, едва отойдя от гостей, получал удар по спине.

– Выпрямись! – шипел мне в ухо жрец. – Ты не прислуживаешь, ты служишь! Делай это достойно. Не опускай глаза! Улыбайся!

Тяну уголки губ вверх и ощупываю своё лицо. Как слепой, пытаюсь определить, насколько благосклонна была ко мне природа. Странно. Как незрячие судят о красоте? Как это можно ощупать?

Сегодня стол, накрытый только для меня, ломится от яств. Но я не хочу к ним притрагиваться. Хожу рядом, ловлю запахи, смазанно пробегаюсь взглядом, но остаюсь совершенно равнодушным. Грех праздности, как и чревоугодия, давно мной преодолён.

Ветер крутит на балконе листву, качает непослушные тяжёлые занавески. Я закутываюсь в теплый плащ, сажусь на пол, около главной стены, поближе к святым письменам. До меня доносится мерный гул, переливы колокольчиков и голоса жрецов из соседней залы.

Я стараюсь не думать о том, через что мне вскоре предстоит пройти. Грех сожаления – один из самых сильных, к тому же он до сих пор мне неподвластен. Да и глупо сожалеть о будущем.

Почти так же глупо, как верить, что царь имеет право на чувства.

Я влюбился в двадцать лет. Сайя… жительница города, раз в месяц приносившая в монастырь дары. До сих пор не могу понять, какая польза в сожжении лучшей части урожая... Но разве царей спрашивают?

У нее были маленькие круглые ушки, не знаю почему, но мне это безумно нравилось. Наверно мне просто казалось, что эти уши созданы не для обыденных звуков, а для чего-то большего, тончайшего, не слышимого остальным. Ещё мне очень нравилось, как она двигалась – мерно, ритмично, не по-женски. Так может двигаться лишь идеально отлаженный механизм.

Почти каждый вечер я писал ей письма. Они были очень короткими и по-детски наивными. Я прятал их под половицу, которую до этого аккуратно раскачал и мог вытащить в любой момент.

Сайя проводила у нас не больше десяти минут. Отдавала дары и ждала у дверей основного храма, когда ей вернут корзины. Она ни разу не заметила меня, украдкой рассматривающего её с одного из балконов. Хотя я был так близко, казалось, протяни руку – и коснешься её светлой кожи, пепельных прядей. Горячая волна пробегала по моему телу, отдаваясь внизу живота обещанием неведомого удовольствия.

Однажды вечером Гаррел застал меня за привычным вскрытием пола. Окинул оценивающим взглядом довольно увесистую пачку аккуратно сложенных в квадратики листов и тихо сказал:

– Нет нужды уродовать пол. Всё самое важное лучше прятать на видном месте.

С тех пор я хранил письма на своём столе.

Когда я впервые усомнился? Когда потерял веру? Когда объявил миру свою небольшую войну? Закрываю глаза и откидываю назад голову, чувствуя затылком холод каменной стены.

Когда мне показали его. Привезли в одну из деревень, четыре часа пути на восток, и нашептали в ухо, не выходя из крытой повозки:

– Видишь молодого кузнеца? Запомни его хорошенько. Именно он – будущий царь небес и твой хозяин. Ты – лишь прикрытие.

Он. Высокий, статный, загорелый. Длинные белые локоны и тонкие, благородные черты лица. Я до сих пор помню каждое его движение – выверенное, лаконичное. И улыбку. Он имел право так улыбаться – открыто и добродушно.

Почему? Почему он имел на это право?!

Вернувшись в монастырь, мы с Гаррелом отправились на вечернюю молитву. Я не мог дождаться этой минуты – встать на колени, опустить голову, чтобы не было видно слёз. Но жрец остановил меня у паперти, долго смотрел в глаза и, наконец, тихо произнёс:

– Ты должен понимать, что твоя ноша очень тяжела, но судьба твоя предначертана, а миссия очень важна. Ты должен выбрать её. Выбрать по-настоящему. И пожертвовать самым дорогим.

– А если я не смогу? – спросил я вымученно и тут же устыдился собственной слабости.

Но Гаррел, казалось, заглянул в самые глубины моей души.

– Тогда у мира не будет очередного небесного царя.

И, поклонившись, он тихо вышел.

Я долго стоял на коленях, рассматривая узорчатый свод молельни. Выбор. Как можно сделать выбор, если тебе его на самом деле не дают?

Так ничего и не решив, я отправился в свою келью. Там первым делом наткнулся взглядом на свои письма, и всё вдруг встало на свои места. Сгрёб их в охапку и вернулся в молельню. Хотите жертву? Хорошо! Вот вам моя жертва! Вот то единственное, что заставляет меня чувствовать себя живым, вот… Я рвал письма, шептал себе что-то под нос и думал лишь об одном:

«Когда? Ну когда же, наконец, я заплачу?».

Но слёз не было.

Посидев ещё немного и понаблюдав, как вечерний ветер кружит позёмкой мои разорванные чувства, я поднялся и пошёл спать.

Воспитать царя – всё равно, что изваять статую. Надо просто отсечь всё лишнее. А я докажу вам, обязательно докажу, что именно я – небесный царь.

Сайю я больше не видел.

– Ты готов?

Открываю глаза и смотрю на Гаррела. Долго, молча, безучастно. Моя война подходит к концу. Вот только почему я уже чувствую себя побеждённым?

Я пережил три нападения на монастырь. Я был в пяти военных походах. Я вёл за собой людей. Я брал на себя ответственность. Я.

– Да. Готов. – Встаю, расправляя плащ.

– Подожди. – Гаррел дотрагивается до моей руки. – Ты помнишь мои слова?

Помню. Прошло десять лет, а я помню всё до мельчайших подробностей. Даже твоё выражение лица в тот момент, Гаррел.

«Тебе мало смириться со своей судьбой, мальчик мой, – сказал ты тогда, – ты должен полюбить его. Полюбить своего царя всем сердцем».

Несколько слов – твоя отрава, разъедавшая меня все эти годы.

– Ты можешь отказаться, – говорит Гаррел, отворачиваясь. – На самом деле, ничего страшного от этого не будет. У нас уже есть небесный царь, а ты… ты волен сам выбрать свою судьбу. Сейчас. В этот момент. Мы поддержим тебя в любом случае. И в любом случае Бог будет тебя беречь, потому что ты помечен небом. Я жду.

Что я могу на это ответить, учитель? Ты нанёс мне смертельный удар. Что может быть болезненнее отсутствия выбора? Только отсутствие собственной необходимости. Необходимости, которую во мне так тщательно воспитывали.

– Я готов. – Неужели это мой голос?!

– Ну, хорошо, – кивает жрец, открывая заветную дверь. – Идём.

В тридцать три года небесный царь проходит обязательный обряд инициации. Он должен одолеть самого сильного воина. Вот только что будет, если воин этот выйдет победителем?

Круглая зала, метров тридцать в диаметре, потолка почти нет, слишком древнее строение. Сквозь огромные дыры солнечный свет рисует в центре почти идеальный круг. А в круге стоит он. Мой враг, мой господин. Делаю шаг навстречу. Ну, здравствуй, моё наваждение.

Он молод и свеж, хотя ему тоже тридцать три. Его красивое лицо покрыто загаром, моё – оспинами, слишком часто я оставался один на один с холодным ветром. Он широкоплеч и подтянут. У меня же одни жилы, в военных походах приходилось голодать. У него нет ни одного шрама. Все его шрамы достались мне.

Я ненавижу тебя!

Делаю шаг вперёд.

Я люблю тебя.

Ещё шаг.

Ненавижу!

Ещё.

Люблю…

Жрецы сидят молча. Они сделали всё, они больше не властны над нашими судьбами. Доставай свой меч, господин.

Он отвешивает мне поклон, принимает боевую стойку. Ну что же, посмотрим. Может быть, ты и избранный. Но у меня есть нечто очень ценное – мой опыт. А у тебя его нет. Ни один будущий небесный царь ни разу не проиграл этого поединка. Но я тоже ни разу не проигрывал, так что наши силы равны. Давай! Покажи, на что ты годен!

Первый же его удар заставил меня покачнуться. Я покрепче сжал рукоятку меча и сделал неожиданный выпад. Попробуй вот так! А может, вот так? Это был восхитительный танец. Я обучался ему с рождения. Я знал каждую мелочь, мог просчитать любой поворот, любое движение руки, головы, глаз… Но, чёрт возьми, почему же с самого начала повёл он? Лицо моё, несмотря на осенний холод, покраснело от напряжения, а на глазах выступили слёзы. Так не честно! Откуда у него столько силы? Откуда ловкость и умение? Откуда?!

Я пропустил очередной удар и не удержался на ногах. Больно ударился правым боком о каменный пол и зло посмотрел на своего господина, стоящего против солнца.

Гаррел подошёл к нему почти вплотную, тихо бросил:

– Ты знаешь, что делать.

Тот кивнул и, не задумываясь, проткнул мечом мою грудь.

Боль – это то, к чему невозможно привыкнуть. Но что я знал о боли до этого момента? Особенно о душевной.

«И в любом случае Бог будет тебя беречь…»

Ну конечно! Триста раз конечно!

Я закричал.

Я заплакал.

Я закашлялся, потому что рот мой быстро наполнялся кровью. Гаррел склонился надо мной, тряхнул за плечи.

– Нет! Не смей! Смотри на меня!

Я не мог понять, чего он от меня хочет. Я ощущал только боль и обиду. Я видел только его – своего господина, аккуратно протирающего меч.

– Делай выбор. Делай! – Гаррел несколько раз ударил меня по щекам. – Или ты хочешь, чтобы мир остался без небесного царя?!

Зала поплыла, зазолотилась. Заколосилась бескрайним полем, волнующимся, как море, теплым, как мамины руки…

– Сынок…

Я ощутил ещё несколько болезненных ударов, но возвращаться мне не хотелось. Я уже шёл с мамой, по пояс в пшеничных колосьях, впереди был вечер в маленьком уютном доме и беззаботные игры с друзьями…

– … делай выбор…– долетело откуда-то издалека.

Я уже не обращал внимания на толчки и тряску. Боль взяла меня на руки, качала, убаюкивая, напевая что-то прекрасное и такое родное… такое…

И вдруг сильное, щемящее чувство пронзило меня. Люблю! И мне всё равно, воспитано ли это во мне или заложено. Люблю! Так, что кричать хочется, что грудь готов разорвать, лишь бы поместилось, не пролилось…

Вся моя жизнь – одна сплошная жертва, кусок хлеба, вырванный из рук под благовидным предлогом. Да, я выбираю! Я выбираю свой последний выбор. Это вы мне навязать не сможете!

Только пусть этот мир будет! Ради маминых рук. Ради пшеничного поля. Ради моих друзей. Ради врагов. Ради господина… Я не знаю, кто придумал эти глупые обряды, но перечить не стану. Лучшая часть урожая? Я готов быть ею. Божественная защита? Я готов от неё отказаться.

Но это мой выбор, слышите?

Мой!

И идите к чёрту!

Я вдруг понял, что сердце моё больше не бьётся. Но я видел Гаррела, он сидел рядом с моим телом и улыбался.

– Обряд инициации завершён.

– А что делать мне? – спросил мой господин, вкладывая в ножны чистый меч.

– Возвращайся домой, мы в тебе больше не нуждаемся. Только верни.

Господин встал на колени и сложил руки на груди. И я отчётливо увидел, как изливается из него сила, возвращаясь к жрецам. От каждого понемногу…

– Это будут хорошие пятьсот лет, – уверенно сказал Гаррел, поднимаясь.

А потом я полетел, туда, к самому солнцу. И даже показалось на секунду, что с неба протянулись ко мне чьи-то бесчисленные руки.

На душе моей было легко и спокойно.

У небесных царей молодые лица…

И пошел черный дождь

Чёрный. Действительно чёрный. И действительно похож на дождь. Только не падает с неба, а выбирается откуда-то, из самых глубин оплавленных ущелий, и устремляется вверх тонкими шуршащими ниточками, вопреки всем законам гравитации.

Хотя… Вряд ли он нарушает законы этого мира.

Саша смахнул со лба длинную чёлку и взял в руку тонкую бледную ладонь Зары.

- Знаешь, у меня на родине есть очень красивая легенда про чёрный дождь.

И он провёл пальцем по ладони девушки, почти по линии судьбы, словно пытался оставить рядом свою. Она улыбнулась, потому что поняла его без слов.

- Расскажи?

Он поёрзал на камне, устраиваясь поудобнее, и кинул взгляд на гигантский голубой диск местной звезды, неумолимо исчезающий за дальними скалами. Что ж, минут двадцать у них ещё есть.

- Ммм… один фермер поймал как-то раз синюю птицу…

- Что такое синяя птица? – тут же перебила его Зара. – И зачем её ловить?

Саша немного смутился, подбирая слова:

- Это такие существа, с крыльями, - и он зачем-то развёл руки в стороны.

- Как баххи?

- Ну… почти, - он бросил взгляд на баххи - большую пушистую бабочку - усевшуюся неподалёку от них. - Синяя птица - очень редкая. И она может исполнить любое твоё желание… - Саша повернулся к Заре и осёкся, увидев, что она хмурится.

- Какое глупое создание… Зачем отдавать ей свои желания? Она ими питается?

- Вот ведь чёрт, - улыбнулся парень и тут же осёкся. Не хватало ещё, чтобы она и насчёт чёрта к нему с расспросами пристала. - Понимаешь, у меня на родине желания сбываются не так легко, как здесь, у вас.

- Они тяжёлые?

- Кто?

- Желания. Такие тяжёлые, что вы не можете поднять их без посторонней помощи?

- Ну, можно и так сказать. Так ты будешь слушать легенду? - он состроил хмурую гримасу.

- Ой. Извини. Я такая глупая…

Саша растёкся в улыбке, слова девушки ему льстили. Очень приятно было сидеть вот так и чувствовать себя умным, знающим, опытным.

- Так вот. Поймал как-то раз фермер синюю птицу. Принёс её домой и посадил в клетку. А сам принялся думать – что бы такого у неё попросить. Думал целый день, думал, да так ничего и не придумал. Решил отложить до утра. Только спать лёг, как в дверь к нему начали стучать. «Кто там?» - спросил фермер. «Это жители деревни, - ответили ему, - мы видели, как ты сегодня поймал синюю птицу. Открывай. Поделись с нами. Мы тоже хотим, чтобы наши желания сбылись». Фермер схватил клетку и стал лихорадочно соображать, куда бы её спрятать. «Но птица может выполнить лишь одно желание», - крикнул он, заглядывая под кровать. «Ничего, - ответили ему, - мы загадаем что-нибудь такое, чтобы всем нам стало хорошо». Фермер остановился на мгновение, но потом подумал: «Врут, наверное. Только дверь открою - ворвутся, отнимут, и поминай, как звали». И он подвесил клетку в тёмном дымоходе. «Да и нет у меня никакой птицы», - добавил он, снимая с двери тяжёлый засов. Крестьян было много, человек десять. Они не поверили фермеру и принялись обыскивать его дом. «Но разве честно отнимать желание у того, кто поймал синюю птицу?» - твердил он без конца. «А разве честно присваивать такое счастье себе и ни с кем не делиться?» - отвечали ему. Фермер подошёл к самодельной печи и взял спички. Скоро искать будет негде, и гости обязательно заглянут в дымоход. Он лихорадочно соображал, что же ему делать. Отдать птицу? А как же его желание? И вдруг у крестьян недоброе на уме, а он им в этом ненароком поможет, отдав птицу? Или вообще убьют его, получив то, за чем пришли. Фермер всё не мог решиться, хоть что-то предпринять. А когда гости перевернули весь дом и сели к столу, обводя взглядом голые стены, он подумал: «пусть же она никому не достанется». Зажёг спичку и развёл в печи огонь, сказав: «Передохните, что ли, а я вам пока чайку сделаю». В то же мгновение послышался протяжный птичий крик, а потом запахло палёным. «Глупец! Что ты наделал?! - закричали крестьяне. - Ты спалил не только своё желание, но и миллионы чужих, возможных!» А потом они ушли, оставив фермера один на один с погибшим желанием и жутким беспорядком. Говорят, он тут же затушил огонь, но из дымохода на улицу весь день валил густой, едкий дым. А ближе к вечеру из свинцовых туч пошёл чёрный дождь…

Саша замолчал, ожидая реакции. Но Зара даже не шевелилась, парень повернулся и увидел, что она плачет.

- Глупышка! Ну, ты чего? - он обнял её хрупкие плечи. - Это же только красивая легенда…

- Что может быть красивого в боли? - спросила в ответ девушка, утопив его в своих бездонных фиалковых глазах.

Саша поёжился. И не нашёлся, что сказать. Что он знал о боли? А она знала…

- Прости, совсем я тебя расстроил, - он нежно коснулся губами её плеча. - Прости.

- Ничего, - улыбнулась Зара, смахнув слёзы тоненькими пальчиками. - Просто не рассказывай мне больше таких грустных историй, ладно?

- Договорились.

Голубой диск почти скрылся за горизонтом, а чёрный дождь шелестел уже совсем близко, метрах в десяти от них.

«Что такое чёрный дождь?» - спросил парень у Зары когда-то, ещё в самом начале.

«Это наши желания, мечты, всё хорошее, что есть в нашем мире, - ответила девушка. - Мы отпускаем их в небо, чтобы во Вселенной царило добро и процветание».

«А почему он чёрный?»

«А каким он должен быть?»

«Не знаю… белым».

«Ну, наверно где-то во Вселенной идут и белые дожди. А у вас какой?»

«У нас прозрачный. И мокрый. И падает вниз».

«Наверно кто-то делится с вами, поэтому и вниз. А вот вы ни с кем не делитесь. Ты поэтому приходишь один?»

- Не хочу прощаться с тобой, - шепнул Саша, прижимаясь к груди Зары и наблюдая, как чёрный дождь подбирается к ним всё ближе и ближе, сочится сквозь почву.

- Ты только возвращайся, ладно? - шепнула девушка, отстраняясь.

- Конечно, хорошая моя… - и он отвернулся, чтобы не видеть, как миниатюрное тельце распадается, поглощаемое чёрным дождём.

Всё…

Отпусти, отпусти…

Саша почувствовал, как цепкие щупальца, удерживающие всё это время его сознание в прекрасной иллюзии, покорно соскользнули, оставив в районе затылка приятное ощущение холодка.

Он сел в кровати, вытащил из лежащих на стуле потёртых джинсов пачку сигарет и закурил, скидывая пепел прямо на пол. Долго смотрел в окно, на зарождающийся рассвет, потом встал, выкинул окурок на улицу и, сунув руку под подушку, выудил «эмпата» - прозрачный гранёный камень в форме яйца, с тонкими розоватыми прожилками. Подбросил его несколько раз на ладони и сунул на самое дно рюкзака, под толстые пачки зелёных купюр. Расплатившись за номер, он залил полный бак на ближайшей заправке, там же купил воды и местных беляшей и направил свой старенький тёмно-синий «Ниссан» к выезду из города. Наверно, в следующем населённом пункте его придётся бросить, но это ничего, там ходят электрички. Да к тому же, может, удастся просто обменять его на что-то другое, пусть даже дешевле и хуже.

Ехать пришлось весь день. Кинув вещи в номер очередного отеля, Саша постоял в коридоре, размышляя, есть ли смысл искать в такое время парикмахера или всё же потерпеть ещё денёк-другой, пока не доберётся до границы. Решил потерпеть. С чистой совестью закрыл дверь на замок и плюхнулся на застеленную кровать.

Денег от продажи московской квартиры оставалось ещё много, вот только загранпаспорта у него не было. Но Саша не отчаивался, просто подумал, что будет беспокоиться об этом уже на границе. Может, подкупит кого… А пока добраться бы до неё, родимой…

Поужинав и покурив, он проверил замок и на всякий случай придвинул к двери массивный письменный стол. Потом быстро разделся, забрался под одеяло и сунул под подушку «эмпата».

Сон долго не шёл. Саша ещё раз покурил и просто лёг поверх одеяла, закрыв глаза и думая о странном месте, в котором по вечерам идут чёрные дожди. Наверно, он знал этот мир уже наизусть, вернее, его маленький кусочек, который парень воскрешал на время, позволяя «эмпату» использовать своё сознание. Дело оставалось за малым - найти способ навсегда уйти в тот прекрасный мир. Ему бы просто ещё немного времени - и он обязательно что-нибудь придумает…

- Саш? - Его руки коснулись. Надо же, и не заметил, как уснул.

Он улыбнулся, потому что это могла быть только Зара. Его любимая Зара… Один человек - один местный. Вот такими были законы воскрешения. Как же ему повезло, что тогда, в первый раз, из лап небытия ему удалось вырвать именно её…

«Почему ваш мир погиб?» - спросил он два месяца назад, когда немного привык к этой странной, красивой инопланетянке.

«Всё умирает. У всего есть свой срок. И мы не были исключением».

«А как вы погибли?»

«Сверхновая».

«Поэтому тут всё так выжжено и оплавлено?»

«Поэтому…»

А потом девушка долго рассказывала ему о своём бывшем доме. О бескрайних лугах, кристальных озёрах, о скалах… О своих родных, друзьях. О баххи, Зара их очень любила.

И о том, как после гибели планеты по Вселенной разлетелись миллионы спор - маленьких прозрачных камней, с полной матрицей их странного, непривычного мира. И что все они выродились, так и не попав на благодатную почву, только одна осталась…

«Как хорошо, что её нашёл именно ты».

«Да, хорошо…»

Саша не стал говорить ей, что «эмпата» нашла на месте падения метеорита научная экспедиция. Умолчал и о секретных научных разработках, которые велись вокруг этого камня вот уже четыре года. И не стал вдаваться в подробности как он, молодой лаборант, заснул однажды рядом с камнем, проводя очередные электромагнитные замеры.

«Знаешь, вы можете воскресить наш мир. Всё, что нам нужно - немного вашего внимания. Вы просто впустите нас в уголочек своего сознания. Хотя бы в сны. Мы не будем вам мешать».

«Я сделаю всё, что смогу, милая. В моём мире слишком много плохих людей. Мне нужно всё обдумать. Подожди, хорошо?»

И она ждала. Молча, безропотно. Она даже не спрашивала, кто это - плохие люди. И что это за понятие такое - плохо.

Как же давно это было…

- Обними меня. - Зара протянула руки и улыбнулась.

Она шла навстречу, создавая вокруг цветы, все, какие помнила. От терпкого запаха кружилась голова. Саша принял её в свои объятия, прижался всем телом и только вздохнул.

- Скоро мы будем вместе. Очень скоро. Верь мне.

- Ты приведёшь ещё людей? - встрепенулась она.

- Скоро Мы будем вместе.

Парню показалось, что Зара как-то поникла, и ему стало стыдно. Очень стыдно. Но по-другому он не мог.

Она медленно пошла навстречу гигантской звезде, парень поплёлся следом.

- Почему фермер спалил синюю птицу?

Вопрос девушки застал Сашу врасплох.

- Ну… Не знаю даже. Испугался.

- Чего?

Парень задумался, и несколько минут они шли молча, отмахиваясь от назойливых баххи. Саша очень не любил их, но не мог отказать Заре в этой слабости. К тому же ему очень нравилось смотреть, как она творит их, неведомым образом закручивая тонкими пальчиками воздух.

- А что бы сделал ты? - она повернулась и посмотрела Саше в глаза.

- Я? Я бы наверно… не знаю… такая ответственность. Ну, в смысле, а что, если синяя птица действительно попадёт в плохие руки?

- Но ведь она, эта птица, была у фермера один лишь день. Один. А до этого попадалась кому-то ещё, исполняла желания каких-то других людей. Но мир не перестал существовать от этого. Разве не так?

Так. Всё так. От первого до последнего слова. Саша опустил глаза в поисках хоть какого-нибудь захудалого камешка, но в оплавленном когда-то сверхновой звездой мире совершенно нечего было пинать.

Ему очень хотелось ответить, правильно, справедливо. Но как можно было ей соврать? Нет, только не ей.

- Я бы тогда… - но договорить ему не дали.

Что-то вдруг произошло в окружающем мире, неуловимое, странное, неожиданное… Но Саша понял сразу - его нашли. Он притянул к себе Зару, крепко сжал субтильное тело, повторяя «отпусти, отпусти», но девушка оттолкнула его, резко, сильно.

- Саша… - голос её дрожал. - Умоляю… если ты не можешь, если не получится… просто выпусти её, дай ей улететь. Ведь и так можно, правда?

И он провалился…

Стол ещё сдерживал удары, но времени оставалось всего ничего. Саша вскочил, судорожно натянул джинсы и, схватив камень, бросился к окну. На улице стояли три полицейские машины. Вот дьявол!

- Смирнов! Не дурите, откройте!

Бывший начальник, Гаврилов. Странно, и как его на должности-то оставили после того, как подопечный выкрал «эмпата»?

- Смирнов! Саша…

Парень замер посреди комнаты, судорожно соображая, что же ему делать.

- Саша, - сказал Гаврилов чуть тише, потом за дверью послышались какие-то шушуканья. - Ты же понимаешь - деться тебе некуда. Ну, не дури… открой.

- Я не отдам вам его.

Тяжёлый вздох за дверью.

- Саш… ну ты же нормальный, адекватный парень. Ты же понимаешь, какая это ценность для науки. Только подумай, что это значит для нас. Для всего человечества…

- Это не объект для исследований! Это мир! Это Мой мир! - голос почему-то сорвался на визг. - А вы всё испортите, оскверните, разрушите!

Опять шёпот за дверью, потом громкие, ощутимые удары. Видимо, с ним решили больше не церемониться.

Мысли бились в голове маленькими молоточками. Парень рванулся к окну, потом к двери, опять к окну. Что они сделают с «эмпатом»? Что они с ним, Сашкой, сделают, получив желаемое?

Он бросился к рюкзаку, споткнулся и упал, больно ударившись головой о край кровати. Перевернулся на бок, сжался в комок и заплакал. Не успел… не успел… И он с силой стукнул камнем об пол.

Не отдам. Не заберёте. Защитить. Защитить! Хотя бы память…

Он дотянулся до массивной уродливой вазы, стоящей на тумбочке, и принялся колотить ею по прозрачному камню.

- Саш… Саша! Не смей!

Но это только подстегнуло его.

Камень долго не сдавался, пружиня и отскакивая. Но парень упорно клал его в образовавшуюся на полу выемку и заносил вазу для нового удара. К нему тянулись тонкие, хрупкие руки, в сознании бились миллионы голосов, но Саша гнал наваждение.

Он не замечал боли в разбитых до крови пальцах и не думал, что будет потом, через минуту, две, пять - когда пройдёт состояние аффекта. Слёзы почти не позволяли видеть, поэтому он даже немного удивился, когда его скрутили и оттащили от осколков.

- Эх… ё… - выдал кто-то длинную матерную тираду. - Сволочь ты, Смирнов. Что же ты…

Рядом опустился Гаврилов. Саша повернул голову и увидел, что тот сидит на корточках, обхватив голову, и раскачивается взад-вперёд.

Больше он ничего не видел. Или просто не обращал внимания. Перед глазами была она - Зара. «Прости, моя хорошая. Но так будет лучше. Вы просто не знаете нас, людей».

Его вывели в коридор, поставили лицом к окну. Милиционер, молодой, не старше Саши, щёлкнул позади наручниками.

«Прощай, Зара».

И только тут он подумал о канализации. А ведь можно было… Плечи его мелко затряслись. «Избавитель… себе-то зачем вру? Меня ты тоже не знала, Зара. Это у вас дождь уносил в небо всё самое лучшее. А у нас он прибивает обратно к земле наши жадность, глупость и одиночество».

Он не будет сожалеть о своём поступке. Некому будет сожалеть. Его мир распадался, медленно, но неотвратимо, вслед за миром Зары.

Парень посмотрел на улицу. Большая жирная птица насыщенного синего цвета сидела на полицейской машине и раздирала то ли клювом, то ли пастью сжимаемое в когтях субтильное девичье тельце. Машина стояла на оплавленной горной породе, из-под которой сочились тонкие чёрные струйки. Они поднимались в небо, но никому не было до этого никакого дела.

Никита щёлкнул наручниками, заметил, что плечи задержанного трясутся, и повернулся к Лёшке. Тот покрутил пальцем у виска, тихо бросил:

- Давай, нам ещё обратно добираться.

Никита положил руку на локоть задержанного, развернул его к себе и нечаянно заглянул в глаза.

И ему первый раз в жизни стало по-настоящему страшно.

Шлем Бога

*Когда я проснулся, никого рядом не было…*

- Это называется эффектом присутствия.

У профессора рыжие усы. Они смешно топорщатся каждый раз, когда он говорит.

- У человека два полушария. Левое отвечает за логику, познание окружающей реальности. - Он ловко натягивает на голову Олега сетку, словно шапочку для купания. - Правое же полушарие…

- Смотри, - шепчу Олегу в ухо. - Проводки на сетке - совсем как усы профессора.

Олег передёргивает плечами. Он всегда так делает, стоит ему услышать мой голос. И тихо спрашивает:

- Что - правое?

Профессор смотрит на него несколько секунд удивлённо, видимо забыв уже, о чём разговор.

- Правое полушарие мозга пытается оправдать наше существование, - отвечает, наконец, водрузив поверх сетки шлем. - Мы называем этот прибор Шлемом Бога.

- Ты как адский гонщик, - смеюсь я.

В маленькой комнатушке института лишь кресло да пара компьютеров. Олег лежит, напряжённо вжавшись божественным инструментом в изголовье. Глаза закрыты, но я вижу, как мечется под веками взгляд.

- Нам, людям, необходимо верить, что есть что-то кроме нас. Что-то большее. - Профессор отворачивается к монитору. - И правым своим полушарием мы ищем доказательства, Бога.

- Зачем? - Олег чуть приоткрывает левый глаз, утыкается взглядом в спину профессора.

- Потому что вы - крайне тревожные существа, - отвечаю я. - Вам необходимо ощущение защищённости. Господи… как же всё это глупо.

Олег смотрит на меня, придерживая шлем рукой.

- Неужели ты веришь, что это сработает? - улыбаюсь. А он в ответ лишь пожимает плечами. И в глазах… нет, не усталость от меня, не страх. Что-то другое. Надежда? - На что ты надеешься? Что я от тебя отстану?

- Было бы неплохо.

Профессор оборачивается, но удивление на его лице быстро сменяется пониманием:

- Что он делает? Ваш призрак.

- Сейчас или вообще? - отвечает вопросом на вопрос Олег.

- Ну… допустим, вообще.

- Скажи ему, - смеюсь я, прижавшись к самому потолку. - Скажи про телевизор.

- Он любит смотреть телевизор. - Олег снова закрывает глаза. Ему не нравится видеть меня.

- И что именно? - улыбается профессор, развернувшись к своему клиенту всем корпусом.

- Помехи преимущественно, - пожимает плечами Олег. - Он говорит, что один процент помех - это микроволны, долетевшие до нас от большого взрыва. Он любит заглядывать в прошлое.

- Как любопытно. - Профессор хлопает себя по бёдрам, видимо в поисках записной книжки. - А что он ещё говорит?

- Что вы верите в бесконечность, - продолжаю я, спустившись чуть ниже. - И пытаетесь заполнить ей своё конечное существование.

Олег передаёт мои слова, не открывая глаз. Профессор довольно ухмыляется на это.

- Взять хотя бы гуголплекс. - Я задумчиво потираю подбородок, словно кто-то может оценить мой жест. - В сущности - конечное число. Но количество нолей после единицы таково, что места им в вашей бесконечной вселенной маловато.

Профессор смеётся над словами Олега, от чего последний резко садится в кресле, ладно хоть шлем с головы не срывает.

- Экий у вас ум изворотливый, - поясняет профессор. - Это надо же… так самого себя запутать.

- Ну да, - отвечаю я. - Ну да. И как он всё это объяснит тебе? Что ты сам порождаешь меня от скуки?

Олег ложится обратно, а профессор запускает свою программу и склоняется над клиентом, тихо и вкрадчиво говорит:

- Мы сами заполняем бытиё чем-то сверхъестественным. Чтобы не сойти с ума от одиночества и понимания, что когда-нибудь мы все исчезнем. Шлем действует на определённую часть мозга, вызывая эффект присутствия. Иногда люди могут сделать это и сами, как вы. Я просто хочу доказать, что ваш невидимый друг - лишь плод вашего же воображения. - Он ещё раз проверяет что-то на мониторе, встаёт. - Я покину вас минут на десять. А как вернусь - вы поделитесь своими ощущениями, хорошо?

- Хорошо, - еле слышно отвечает Олег.

Мне не хочется оставаться в комнате, я видел такое уже не раз: и приёмы у психоаналитика, и гипноз, и даже штука вот эта… Всё заканчивается одинаково. Всё всегда заканчивается одним и тем же. Всегда!

Ох, Олег… Я думал, что хоть ты… Ведь ты был единственным, кто попытался пойти на контакт, понять.

И я поднимаюсь выше, вылетаю сквозь крышу. Я за чистоту эксперимента.

Профессор возвращается ровно через десять минут. Надо же, какая пунктуальность. Садится на своё место, жестом просит Олега снять шлем.

- Ну как?

- Вы знаете… - отвечает тот поражённо.

Остальное я могу сказать за него, слово в слово: «Я действительно видел сущностей сейчас. Они были вот здесь. Один даже пытался со мной заговорить. Доктор! Неужели… неужели это всё действительно лишь плод моего разыгравшегося воображения?» И профессор кивнёт на это, с улыбкой спасителя. А Олег откинется на спинку кресла и будет лежать так ещё некоторое время, с облегчением вздыхая, пытаясь до конца поверить, что кошмар закончен.

Так всегда.

- Как у вас всё это началось? - спрашивает профессор, отстёгивая датчики и снимая с головы клиента шлем и сетку.

- Я просто проснулся однажды… никого не было в комнате. Вы знаете, я один живу. Ну как… развёлся полгода тому назад. - Олег смущённо потирает шею, совершенно не понимая, с чего вдруг начал оправдываться. Иногда желание конкретизировать свою мысль играет с ним злую шутку. - Но я явно чувствовал чьё-то присутствие.

- Вы обращались за помощью? - участливо спрашивает дальше профессор.

- Нет, - сознаётся Олег. - Как-то стеснялся. А потом ко мне начал приходить призрак. Он… словно вылупился. Сначала я просто ощущал его, а потом и увидел. Доктор?... А я… я совсем от него избавился? Я больше не увижу его?

- Ну, - улыбается профессор, - я не волшебник, к сожалению. Я просто показал вам, что это всё лишь плод вашего воображения. А уж своё воображение можете победить только вы.

- Но как?

- Просто повторяйте себе, что сами же его придумали. Со временем ваше наваждение исчезнет.

- Спасибо вам. - Олег поднимается и как-то неловко пожимает руку профессора.

- Всего хорошего. - Усы профессора снова ходят ходуном, я еле сдерживаю смех. - Надеюсь, мы больше не увидимся. Ну… вы меня понимаете.

Олег понимает.

* * *

На Земле все как всегда. Фонари светят, влюбленные пары танцуют, трамваи несутся по своим путям. Солнце выгорает, рассыпается сполохами по окнам типовых бетонных домов.

Комнатка у Олега чуть больше конуры. И за что он такие деньги платит? Наблюдаю, как он переодевается в халат, умывается, потом садится на дешевенькую кровать, курит, пристально смотря за начищенное стекло. На улице уже по-октябрьски холодно, собаку не выгонишь. Хотя у Олега нет собаки. Ни собаки, ни жены, ни дома. К таким вот я и прихожу, такие умеют слушать, потому что чем-то на меня похожи. Хотя... кому я вру? Мне просто скучно - вот и прихожу. Давно уже не верю, что кто-то может мне чем-то помочь.

Сажусь на другой край кровати, тоже смотрю в окно. Потом перевожу взгляд на спину Олега.

- А ещё вы смотрите на небо, - говорю тихо.

Олег вздрагивает, но не оборачивается. Правда, уши тоже не затыкает - уже хорошо. Бывало и такое - орали, как полоумные, зажав уши, всё повторяли, что меня нет.

- Вы ждёте весточки из других миров. Но если на небе завтра появится новая звезда, это будет означать лишь одно - до вас наконец-таки добрался её свет. А сама звезда… быть может, её и нет давно. И вы снова получаете весточку из прошлого.

Олег ничего на это не отвечает, слушает молча. За это я ему благодарен.

- Но если вселенная расширяется, если действительно она когда-то взорвалась, а теперь разлетается, то всё должно быть с точностью до наоборот - с каждым днём вы видите всё меньше и меньше звёзд. И со временем останетесь в полном одиночестве. Вот так, - усмехаюсь, пытаясь справиться с нахлынувшей тоской. - Это всё, что нам отмерено. Либо прошлое, либо одиночество.

Олег неожиданно поворачивается. Смотрит на меня так… почти с сочувствием. Без упрёка…

- Что-то случилось в твоём прошлом, да? Поэтому ты постоянно говоришь о нём?

- Да, - соглашаюсь я.

- Что же?

- Что-то.

- В смысле? - не понимает Олег.

- Я не помню. Я пытаюсь вспомнить, пытаюсь услышать в шорохе помех, увидеть в глазах людей. - Перевожу взгляд за окно. - Но у меня ничего не получается.

- Послушай…

- Почему? - перебиваю я его. - Почему ты не поступаешь, как другие? Почему продолжаешь верить в меня? Тебе же наглядно доказали, что я - лишь плод твоего воображения?

Олег отводит глаза.

- Что? - продолжаю. - Думаешь, что я - какой-то твой нерешённый конфликт? Что стоит не гнать меня, а разобраться, и тогда всё встанет на свои места, а я исчезну?

- А это так? - но в голосе нет надежды, только любопытство.

- Если бы всё было так просто… - грустно улыбаюсь я. - Но ты не ответил.

Он мнётся, тянет время, но всё же отвечает:

- Просто осознание того, что ничего больше нет, что я лишь придумываю… - Олег шумно втягивает воздух, и я слышу, как перехватывает от волнения его дыхание. - Это ещё страшнее. Пусть лучше ты будешь. Как доказательство.

Несколько мгновений я не могу ничего ему ответить, сижу, чувствуя, как к глазам подкатывают предательские слёзы. Моё творение, моя личная галлюцинация, придуманная от скуки и одиночества, рассматривает меня, как доказательство своей настоящности. Кто бы мог подумать…

- Я больше не потревожу тебя, - говорю тихо, поднимаясь к потолку. - И это не значит, что ничего нет. Очень даже есть. Вот только… так будет лучше.

- Постой! - вскакивает Олег. - Стой! Пожалуйста!

Но я пропадаю из поля его зрения, устремляюсь ввысь, всё ещё слыша вдогонку:

- Умоляю! У меня к тебе столько вопросов!

Этого я и боялся. Этого я боюсь даже больше, чем зажимания ушей и воплей.

Потому что у меня нет ответов.

* * *

На небе всё как всегда. Звёзды светят, планеты танцуют, кометы летят по своим орбитам, разнося жизнь и смерть - куда что. А я всё сижу, всматриваясь в прошлое, пытаясь вспомнить, что же было тогда? А что ещё важнее - что было до этого? И почему так случилось, что я тут совершенно один?

Сижу миллиарды лет. И кручу в руках свой Шлем Бога, бесконечно заполненный моими иллюзиями, надеясь, что он поможет найти ответ.

Или хотя бы скрасит одиночество.

*Когда я проснулся, никого рядом не было…*

Метрический ветер

Длинные пальцы, которые я когда-то с таким теплом и благоговением сжимал в своих ладонях. Тонкие запястья, обтянутые теперь жёлтой потрескавшейся кожей.

– Ждал?

Мутные глаза совсем рядом с моим лицом. И не понять сразу – видят ли меня? Или ещё есть надежда скрыться, затеряться в лабиринте сновидения? А потом вдруг живые, голубые, с тёмными пятнышками в радужке. Такие, какими я их ещё помню… И хочется крикнуть: «Да, ждал! Да, прости! Я так виноват перед тобой… Искорка…»

Но пальцы уже превращаются в шипы, и она загоняет их мне под кожу, смотрит: долго, испытующе. Ждёт, когда закричу. Но я не могу. Не умею кричать во сне. С губ моих срывается лишь стон, полный сожаления и… да, как ни странно, – всё ещё любви.

Обычный человек проводит в состоянии сна треть своей жизни. Мне повезло немного больше, я могу обойтись часом в сутки. Вынужденные тренировки творят чудеса. Вот только и этот час иногда очень трудно пережить.

Человечество узнало о метрических ветрах, как только выбралось за пределы Млечного пути. До сих пор неизвестно, как и где они появляются – протяжённые участки, длинною в несколько парсек, штрихами дрейфующие сквозь нашу галактику. Количество измерений в них имеет дробное значение. Пространства, в которых невозможно выжить. Особенно если метрическая защита твоего корабля летит ко всем чертям, а защитный костюм лишь один в рабочем состоянии. Один из трёх, входящих в стандартный минимум корабля-челнока, посланного собрать образцы породы на ближайшей пригодной к жизни планете.

Она и тогда смотрела на меня именно так, словно выворачивала душу наизнанку. Ждала моего решения. А я молчал. И мял в руках ткань костюма, некстати думая: как такой тонкий материал может защитить тело от метрического ветра?

– Эдик…

Руки сами потянулись к клапану загрузки. А Искра бросила быстрый взгляд на датчики, прикидывая, когда наш челнок войдёт в полосу дрейфа, и предательским движением языка облизала пересохшие губы.

– Это же я, Эдик…

Она всегда так делала, когда пыталась добиться своего. Я просто млел от этой её мини-игры. «Эдик, принеси мне чаю». И языком по губам. Бог свидетель – я не мог противиться ей в такие моменты… Наверно именно поэтому я расценил её жест, как отчаянную уловку, и решительно нажал на клапан. Костюм послушно пикнул, обволакивая меня надёжным коконом.

– Эдик!

Я и сам не знаю, почему не включил тогда режим «интро», гасящий любые внешние воздействия. Смотрел, как тело Искры трансформируется, плавится, словно мотылёк, прилипший к горящей свече. Как по внутренностям корабля проходят судороги, выворачивающие наизнанку его антигравитационное существо. И ловил звуки: скрежет обшивки, шипение кабелей, крики Искры…

– Я вернусь за тобой!

И тонкие пальцы, сжимающие моё запястье. Это я помню особенно отчётливо. Спасательный челнок выловил меня через три часа.

Прихожу в себя, резко подскакиваю с кровати. Холодный пот? Его нет. Хотя холодно, даже очень, этого не отнять. Иду в ванную, умываюсь. От ночных кошмаров спасает только тёплая проточная вода. Смотрю ли я в зеркало? Нет, не смотрю. И не потому, что не хочу быть похожим на стандартного героя киношной мелодрамы. Просто я больше не смотрюсь в зеркала. Боюсь? Наверно. Боюсь наконец посмотреть себе в глаза – в душу свою заглянуть.

– Эдик… ну что ты? Опять?

У Насти на удивление тёплые и мягкие ладони. Я ловлю их, покрываю поцелуями. Но заглядываю в карие глаза – и снова вижу синеву.

– Прости. Не хотел пугать тебя. Это пройдёт, обязательно пройдёт. Обещаю.

Мы возвращаемся в постель. Она гладит меня по голове, запускает руки в волосы, очень непривычно, по-новому, заботливо…

– Обними меня, – шепчу я, прижимаясь к её груди, пытаясь вплавиться, раствориться… В который раз надеясь, что так не найдёт, оставит в покое.

Только не оставляет. Не оставляю.

Засыпаю с Настиной ладонью в руке. Мельтешит перед глазами. Что-то несвязное, неважное… а потом я опять на кровати, и острое лицо нависает надо мной, изучает невидящими глазами. Одно лишь слово слетает с мёртвых губ:

– Ждал?

Искра теперь на той стороне. Далеко-далеко от меня. Я знаю точно. Но эти знания не помогают, когда она приходит и садится рядом, плотоядно улыбаясь. Готовя мне очередную пытку.

На что я до сих пор надеюсь? Нет, не на её прощение, этого я не заслужил. Просто… если уж сон – отдельное измерение, в котором Искра или застряла, или специально задержалась, то… То может ли быть, что любовь – такое же отдельное измерение? Измерение, в котором я до сих пор ищу её? Чтобы сказать, что никогда и никого так больше не полюблю. Чтобы отдать ей единственный рабочий костюм. Чтобы простить, наконец, самого себя. И перестать бояться зеркал.

Если б только я мог всё изменить… Если б мог вернуться назад и сделать единственно правильный выбор… Я бы тоже приходил к ней во снах. Каждую ночь. Садился бы рядом, устраивал её голову на своих коленях, гладил по волосам. И тихонько шептал всякие нежные глупости.

Тянусь, насколько хватает сил. И… ещё дальше. Сквозь измерения, сминая границы и преграды, пытаясь добраться до той стороны.

– Искорка…

Но снова натыкаюсь на её шипы.

Она ждёт, что я закричу. Но я не могу.

Не умею кричать во сне.

Зона зерна

В руках Аохо восемь камешков разной величины и расцветки. Старец задумчиво трясёт их и кидает в пыль. Жители деревни следят за нехитрыми манипуляциями жреца, боясь проронить хоть слово. А родители очередного мальчишки прижимают своё чадо, пытаясь рассмотреть в сложившемся рисунке его дальнейшую судьбу…

– К чёрту! – ругался падре Себастьян, судорожно раскладывая вещи по вакуумным ячейкам каюты. – Не завидую тебе, Ник. Да чтоб я ещё сюда хоть ногой… лучше уж праведную ссылку на рудники Центавра.

Я сидел тогда на идеально заправленной кровати, теребя в руках Библию. И первый раз в жизни мне казалось, что держу я не священное писание, а какую-то совершенно не нужную в данном мире вещь.

– Что мы несём им, Ник? – продолжал свою тираду Себастьян. – Веру? Истину? Поверь, им это не нужно. – Он устало сел рядом, кинул взгляд на дорогую обложку. – Это не просвещение. Это навязывание, Ник. Пошатнуть основы, надломить… Заставить верить, что это равноценный обмен – мы им бусики стеклянные, а они нам…

А они должны были поделиться богатствами своей планеты.

Судьба очередного отрока решена, родители облегчённо вздыхают. Всматриваюсь в толпу. Кто следующий? Сердце невольно ёкает – к жрецу подводят Локко.

Глубокие чёрные глазищи... они сразу меня покорили. Высокий, нескладный, кожа покрыта оспинами, но глаза… Он отличался от других детей-туземцев. Не пропускал ни одной моей проповеди, слушал внимательно, словно от этого зависела его жизнь.

Они все смотрели на меня одинаково. Изо дня в день мои истины падали в пустоту детских глаз. Почему они приходили? Пытались меня понять? Отлынивали от домашней работы? Или по принуждению взрослых, выступая этаким пактом о перемирии? И только Локко смотрел по-другому. С интересом, с жаждой, с голодом… И вопросы его начинались не с «зачем», а с «как».

– Что такое «День зёрнышка»? – спросил я у жреца пару недель назад.

– Как растёт дерево? – ответил он вопросом на вопрос.

Я лишь пожал плечами.

– Дерево растёт из зоны зерна. Вверх и вниз одновременно. В крону и корни. – Аохо смотрел вдаль, за горизонт, словно действительно видел там что-то. – Так и наш мир. Растёт в пустоту и наполненность. Когда мальчикам исполняется тринадцать лет, они проходят обряд посвящения. Я взвешиваю их души и смотрю, чего там больше – пустоты или наполненности.

– И как же решается их судьба?

– Если мальчик в гармонии – он продолжает жить в деревне. Если пустоты в его душе больше – я беру его в ученики. Но такое встречается крайне редко… Если же в его душе больше наполненности – мы предаём его… – он внимательно посмотрел на меня, будто подыскивая нужное слово, – анафеме.

– О как, – крякнул я. – А что такое наполненность?

– Излишний интерес к этому миру. Например, вы, люди, крайне переполненные существа.

– А что же такое пустота? Бог? – выпалил я.

– Я не знаю, что такое Бог, – ответил старец, поднимаясь с травы.

Ничего не понимаю в камнях, а уж в действиях Аохо тем более. Но вижу, как вытягивается лицо матери Локко, как губы её начинают дрожать.

– Гармония нарушена, – величественно изрекает жрец и кивает двум своим подручным.

Они вырывают Локко из рук матери, в ладони Аохо сам собой появляется нож.

– Стойте! – кричу я, не в силах ещё поверить во всю нелепость и ужас ситуации. – А как же изгнание? Просто отдайте его мне!

– Не изгнание, – спокойно отвечает жрец, словно разжёвывает мне очевидные истины. – Отлучение от нас. Через смерть.

– Отдайте. Его. Мне.

Я достаю бластер. На далёких планетах даже пастырь должен быть вооружён.

– Вы лишь усилите голод друг друга. Вы оба погибнете.

Но Аохо всё же убирает нож, подталкивает Локко в мою сторону.

– Спаси! – шепчет одними губами тот. И почему-то цепляется за руку жреца.

– Локко, идём. Локко!

Мальчик заглядывает Аохо в глаза. Не знаю, что он там видит, но всё же направляется в мою сторону.

Через пару часов с орбиты стартанёт лайнер до Земли. Ещё успею закинуть его туда на шлюпке… Если очень поспешить. Тяну его за руку и слышу за спиной:

– Да будет так. Зло пожирает зло.

В шлюпке я первым делом даю мальчику нормальную одежду. Он неловко стягивает свои обноски, косится на меня. Приходится выйти. Что ж, пока задам курс.

– Ох… – слышу за спиной через несколько минут. – Как красиво…

– Да, сейчас повыше поднимемся, увидишь такую звёздную россыпь…

– Летим туда! Хочу туда!

– Потом обязательно сле…

– Сейчас! Хочу сейчас!

Он неожиданно нависает надо мной глыбой. Господи! Откуда у него нож?!

– Локко, успокойся! Мы не можем сейчас…

Адская боль в животе. Неужели он не понимает, что погибнет без меня? Неужели…

Заглядываю в его чёрные глазища, первый раз пытаюсь рассмотреть там хоть что-то, кроме голода. Голода, который так меня восхищал.

И вижу дерево. Могучее дерево, с пышной кроной, но слабыми корнями.

Переломленное в зоне зерна.