Этого не происходит

1. Конец света

Он не знает, кого в этом винить, и это приводит если не к отчаянию, то к бессильной озлобленности. В то время, когда к нему возвращается рассудок, он любит расставить все для себя по полочкам и давно сделал правильный, на его взгляд, вывод. Свёл все в один клубок ниток.

Он в чем-то провинился. Нет сказки про единственных двух выживших. Есть история — вздрогнувшее небо, космический корабль, разбившийся в лесу, заваленный ветками, ржавый и несчастный. Есть факт — его не замечают. Тогда кто перевязал ему раны? Теория — они с самого начала были перевязаны. Тогда. Просто он не помнит.

Догадка, вернее, вывод — имплантат воспоминаний, вышедший из строя. Все объясняет. Слепую веру в то, что однажды чёрная звезда появится в небе, оно станет алым, расколется молниями на две части, и вокруг все потонет в крике, и он умрет, все умрут. Почему это не знание, а безумие — каждое утро он просыпается, а небо голубое. Идея апокалипсиса совпадает с термином «единственный выживший». И вместо того, чтобы помнить о том, что это его планета погибла, он «знает», что погибнет эта планета.

А раз есть имплантат, значит, есть казнь. Он помнит свою планету, почти помнит — воспоминания падают и кружатся, как снежинки, вальсом. Пейзажи, широкие, золотая листва — и все распадается, сгорает, сморщивается и ветер уносит пепельные хлопья.

Город — серый. Противный. Очень узкий и тесный, по сравнению с воспоминаниями-хлопьями. И ещё он дождливый, дождь капает, холодный и острый, в лужах радужные дорожки закручиваются — бензин… Проверь, есть ли камеры, он знает — они все прячутся под крышами. Город возможностей. Ни украсть, ни найти работу.

Он все равно предпочитает ходить в чёрной худи с капюшоном. Привычка прошлого. Безразличие. Может, и то, и другое. Он может очень громко смеяться и кричать. Это хорошо. Чёткий разум — и нет никакой цели.

Есть что-то пугающее:

Иногда пепел собирается в образ женщины. Он, наверное, был женат — он помнит, они спали вместе. В мозг встревает — «пятнадцать лет». Он не знает, что значат эти «пятнадцать лет», но знает, что однажды он проснулся, повернулся к другой стороне кровати, а она глядела на него мертвыми глазами. Он помнил, как лежал, обнимая её холодное тело, и укачивал, словно убаюкивал. Он не помнит, кто её убил, не знает, или не хочет помнить и знать.

Воспоминание — есть, сердце — пустое. Что-то похожее на страх, легкий, как пух. Как снег. Он терпеть не может снег. Из-за пепла. Белый снег, остывший серый пепел. Дождь стучит по крышам, снег падает бесшумно, пепел — пахнет. Сильно пахнет, и это хуже, чем звуки.

Он идёт поспешным шагом, по улицам среди толпы людей, небо над головой — белое и твёрдое. Люди его обходят, но навряд ли знают, что они его видят, а ему кажется, что он уже давным-давно привык быть невидимкой. Он даже не помнит своего имени. Слово «Эдвард» чужое и бесцветное. Эдвард — это не он, это вывеска, как у магазина.

В толпе мелькает красный шарф. Достаточно протянуть руку и схватить его — и девушка не заметит. И даже если он весь укутается в красное, никто не бросит случайный взгляд. Иногда ему любопытно, иногда даже хочется — затянуть шарф поуже на чужой шее. На шее этой девушки. Красный шарф — красная тряпка. Кровь. «Кто эта, в красном?».

Люди перестают существовать, когда у них нет дыхания и они смотрят мертвыми глазами. И ему почему-то это кажется бесконечно забавным. Он улыбается.

Наверное, это должно пугать и расстраивать.

Наверное, так это у людей.

И иногда ему кажется, что его двое.

Он может закрыть глаза и представить стоящего себя перед собой. Вальяжно опирающегося об облупленный белый косяк дверей его пустой комнаты. С наглой ухмылкой. Очаровательными глазками — он видел себя в зеркале. И тогда он становится одним из них. Людей. Пугается, расстраивается и поспешно уходит прочь от «забавных» мыслей.

Он закрывает глаза. Исчезает улица. Люди, головы, белая твёрдость. Исчезает шарф. Он жмурится, нагибается, хватается за виски.

Следующее — небо становится красным. И падает черный снег. И солнце — солнца нет, только дыра в небе, разорванная, ядовито-жёлтая, покрытая бурыми пятнами.

С неба льётся кислота.

Всё рушится, быстро, мгновенно, легко, осыпается, как лепестки. И люди разрушаются, кубиками. Здания — разбитое печенье, крошатся.

И он кричит.

Он кричит, просит, умоляет — «Послушайте!». Они проходят мимо, они не кричат и не боятся, и он не понимает, он в растерянности. Он хочет бежать, пока небо не рухнуло. Он хочет предупредить всех, даже если небо снова станет голубым или белым. Но его не слушают, не слышат, не хотят. И он кричит, кричит, кричит: «Вы умрете!». Кричит. Но не плачет, хотя безумно страшно.

Ужасно каждое утро думать, что оно станет последним.

Ужасно знать об этом, но быть не услышанным.

И он бежит. Сталкивается с людьми, а они отряхиваются удивленно, не глядят вслед и не хватают за руки, прося успокоится. Не видно красного шарфа. Всё красное, пропитано кровью, ржавчиной, пылью. Вместо воздуха — кислота. Он представляет, как сжимаются, скукоживаются, морщатся легкие. Гнилые яблоки.

Он не знает, куда бежать, и плохо слышит визг машин.

Небо упадёт, разрубит асфальт, наполнит канавы черно-красным. Он хочет побежать в студию, на радио, схватить микрофон и надорвать глотку. Глупые земляне. Им легче умереть, их легче убить, чем оставить смотреть конец света.

Облака обжигают верхушки столбов.

И мысль, как он убивает людей, полна великодушия. Он даже снова улыбается. Бежит, улыбаясь и радуясь своей доброте.

А потом, ему кажется, что он увидел себя. Чёткий, среди темно-оранжевой туманной толпы. Мысль об убийстве холодеет. Ему опять становится страшно. Он глядит на небо и видит, как оно сгорает, как бумага. И он понимает, что может спастись.

Главное — добежать до леса.

Его корабль — раздавленная ореховая скорлупа, похороненная под древними соснами.

Он это очень не вовремя и неудобно вспоминает.

Он винит во всем тёмную звезду. Это она пожрала солнце и его разум. Он винит во всем людей. Они его не замечают. Он для них — инопланетная диковинка. Его бы швырнули на стол хирурга и вкололи тысячу иголок, они бы мучали, он бы вздрагивал от прикосновений, скулил и царапался. Слава науке.

А они его видят только на камерах.

Он хочет жить.

Он ужасно хочет жить.

А мир тонет в смерти.

Он захлёбывается в страхе и повторяет, повторяет сам себе: «Всё погибнет, погибнет». Тошнота. Голова болит — видение? Он не жалеет себя, и даже не знает, что чувствует. А есть ли у него тело и душа? Он — сгусток дрожащей паники. Олицетворение паники. Немой пророк.

Немой, из-за того, что его не слушают.

Новая эмоция — злость. Она ему знакома, как рубашка в его шкафу. Он к ней привык, как к супруге. И, как поцелуй супруги, есть в ней что-то сладкое.

Он всегда улыбается, когда испытывает злость. Улыбается и кричит. Или это не злость, а что-то другое? Страх и злость — любопытная комбинация.

Он обессилено опускается на раскалённый асфальт.

Асфальт не обжигает. Мокрый.

Небо над головой ревет. Ракеты, самолеты, конец света?

Метеоритные дожди. Чёрная пустота, усыпанная гигантской пылью — что это, очередное предсказание?

Если бы он сейчас был адекватным, он бы решил, что это воспоминание. Вполне вероятно, фальшивое. Похоже на фильм. Вполне вероятно, он просто был в космосе. Он не хочет закрывать глаза — тогда все станет чётким.

Наконец, знакомые руки хватают его за плечи. Усаживают, гладят по голове, прижимают к жесткой ткани на груди, и голос всё повторяет — «Не бойся, не бойся». Он прячет улыбку, зарываясь лицом в лацканы пиджака, и в одно мгновение очень хочет поверить, что это всё неправда. Он покорно прислушивается к голосу, заставляя себя немного успокоиться.

Он терпеть не может быть беспомощным.

Он пытается оттолкнуть от себя человека.

— Тебе нужна помощь. Пойдём.

— Нет, — отвечает он, послушно вставая.

Он знает этого человека. Человек его замечает, знает о его существовании. Благословение? Родственник? Он смотрит под ноги, пытаясь спрятать своё лицо. Он думает только о том, что это хорошо, что он рядом. Можно немного не бояться.

2. Фастфуд

Они сидят за столом. Полутемное помещение, широкие коричневые диваны, пахнет фастфудом. Перед ними лежат подносы, на них — картошка и бургеры, он впивается в них глазами.

— Тебе нужно поесть. Я спешу, поэтому… Но ты же не против фастфуда? — голос извиняется.

Он разучился испытывать голод.

Знакомые глаза глядят на него очень сочувственно.

— Эдвард, — прочитывает знакомец вывеску.

— Меня зовут не Эдвард.

— Да? — глаза становятся настороженно-радостными, — Ты вспомнил, своё имя?

— Нет. Но я не Эдвард.

— Правильно. Но мы с тобой решили, что мы будем так тебя называть, разве нет?

— Да, решили. Почему я не могу никого предупредить? — он щурится, припоминая мигрень, — Оно перестанет, когда-нибудь? Перестанет?

— Что перестанет? — не понимает знакомец.

— Видения. Оно же когда-нибудь всё случится, да? Ты не понимаешь. Каждый день… Я просыпаюсь, и думаю, что всё скоро исчезнет, закончится. Ты не понимаешь.

— Я понимаю, — говорит знакомец спокойно.

— Ты можешь сделать так, чтобы оно перестало?

— Мне так жаль, Эдвард. Но ничего не случится, я обещаю. Это уже случилось.

— Случилось?

— Да, мы уже много раз это обсуждали, разве не помнишь?

— Помню, но ты повтори. Пожалуйста. Чтобы оно прекратилось.

— Оно случилось, Эдвард, давно случилось. Наша планета. Мы с тобой — выжившие.

Вот почему он его замечает. Но почему люди его замечают, а «Эдварда» нет?

— Ты не представляешь, какой это кошмар, ты не представляешь, — бормотал он, — Весь мир погибнет, я верю, что погибнет, и никто не хочет услышать и понять. Все живут, двигаются, в неведении.

— Ты болен, Эдвард, ты должен об этом помнить.

— Их надо убить. Я клянусь, их надо убить, их надо спасти, нельзя, чтобы они умерли вместе с Концом Света, это несправедливо. Мы должны с тобой всех их уничтожить, мы должны быть к ним милосердными.

— Эдвард, — он напуган, но привыкший. Рука берет его пальцы. Он их выдергивает, прячет под столом, — Ты болен, — он говорит медленно и утешающе, как маленькому ребёнку. — Ничего не будет. Я тебе обещаю. Это пройдёт.

— Мне страшно.

— Я знаю. Я заглянул тебе в голову, я знаю.

«Эдварду» кажется, что он любит его. Наверное, он его брат.

Это надо выяснить.

Знакомец смотрит на него, как на беспомощного.

За это хочется ударить.

Это неправильно. Так не у людей. Он видит себя, наглую усмешку, уродующую лицо. Наверное, «другой» имеет другое лицо — чистое и светлое. Он поспешно зажмуривается. Ударить не становится плохой идей, но теперь она сияет более тускло — без радости и ощущения справедливости.

— Кто ты? Ты всегда приходишь.

— Ты меня помнишь.

Какой уклончивый ответ.

Всё становится тихим, спокойным и ясным. Голова раскалывается, ему душно. Он поднимает глаза, и понимает, что он находится в ресторане быстрого питания, чистом, аккуратном и темном, что диван — коричневый и довольно удобный, что у обслуживающего персонала красные кепки и фартуки, и перед ним сидит Ре.

На самом деле, у Ре другое, непроизносимое имя, но «Ре» намного лаконичней. Оно короткое. Звонкое, понятное. Вторая нота в гамме до-мажор.

Ещё он вспоминает (осознаёт) следующее:

Ре все замечают. Причина — неясна. Они с ним одного племени и единственные выжившие, если подстроится под реальность поломанного имплантанта. Ре нельзя верить, когда он говорит о прошлом, ведь, скорее всего, его воспоминания — тоже программа. Исправная. Он, «Эдвард», ему в этом завидует. Ре о нем заботится, часто приходит в его пустую квартиру с тяжелыми сумками. Ре носит пиджаки и в них он выглядит неформально. У Ре есть своя семья, Ре пользуется уважением и его любят. «Эдвард» вспоминает, что ему очень нравится Ре.

Ре не любит, если какао слишком сладкий.

Ре любит есть мороженные ягоды из стакана.

Ре умеет успокаивать и бесит своим бесконечным сочувствием.

«Эдвард» хватает его за рукава пиджака и некоторые время просто смотрит глаза в глаза. «Мне так жаль» — читается в них. Отвратительно.

При этом, он любит Ре. И не из-за безысходности. Он тихо говорит «Спасибо». Потому что должен. Так у людей. Ре давно смирился и стал почти человеком. Ему приятно. У него большие старые глаза, лицо — молодое. В глазах тоже — благодарность.

Он старается заставить себя немного поесть.

3. Замороженные ягоды

Он лежит в своей пустой комнате на кровати. Изо всех сил пытается не смотреть в окно. В окне видно небо, и он знает, что скоро оно снова станет разрываться и падать. Надо отвернуться к стене. Стена — серая, её покрыли морщины трещин. Он водит по ним пальцем. Небо хрустнуло, потрескалось молнией. Потолок — темно-белый, на нем зелёные пятна, как озёра на картах. Нельзя смотреть в окно. На стекло польётся кровавый дождь, чёрные угли будут барабанить по стеклу.

Ему не страшно.

Наверное.

Иногда он пытается вспомнить. Нет, он всегда пытается вспомнить. Пока он различает голоса, своё лицо в зеркале, пока стена остаётся прохладной, и пока мысли ровные, как магистраль, он пытается вспомнить. Правду, ложь — он хочет собрать картинку.

Нужна вера. Вера держит на плаву. Вера — соломинка, скользкая, тонкая, но крепкая, больно вонзается в ладонь. Ему нужно за что-то уцепиться.

Иногда он думает, что правда скрыта, чтобы не причинить ему боль. Но он имеет право причинять себе боль. Он теряется. Правда может ударить. Ему не страшна боль. Ему не страшна правда. Ему не страшна ложь. Они все — с одинаковыми лицами. Он их не различает, он равнодушен. Ему нужна логика, а не пустота.

Желание слабее действительности.

Иногда он думает (помнит), что он ненавидит Ре. Но не помня (не зная) причину, он испытывает…

Ненависть, любовь — один привкус.

Трещина на стене расцвела деревом, на пальце — белая царапина.

От любви и ненависти одинаково кипит кровь и стучит сердце. Обе свергают вершины. От любви хочется плакать сладкими слезами.

Трещина заканчивается, шершавая прохлада.

У ненависти слёзы горькие.

Он признаёт поражение и даёт себе свободу: ему от неистинности чувств хуже не станет. Ненависть, бывает, опустошает, выедает все нутро. От любви немного тепло, греет руки, как дыхание. Ре — его друг. Он может с ним сидеть, его тревожить, будить, спасать. Порой он даже можно попросить что-то.

Как сейчас.

Окно издевается своей обыкновенностью. Оно привлекает взгляд миролюбием. От неба исходит свет, бледно-голубой, слабый и хрупкий. Видны прямоугольники домов и тонкие линии антенн. Он сжимает челюсти — нельзя. Зажмуривается, пытаясь вспомнить хотя бы имя. Виски реагируют тупой болью. Мозг ищет имя. Но всплывает только дурацкое и неправильное «Эдвард». Он просит дать настоящее имя, умоляет. А видит абсолютно бездушное «Эдвард», а потом приходит знакомая мигрень. Боль — это всё, что честно в его мире.

Иногда ему кажется, что его просто нет, он растворяется, рассыпается в воздухе и от него ничего не остаётся — только пыль и пустая квартира. Иногда ему кажется, что ничего не происходит, и что он лежит на кровати, обернётся и увидит свою женщину, живую, с сияющими глазами и неуверенной улыбкой и обнимет её. Иногда он думает, что не знает, любил ли её по-настоящему или просто ценил, как украшение, приятный бонус в забытой жизни. И ещё он думает, как это несправедливо — она мертва, весь мир — живет.

Ему трудно ждать. Ужасно трудно ждать и бессознательно удерживать ускользающий разум.

Он протягивает руку и берет с тумбочки телефон.

Короткие гудки. Голос Ре:

— Алло, Эдвард?

Он морщится. Опять «Эдвард».

— Ты можешь прийти? — спрашивает он, поворачиваясь на спину и старается никуда не смотреть.

— Что с тобой?

— У меня голова болит.

— Мне очень жаль.

— Оно скоро опять начнётся, я знаю. Я смотрю в окно и жду, пока оно снова… Начнётся. Ты придёшь? Я совсем один. Я когда-нибудь перестану быть один, Ре?

Он не слышит ответа, но знает — лицо Ре осунулось и взгляд опять выражает щенячью жалость, а губы дрожат, отказываясь сказать что-то. На фоне он слышит разговоры и различает женский голос. Всё ясно. Губы вздрагивают в усмешке. Он закрывает глаза, чтобы не видеть царапин и пятен на потолке.

— Ты знаешь мое имя? Ты ведь его знаешь, неправда ли, Ре? — спрашивает он.

— Эдвард, я…

— У тебя другие планы, ведь так?

— Я скоро приду, Эдвард.

— Бежишь, как собачка, по любому моему зову.

— Я приду, Эдвард. Кому-то надо быть рядом с тобой.

У Ре слишком глубокое сочувствие. Он к нему испытывает жалость, как к брошенному младенцу. Это злит. Он бросает трубку.

Он закрывает глаза и представляет приятное: как он кому-то сворачивает шею. Это не должно быть правильным. Наверное, это воспоминание. Может быть, он убил кого-то? Вспоминается женщина с мертвыми глазами. Он не может быть убийцей, потому что он злится. Тогда почему приятное? Плевать на правильное. Его самого не существует.

Он сжимает губы. Пытается о чем-то думать. О красоте. Красота — это спокойное небо. Красота — это та самая мертвая женщина. Когда он жива, смеётся и расчесывает свои (светлые? темные?) волосы. Красота — это золотая, серебристая листва планеты, которой (неправда!) уже нет.

Ещё ему кажется, что его собственное имя было красивым.

Красота есть в смерти мира, в самой его концепции и то, что бывает после — тишина. Иногда, все словно возвращается на круги своя, но при этом ты знаешь, что уже ничего не будет, как вчера. Возвращаются дожди, пустыни, песок, воздух, иногда — растения и птицы. А ничего другого больше нет. Мир дышит, но он неживой. Да, в этом определенно есть своя прелесть.

Иногда он подходит к людям на улице, хватает за воротник, за галстук, и смотрит в потерянное, бесцветное, абсолютно равнодушное лицо. Впивается в него глазами, прикасается лбом к его лбу и рычит: «Помни! Помни!». Человек вырывается, недоумевает, слегка паникует.

— Вы видите меня? — спрашивает он.

— Вижу.

— А сейчас? — он отпускает и делает шаг назад.

Человек стоит, моргая, глядя на то, что за спиной «Эдварда», и молча уходит, мгновенно забывая о встрече.

Иногда он также подходит к кому-то, и впивается в губы, крадет ожерелье, один раз разодрал кому-то плечо. А едва он отойдёт — девушка плачет, а потом озирается по сторонам и спрашивает у себя коротко «А почему я плачу? А почему горят губы? Неужели я потеряла что-то? Когда я ударилась?» — и уходит, вытирая рукавом беспричинные слёзы. Даже в скором времени вспоминает хорошую причину и забывает об этом.

Иногда он следит за людьми, ходит по пятам, сидит по ночам на их кровати и хватает за ноги, когда они просыпаются. Иногда он смотрит с ними телевизор в гостиной и съедает половину их чипсов. Оставляет включённым телевизор и свет, умывается их водой. Несколько раз даже переночевал.

И наверное, в этом городе многие верят в призраков.

Но он никого не убивал. Хотел, издевался, делал немного больно и прятался — но не убивал. Значит, преступление — не та причина, по которой он может быть здесь. На этой Земле. Значит, его «приятные» фантазии — просто легкое сумасшествие.

Земле не хватает конца света. Легкого, не уничтожающего. Чтобы припугнуть людей. Глупых, неловких и жалких.

А когда он наступает — не настоящий, конечно, то ему так не кажется, ему становится страшно за эту жалкую планету, за свою жизнь, за кипящее небо и это естественно. Он немного это помнит, так, ощущение, намеки, впечатления. Наверное, он все-таки ищет причину кого-то убить. Наверное, он хочет отомстить. Отплатить миру, за свою незначительность и за смерть женщины, которую он не помнит. Не помнит, кто убил, как, и за что. Но знает одно — несправедливо. Он бы всех их убил, но очень бы сочувствовал — в конце концов, у него есть же сердце…

Он лежит, повернувшись к стене, сжавшись, схватившись за голову, когда тёплая рука прикасается к его плечу.

— Ре, — произносит он.

«До-Ре-Ми» — отзывается мозг.

— Это я, — отвечает Ре, — Я пришёл. Я здесь, если что, я тебе помогу, тебе не будет страшно.

— Как собака. Приходишь, по моему зову, — повторяет он.

«Это мне нравится» — добавляет он про себя.

— Только мы вдвоём остались, — объяснят Ре уже известное, оправдывается.

Он поворачивает своё лицо и видит, что Ре на него не смотрит. Он сидит на краю кровати, упираясь руками в колени, провалившись в мысли. Молчит.

Он садится и облокачивается затылком об такую твёрдую, прохладную стену.

— Ты помнишь, — говорит Ре, — Мы были друзьями.

— Я пришёл к этому выводу. Мне не надо помнить.

— Ты не помнишь, как мы играли вместе? Ты и я.

— Нет, но я верю в нашу дружбу.

Он не хочет сейчас признаваться, что на самом деле, скорее всего, он его ненавидит. И он вдруг понимает, что злится.

Он хватает Ре за затылок, больно, за волосы, и поворачивает его лицо к себе. Внутри вспыхивает. Тот смотрит на него и ему вдруг становится жутко — в лице Ре какая-то странная покорность, или смирение, нет изумления или насупленных бровей. За это хочется ударить. Он ещё стягивает его волосы. Ре морщится.

— Ты ведь помнишь мое имя. Ты что-то помнишь, да? — произносит он сквозь зубы. — Почему ты мне не скажешь, а?

— Я тебе помогаю, как могу, — произносит Ре.

— Нет, ты слушай! Слушай! Слушай… — он на миг теряется, но снова щурится, злобно, скрывая улыбку, — Впусти меня в свою голову. Расскажи мне всё. Что произошло, расскажи.

— Нет.

— Я приказываю. Я умоляю, я прошу.

— Извини. Но нет. Я не могу.

— Я убью тебя.

— Нет.

— Ты знаешь, что со мной произошло.

— Нет.

— Скажи хотя бы мое имя!

— Нет.

— Почему? — он сжимает кулак, держащий Ре за волосы, — Почему ты мне не скажешь?

Но Ре молчит. Морщится, страдает, но молчит.

Он отпускает его, сразу. Ложится снова на кровать, поворачивается спиной. Ре сидит, где сидел. Он чувствует — Ре не отрывает взгляд. Как всегда, полный грусти и невыносимого сочувствия.

— Это ведь неправда, — тихо произносит «Эдвард». — Нет никакой уничтоженной планеты. Это как мой апокалипсис. Это неправда, я знаю, я догадался.

— Почему ты так думаешь?

— Я знаю.

— А.

Губы «Эдварда» дрожат.

— Почему ты не удивился? Почему не злишься? Я сделал тебе больно.

Молчание.

— Почему?! — почти кричит он.

— Я тебя прощаю, — говорит Ре, но не грустно, не милосердно.

С безразличием.

Это его имидж — злость, сумасшествие? Это такой, какой он есть, его нутро? Нет сил думать, решать. Да и желания.

За что Ре сидит с ним? За что он слышит его шаги, шум из кухни, как открывается холодильник? Из жалости? Из-за долга? Из-за боязни одиночества? Но Ре не одинок. У него кольцо на пальце, женский голос в трубке, улыбки, взгляды, пожимания рук. Из-за его доброты? Но это нечестно — быть настолько добрым. Нечестно, пакостно, омерзительно. Ре добр и жесток, умалчивая обо всем. Почему он сказал «я прощаю» таким голосом, будто имел право делать одолжение? В висках — боль. «Это больно», думает он, зажмурившись. «Слушай! Слушай!» — взывает он в свой мозг. Заставляет разум протиснутся. Достигнуть сознания, похороненных воспоминаний. К горлу подступает тошнота, ему кажется, что в его голове взорвалась вся Вселенная. «Слушай! Слушай!». «Спасение!» в отчаянии кричит разум и пепел собирается в картинку — он крепко держит Ре на руках. Ре в его руках — беспомощный. Боль отступает (или уменьшается), когда он открывает глаза и обнаруживает, что тяжело дышит. Он доволен, как после долгого бега. Хоть какое-то удовлетворение.

Он знает, что Ре сейчас сидит и ест замороженные ягоды из стакана. «Эдвард» их никогда не просит себе. И почему-то от мысли того, как Ре сидит на кухонном неудобном табурете, скрючившись, ест ягоды и его пальцы становятся синими или красными от сока, от этой мысли приходит призрак, призрак спокойствия.

Квартира маленькая, его всюду будет слышно.

— Я спас тебя? Скажи хотя бы это, это правда, что я вспомнил, я спас тебя? — спрашивает он и замечает, что его голос надорвался.

— Да, ты спас меня, — доносится из кухни.

— Поэтому ты меня прощаешь?

Молчание. Ожидаемое, надоевшее, привычное.

— Это ты перевязал мне раны, когда мы упали? Мы были на одном корабле, да?

Если даже Ре верит в неправду (или делает вид, что верит), она может подсказать истину. Неправда — всегда всего лишь искажённая истина.

— Да. Это я.

— Хорошо.

Он думает и добавляет:

— Спасибо.

Для него противоестественно благодарить, по крайней мере вслух, но здесь это кажется уместным. И пока Ре сидит и ест ягоды, то момент кажется тонким, хрупким и хочется, чтобы Ре немного улыбнулся.

Ведь это так — у людей.

Для людей это что-то обычное, простое. Порой даже невесомое. Благодарность.

Он представляет его улыбку. Наверное, её представление вызывает тепло. Оазис спасения, стабильности.

Потом он понимает, что начался конец света.

И ему страшно.

Мир наполнен страхом и пробудившимся чувством вины. Откуда пробудившимся? Почему? Он сваливает вину на чёрную звезду в небе. Он ищет причины и находит сожжённые, изуродованные трупы. Чьи они? Вина сжимает его голову и изношенное сердце железными обручами. Рвёт их до мяса.

В проеме дверей появляется высокий человек в пиджаке. Он смотрит на него с улыбкой, но она мгновенно становится ненастоящей. Резиновой, нарисованной. И от этого становится ещё хуже. В голове клубится горький едкий дым — дым от тел.

Он плачет и просит человека убить его поскорее — ведь именно за этим он пришёл сюда.

Он хочет сказать, что не виноват в конце света и вспоминает разбитые спутники. В ушах шум и трепет ветра. Шёпот на непонятном языке. А небо разрывается и облака бешено мечутся. Шёпот усиливается до неразборчивого шипящего грохота, усиливается боль вины, усиливается страх — и он искренне не понимает, удивляется, умоляет об ответе — почему?

Он сидит, уткнувшись лицом в колени и сходит с ума. Ещё больше сходит с ума, под вопль мира в агонии и агонии неизвестных и страшных людей без кожи и с осыпающимися костями. Он ждёт, надеется, спрашивает мужчину, когда это все закончится. Просит поторопится и наконец закончить это, но повторяет — его никогда не слушали, не слышали, разве он виноват? Он их спасал может быть, от кошмара. Почему же совесть терзает его? Он надеется (и ему из-за этого очень страшно), что его сердце не выдержит. Лопнет. Сквозь него, пытаясь поджечь, несётся вихрь и он вдыхает искры огня. Он обнимает колени и умоляет (наверное, вслух), чтобы это все закончилось, кануло во тьму, в пропасть, сгорело и превратилось в невинный белый пепел, лучше пепел, чем падающее небо.

Мужчина подходит к нему и его лицо очень грустное.

Он различает запах холода и ягод.

— Это прекратится когда-нибудь? — спрашивает он и его голос звучит непозволительно жалобно.

— Хорошо.

Он чувствует, как холодные пальцы прикасаются к воспалённым вискам. Потом — рука осторожно убирает его руку и прикасается к груди. Его сердце внезапно становится тихим и медленным. Секунда — и все наконец померкло перед глазами.

Он засыпает. Ре подхватывает его и укладывает его голову на подушку.

Ре сидит на кровати возле [не-Эдварда], и молчит, трёт грязные ладони и мечтает опустить пальцы в тёплую воду. Его тело дрожит и он кутается в свой пиджак — после замороженных ягод всегда холодно и надо выпить чай. Тихо, дрожащее дыхание [не-Эдварда]. Тут даже нет часов, не хватает тиканья, только приглушённый шум улицы и жужжание мух. Тишина кажется такой желанной и мирной после его криков.

В глазах Ре — усталость.

4. Красный шарф

Это она — девушка с красным шарфом. А он ещё мечтал придушить её. Ошибка незнания. Для себя он назвал её «девочка с рентгеновскими глазами» — слышал такое в песне. Она смотрит на него понимающе и улыбается:

— А я вас вижу.

Она его заметила.

В кафе горит яркий свет, из-за чего всё становится слишком чётким и безликим. Белые пятна света на столах. Он взял поднос, прошёл на кухню. Там все подчинено заученному ритму ножей, шипения и вздохам огня, повара суетятся и раздражаются друг на друга, кто-то роняет посуду, и никто не останавливается и не просит строгим голосом выйти — и это очень и очень правильно. Он берет себе нужное количество рыбы и фри. Не слишком много, обычная порция. Садится он в углу, самом дальнем и темном — и нет, не потому, что заслуживает. Подальше от окна и дверей — во время конца света они первые разбиваются и на них брызгает красное.

А потом чья-то рука положила ему на поднос чек.

— Я за вас заплатила.

А это совсем, совсем, абсолютно и возмутительно неправильно.

Он поднимает глаза и красный шарф — первое, что он видит.

— И вы удивлены? — спрашивает девушка и опускается на диван напротив.

Она убирает волосы за ухо, улыбается и пронизывает своими неправильными, рентгеновскими глазами.

— Да. Вы меня видите?

— Но вы ведь не невидимка, почему бы я вас не видела? Я увидела, вы не заплатили. Наверное, у вас нет денег. Вы так спокойно сели…

Она лезет не в своё дело, но на мгновение ему становится на это абсолютно плевать.

— Вы меня видите! — смеётся он. Он вскакивает, радостно провозглашает: — Я существую, меня видят!

Но никто даже не вздрагивает от его голоса. Он пронёсся над ними беззвучным шепотом сквозняка.

У него сразу портится настроение и он резко опускается на место. И даже пропадает аппетит. Он грубо, брезгливо морщась, отталкивает от себя поднос. Он не смотрит на то, что девушка выглядит растерянной.

— Меня не видят, — говорит он злобно, — Ты что, инопланетянка, да? Ты оттуда же, откуда и я?

— Я не оттуда, откуда вы, — произносит она тихо, — А вы инопланетянин?

— Это же очевидно. Ох да, я забыл, вы же люди.

— Я вас заметила, — вздохнула она и посмотрела (опять! Да что же это такое?) на него сочувственно. — Потому что я всех и всё всегда замечаю.

— Вот как, — он берет картошку.

— Oui. Но, раз уж так… Меня зовут Лия. А вас? — она премило (что раздражает ужасно) улыбается ему.

У неё строгие черты лица и темные волосы.

Она одета скромно, так, как в старых фильмах. Он их видел у кого-то, когда «гостил».

Она совершенно невыносимо, откровенно живо его разглядывает.

Когда ещё доведётся говорить с кем-то, кроме Ре? Он сжимает челюсти, чтобы не впустить надежду или неуместную радость.

— Я не знаю, — признаётся он.

— Не знаете, как вас зовут?

— Нет.

— А как вас называют? У вас есть кто-то, кто вас как-то называет?

— Неужели тебе есть до этого дело? — он вздыхает и говорит ненавистное: — Эдвард.

— Хорошее имя.

— Это не имя. Меня зовут не Эдвард, и я терпеть не могу его, но мне приходится.

— А почему бы вам не взять другое имя?

— Одно из ваших, земных имён? — говорит он с отвращением.

— Если вам не нравятся земные имена, вы можете взять себе просто слово, прозвище.

«До-Ре-Ми» — звучит в голове ненавязчиво.

— Может быть.

— И кто вас так назвал, не спросив?

— Не знаю. Я ничего не знаю, — он морщится, схватившись за голову. — Мне больно и я терпеть не могу, когда кто-то заставляет меня вспоминать.

— Вы простите меня. Я тоже многое о себе не знаю. Я сама… Я, наверное, из другой планеты. Я вас заметила, когда другие не замечают. Разве это не здорово?

Он морщится, жмурится, злится, продолжая держаться за голову. Он хочет оттолкнуть её, сорвать и уничтожить этот проклятый вечный красный шарф, выгнать, выжить — единственного человека, который его слышит, за то, что она заставляет боль сжимать тиски. Никто не имеет права делать ему больно. Когда-то кому-то обязательно придётся заплатить, за то, что сделал ему больно.

— Что тебе от меня нужно, дорогуша? Делать тебе нечего?

Глаза Лии становятся темными и она смотрит на него строго. Без сочувствия, но и без сердитости.

— И вы очень грубы со мной, — произносит она медленно. — Я вам сказала, что я не с Земли и даже если, вы не имеете права говорить мне такое. Да, я заметила вас и заинтересовалась, потому что замечаю всё, и даже вас — когда вас не заметили. Я трачу на вас время, потому что могу. И очень жаль, что вы злитесь, когда к вам проявляют доброту.

Пока она говорит, он все внимательно обдумывает. Конечно, это его имидж — сумасшествие и ненависть ко всему миру, и раз это только имидж, оболочка, маска — что угодно, кроме искренности, раз он никак не поймёт собственную сущность, не знает, где его выдумка, а где его правда, ничто не мешает ему проявить то, что люди называют дружелюбием. Он вспоминает Ре, его улыбку и радостные старые глаза на молодом лице — такие грустные глаза, и так часто они бывают счастливыми. Ничто не мешает сделать усилие и нацепить миролюбивость. Он один, бессовестно одинок, и эта девчушка, с таким спокойным лицом, так невозмутимо его отчитывающая может спасти его от неминуемого падения в пропасть. Он и так держится за край двумя пальцами.

Наверное, в конце концов, он этого заслуживает. Он всего заслуживает. И в этом виноваты чёрная звезда и разбитые корабли, что он лишён элементарных благ.

Он улыбается и надеется, что его взгляд мягкий. Фальшивая теплота, как от светодиода. А затем говорит самую ложную вещь на свете:

— Простите меня.

А затем говорит правду:

— Я не привык говорить с людьми. И я понятия не имею, что от них ожидать, — он усмехается, — Вы, конечно, можете расстроится. Я знаю, что люди… Что для людей нормально испытывать сочувствие.

— И что, для вашей расы — это ненормально?

— Ре испытывает сочувствие. Наверное, это и для нас нормально. Но он слишком много времени проводит среди людей, души в них не чает, а они — в нем. Я уже и не отличаю. Очень жаль, — он театрально подкатывает глаза, — Сочувствие делает вас всех трусами.

— У вас глаза грустные. Я знаю, что вы говорите не то, что думаете, сочувствие — это удел смелых. Благодаря ему вы можете быть немного счастливы. Я уверена, что вы испытываете сочувствие.

— Я не знаю, милочка.

И тут он сам не знает, лжёт ли или говорит истину:

— Мне бы хотелось испытывать сочувствие.

Лия улыбается, наверное, радуется возможности поучить.

Люди гораздо более предсказуемые, чем он все время ожидает.

— Сочувствие — это то, что заложено, то, что делает нас людьми. Вот вам больно. Значит, вы понимаете, какого это, когда другому больно. Вы можете представить. Вы когда-нибудь чувствовали себя виноватым, когда причинили кому-то боль?

Он на секунду сердится. Или приходит в отчаяние? Обрывки ощущений, где-то на краю сознания, жгут, как сигареты. Что-то вспоминается, то, что такое «вина» — тяжелое и ужасное слово. Мерзкое слово. От него противно щиплет в носу и болят глаза, и все норовит обрушится, уничтожить — не мир, а его, превратить в убогую точку, лезвия, рвущие душу, его собственные лезвия — откуда он это знает? Он поджимает губы и говорит, почти яростно:

— Да. И что?

— Значит, у вас есть сердце. А значит, и сочувствие.

— Значит, я такой же, как все? Это ты имеешь в виду?

— Нет. В этом есть разве что-то плохое?

— Быть так похожими на вас?

— Да.

Он унимает свою ненависть.

— Нет.

— Вы очень несчастны, я это вижу. Сколько вам лет?

— Не знаю.

— У вас седые волосы, а лицо… Оно не старое… Вы побледнели.

Тупая боль вонзается в виски. Кривая, хрупкая, дрожащая улыбка на губах.

— Ох, люди. Все время надеетесь на хорошее, на то, что в каждом существе будет доброта, на то, что в каждом существе есть что-то человеческое. И какое отчаяние вас охватывает, когда вы обнаруживаете, что этого ничего нет?

— И вы хотите сказать, что вы…

— Нет.

Он усмехается, но ему совсем не весело.

— Я очень сильно похож на вас. Или вы, люди, походите на меня. Наверное, оно и к лучшему. Наверное, доброта бывает… К лучшему. Я все время путаюсь.

Он не знает, честен он сейчас или притворяется. И думать об этом не хочется. Он просто говорит, слова сами льются, вдруг такие свободные, безудержные и мысли — как у пьяного, кажутся такими ясными, но при этом скрыты полупрозрачной пеленой.

— Вы простите меня. Хотите, я вам придумаю хорошее имя?

Он поднимает на неё взгляд. И в нем — внезапно — сияет что-то, похожее не то на благодарность, не то на симпатию.

— Я вас назову… — она задумывается, чуть чуть склоняет голову набок и поднимает взгляд вверх (это так похоже на него, и он находит это совершенно очаровательным), — Декувер.

— Декувер?

— Да. «Найденный, открытие». Вам нравится?

— Мне нравится значение, — говорит он, а сам думает, насколько же непривлекательный человеческий язык.

Но почему-то он думает, что не так уж и плохо наблюдать, как эти неловкие земляне радуются такой мелочи.

А затем происходит странное.

Абсолютно против его воли вырывается улыбка, и не грустная, не снисходительная (как он надеялся), а благодарная. Наверное, он сам придумал себе, что испытывает это чувство.

—C’est super. Видите, вам хорошо от моего сочувствия, — Лия смеётся.

И снова он находит это абсолютно очаровательным.

Он старается думать, что это из-за того, что она женщина. Женщины могут быть очень приятными. А он не из тех, кто отказывается от наслаждения.

Он улыбается, в его лице — ни капли горя и желчи.

И Лия находит это если не прекрасным, то очень милым.

5. Какао

Ре почему-то очень расстраивается, когда узнаёт, что (не Эдвард!) Декувер познакомился с девушкой с красным шарфом. Декувер впервые увлечённо что-то рассказывает Ре, впервые они не молчат или ссорятся, или успокаиваются, и оба сидят на кухне с подранными обоями на стенах.

Холодильник бежевый. Закрыт. Стол — голый, светло-коричневый, потертый, а дырявые обои, впрочем, выглядят как узоры. В этом есть что-то панковское, думает Декувер и хочет улыбнуться. Делает он это про себя, потому что не хочет показывать, что за короткий промежуток времени гораздо лучше узнал людей. Ре сидит напротив него, в своём обычном костюме, в котором он выглядит естественно неформальным. Скорее всего, из-за прически, может, из-за позы (почти как обезьяна, что забавно, учитывая как часто с ними сравниваются люди), ест мороженные ягоды из стакана, глядя в чашку с какао на столе. Декувер думает, что Ре, в общем-то красивый — и таковым его делает несовершенство его лица. Из-за большого рта, но больших глаз, из-за густых волос, но оттопыренных ушей, из-за интересных бровей, но большого лба — он привлекателен. Это мысли Лии. Это её мнение. И Декувер считает, что она права. Мало того — он всегда знал, что Ре привлекателен именно из-за неправильной правильности.

Декувер помнит о конце света и ждёт его. Мечтает прогнать разговором. Разговор ожидается тяжелым.

Они с Лией много встречаются. Он ей ещё не сказал, пока не сказал, что он сумасшедший. Он успевает обычно уйти до конца света. Иногда все же происходят встречи с самим собой — тогда он торопится. Он научился определять приближение апокалипсиса — сердце выстукивает другой ритм и небо чуть-чуть краснеет.

Благодаря его незаметности, он водит её по интересным местам и пару раз бесплатно в кино. Она отказывается делать так ещё раз — но он знает, что ей весело, она так смеялась и даже поцеловала его в щеку во время фильма. Они прошли в здание «Солнца», высокое, с зелёными буквами и узнали, что там только скучные офисы и очень вкусный кофе. Декувер запомнил запах её духов и купил ей те, что похожи — не украл, купил. А она обрадовалась, как ребёнок пирожному.

Декувер узнал, что ей нравится. А ей нравится запах спичек (поэтому по вечерам в темноте, он зажигает их и они наблюдают, пока она не потухнет), приглушённые голоса телевизора, как краснеет солнце на закате (поэтому он терпит, сжимая губы и изображая улыбку), как цветёт вишня (поэтому он купил ей крем с их запахом), солнечные пятна на асфальте под деревом (поэтому в солнечный день обязательно надо сходить в парк), дома, строгие башни и старость (поэтому они так часто гуляют по городу и заходят в антикварные магазины).

Она хотела научить его сочувствию. Научила человеческой радости. Она для него — украшение в жизни, как мармелад, как какао, как музыка.

Или это потому, что она женщина?

— В чем дело? — наконец не выдерживает Декувер, — Что тебе не нравится? То, что ты не единственный, кто меня замечает? Ох, Ре-Ре-Ре, — словно клавишу нажимает, — Неужели ты ревнуешь?

— Нет, Эдвард, — говорит он печальным голосом.

— Я не Эдвард! А Декувер!

— Хорошо, Декувер.

Декувер нагибается к нему, смотрит в его лицо.

— Повтори, — просит он.

— Декувер, — послушно повторяет Ре.

Декувер выпрямляется и довольно кружится вокруг собственной оси, прежде, чем усесться на стул.

— Мне это нравится. Намного больше нравится. Всегда называй меня только так. Мне приятно слышать, как ты произносишь мое новое имя.

Ре становится ещё мрачнее.

— Да в чем дело! — Декувер расстраивается и из-за этого его лицо становится злым. — Чем тебе не нравится то, что я наконец нашёл того, кто меня слышит и видит?

— Ты, — произносит Ре, — Ты мне в этом не нравишься.

— А что я? Ты же так мечтал, чтобы я стал похожим на твоих драгоценных людей! Ты же так обо мне заботился и говорил… Я не помню, что именно, но ты всегда мне что-то говоришь. И теперь, смотри — я улыбаюсь. Я радуюсь. Я хожу на свидания, я не мечтаю о том, что люди считают неправильным. Я становлюсь похожим на них, разве нет?

— Увы, — Ре отодвигает стакан. — Мне очень жаль, Декувер.

— Что? — голос Декувера вздрагивает, — Что тебе такое жаль?

— Ты… — Ре вздыхает, — Ты никогда не сможешь…

— Что? Стать таким, как ты? Ты не хочешь, чтобы меня любили?

— Нет, я хочу этого. Но ты на самом деле… Ты не знаешь, ты не помнишь.

— Что? Что я не помню? Ты скажешь мне, наконец?

Ре качает головой. Его лицо — почти трагедия.

Голова начинает раскалываться, а кухня искажается. Холодильник покрывается кровавыми трещинами. Он сжимает кулак.

— Нет. Я не могу. Но ты все равно должен знать. Ты не можешь быть среди людей, Декувер. Тебе нельзя. Я пытаюсь найти, понять, исправить… Ты опасен, Декувер, очень и очень опасен.

— Что? Я не опасен, — говорит он злобно, — Я беспомощен — ведь ты всегда так на меня смотришь. Я и Лия…

— Ты же все время только притворяешься, Декувер, — говорит Ре очень и очень грустно, почти жалобно, — Ты словно себя не слышишь. Ты ослеплён тем, что тебя наконец кто-то слышит, но пойми, ей же, Лии, будет лучше, если ты будешь сторониться её.

— Что ты знаешь? — хмурится Декувер, его голос наливается сталью, — Что ты знаешь обо мне?

— Много чего, — почти шепчет Ре.

— Ты меня ненавидишь.

— Наоборот, я люблю тебя. Ты слишком мало помнишь.

— Тогда почему ты молчишь? Почему ты не хочешь спасти меня, или позволить спастись, вместе с Лией?

— Потому что я не хочу, чтобы ты совершил ошибку. Я хочу убедиться, что ты искренен, я пытаюсь помочь тебе.

— Меня никто не замечает. И когда, наконец, заметили…

— Ты просто не знаешь, Эдвард, просто не знаешь.

— Ну давай, скажи мне. Дай залезть тебе в голову. Я приказываю!

Он внимательно смотрит на Ре. Ре молчит. Упрямо. Кусает губы и молчит, в его глазах — щенячья жалость.

Он ненавидит его.

За это он хочет ударить его.

Ударить, и бить до тех пор, пока он не согласится дать ему узнать всё, все причины, чтобы мир наконец стал понятным. Бить безжалостно, до боли сжимая челюсти, выбить всё тысячу раз проклятое сочувствие и «доброту», которой Ре обзывает свою жестокость.

Он замахивается рукой — и со стоном опускается на пол.

Конец Света не успевает полностью произойти как и какое-то осознание, озарение. А ведь он был близко, так близко к пониманию чего-то важного.

Ре слишком резко хватает его за шиворот. Слишком больно ударяет в грудь. Сердце едва не останавливается. В глазах все меркнет, окно остаётся алым.

Наконец покой. Никакой вины, боли, и крови из неба.

Никакого непонимания.

6. Закат

Лии нравится думать, что она хорошо влияет на Декувера. Лия старается не задумываться насколько странная, а может, и неправильная их дружба.

Она сразу ему говорит, что ждёт кого-то. Кого — не называет. Её сердце занято.

Декувер принимает это за очевидность. Он кажется стабильным.

Ее он привлекает. Возможно, своей инопланетностью, а может у него такая способность — влюблять в себя. Может быть, Лии нравятся «взрослые» мужчины. Называет Декувер её исключительно «милая» и «дорогая», и из его уст это звучит очень правильно. Ей нравится седина в его волосах — «они просто белые, дорогуша» — говорит он. Ей нравится, как он воспринимается — маленьким, непримечательным, невинным, вся прелесть в простоте. Она один раз запускает пальцы в его волосы. Они оказываются очень мягкими.

Ей трудно смотреть ему в глаза. В них видно безумие. Оно плохо скрыто под потерянностью.

Они ходят по улице, держась за руки. Возможно, ему просто хочется чувствовать в руке чью-то ладонь, ведь в полнейшем одиночестве это сделать нельзя. А возможно Лия так тоже становится незаметной.

Они прошли в кино без билетов. Она смеётся и не сразу думает, что это нечестно, она радуется приключению и безрассудству и даже целует его в щеку, когда начинается фильм.

Декувер узнаёт, что она любит запах спичек, и, когда совсем темно, а он провожает ее домой, они останавливаются и он достаёт коробок. Он сжигает спичку, наблюдая, как огонёк ползёт вниз, и его лицо в свете огня становится тёплым. За это хочется любить.

Они вместе смотрят закаты и иногда он нежно обнимает её. Он сказал, что ненавидит красное небо.

— Ты боишься его?

— Нет.

Она прекрасно знала, что это не так. А он все равно смотрел на небо, как оно окрашивается лиловым.

Ради неё, он носит рубашки, куртки, пиджаки и брюки.

Ради неё, из-за её расстроенных глаз-рентгенов, как он их, шутя, окрестил, он старается что-то съедать за обедом. Он говорит с улыбкой — «Мне не нужно, посмотри, я даже не худой».

Но Декувер всегда уходит внезапно со слишком коротким прощанием. Лия думает — что-то она делает не так, и боится найти ответ в простом и бесспорном — дело не в ней.

Дело в его глазах. В том, что он всеми силами пытается спрятать. Иногда это ему почти не удаётся.

Он часто говорит неправду, когда это вовсе не нужно, когда он ничего не хочет скрывать. «Мне не больно», «Мне не страшно», «Я хочу», «Я не уйду». А сам всегда дрожит при этом.

И Лия очень боится его разгадать.

А потом что-то изменилось.

Они сидят на высоком холме. Солнце садится за домами, и его лучи переливаются на зелёных едва светящихся и неизменных буквах — «Солнце». «Солнце» встретилось с солнцем. Борьба природы и технологий. Или наоборот — извечный симбиоз?

— Ре что-то знает, — произносит Декувер, — он так много обо мне знает, но он не скажет, конечно, не скажет.

— Ты о чем? — спрашивает она тихо.

— Все дело в моих глазах, дорогая. Я их сегодня разглядывал. Не думай, что я не знаю, о чем ты думаешь. Ты тоже их видишь, милочка. Легко вас всех разгадать. Я заметил, что ты боишься в них смотреть.

— И ты что-то увидел в них?

Он вспоминает, как жадно и с ужасом вглядывался в своё отражение. И в голове ворошились мысли. О том, что его никто не видит. О том, что у него очень прелестное лицо — именно прелестное и почти невинное. Сам бы в себя влюбился не стесняясь. О том, что у него глаза — нездоровые. Блестят, а веселости нет. Псих.

— Да, — он грустно улыбнулся, — То же, что и ты.

Лия мнёт складки юбки.

— Я не понимаю, о чем ты.

— У меня всё здесь, — он тычет пальцем в свой висок, — Все перевёрнуто вверх тормашками. Полностью. Я пси-их, — произносит он нараспев и видя растерянность Лии, хмурится, — Вот только не надо этого, дорогая. Не надо меня бояться.

Он ложится на спину в траву, выдыхает и смотрит в все ещё голубое беззащитное небо. По краям оно уже золотое. Думает о том, как это нечестно — что ему снова станет казаться, что оно рухнет. И должен же он уже давно привыкнуть. Сумасшествие — его друг. Добавляет его образу изюминки, а он… Он трус. Он не привыкнет и не поймёт и вообще — не знает, кто он. Отбери у него титул безумца — что останется? Одни вопросы. Хотя если вся вина в неисправном имплантате, тогда все вопросы будут закрытыми. А будет после них что-то — или еще более глубокая пропасть? Но это навряд ли случится, или случится при не самых лучших обстоятельствах.

— Ты же не веришь, да, дорогая? Не веришь, что я не умею любить. Как во мне можно сомневаться, и не надоедает же это Ре. Я не верю. Я хоть и безумец, но любовь — увольте, это же так просто, даже примитивно.

— Любовь — это не примитивно.

— О-ох, ну же, — он приподнимается на локтях, — Ты не серьёзна. Я люблю тебя, я готов проявлять к тебе нежность. Мне это приятно. Я не хочу, чтобы Ре умер и мне нравится, что он ест ягоды из стакана. Мне нравятся спички и я терплю эти перемены неба, потому что тебе это нравится. Я умею любить. Я не опасен, не для тех, кого люблю.

— Тогда почему это примитивно?

— Потому что это заложено во всех. Ты веришь в меня?

Лия молчит, понимая, что всегда верила его глазам. Она кивает — просто, чтобы он на неё не смотрел. Декувер снова ложится на спину и складывает руки на груди.

— Мы должны стать осторожными. Ре будет мешать и следить за мной — я знаю.

— Почему? Почему он будет следить за тобой?

— Он мною одержим, — он смеётся. — Это все так глупо, но так увлекательно. Словно какая-то игра, понимаешь, милая?

Но Декувер не считает это глупым. Небо, как вата, впитывает и проявляет алые пятна. Он прикусывает язык и зажмуривается. А потом произносит:

— Да, я псих. И мне пора уходить.

— Что случилось? Ты в порядке? Куда ты собираешься уходить? Почему?

— Потому, милая, потому.

Декувер улыбается. Он использует лазейку Ре — умалчивает ответ, и от этого ему почему-то кажется, что это целиком естественно и логично, что это так просто — ничего не говорить. Все-таки, они невероятно похожи. Он смотрит на Лию, на её сосредоточенное лицо — она старается не удивляться, или не показывает это. Он думает, что с ней приятно, как лежать под солнцем в траве, например. Как слушать хорошую музыку. И ради неё он может пойти на жертвы. Разве это не любовь? Ре так много выпендривается — говорит что-то о глубине и притворстве. Ничего не понимает. Декувер знает. Он морщится от собственных мыслей. Ре просто хочет хорошо выглядеть на его фоне.

А потом каждая его с Лией встреча становится угрюмей и молчаливей, чем в предыдущий раз.

Он перестал носить рубашки. Чёрная худи с капюшоном, мрачный взгляд и резкие расставания быстро стали привычными.

7. Цветы

Лия с удивлением оглядывается по сторонам. Его квартира. Пустая, тревожная. Похожая на камеру безумца. На тюремную камеру.

Дыра, просто дыра. Пещера.

«В ней не не хватает женской руки, в ней не хватает жильца» — думает Лия и ей почему-то становится смешно.

Серые, синие подранные стены. Вся мебель такая же неприятная и уродливая выглядит ужасно одиноко. На столе без скатерти совершенно неожиданно стоят в тусклой вазе свежие яркие цветы.

«Это не квартира. Это картина. Сюрреалистическая» — думает Лия.

Голые окна без занавесок.

Она заходит в его спальню и тоже обнаруживает цветы на прикроватной тумбе. А сам Декувер лежит на кровати и глядит на неё с едва заметной улыбкой. Он обхватил голову руками, а глаза прочесть невозможно. Сесть тоже невозможно, только на кровать или голый пол. Ну, или на тумбочку. Отсюда слышен шум города и дождя.

— Я люблю иногда слушать город. Это успокаивает, — заявляет он.

— Что ты делаешь?

Он хмурится.

— Я жду.

— Чего ждёшь?

— Ты садись.

Лия неуверенно мнёт куртку. Она у неё желтая. Ей все ещё кажется, что она попала не в настоящую квартиру, а на какую-нибудь творческую инсталляцию. Её жёлтая куртка внезапно бросается в глаза. Она сама бросается в глаза, совсем как цветы в вазе.

Декувер тоже смотрит на куртку и наверное, где-то в глубине души немного злится — то красные яркие шарфы, то желтая куртка. Всё это кричит и требует внимания. На куртку и шарф всегда оборачиваются, невольно проводят взглядом, она все время машет тряпкой перед мордой быка. Неудивительно, что он хотел её придушить. И наверное, где-то в глубине души, все еще хочет. Точно так же, как он хочет её обнять и прижать к себе. Её шея — манящая, тонкая, нежная. Что страсть, что ярость — он их плохо различает, они так похожи. Он готов усыпать её поцелуями, он хочет этого, а потом сжать пальцами. Можно страстно любить, страстно ненавидеть. Можно яростно любить и ненавидеть. Зачем задумываться о разнице, когда они так похожи, как близнецы? Наверное, это не по-человечески. Декувер не выдерживает и коротко хихикает. Как интересно звучит это слово — «не по-человечески». Будто он когда-то был человеком! А Лия — наивная, верит во все человеческое. За это он её любит. Наверное.

Лия все-таки садится на край кровати, крепко держит куртку за воротник. Декувер берет её за руку. Она вздрагивает. Он пытается быть нежным. Можно и убить нежно и любить нежно — он уверен, он получит удовольствие при любом действии.

— И у тебя тут не очень уютно, — произносит она, скривившись.

— Зато тут цветы.

— Зачем они здесь?

— Напоминают о тебе.

— Ах.

Она улыбается. Ей приятно. Декувер тоже улыбается. За окном шумит дождь и слышится визг поезда.

— Я предлагаю тебе сбежать, — говорит он специально очень доверчивым голосом.

Он великолепный актёр. В нем столько артистичности! Как жаль, что ни один режиссёр не может его оценить. Как они, наверное, все скоро попляшут, когда он позаботится, чтобы они умерли до конца света. Жаль, они не заметят его таланта. В том будет своя трагичность и, если позволите — театральность. Он улыбается, приходя сам от себя в восторг.

— Сбежать? — переспрашивает Лия настороженно.

— Да.

В дверях он видит себя и его сердце вздрагивает. Но он не подаёт виду. Резко становится искренним.

— Сбежать, только ты и я. Там, где мы будем, милая, будет много-много цветов… И никаких Ре.

— И ты хочешь сбежать от Ре?

— От всего, дорогая, — произносит он тихо.

Как она ему верит! О нет. Смотрит сочувственно. Опять, сочувственно! Он смотрит в проем дверей. Там его двойника нет. Искренности тоже. Так-то лучше. Быть веселым безумцем намного интересней, чем нытиком. Он снова задумывается о красных шарфах и её шее.

— Я не могу с тобой никуда сбежать, Декувер. Ты же сумасшедший.

— Сумасшедший?

— Да.

Она ещё крепче сжимает куртку. Он ещё больше желает её придушить. Он уже представляет, как его руки смыкаются на её шее. Шею легко сломать, они, эти шеи, хрупкие, тонкие. Совсем как тростинки.

«Это не ты» — шепчет двойник. «Не ты, не ты, не ты». Декувер приходит в ужас. Он закрывает уши ладонями, зажмуривается. «Не ты, не ты». Шёпот становится громче. Он убирает руки. Ещё громче. Снова закрывает. Он громче, и давит, давит, соединятся в единое и превращается в беспрерывный гром.

Когда он слышит, как щёлкает ключ в скважине, он не открывает глаза. Не открывает, когда понимает, что это Ре и не обращает внимания на Лию, которая просит, умоляет о чем то, теряется, смущается, оправдывается. Гром усиливается, ничего уже не существует, кроме грома — «не ты, не ты».

Лии нет. Есть Ре. Вторая нота в гамме до-мажор. Первая нота в гамме ре-мажор. Шестая в ми… Ничего и никого нет. И конца не происходит. Имплантант взбесился, меняет картинки со скоростью молний, и «не ты» продолжает оглушать его, превращать в чёрную дыру, он не чувствует ничего — ни кровати, ни рук. Наверное, кричит.

8. Кафе

Лия знает Ре. Она часто его видит. В кафе, на улицах. По некой причине, его очень легко заметить. Он — яркое пятно среди однообразия города, человек из другой эпохи и другого места. Очень легко ему довериться. Очень легко поверить, что он инопланетянин. И так же легко поверить, что он человек.

И его различие с Декувером бросается в глаза сразу — он совсем не фальшивит. В нем ни капли неискренности. Такое он оставляет впечатление. Он молча ведёт Лию за руку и та совсем не против. Он смотрит на неё своими старыми глазами на молодом лице и вызывает воспоминания чего-то доброго. Ему очень хочется верить. Он галантен, но так, словно это у него в крови. Когда он надевает на её плечи желтую куртку, Лия хочет смотреть ему в лицо до бесконечности. Она хочет прижаться к нему быть с ним, довериться ему во время опасности.

А потом они сидят в кафе и пьют кофе так, словно каждый день этим занимаются. Ре симпатичен. Наверное, даже красив, хоть совсем неидеальный. Кривой рот, оттопыренные уши… Лия смотрит на него, пьет кофе и даже не особо ждёт объяснений — ей и так хорошо.

— Ты часто видишься с Эдвардом? — спрашивает он, глядя ей в глаза своими печальными и такими тёплыми глазами.

— Да. Я решила называть его «Декувер».

— Я знаю.

Он вздыхает и мягко гладит её ладонь.

— Он сумасшедший. Ты испугалась?

— Не очень. И я знаю, что он псих.

— Умница.

— Он сам мне рассказал, — говорит она и почему-то ей кажется, что она его предаёт.

— Ты знаешь, что он очень опасен для тебя?

Лия пожимает плечами и берет чашку двумя руками, едва не обжигается. Морщит носик и со стуком ставит её обратно на блюдце.

— Чем?

— Ты должна уехать из города. Я боюсь, что должна. Он может убить тебя.

Она смотрит в кофе. В темной жидкости плещется круглое отражение люстры. Она медленно переводит взгляд на Ре. Он смотрит на неё, почти с жалостью.

— Почему? Он… Не опасен… — она смело заявляет: — Я верю ему. Он говорил о том, что вы будете нам мешать.

— Ты многого не знаешь, — голос Ре тихий, — В этом нет твоей вины. Он сам ничего не знает.

— Почему?

— Так вышло.

— И как «так»?

Ре вздыхает, переводит свой взгляд на руки.

— Ради его же безопасности. Он верит в конец света. Это — воспоминания. Искусственные. Я залез к нему в голову, поменял воспоминания, но что-то пошло не так. Он стал сумасшедшим.

Лия вспыхивает, но сохраняет лицо. Она сжимает чашку и думает о том, что если что — то она выплеснет содержимое ему в лицо и уйдёт.

— Так это ваша вина?

— Не совсем. Я верю, что всё ещё можно исправить. Но стоит ли.

— В каком смысле?

И Ре рассказывает ей, после чего Лия сразу решает уехать из города навсегда.

А Ре долго потом сидит в кафе совсем один, погруженный в тяжёлые мысли.

9. Смех

Иногда он стоит сам перед собой и кричит, скорее приказывает: «Давай! Сделай это! Сделай!» — и громко, заливисто смеётся, и нет, не от того, что ему так радостно и так хорошо — совершенно противоположным причинам. Он смотрит в глаза своего двойника, обычно являющимся во время конца света — конечно, он точно не помнит (или не знает), двойник ли это, его дурацкое отражение в зеркале или луже, или может его третья, четвёртая, седьмая сущность.

Иногда весь мир состоит только из него одного самого.

И это ужасно смешно.

И это ужасно.

Он знает, желает, хватает сам себя за руки, и смеётся, или плачет — одинаковый звук. И ему не страшно, не страшно. «Давай, сделай это!». Нечего стеснятся — убить себя, затерзать себя, изрубить на куски, на молекулы, на частицы — пусть унесёт в небо, в чёрную звезду, помешает спутниковым радарам.

Чаще всего он просит это у растерянного Ре.

Жить невозможно с чувством вины, и в уголках глаз, на ресницах появляется эта скверная, омерзительная соленая жидкость, вытекает в рот каплями. Еле тёплая, на кончике языка даже сладковатая. Он не знает куда деть себя и мечтает о какой-нибудь чёрной дыре, чтобы она наконец уничтожила его, съела и позабыла где-то на глубине бездны. Он сверкает глазами, хмурится, щурится.

«Сделай это!».

Что угодно лучше, чем чувство вины.

Что угодно лучше, чем взгляд глаз-рентгена.

Она уехала из-за него.

Что угодно лучше, чем испуганный, смущенный и вечно всем сочувствующий Ре.

Он думает о том, что она — кто она? жена? — была не виновата. Она просто сидела, вон там, она просто расчесывалась или думала, или и то, и другое. Она сидела, такая прекрасная, напротив зеркала, к нему спиной, на её лицо падал свет из окна, а в окне бушевали серебро и золото. Всё вокруг было белым, она была в белом — красное было лишним, неактуальным и безвкусным. Она просто жила, радовалась, смеялась, думала, надеялась. Иногда она просила. Иногда она не слушалась. Её нельзя было убивать. Не её. Нельзя было слушать — кого? себя? другого? Он не помнит. Не знает. Не хочет знать или помнить.

Нельзя было её целовать, нельзя любить, нельзя философствовать.

Нельзя было относить её на кровать.

Нельзя было просыпаться. Видеть её мертвой. Бездыханной. Нельзя было её трогать и прижимать к груди.

Он просит убить его, уничтожить, дать ему исчезнуть. Ищет в книгах, в мыслях — как же полностью исчезнуть?

Этого не происходит — врет он себе.

Он всегда врет.

А всё, что может сделать Ре — это успокоить сердце и дать поспать.

Не то, не то.

Он хочет жить.

Он просто хочет жить.

Ему не страшно.

Этого не происходит.

Ему совсем не страшно.

Ему не страшно.

10. Сочувствие

Все очень резко становится чётким.

Зал — широкий, любой шаг, любой шорох — гулкий. Разбитые окна, разбитая плитка на каменном полу, опасно надломленная люстра под потолком, на ней — тряпками свисает паутина. Холодно. Ветер свищет где-то вверху, и по чему-то металлическом стучит дождь. Наверное, набирается куда-то. Он ёжится.

Краем глаза замечает что-то или кого-то. Видит чёрные разводы ведущие к чему-то или кому-то. Бросаются на сером или белом полу. В темноте — оно чёрное. А в жизни — красное. Это подтверждает запах железа.

Он насторожен, его плечи и спина напряжены. Руки измазаны в чем-то липком, напротив него стоит Ре и глядит с отчаянием и ужасом. Но он пока ничему не спешит верить. И не спешит смотреть, что за фигуру он видит краем глаза. Даже так — совсем не хочет оборачиваться. Он ждёт, слушает стук дождя и как барабанит сердце. Всё, что он помнит — оттенки злобы и паники и то, как птицы, словно град, падают с неба. Ударяются об балки с глухим шлепком, об окна и падают, как дождь. Или снег. Он терпеть не может снег. Из-за пепла. Белый снег, остывший серый пепел. Дождь, град стучит по крышам, снег падает бесшумно, пепел — пахнет. Сильно пахнет, и это хуже, чем звуки.

Очень неудобно вспоминается то, как он кому-то когда-то свернул шею. Вернее, вспоминается хруст поломанной шеи. Ещё крайне не вовремя вспоминается, что ему некуда бежать. Бежать? Куда бы он сбегал?

Что-то стекает со лба или глаз или щеки. Или виска. Висок подозрительно болит. И тяжело дышится. Капли — не холодные, не горячие, а просто щекотно стекают на губы. Он их не облизывает. Мало ли они какие на вкус. По-любому, он уверен, они отвратительны.

Наконец, до него доходит, что кричит ему Ре.

— Ты — чудовище! — кричит он.

— Что? — произносит он крайне неуверенный, что не расслышал.

— Ты… Ты…

Он не хочет оборачиваться и просто наблюдает, как Ре страдает. Это как игра в шарады — «пойми, что я тебе поясняю». Но он очень быстро догадывается. Он очень умный, наблюдательный и он да, ужасно догадливый.

— Лия? — ему страшно произносить это имя.

Лицо Ре словно судорогой свело. Губы задрожали, лицо изменилось и он говорит глубоким голосом:

— Нет.

— Ну и хорошо, — произносит он и улыбается, — Значит, у меня есть сердце.

— Что? — голос Ре становится высоким, — Есть сердце?! Ты посмотри! Посмотри, что ты наделал! Это человек! То, что ты не знал этого человека, не значит, что его жизнь менее значима!

— Что случилось? Что произошло?

Он не понимает, почему Ре так рвёт и мечет. Почему хватается за волосы, почти плачет и невероятно злится. Почему кричит на него, почему смотрит с таким невообразимым ужасом, разве это не хорошо — он не трогал Лию, не следил, не убил её, значит, все хорошо, разве нет?

— Она уехала. И хорошо, как же хорошо, что она уехала, — бормочет Ре.

— Что я сделал? — спрашивает он снова, уже встревоженно.

Хотя улыбается, и улыбается, и не смотрит в сторону, на распластавшуюся фигуру наполовину укрытую темнотой. Наверное, все, что здесь произошло — было справедливым. Возможно, даже до того, как начался конец света. Или нет? Ох (он подкатывает глаза) ведь его столько много. Одна, две, три, четыре, семь сущностей, и все одинаково очаровательные и все так по-разному воспринимаются. Сменяют друг друга без разрешения и нагло — но в этом вся его суть, весь его имидж. Злой, сумасшедший. Но все же с сердцем. Такие нравятся. О таких пишут книги. Сочиняют легенды. Такие входят в историю, да, в историю. Но его недостаток — он останется незаметным. Наверное, это можно принять за разрешение творить, что душе угодно. Но он же не невежда. И он не глупец и не подросток. Значит — логический вывод — не мог он никого убить. Или по крайней мере, просто так. Человек за что-то заплатил.

Либо он просто получил удовольствие.

Такое хорошее слово — удовольствие.

Он и от Лии получал удовольствие. Как жаль, что она уехала. Он не любит, когда отбирают то, что приносит наслаждение. Всему городу придётся платить за это.

Наверное, этот человек заплатил как раз за это.

— Они же убьют тебя, — с сожалением говорит Ре, а затем закрывает лицо ладонями.

Он улыбается, когда Ре нагибается и вздрагивает. Он не перестаёт улыбаться, когда Ре выпрямляется и смотрит на него жестко. У него есть причина улыбаться. Или у одной из его сущностей. Может, не до конца известная, но точно стоящая.

— Это моя вина. Моя, моя, — Ре начинает ходить кругами.

Наблюдать, как весь такой правильный Ре мучается из-за своей совести — одно сплошное удовольствие. Такое же, как от шоколада. Или как от Лии. Как от поцелуев. Или убийств. Наверное, он должен был следить за этим — и теперь, кто спасёт душу этого бедненького правильного Ре?

— Не стоило тебя спасать, — Ре снова смотрит, на этот раз холодно и произносит страшное: — Мне очень жаль. Мне не стоило тебя даже создавать.

Улыбка сползает с лица не-Эдварда (и не Декувера) и он понимает, что смотрит на Ре во все глаза, и потом понимает, что у него сбилось дыхание.

Трудно дышать. Невероятно трудно дышать, и тошнит. И голова — боль сжимает тисками. И что-то в глубине, далеко, вспоминается, вырывается наружу острой скалой. Разговоры, обрывки разговоров. «Номер три». «Номер три». «Номер три». «У него есть шанс, он любит меня» — «Он вас ненавидит» — «Я не позволю его убить!» — «Если только он сам никого не убьёт».

Он вспоминает боль. Другую боль. Незнакомую, чужую, инородную. Он вспоминает, как кричит что-то Ре. Вспоминает, как его заталкивают куда-то, и как чьи-то сильные и твёрдые руки хватают его за голову, а потом за грудь. Он помнит провода. Привкус чего-то горького. Он помнит чувство вины и утверждение. Какое утверждение?

— Меня зовут… — он сглатывает, — Номер Три?

— Да, — и Ре смотрит на него очень грустно.

— Я…

Он не произносит. Номер Три. Всего лишь номер. Не существо. Создание. Искусственное биологическое создание, оружие. Скорее всего — оружие.

Из-за этого стоило бы заплакать.

Но вместо этого, он просто смеётся.

Очень громко, заливисто, весело смеётся.

Истерично смеётся.

И не понимает, почему Ре глядит на него с таким отвращением.

На собственное создание.

Разве нет? Разве он не должен обнимать его, целовать, или хотя бы гордиться своим дитя? Почему он не подбежит к своему сыночку? Что же ты хмуришься, папочка?

Зато можно радоваться — он был более, чем прав на счёт имплантата. Более, чем прав. Ну разве он не умница? Правда, теперь правда не имеет значения. Она тусклая, неправильная и совершенно невыносимая — эта правда. Но разве папочка не должен погладить его по головке, сказать «Какой ты умный, молодец!», поцеловать его в макушку, разве не должен взять на колени, успокоить и сказать таким мудрым голосом — «Ты такой молодец, что сразу мне не верил». Разве он не должен отвечать «Я знаю, папенька», взобраться на колени, обнять за шею и потонуть в семейной идиллии?

— Ты лгал мне! — говорит он победоносно.

— Нет, Эдвард.

— Я не Эдвард! Я — Номер Три.

— Я хотел спасти тебя.

— Но это ты? — он перестаёт смеяться и улыбаться. — Ты меня сделал таким? Ты сделал так, чтобы я стал сумасшедшим? Ты свёл меня с ума? Я убил, да? И меня убьют.

— Они тут будут с минуту на минуту, — произносит Ре скороговоркой, — Может быть, тебя не убьют, я позабочусь, чтобы тебя не убили, мы спрячемся, они тебя не заметят.

— Я не умру. После того, что ты сделал — как я могу умереть?

Он ненавидит его. Ненавидит всем сердцем и всеми своими сущностями, если они есть. Он смотрит и не понимает. Как он мог этого не знать, и не догадываться! Как он мог убеждать себя в любви к нему? Или это и есть — привязанность? Он ненавидит его.

И за это он должен расплатиться.

Он поднимает с пола железную палку. Она в крови, возможно, именно так и произошло то… С тем человеком, которого он видит краем глаза. С человеком, который заплатил за уход Лии.

Он ударяет палкой по полу. Громко, режет уши, звук звонкий, разбивается на повторяющиеся осколки. Он двигается, медленно двигается к Ре, продолжая ударять. Какой звонкий и пугающий звук. А тот стоит, гордым, прямым истуканом.

И нет в нем никакой жалости.

А он так надеялся, что тот хотя бы будет вздрагивать, словно зверушка. Надеялся, что он весь сожмётся в комочек. А он стоит. Изображает храбрость. Что же ты стоишь, папочка? Почему не бежишь к своему сыну?

— Это ты со мной сделал! — орет Номер Три во всю глотку, — Ты!

Щелчок. Громкий, неожиданный и неуместный, точно вскрик.

Точно веселая музыка во время конца света.

Как цветы в вазе в его квартире.

Он видит дуло пистолета. И прямое лицо Ре. Он роняет палку. Она падает с грохотом, воздух разбивается.

А он вспоминает чувство вины.

— Давай. Сделай это. Ведь они меня не заметят, ведь это ты так сделал. Ты знал, что убийство свершится, поэтому ты это сделал. Они не заметят и не убьют, а ты видишь. Ты можешь совершить обещанное.

Ре молчит. Пистолет дрожит.

— Ты никогда не смог бы. Ты трус.

Номер Три хмурится, злится, а по щекам текут слёзы. Он не чувствует их и не знает о них.

— Давай! Сделай это!

— Я не хочу тебя убивать.

Он делает движение к палке.

Вздрагивает рука. А у кого она ещё может вздрагивать, как не у Ре? Не у Номера Три она должна вздрагивать в этой ситуации. Все правильно.

Раздается выстрел.

Короткая, сильная боль, вспыхивает, как небо, как дыра в небе, а потом горит ровным огнём, но уже внутри. Его ноги слабеют. Огонь пожирает все чувства.

Пистолет падает с коротким грохотом.

Ре подхватывает его, кладёт себе на колени, а Номеру Три кажется, что вот-вот снова наступит конец света. В последний раз.

— Я не хотел. Я совсем не хотел. О Господи, — говорит Ре скороговоркой и почти без эмоций.

— Как мне приятно оказаться в твоих руках. И всё случилось из-за женщины. Всегда вот так, — говорит Номер Три.

Он затылком чувствует холодный пол. Ре держит его слишком крепко, ему неудобно, от этого больно в груди, или в животе, или куда делась та пуля. Он не знает (не помнит), больно везде. Везде горит огонь. И пепел падает. Наверное, там осыпается пеплом и золой его ненастоящие сердца, легкие, почки. Слишком крепко Ре прижал его руку. Нога согнута — и не выпрямишь. Ноет. Нога ноет. Всё тело ноет. И натянули неприятно кожу на плече пальцы Ре. И его слёзы падают куда-то за воротник. Номер Три неловко поднимает голову, пытаясь устроиться поудобнее. В итоге — в левом ухе глухой шум и слышно, как бешено стучит сердце Ре.

— Не умирай, слышишь, не умирай. Держись, смотри на меня, Азелекс, прошу тебя, смотри на меня.

Голос дрожит. Ладонь Ре на щеке Азелекса — такая горячая. Греет все. Даже горячее, чем огонь внутри. Азелекс пыхтит, кусает язык, губы, потому что ему больно от каждого движения Ре, а он все хватает его за молодое лицо, за окровавленный висок, гладит по седым волосам.

А птицы все падают.

— Я хотя бы знаю, что я не Номер Три. И не Декувер. И не Эдвард. А Азелекс. Конец Света сейчас наступит. Снова. Красивое имя — Азелекс.

— Не умирай, — злится и плачет Ре, — Ты ведь только один у меня есть. Я ведь создал тебя, ты не можешь вот так погибнуть, опять же, из-за меня. Я не хотел стрелять, клянусь, я только хотел пугать, и пистолет носил, чтобы защищать тебя. Я ведь не вернусь никуда, я останусь, один, среди людей. Они меня не пустят и ко мне не пустят, потребуют рассказать… Ты спас меня, помнишь? Мы через столько прошли. Ты не можешь вот так умереть. Ты не злой, ты просто сумасшедший, ты же не виноват… Не виноват ты, не виноват, ты хороший, хороший.

И Азелекс смотрит на него, и как окна за ним краснеют, в последний раз. И понимает что-то.

Азелекс знает, что смотрит сочувственно.

Бедный Ре!

Азелекс знает, какого это — быть совсем одним. Когда тебя не замечают. Но Ре замечают. Он должен быть счастлив. И что-то ударяет холодное в разум. Ре… всегда будет чужим.

Азелексу не хочется, чтобы Ре плакал. Как же успокоить его? Он представляет, как было бы славно, если бы Ре перестал плакать. Понял, что нет конца света. Птицы падают, внутри огонь цветком цветет, но апокалипсиса нет, это лишь так кажется.

Азелекс говорит неправду:

— Я не умираю.

И ему не страшно.