ЭРИТА

Глава 1

Жить стало сложнее. Я знаю, так говорили во все времена. Но мне можно верить — я один из первых участников программы «Гильгамеш». Попал в него ещё до того, как в их кампусе под Москвой «в результате несчастного случая» были «утеряны все значимые разработки». Подозреваю, что они сами и сожгли свою лабораторию, когда поняли, что у них всё получилось с бессмертием.

Уже 85 лет прошло, и я должен быть стариком, но выгляжу примерно так же, как тогда. Мне было 30. Я прекрасно помню то нелепое деревянное строение на территории «НИИ кормов», куда нас привезли на Процедуру. Серьёзно, они даже говорили это с большой буквы. Кто — они? Ребята из «Гильгамеша» — никогда больше их не видел. А мы… Нас было 15 человек. И всех нас наградили улучшенной регенерацией тканей. Ты же понимаешь, что это значит? Да, именно: никто из нас больше не старел.

Я закурю, ты не против? Устаревшая привычка, знаю. Ты бы знал, как сложно достать теперь табак и нормальную бумагу для самокруток — сигарет-то я уже пару десятков лет не видел. Зато с этими воздушными пузырями курить снова можно где угодно.

Да… Никто из нас после этого не старел. Только всё равно почти все умерли. Люди редко, знаешь ли, умирают от старости. А когда конечная точка отменяется, повышается вероятность того, что ты поставишь её сам.

Я всё ещё здесь, наверное, только от страха. Последние пять лет меня зовут Эшли. И если тебе не надоело слушать, купи-ка мне ещё порцию этого дремучего пойла, и я расскажу тебе, почему я пьян уже две недели.

Когда наши главные решили, что единственный шанс страны опередить планету в технологиях — это разрешить эксперименты на людях, запустились десятки проектов. Надо сказать, что план был отличный — к нам сразу набежали сотни лучших умов мира, которым было тесно в рамках привычных на тот момент «прав человека». И это были не только учёные или там врачи, что, конечно, тоже верно. Это были и юристы — потому что надо было прорабатывать законодательную базу, это были айтишники всякого рода, это были те, кто обеспечивал всех этих ребят удобствами, развлечениями, едой, кто всех охранял, убирал за всеми и всех любил. Одним из первых таких проектов и стал «Гильгамеш» — поиск бессмертия.

Я был молод и не имел какой-то конкретной профессии — то есть я, конечно, закончил какой-то там университет, название которого ты уже и не вспомнишь, но никогда не работал тем странным инженером-строителем. И слава богу — никто не умер из-за обрушившегося моста моей постройки. Я участвовал в проведении разных кампаний, связанных с рекламой, развлечениями, ивентами, как мы тогда говорили. Что угодно — только бы не сидеть на месте, не оставаться надолго одному и пореже бывать трезвым.

Одновременно с «Гильгамешем» проводилось море экспериментов — по клонированию, доработке, улучшению человека. Потому-то я и говорю, что теперь стало сложнее жить — я так и не научился отличать человека даже от полного киборга, молчу уж про частичных, а законы запрещают любые близкие отношения с модифицированными людьми. Я, собственно, и не про себя хотел рассказать — хоть это и моя любимая тема.

Но где-то две недели назад около своего дома я наткнулся на тело мёртвой девушки. И выпало оно из моего окна.

Конечно, я знал её. Мы встретились здесь, на этой веранде, в начале августа. В наше время легко «встретиться», сложнее однажды обнаружить в своей постели того, кого бы ты захотел увидеть снова.

Она подсела за мой столик, вот как ты сегодня, с одной из фраз, которым учат сейчас на уроках социоадаптации: «Здравствуйте, меня зовут Рита, я бы хотела поговорить и, возможно, заняться сексом. Я достигла возраста согласия». И протянула мне кисть ладонью вверх. Я приложил к её запястью свой смарт — на экране высветилось: «4. Эрита, 20».

«Что ж, добро пожаловать, — я кивнул на стул рядом, — информацию обо мне?»

Так-то, конечно, видно, что мне больше 20, а имя я и в запястном чипе могу изменить. Но я решил проявить вежливость, тем более что информации о ней считалось неожиданно мало. И она, к моему удивлению, кивнула. Пришлось протягивать своё запястье, чтобы на её смарте высветилось: «1824. Эшли, 32, человек без модификаций. Оператор уборочной машины. Россия».

Из своих открытых данных я не могу скрывать идентификационный номер, имя и статус человечности, но у меня хватает денег периодически редактировать имя. Я, конечно, и род занятий имею право скрыть, но не хочу — не люблю недоговорённостей. Я давно живу на свете, а потому айдишник получил раньше большинства живущих, её четвёрка — интересный поворот. Участвовала в чём-то вроде «Гильгамеша»? Вряд ли. Ещё и скрытая человечность…

«Вы девушка-загадка?» — говорю.

«Не думаю, что можно так сказать, но я ещё многого о себе не знаю. Тебе не кажется, что мы осознаём себя только через опыт других?»

«Возможно, поэтому в определённый момент начинаешь избегать этих других».

«Лет в тридцать?»

«Лет в восемьдесят. Ты тоже многого обо мне не знаешь», — я легко перешёл на ты, но как будто и юность её подхватил, даже флиртовать, что ли, начал. Мне захотелось, чтобы она оказалась в моей постели. Пусть её внешность и не вызвала во мне желания, она брала чем-то другим. Пока она изучала меню и водила тонким коротким пальчиком по экрану автоофицианта, у меня был шанс её рассмотреть. Более внимательно я разглядывал её, только когда она была уже только телом.

Она была низенькой — не выше метра пятидесяти пяти, но не старалась добавить себе роста: ни каблуков, ни кроссовок с высокой подошвой, никаких новомодных штучек, вроде воздушных подушек под пятками. Кажется, на ней были старомодные кеды и мешковатое платье-худи. Думаю, она хотела скрыть под ним свою огромную грудь, но это было невозможно. На ней не было ни колец, ни украшений, ни косметики. Ни-че-го, за что я мог бы зацепиться, чтобы составить о ней мнение. Только глубокие карие глаза, казавшиеся влажными, скульптурные коричневатые губы и покатый длинный нос. Даже волосы были собраны явно автоматически — она определённо что-то безостановочно обдумывала. Как она смогла отвлечься на меня, я так и не понял.

Пытался представить, как выглядел с её точки зрения, пытался понять, как нас видели со стороны. Я уже лет пятнадцать как вернулся к тому стилю в одежде, что носил, когда количество моих лет ещё имело значение, — если это можно назвать стилем. Обычно я надевал прямые, немного зауженные джинсы или подвёрнутые брюки цвета хаки с обилием карманов, какие-то варианты футболок — чаще белые с дурацкими принтами — и кроссовки. Они всегда были моей страстью, и оригинал «Нуво-2103» я легко отличу даже от самых качественных копий. Очки в толстой оправе я ношу постоянно, хоть после эксперимента и не нуждаюсь в них, а регулярно стричься мне лень, поэтому давно привык находить в еде свои двадцатисантиметровые, слегка закрученные тёмные волосы. Короче, я думаю, мы рядом могли выглядеть смешно — но в тот момент я был уже слегка пьян и почти не переживал о том, что обо мне думают другие. Кроме неё, конечно. Как она смотрела!

«Почему ты сразу сказала о сексе? — я не фрик, обычно я не придираюсь к гостовским, стандартным фразам, но я же говорю, я уже был пьян. — Ты могла бы начать с простого разговора и решить в процессе».

«По моей информации, я и так могу решить в процессе, — „Ну ещё бы“, — думаю я. — Скажи, у тебя кто-нибудь умирал?»

Девочка, мне сто пятнадцать! — хотелось мне крикнуть — Они все умерли! Но пытаюсь шутить.

«Последним, к кому я решил привязаться, был кот Стёпа. Он умер лет сорок назад», — кстати, это правда.

«Они приходят к тебе во сне? Те, кто умер?»

«Нет, если достаточно выпить, — мрачнею. Не хватало мне бесед о мёртвых. Перевожу тему: — Где ты выросла?»

«Не помню, — отмахивается, как будто и не заметила вопроса. — У тебя бывает такое чувство, как будто ты никогда ничего не пробовал? Не жил по-настоящему?»

Не буду утомлять тебя подробностями нашей странной беседы. Скажу только, что в конце концов я расслабился. Я сводил все разговоры к сексу, она — к смерти. Это было нелепо, но в итоге нас устроило. Когда, уже в темноте моей квартиры, уже выдыхая дым в открытое окно, я попытался выяснить, что у неё действительно случилось и откуда столько мыслей о смерти, она сказала только, что непосредственная близость смерти позволяет ей чувствовать себя живой. Но жуткие шрамы, покрывавшие её спину и задние поверхности ног и рук, говорили мне, что безносая побывала рядом. Она спросила разрешения уснуть у меня, и я согласился. Лёг и я. Уткнулся носом в её затылок. Под волосами тоже белели зажившие шрамы. Но был и ещё один, более свежий. Такой остаётся только от вживлённого микрочипа.

Когда я уснул, она выскользнула из моих объятий, кровати и квартиры и убежала к себе. Из моего старого и старомодного дома в современное капсульное общежитие физтеха.

Мой дом — здесь, в двух кварталах. Знаешь, один из тех, стилизованных под «сталинки». Я в курсе, они дорогие. Тем более в такой близости от Центра. Но я не богач — просто живу здесь по-настоящему давно. Эти дома постепенно перестраивали, обновляли, но я всегда получал эквивалент по площади и качеству. Даже когда нормы уменьшили и в ход пошли капсульные квартиры, меня потеснить не получилось. А вот общежития физтеха, конечно, все снесли. И поставили одну тридцатиэтажную свечку, изнутри больше похожую на соты: десяток спальных капсул плюс общая комната, плюс уборные, и так — 28 жилых этажей.

Августовское предрассветное — время совершенно особенное, тем более если тебе двадцать. Я отлично представляю, как она глубоко вдыхала этот воздух, как смотрела в окна домов, пытаясь по растениям на подоконниках разгадать подноготную хозяев. И представляю, как неприятно было обнаружить в этом интимном единении с городом постороннего.

Не знаю, как быстро она поняла, что идут именно за ней. У неё не получалось его рассмотреть — это было больше ощущением другого рядом, животным инстинктом, интуицией, если хочешь. Она испугалась и пошла быстрее — всего минут 15 пешком до дверей общежития, а там — охрана. Но всё это мимо заборов, зелёных посадок и кустов — стремление каждого обывателя к «приватности» оставило мало пространства для прогулок в не предназначенных для этого местах. А Тот, как она его называла, шёл следом. Последние 100 метров ей нужно было идти вдоль кустарника с неё ростом, и она видела его мелькание в просветах между ветками. Тогда она начала вспоминать странное: смех женщины в солнечном свете, к которой её тянуло и которую хотелось назвать «мамой», но не совсем; белое полотно двери и звук плача той же женщины; слегка раскачивающиеся на уровне глаз колени; отчаяние.

Она пошатнулась, но добежала до стеклянных дверей и, чтобы отогнать эти картины, решила встретить Того лицом, что бы он ни надеялся с ней сделать.

Она резко развернулась, прижалась спиной к прохладному стеклу и непроизвольно выставила вперёд руки. Но там никого не было.

И это, может быть, расстроило её больше, чем всё остальное. У себя в капсуле она отключилась почти мгновенно — как будто ушла на перезагрузку.

#

Я много лет живу как заводная игрушка, и моя жизнь подчиняется достаточно чёткому расписанию. Поэтому в пять я проснулся. И увидел город примерно таким, каким могла бы увидеть она: чистое солнце, холодный звенящий воздух и листья посадок в каплях искусственной росы. Эти картины до сих пор радуют меня, хотя уже и не захватывают дух.

Но это утро было немного другим — как будто слетела какая-то совсем незначительная настройка, но ты никак не можешь понять, какая именно. В моей квартире немного по-другому пахло, немного по-другому стояли кружки на кухне, немного по-другому висело полотенце. Я решил пока игнорировать всё это, но в следующие четыре часа моего рабочего времени мне предстояло принять сложное решение.

Моя проблема была стара как мир. Не думал, что в моём возрасте столкнусь с ней впервые. Я не любил её — не стоит обманываться, какая уж любовь у такого несуразного старика, как я, но я хотел знать, что же она такое, я хотел быть рядом, когда она поймёт это, я хотел ей помочь, с чем бы она ни столкнулась, я бы хотел оградить её от чего-то непоправимого… Что? Именно это люди и называют любовью? Что ж, это их право.

Проблема же была в том, что, если она модифицирована или, не приведи небо, киборг, по закону я не имею права на романтические отношения с ней. Но по закону же её статус человечности должен быть указан в айди, а его там не было. Поэтому я мог сделать вид, что ничего не знаю: не в курсе, как выглядит шрам от чипа, или просто не заметил его, не обратил внимания на номер айдишника, не придаю значения её молчанию о своём прошлом.

Я всё это мог, но моя работа держит меня слишком близко к структурам, оказаться под давлением которых мне не хочется. В юности мне нравилось грешить — я употреблял всякое и иногда помогал другим это всякое находить. Но с тех пор как систему наказаний полностью закрыли от публики, а сохранение приговоров в тайне стало частью закона о персональных данных, я не хочу узнавать, какие решения у нас на самом деле выносят суды и как их приводят в исполнение. Я предпочитаю помогать этой системе, но не попадать в поле её зрения.

На моих участках в тот день не было никаких изменений. На уборочной машине я покрываю три микрорайона — один для людей, один для модов и один для роботов. И все они выглядели как обычно. Рита была такая одна, и она не жила ни на одном из моих участков. Уборка же всегда меня успокаивала, и, бесконечно прокручивая в голове вводные моей проблемы, я решил, что не буду её искать, но, если она найдёт меня сама, не убегу. Был ещё один путь — сообщить в собственное Управление о том, что видел странную личность, но она не относилась к моим участкам, на работе я её не видел, поэтому по большому счёту сообщать было нечего. И, когда рабочее время и мой стандартный маршрут закончились, я спокойно сдал машину и поставил ноль в графе «Новости».

«Сегодня просто поговорить, если ты не против», — услышал я уже через пару часов после работы.

Я сидел здесь же и там же, где мы встретились накануне. Наверное, я всё-таки сделал всё, чтобы меня можно было найти. Но вообще-то я часто здесь сижу и часто — несколько дней подряд.

«А, Рита! Как твой день?»

Она села, на автомате заказала то же, что вчера, и опять попыталась заглянуть мне в душу: «У тебя бывает такое, что ты не можешь вспомнить, чем ты был неделю назад?»

Я молчал целую минуту, но постарался ответить абсолютно серьёзно:

«Буквально — нет».

«Почему-то я чувствую, что мне будет комфортнее, если сегодня ты будешь называть меня Марго».

«Мне кажется, до окончания учёбы ты не можешь редактировать своё имя».

«Могу, если у меня или моих родителей хватит на это денег. Я думаю, ты знаешь это. Но я не редактировала запись — я пока не понимаю, откуда это взялось. Я просто прошу тебя об одолжении».

«Хорошо, Марго», — я легко включаюсь в игры, которые не подразумевают нарушения общественного спокойствия или смертельной опасности. Правда, никому последние лет сорок не приходило в голову предложить мне в них поиграть. А здесь такая оказия, чёрт её дери.

«Спасибо, — она была пугающе серьёзна и продолжала задавать вопросы, происхождение которых мне даже близко не было понятно. — Скажи, зачем уборочной машине оператор? Да ещё и оператор-человек?»

«Дворник никогда не был просто уборщиком. Он следил за порядком в разных смыслах: чтобы на дворе не было мусора, чтобы в доме жили те, кто должен там жить, чтобы ничего опасного на вверенной территории не планировалось. Всё это требует того, что мы пока не научились ни встраивать машинам, ни добавлять модам, — интуиции. Она вырабатывалась эволюцией. Поэтому есть операторы уборочных машин, поэтому все шпики — люди. Хотя, я думаю, эти — с модификациями».

Я смотрел внимательно на выражение её лица, потому что, кроме тех вариантов, которые я прокручивал в голове во время работы, существовал ещё один — и этот был самым опасным. По крайней мере, для меня. Вариант, при котором Рита-Марго сама — шпик и зачем-то им понадобился я. Её лицо не изменилось ни на секунду — такой же пронзительный взгляд, плотно сжатые губы, задумчивость… О чём я думал тогда? Какие варианты просчитывал? Главный вопрос был: зачем я им? Почему такая странная проверка? Хотят узнать, достаточно ли я наблюдателен? Тогда я должен о ней сообщить. Хотят узнать что-то конкретное обо мне? Тогда нужно держать язык за зубами. Что они от меня хотят?

Резко потемнело: за стеклянной стенкой кафе полил дождь — настоящий, с порывами ветра и трагическими завываниями, на её лицо упал таинственный свет загоревшейся в центре стола искусственной свечи. Спросила спокойно: «Что самое безумное можно совершить прямо сейчас, чтобы оказаться на грани смерти?»

«Ты ищешь смерти?»

«Только грань», — улыбалась.

Я счёл это игрой и поделился с ней вариантом, который уже давно продумывал для себя: «Найти робота-полицейского и попытаться убить кого-то при нём».

«Где его можно найти?»

«О небо, женщина, ты хочешь сделать это сейчас?» — я рассмеялся, потому что стать более серьёзным я уже не мог.

«Если ты будешь рядом, я не боюсь», — улыбнулась и отпила глоток своего непонятно-чего из металлического бокала. И это разозлило меня неимоверно!

«Что ты несёшь? При чём здесь я? При чём здесь боюсь или не боюсь? Ты вообще знаешь, как легко умереть? Ты знаешь, что даже почти бессмертные, даже те, кто никогда не умрёт от старости, умирают? От кирпича на голову, от машины на остановке, от ЧЕГО УГОДНО! И ты хочешь это спровоцировать?»

«А ты живёшь, не-Эшли? — она осталась поразительно спокойной. — Я поняла, что в тебе гораздо больше, чем видит смарт или вижу я. Каждый день ты бегаешь по кругу, как вымерший хомячок. Ты живёшь?»

«Есть простая истина, Марго: не ты дала себе жизнь, не тебе забирать».

«Мне кажется, — уже почти шепчет, — я там уже была».

«Где „там“, господи?»

Она молчит и смотрит в сторону.

Я пересказываю этот разговор уже в сотый раз и, может быть, не везде делаю это точно. Но я совершенно точно поражаюсь, каким я оказался идиотом.

«Ну так что? Ты со мной?» — она расплатилась запястьем и встала из-за стола.

«Куда?»

«Искать полицейского и ощущение жизни!»

Она не стала меня ждать, а просто ушла. И я, как дурак, начал суетливо расплачиваться, пытаться включить воздушный пузырь от дождя. Но не попадал по кнопкам на смарте.

Наконец я выбежал на улицу — она уже поворачивала за угол. Я догнал её, напомнил включить пузырь, но она отказалась: «Ой, да вылези уже из этого пузыря!» — было обидно. Я почувствовал себя тринадцатилетним мальчиком, который пытается обратить на себя внимание симпатичной ему девочки. Пузырь я, конечно, не выключил. Я хоть и почти бессмертный, но не дурак.

«Куда ты идёшь?» — спрашиваю.

«Ты же не сказал мне, где искать полицейских, так что мы отправляемся обыскивать город!»

«Пойдём, найду тебе парочку железяк, горе моё луковое!»

«Какое-какое?»

Я только махнул рукой и повёл её на свой участок — в микрорайон к модам. Не объяснять же ей, что так сто лет назад говорила моя мама.

У модов было темно и пустынно — большинство из них до сих пор работают по восемь часов в сутки и чаще всего не там, где живёт, но роботы-полицейские патрулируют их районы круглосуточно. И их легко найти — первого мы заметили практически сразу. Но Марго захотелось поискать другого, в более укромном месте.

Того, что нужен, мы увидели в сквере Биологов — он не спеша шёл по дорожке, которая вот-вот должна была повернуть его в нашу сторону. Марго остановилась, повернулась ко мне и вцепилась в моё горло.

Я плохо помню, что было дальше, потому что я захлебнулся своим страхом — она не притворялась, она готова была меня убить, если это понадобится. Я здоровый мужик, а она была маленькой девочкой, но я был так шокирован, что и не подумал сопротивляться. Помню только, что пузырь не отключился, когда я упал, и я видел, как капли стекают по её рукам, сжимающим моё горло, и разбегаются по воздуху в стороны там, где начинается преграда, и в них красиво отражаются красно-синие огни бегущего к нам робота. Он оттаскивает её, но она вырывается и снова тянется к моему горлу. А я лежу на асфальте и глотаю воздух вперемешку с отчаянием. Я только тогда наконец понял то, что она увидела во мне мгновенно, — я безумно, беспредельно, без… без… безмозгло боялся смерти! Настолько, что не мог жить.

Она тем временем продолжала бороться с роботом, даже чем-то ткнула ему в подмышку. Мне показалось, что это остановило его. На секунду. Вообще-то, основной приоритет этих здоровяков — человеческая жизнь, и даже преступнику он не может сделать ничего плохого. Кроме тех моментов, когда одна человеческая жизнь угрожает другой. В такой ситуации робот сделает несколько попыток остановить убийцу, и если у него не получится, в самом крайнем случае он действительно может убить. И этот крайний случай приближался. Даже я это понял и попробовал подняться. Оказалось, что меня вообще ничего не держит — у меня ничего не болело, ничто не было сломано. Я просто так валялся на асфальте, пока Марго билась с железной громадиной, пытаясь «почувствовать вкус жизни».

Вставал я неловко и всё-таки задел механическую кнопку отключения пузыря — на меня хлынула вода. От неожиданности и обрушившейся слепоты я снова замер. Всего на несколько секунд, но за это время всё закончилось. Точнее, какая-то возня ещё продолжалась: робот бился с кем-то, кого я не мог разглядеть. Марго лежала в стороне, без движения, но тяжело дыша. Она скрутилась калачиком и смотрела на робота с противником.

Я наконец смог что-то сделать: подбежал к ней, как мог аккуратно (но, боюсь, недостаточно) взял на руки и побежал в сторону своего дома. Возможно, я что-то кричал. Возможно, ругался на неё. Но она не отвечала — она дышала, хлопала ресницами и смотрела в пустоту, как будто была оглушена, как будто перед её глазами пробегали какие-то воспоминания.

Я дотащил её до дома, донёс до ванной и поставил под горячий душ, как она была: в одежде и обуви, залез вместе с ней и только тогда стал раздевать. Я что-то шептал ей утешительно, но она смотрела вниз на стекающую с неё воду, смешанную с кровью и грязью. Вдруг я услышал, что она что-то говорит.

«Что? Что?»

«Я уже умирала».

«Прости, ты застала меня врасплох, я не смог помочь тебе. Прости!»

«Я не про сегодня. Я вспомнила то, что было раньше».

«Раньше чего?»

«Раньше этой недели, — она подняла на меня глаза со слипшимися ресницами, по которым тоже бежала вода. — Раньше я была Марго. До того как стала Эритой. Но я ничего не помнила. Теперь помню». И она разрыдалась.

Я не понял ни слова, но думал, что сейчас самое главное и для меня, и для неё, чтобы она не переставала говорить.

«Что ты помнишь? Что было? Что произошло потом?»

«Я была девочкой, и у меня была мама. Мама смеялась. Потом я выросла, и мама много грустила и повесилась в ванной. Это то, что я помню. Потом я жила дальше и училась, но не смогла понять, и долго летела вниз, и тоже умерла».

«Как же умерла? Вот, ты же здесь! Я держу тебя! Ты говоришь и рассказываешь мне, как всё было! Всё хорошо! Значит, тебя спасли».

Она снова рыдает. Но хотя бы не спорит — это уже хорошо. Потому что я видел шрамы на её спине — они появились не на прошлой неделе. Я видел её ID — и там нет статуса человечности. Я видел шрам за её ухом, в конце концов, и не готов был сейчас искать объяснения всему этому.

Я завернул её в полотенце, отнёс в спальню и положил на кровать. Сам обернулся пледом, валявшимся рядом, чтобы с меня не капало на неё, и присел рядом.

«Давай договоримся так. Мы поспим, а завтра разберёмся с тем, что ты вспомнила. Если надо, найдём записи о тебе и твоей маме. Хорошо?»

«Мы не разберёмся, — шепчет с уже закрытыми глазами. — Мы даже не знаем, кто за мной следит».

«Кто следит?»

«Тот. Он отбил меня у робота. Я видела его вчера. Со мной что-то не так», — она рассказала мне, как возвращалась от меня утром, и я не мог не сжать кулаки.

«С тобой всё в порядке. Или будет в порядке. Завтра мы разберёмся. Только не уходи никуда. Дождись меня. А пока спи».

Я сидел рядом, пока она не задремала или притворилась спящей, и пошёл принимать душ сам. Мне нужно было, понимаешь, перевести дух, понять, что я сам обо всём этом думаю и обо всём этом чувствую.

Я вернулся и лёг рядом. Я не знал, не следит ли она за мной, пока я слежу за ней. Я не знал, зачем ей нужен. У меня всё так же не было уверенности в том, что я имею право на отношения с ней: она явно была не совсем человеком или, по крайней мере, не была обычным человеком, ну и в конце концов, мне больше ста лет! Хоть и выгляжу я на тридцать. Да, после этой ночи нас связывало что-то — попытка убийства меня или попытка её самоубийства, но был этот Тот, который следил за ней и не причинял зла, а действительно спас от робота. В отличие от меня.

С этими мыслями я уснул, с ними же пошёл на работу. Я впервые подумывал сказаться больным, но страх, что это вызовет только больше подозрений, заставил меня взять себя в руки.

В Управлении ничего не сказали, я выехал на маршрут. Постепенно урчание машины успокоило меня, да и на участках было тихо. Но на повороте к скверу Биологов рука соскользнула с мокрого от пота руля и врезалась в металлическую ручку на двери — пошла кровь. А когда я поднял взгляд в поисках аптеки и увидел приближающегося ко мне робота-полицейского, у меня свело челюсть.

«Добрый день! Полицейский робот М-2101. Вам нужна помощь с раной? В моей аптечке есть бинт, антибактериальный гель и пластырь. Вам что-то пригодится?»

Челюсть я разжал с трудом, но руль отпустил и ногу с педали снял.

«Пластыря будет достаточно».

Он протянул мне пластырь и ушёл, а настроение моё пошло на поправку. К объезду сквера я приступил уже в приподнятом состоянии — раз уж в их службе информация не была передана, значит, нигде не была. И никто не знает, что меня пытались убить и что на моём участке орудует непонятная сумасшедшая, которую я прикрываю. И не только я, но и Тот. На месте нашего «сражения» следов я не обнаружил. Было похоже, что Тот отлично знал, как заметать следы и за собой, и за другими.

После этого катать стало легче. И неожиданно пришло решение возможных проблем с законом — достаточно только модифицироваться! Вживить себе чип с какой-нибудь ерундой — закодироваться от алкоголя или курения или добавить себе сведений о современном искусстве, чем чёрт не шутит, — и тогда я бы имел право на отношения с Марго. А дальше уже пусть сама думает, надо ли ей это. Я вспомнил о некоторых рисках, связанных с модификацией: заражении, неврологических побочках, но даже сумел махнуть на них рукой.

С этим решением я сдавал машину и вносил запись о царапине на руке и пластыре, одолженном у полицейского. В этом настроении я хорошо поел в столовой при Управлении. Таким я шёл свои пятнадцать минут до дома.

Я увидел её сразу, как только вышел из-за угла. Странно, что никого ещё не было рядом, люди начали подходить позже. Я побежал, но за несколько шагов остановился, как будто ударившись о стену осознания. Хотел на неё посмотреть, но и боялся. Не только того, что она всё же мертва, но и своего пугающего интереса: какая она стала теперь? Что происходит с нами, когда в теле не остаётся электричества?

Я подходил медленно: она лежала на животе с неестественно переплетёнными ногами в знакомых кедах. «Почему она обута?» — зачем-то подумал я. Лицо было красным и неправильной формы, и я не смог на него смотреть. «И это всё?» — подумал. Так заканчивается поиск ощущения жизни? А как же, чёрт возьми, моя жизнь?

Я стоял над ней какую-то вечность, пока не стали собираться люди, и поднялся к себе на седьмой этаж, оставив энтузиастов звонить куда следует. Честно говоря, и сейчас не знаю, куда действительно следует звонить.

Дверь в квартиру была не заперта. В спальне на открытом окне трепетали шторы. Я сел на кровать напротив и бесцельно уставился в небо, впав в какое-то забытьё. Гулко тикали мои столетние часы, которые я обычно не замечаю.

Вдруг через всё это пробился новый звук. Из кухни. Я чуть повернул голову, как делают кошки, и через пару секунд звук повторился. Признаюсь, первой реакцией было желание убежать. Но я поплёлся туда, чувствуя себя приговорённым к этому сюру, размозжившему мою жизнь.

На кухне лицом к двери сидел человек. Перед ним лежал лист бумаги.

«Я не успел её остановить. А дверь была не заперта».

«Да кто ты вообще такой?» — спрашиваю. Не знаю, почему начал грубить. Мужчина выглядел печальным и… интеллигентным, что ли. Коротко стриженный, с некоторой небритостью, мне казалось, он чувствовал себя неловко без очков, в которых теперь никто из нас не нуждается. Далеко не сразу я заметил ссадины на его руках. Решил начать разговор ещё раз: «Вы остановили робота?»

«Да, это был я. Но не корите себя, вы не знали, чего от неё ждать».

«Я не корю — я не псих, драться с полицейским».

«Конечно, — он поправил несуществующие очки. — Я задержался, чтобы ответить на ваши вопросы. Но сначала возьмите», — он протянул мне лист, который лежал перед ним. Бумага была из моей коллекции, и слова на ней писал явно не он — слишком размашистый и решительный был почерк.

«Привет!

Не стоит грустить. Ты помог мне прожить эту короткую жизнь приятнее.

Они хотят, чтобы машина была человеком, но человек не машина.

По крайней мере пока.

Спасибо тебе, и живи почаще.

Твоя эрита Марго».

«Что это значит?» — спрашиваю, но листок складываю и оставляю в руках.

«Знаете, что здесь интересно? Что она вспомнила, как писать. Мы не закладывали в неё это, это старая память. Эээ…»

Думаю, по моему лицу он понял, что что-то не так.

«Наверное, я должен начать откуда-то. Понимаете, девушка, которую вы знали эти два дня, являлась не чем иным, как экспериментальным созданием. Мы назвали её Э. Р. И.Т.А. — Эмоционально-Разумный Информационно-Технический Антропоморф. Она была нашей четвёртой попыткой. Первой, которой дали шанс адаптироваться вне лаборатории.

Мы вживили обычный модификационный чип в тело погибшей девушки, конечно после всех необходимых процедур по восстановлению жизнеспособности биологической оболочки. В чип были загружены основные знания и навыки, учебная программа двух курсов одной из специальностей МФТИ, и всё. Это очень важное исследование, однако мы не предполагали, что во время стресса начнёт проявляться личность тела, и не были готовы к тому, что она начнёт искать стресс и память. Конечно, мы ожидали, что что-то пойдёт не так, поэтому было установлено и личное наблюдение. Но сегодня я не успел её остановить», — он помолчал с минуту.

«Ты закончил?»

«Прошу прощения?»

«Тебе лучше свалить из моей квартиры, — не поднимаю головы — просто не могу на него смотреть. — Только один вопрос: как ты попал сюда?»

Я слышал, как он встал, не пытаясь со мной спорить.

«Дверь была открыта. Может, она открыла. Я пойду. И ещё: тело пройдёт обычную процедуру через полицию, но вас не потревожат — они знали об эксперименте».

Я кивнул, но когда он проходил мимо меня, что-то меня дёрнуло: «Ты можешь носить очки без диоптрий. Необязательно всё должно быть функциональным. Что-то должно быть для души», — может быть, он тоже кивнул, я не знаю. Я так и не поднял головы. А когда моё тело решило отправиться в бар, не было ни его, ни её. В моей жизни снова никого не было.

Знаешь, люди, падающие с большой высоты, часто умирают ещё в воздухе. И я надеюсь, что это верно для неё. Она не была роботом, понимаешь? Она была живым человеком, из которого пытались сделать робота.

Ты знаешь, я, может быть, и правда модифицируюсь и брошу пить. А сейчас пойду. Мне котёнка кормить.