Элизиум

Глава 1

И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша. И стало так. И назвал Бог сушу землёю, а собрание вод назвал морями. И увидел Бог, что это хорошо. Бытие 1 глава — Библия

Начать хотел так: я - Борис, Миежко Щенкевич - мой напарник… и дальше - история. Но потом понял, что правильнее будет все-таки начать с Миежко, а потом уже говорить обо себе, то есть его напарнике Борисе Гичке. Есть же все-таки разница между “Борис и его напарник Миежко” и “Миежко и его напарник Борис”. Мне кажется, даже большая.

Миежко полетел, потому что хотел провериться от очередного скандала с матерью. Я узнал об этом случайно, когда она связалась с ним уже перед самым взлетом, но решил не подслушивать.

Мне же просто нужно было “налетать” себе нужное количество часов в полете для перевода на “Инферно”. Бюрократия. Ну вот я и летал.

Полет наш был бессмысленным. Очередной поиск николиума в космической пыли. А если точнее, составление статистики сколько его там находится. То есть, по сути, ничего не делание. Дрейф в открытом космосе, пока не надоест. Можно сказать отпуск. А налет идет.

Четкого маршрута у нас не было, но останавливаться на известных планетах и базах нам было нельзя, ведь мы искали признаки николиума. Вы, может быть, прочитали некоторую иронию в моих словах о поисках, но я не специально. Мы ведь действительно искали: внимательно смотрели на датчики, плыли по окраинам и пограничьям звёздных путей. Но ни я, ни, как мне тогда казалось, Миежко даже и не надеялись что-то найти.

Вообще, Миежко человек знаменитый, но приятный. Это редкость. Он был одним из первых per astra, звездных прыгунов, и первым, кто вернулся из прыжка невредимым. С тех пор он почти не бывал на Земле. Миежко добрый, но, как бы это сказать, несколько безрассудный? Он совершенно не глуп, наоборот, он очень, просто сказочно умный, но его ум и воля никак не могут договориться между собой.

Например, однажды в пещерах мрачного Амона Миежко краем глаза заметил темный силуэт и, ничего не сказав товарищам, бросился за ним. Миежко не открыл неизвестную форму жизни(хотя, полагаю, ему очень хотелось), зато нашел скопление минералов. Силуэт оказался оптической иллюзией: сложная химическая реакция сверкающих минералов Амона. Что-то вроде пещерной фата-морганы, если говорить простыми словами. С тех пор этот феномен называют “силуэт Щенкевича” и он всегда ведет к месторождениям.

Мои друзья говорят, что у Миежко своеобразная тяга к знаниям, он тут же влюбляется во все новое. Но мне всегда казалось, что Миежко просто забывает, что мы в космосе - гости. Сам он себя гостем давно перестал считать.

Вот. Как ко мне относился Миежко я не знаю. Может, он тоже подмечал какие-то мои недостатки.

Примерно через месяц нашего полета мы уже довольно далеко отошли от оживленных звездных путей. Считается, что участки вокруг, а точнее вдоль звездных путей интереса не представляют, но это не совсем так. Просто они не опасны. По крайней мере так решил Совет. Неопасные - не равно пустые, правильно же?

Так и летали, пока неожиданно звезд стало как-то меньше. Хоть я и использую слово неожиданно, это вовсе не значит, что мы с Миежко моргнули, и внезапно все пространство за стеклом стало совершенно черным. Такого, конечно, не было. Просто мы совершенно не заметили, что звезд на нашем пути становилось все меньше и меньше. Это происходило как-то постепенно.

Когда я наконец заметил, эту странность мне стало жутко. Потом я уловил какое-то движение.

– Странное дело, - сказал я, глядя на черное полотно космоса.

Не знаю как потом оказался снаружи. Мне кажется, что в скафандр меня засунул Миежко, он был возбужден и чуть ли не прыгал от предвкушения. Все было как во сне. Когда мы вылезали из люка, прямо перед нами проплыла, медленно крутясь вокруг своей оси длинная светящаяся трубка, похожая на позвоночник. Она неспешно летела куда-то в сторону, ее отростки покачивались, словно на ветру. Я зажмурился, постоял так несколько секунд и снова открыл глаза. Множество нитей, твердых, как камень или кость, но невероятно гибких, двигались, сжимались, закручивались в спирали и образовывали многогранные фигуры. Даже не нити - огромные столбы - все они были разного цвета, названий некоторых цветов я не знаю и, наверное, никогда не узнаю, потому что увидел их в первый и, надеюсь, в последний раз в жизни. Человечество никогда прежде не видело таких цветов. В наушнике я слышал на удивление спокойное, ровное дыхание Миежко. Сам я, кажется, не дышал вовсе или, может быть, дышал очень громко. Не помню.

Бесконечный поток нитей-столбов кружился и извивался в невозможных пространствах, какое-то невероятное давление натягивало черную материю вокруг них и нашего катера. У меня слезы навернулись на глаза. Я стоял на серебряной поверхности корабля и не мог двинуться, мне казалось, что меня сейчас разорвет. Я, Миежко и катер были единственными застывшими телами в этом невообразимом движущемся процессе. Процессе чего? Рождения?

Миежко вдруг резко сорвался с места и запрыгнул на прозрачный, медленно пульсирующий квадрат. Он прошел по нему, будто по бортику тротуара, и перепрыгнул на невозможный трехбалочник, чьи балки медленно закручивались: одна балка сменялась другой и так до бесконечности. Миежко стал закручиваться вместе с ними, но вовремя оттолкнулся и ударился о кольцо, внутри которого с каждой новой секундой возникали новое. Я услышал смех и сначала даже не понял, что это Миежко. Он прямо-таки хохотал. Я не мог двинуть и пальцем. Щенкевич прыгал по этой страшной жизни, как будто бежал босиком по неглубокой, теплой речке. Брызги разлетались от него во все стороны, возникали новые невозможные фигуры. Он кувыркался, взлетал, нити ловили его, отталкивали от себя и снова ловили, будто на детском батуте или в пудинге. Вокруг был мрак.

Потом стало солнечно. Я приложил руку к козырьку, зажмурился и сел на мягкий теплый песок. Мне нравится, когда жарко. Люблю, когда черные волосы притягивают солнце, когда лучи начинают печь. После этого, конечно, можно получить солнечный удар, но секунды нежного, трогательного пекла для меня куда важнее, чем все, что будет потом. Еще я люблю рыбачить. Если мыслить логически, рыбалка - занятие в наше время абсолютно бесполезное, но я все-таки люблю. Особенно, когда солнечно.

Я быстро понял, что я вовсе не сижу на песке и не рыбачу, а все еще стою на серебряной поверхности катера. Наваждение или иллюзия, созданная этим. Мне стало еще страшнее. Я увидел беспорядочные белые вспышки, закричал, оттолкнулся от катера и влетел прямо в Миежко. Вцепился в его скафандр. Освещенный вспышками, он улыбался. Глаза у него слезились и горели. Я попросил его вернуться на катер, умолял его поскорее улететь отсюда. Я сказал, что здесь опасно, что скоро все взорвется. Что мы умрем, наконец, и не сможем никому сообщить о том, что мы видели.

– Это хорошо, - сказал Миежко непонятно к чему, выдохнул и в последний раз взглянул на белые вспышки. Его слова звоном отдались у меня в ушах.

Мы вернулись внутрь. Я выбрался из скафандра и, утирая слезы и пот, заковылял панели управления. Несколько раз свалился и подвернул ногу. Меня мутило. Миежко застыл на месте. Потом словно очнулся, медленно подошел ко мне, сказал что-то, но я не услышал его. Когда он сообразил, что я не могу разобрать его слов, он быстро снял шлем и попросил:

– Давай вернемся.

Но я уже уводил катер.

– Там же что-то сейчас родится! - Миежко аккуратно, даже как-то нежно потряс меня за плечо.

Я еле-еле открыл пересохшие губы и выдавил из себя:

– Оно родится, а мы умрем!

Миежко вздохнул и отобрал у меня пульт управления. Я постоял некоторое время возле него, чтобы удостоверится, что он ведет катер назад к Земле. Раньше целью всех наших экспедиций была поиск и добыча ресурсов. То, что мы увидели было не ресурсом. Это была жизнь.

– Иди поспи, - сказал Миежко, вглядываясь в темноту по ту сторону стекла. Он думал о чем-то своем. - Или хотя бы полежи.

Я шмыгнул носом и послушался. Мы достаточно далеко отлетели от рождающейся жизни, и я надеялся, что Миежко не взбредет в голову повернуть назад. Я надеялся, что он не настолько безрассудный.

Проснувшись, я на цыпочках прошел в рубку и увидел, что Миежко спит в кресле. Катер шел на автопилоте. Я проверил координаты и траекторию. Мы двигались к Земле.

Лететь назад было в лучшем случае недели две.

Я хрустнул пальцами и зачем-то уставился на Миежко. Он полусидел-полулежал в неестественной, угловатой позе и сопел. Мне стало как-то не по себе. Почему он не пошел спать в каюту? Я знал, что Миежко любит пилотировать и половину времени, пока я спал, он, наверняка, этим и занимался, но заснуть вот так в рубке? От чего? Даже у меня хватило сил дойти до койки. Ладно. На сегодня хватит.

Потом я начал замечать и другие странности. Миежко постоянно пил молоко. Я не помнил, чтобы раньше он столько его пил. В смысле, в этом нет ничего такого, ну хочется человеку молока - пусть пьет в любом количестве, его на катере достаточно. Он и мне предлагал. Но все же это было чудно.

Он стал тих и задумчив, больше не начинал разговор первым.

Миежко постоянно ходил ночами туда-сюда, шлепая по палубе босыми ногами. То пил молоко, то читал, то рассматривал звезды, медленно плывущие по черной мгле космического океана.

Как-то раз я проснулся среди ночи от того, что Миежко тряс меня. Я, еле-еле разлепив глаза спросил у него, что случилось. Он сказал, что я пропустил завтрак и уже время обеда.

– Я решил тебя не будить и позавтракал сам. Но уже обед, я начинаю волноваться, - сказал он, не переставая трясти меня.

Я убрал его руку и почесал затылок. Еще не закончилось ночное время, я был в этом уверен. Я сказал Миежко, что он ошибается и ему тоже лучше пойти спать.

Миежко как-то странно посмотрел на меня. В темноте мне показалось, что у него в буквальном смысле сверкнули глаза. Знаете, как иногда спишь с шерстяной мягкой игрушкой, случайно потрешь ее об ногу или одеяло и на долю секунды через нее пройдет электрический разряд. Так вспыхнул Миежко.

– Ладно, - сказал он и заправил за ухо прядь рыжих волос. - Высыпайся.

И ушел.

С тех пор мне в голову закралась одна тревожная мысль. Я начал бояться, что Миежко заразился. Я сразу отогнал мысли о том, что в него кто-то вселился, что среди этих нитей-столбов летал по космосу злобный паразит и что рано или поздно инопланетный разум, захвативший Миежко, заставит его убить меня в моей же постели. Нет. Это все, конечно, бред.

Меня волновали бактерии. Для этих столбов они могли быть основой жизни, главным помощником, а для нас - смертью. Может, они налипли на скафандр, пока Миежко прыгал туда-сюда. Потом Миежко неаккуратно убрал свой скафандр голыми руками. Может, для этой бактерии скафандр вообще не преграда. Миежко побывал чуть ли не в эпицентре всего этого ните-столбового рождения, с ним вообще могло случиться все, что угодно. И не у кого было спросить совета, оставалось только приглядывать за Щенкевичем. И за собой, по возможности.

Днях в пяти от Земли Миежко, вдруг заговорил о спорте.

– Борис, вот ты любишь спорт? - так и спросил.

Я ответил, что люблю.

– А чем занимался?

Я ответил, что лыжами. И боевыми искусствами. Немного бегал.

– Бегал? - Миежко просиял. Он довольно часто сиял и мне казалось, что он даже может это контролировать. Возьмет и засияет. – Я тоже бегаю. Слушай, мы можем приземлиться…

И он назвал станцию, которая находилась недалеко от его родного города.

– Зачем? - спросил я. - Нам нужно на дезинфекцию. И в лабораторию в другом городе.

– Там тоже есть лаборатории и дезинфекции, - он начал постукивать пальцами по поверхности стола. Я почувствовал себя как на экзамене.

– Зачем? - повторил я.

– Там забег, - Миежко улыбнулся и пожал плечами, как будто извинялся, но не знал за что. - Мне нужно участвовать.

– Какой забег?

– Ежегодный забег. Его моя мама организовывает.

– А что если бы мы не увидели это и не поспешили бы домой? Мы должны были бы быть еще в космосе.

– Я как раз хотел тебя попросить… Ну, еще перед тем, как мы увидели Элизиум. Просто так совпало…

– Как-как ты это назвал?

– Элизиум.

– Почему “Элизиум”? Там же нет никаких полей.

– Ну, надо же как-то назвать. Может, еще будут…

Что было на такое отвечать?

Миежко выпил стакан молока и уставился на меня.

– Нет, извини, я не доверяю другим станциям, - твердо сказал я. - То, с чем мы столкнулись, - это не шутки. Нужно быть осторожными.

– Ладно. Решили.

И он начал рассказывать про спортклуб, к которому когда-то принадлежал. Про маму, про свои первые тренировки, про то, как решил лететь в космос. Мама, оказалось, была не слишком рада. Они до сих пор из-за этого ругаются. Миежко слишком редко бывает дома.

Ладно. Прилетели. Пока проходили дезинфекцию, Миежко все постукивал по полу ногами, как будто ему холодно - торопился.

Обычно во время дезинфекции время все молчат: вспоминают произошедшее в экспедиции. Но сейчас минуты тянулись как часы, молчание меня напрягало и вспоминать ничего не хотелось. А хотелось мне, чтобы дезинфекция поскорее закончилась, чтобы перестал Миежко ходить туда-сюда по камере, чтобы выявили у него в организме какую-нибудь бактерию и скорее отправили на лечение.

— Боря! - вдруг разорвал тишину Миежко. - Поехали со мной! Вдруг успеем. В общем поехали, я тебя приглашаю.

— Да, давай, поедем, - сказал я, хотя, понятно было, что Миежко уже никуда не поедет.

Загорелся зелёный датчик, сигнализирующий, что с нами обоими все в порядке. Санитар открыл дверь:

– Выходите.

Я недоуменно посмотрел сначала на него, потом на Миежко. Миежко схватил свою одежду и пулей выскочил из камеры, потом прибежал назад и начал расспрашивать санитара о том, как отсюда можно связаться с другими городами. Меня начало мутить. Стены расплывались и разъезжались некоторое время, потом все прекратилось. Наверное, из-за нервов.

Я тоже вышел. Не удалось переложить ответственность за судьбу Миежко на станцию, теперь придется следить за ним самому. Сейчас Щенкевич вёл себя как обычно, не считая непонятной спешки, но кто знает, что произойдёт с ним через час или два. Может быть, вообще через год. Если я сейчас пойду к заведующему и начну доказывать, что Миежко заразился от Элизиума, то он скажет, что я перетрудился или подумает, что у меня нервный срыв. Всем известно, что в космосе ничего нет. А если и было, то давным-давно умерло и окаменело. Нет никаких гигантских червей, серых гуманоидов с огромными глазами, зеленых человечков, нет космических вампиров и монстров с тысячей щупалец. Есть только мы. Но теперь еще и Элизиум.

Миежко схватил меня за плечо. Я вздрогнул и обернулся.

— Поехали! - он взял меня за руку и повёл к выходу.

— Прямо сейчас? - я пытался сопротивляться.

— Да, я посчитал. Успеем! Должны успеть!

Серые лампочки мелькали, пока мы бежали по длинному коридору станции.

— А доклад? Доклад, Миежко!

— Куда он денется?

Мы выскочили на улицу. Было тихо-тихо, прямо как в космосе, только моросил дождь.

— Узнаёт человечество об Элизиуме сегодня или завтра, какая разница? Это же великое открытие, понимаешь? Золотой век человеческой расы или наоборот начало конца. В любом случае, новая эра. Но я хочу еще хотя бы денёк пожить в старой, привычной эре. Давай сегодня притворимся, что ничего не было? Потом обязательно всем скажем. А сейчас мне нужно к маме на забег.

Я не придумал, что можно ответить, вздохнул и мы побежали дальше, на поезд.

Уже стоя на перроне, я все-таки крикнул:

— Давайте не поедем! - я почему-то обратился к нему на вы. В голове у меня звенело, время путалось, перрон почему-то выглядел куда длиннее, чем на самом деле. Даже не знаю, как описать.

— Почему?

Я прикусил губу. Сейчас он меня засмеет. Скажет, что я неправ. Но я спасу тысячи, нет, миллионы жизней.

— Я думаю ты чем-то заразился в Элизиуме.

Я хотел сказать как опасна одна неизвестная бактерия для всей жизни на Земле, но Миежко и без меня все понял и только усмехнулся.

— Тогда ты ведь тоже болен, Борь, - он как-то странно посмотрел на меня. Глаза его блестели, как стёкла на солнце. - Так что уже все равно.

И мы поехали на забег.

Я сел на жесткую деревянную трибуну и внимательно посмотрел на стадион. Вообще народу было много, больше, чем я ожидал. Плохо. Я заметил, что вниманием особенно окружена строгая пожилая, в прошлом рыжая женщина. Я решил, что это мама Миежко.

Вышли бегуны. Они все были одинаковыми, но я сразу почувствовал, что все смотрят только на Щенкевича. Я и сам смотрел на него. Но у меня на то были причины, а у остальных? Потому что он знаменитость? Потому что их взгляды приковало что-то неправильное в Миежко, как будто он разваливается на части, как будто руки и ноги его не действуют сами по себе. Может быть.

Щенкевич рванулся с места первым. Мне даже показалось, что чуть раньше выстрела. Но рванулся он медленно и именно что рванулся, как будто порвал что-то в воздухе, в атмосфере. Когда его кроссовок коснулся дорожки, сухой горячий песок медленно разлетелся, как будто в невесомости. Я моргнул и увидел, что все бегуны словно застыли в воздухе, зависли в неправильных, не находящих точки опоры положениях. Воздух спеленал них и сковал движения.

Песчинки летели на меня. Они вытягивались и начинали медленно кружится вокруг своей оси. Я зажмурился, протер глаза. Множество нитей, песочных, но невероятно гибких, двигались, сжимались, закручивались в спирали и образовывали многогранные фигуры. Я слышал на удивление спокойное, ровное дыхание Миежко. Сам я не дышал.

Миежко бежал дальше. Он невероятно долго летел над финишной чертой, но как только он коснулся ее, время возобновило свой ход и Миежко бросился обнимать маму. Она ждала его у финиша. Миежко приподнял ее и закружил на месте. Они смеялись.

Я закрыл глаза и потянулся. Рук я не чувствовал. Ног тоже. Я смутно ощущал их, но больше не был скован ими. Я мог пойти куда угодно. Даже понятия “пойти” больше не было. Передо мной раскинулась пустота. Земля, Миежко и его мама были где-то очень далеко. Сначала я ужасно испугался. Я вообще все время чего-то боюсь. Я сжался до невообразимо маленького размера, все вокруг меня перестало существовать. Не знаю, сколько дней, может быть, лет, я пролежал так. Чтобы успокоиться я начал думать о своем любимом озере и о солнце. Мне стало жарко и я открыл глаза. Я стоял… Нет, существовал на маленьком, солнечном пляже. Вода, еще безжизненная, сверкала. Я подумал о руках и тут же взял в них удочку. Я подумал о маленьком, голубом коттедже, который ждет меня за небольшим лесом. И тут же увидел его далекий силуэт, выглядывающий из-за шелестящих листьями лип и берез.

Я подумал, что здорово было бы наловить карасей. И услышал, как булькнуло что-то в воде.

Я сел на берег и закинул удочку в озеро. И увидел я, что это хорошо.