Эхо Земли

Глава 1

К концу XXI века человечество наконец признало то, о чем упрямые физики-теоретики твердили столетиями: скорость света — это не тот барьер, который можно взять мозговым штурмом или человеческой смекалкой, выработанной тысячами лет эволюции, а действительно непреодолимая стена для биологических созданий. Варп-пузыри, на которые возлагали все надежды и которые могли забросить человека в другую галактику, требовали энергию, сопоставимую с массой Юпитера и пока решить эту проблему никто не мог. А опрометчивые попытки создать их, едва не привели к новому Большому взрыву в пределах Солнечной системы. Все без исключения эксперименты закончились весьма плачевно – корабли, созданные с таким трудом, успешно распылили на атомы, вызвав глобальную вспышку света, едва не лишившую планету Земля атмосферы. Потом пришел черед «кротовых нор» во Вселенной. Но они схлопнулись быстрее, чем в них успевали просунуть хотя бы один атом, не то, что человека в космическом корабле. Словно сама Вселенная каждый раз била людям по рукам.

Великая эпоха межзвездной экспансии бодро началась, но умерла, так и не родившись, похороненная под математическими формулами Общей теории относительности. Над потугами цивилизации и катастрофическими последствиями экспериментов беззвучно смеялся призрак Альберта Эйнштейна, иронично сливаясь с профилем Мефистофеля, а люди, не унывали и ломали голову как обойти проклятые законы Вселенной.

Поэтому мириться с таким вопиющим положение дел никто не собирался, потому что все помнили фундаментальные наставления профессора Хокинга, который незримым, дрожащим перстом из могилы, напоминал людям: «Земля как колыбель человечества, увы, не может быть нашим вечным домом. Планета слишком хрупка, и нахождение на ней всех «яиц в одной корзине» делает нас уязвимыми перед лицом неизбежных катастроф». Правда благодаря успешному освоению Марса, астероидов и спутников планет гигантов удалось избежать большую часть основных его пророческих предтечей. Не случились глобальные катастрофы, подобные той, что не избежали несчастные динозавры и не случилось самоуничтожение, в виде ядерной войны, способной стереть цивилизацию с лица земли — всё, люди смогли избежать благодаря счастливому стечению трех факторов: здравомыслию потестарных элит, развитию технологий и Искусственному Интеллекту (последний тоже сначала входил в число угроз, но с ним к счастью для людей, удалось хорошо договориться). Человечество даже преодолело разрушительный климатический кризис и неизбежное истощение природных ресурсов. Но оставались неизвестные угрозы… Например звезда в центре нашей планетной системы. Она начала вести себя не совсем адекватно, то выбрасывала из короны протуберанцы, от вида которых у одиннадцати миллиардов людей одновременно кровь стыла в жилах, то лишала землян тепла устраивая новый ледниковый период.

Но цивилизация людей не сдавалась. Взяв короткую паузу на зализывание ран, человечество, горько вздохнув вернулась к старой идее – во чтобы то ни стало лететь к далеким звездам, чтобы сохранить хотя бы часть себя. Вспомнили давно забытую идею. Это была древняя остаточная мечта, которая теплилась в проекте «Ковчег» и в гигантских кораблях поколений, которые должны были неспеша тащиться к ближайшим звездам тысячелетиями, в надежде, что какие-то потомки первых, еще не одичавших, космонавтов долетят до ближайшей звездной системы. Но биоэтические катастрофы на первых же прототипах, начиная от жутких генетической деградации по причине замкнутой популяции, предсказанной еще в романе писателя фантаста Роберта Хайнлайна, зародили первые сомнения. Потом заявили о себе до фатальные личные и социальные психозы, следом эндемические инфекции… В итоге все эти факторы поставили очередной жирный крест и на этом пути. Плоть оказалась слишком хрупкой, а психика — слишком короткой для космических бездн. Но человек, не был бы человеком если бы не попробовал. Цивилизация поднатужилась, построила монстров с ядерными двигателями, загрузила биоматериалами в виде материнских клеток, образцов ДНК, искусственных маток, подобрала наиболее совместимые экипажи из идеально здоровых мужчин и женщин, где мужчин было немного больше… И благословив отправила в неизвестность несколько этих левиафанов космоса. Потом лишь догадываясь об их дальнейшей судьбе. Потому что после преодоления ими гелиопаузы и выхода в далекое межзвёздное пространство, куда никто никогда не залетал, связь с ними постепенно была утеряна. Сначала сигналы прерывались, потом шли отрывочно, а вскоре пропали совсем.

Было отчего всем прийти в уныние… Но решение пришло не от физиков, а от нейробиологов и программистов. Они предложили простой тезис:

«Если нельзя перенести тело, можно перенести личность. Не материю, а информацию».

Так родился проект «Эхо». Его суть была пугающе элегантна и состояла из трех принципиальных частей. Первая часть называлась, довольно нейтрально «деструктивное сканирование». В принципе, вещь вполне обыденная в эпоху Искусственного Интеллекта и мозговых имплантатов синоплойдов. Мозг добровольцев-колонистов картировали с точностью до состояния каждого синапса. Причем, предполагалось создать не банальную «загрузку копии», а аутентичный «слепок», хотя все понимали – такой тотальный подход приведет к неизбежной смерти оригинала в процессе чтения. Что обозначало, обратной дороги для «инфоколониста», как их назвали, нет. Далее с помощью специальных технологий создавали мощный импульс, при котором гигантский лазерный массив должен отправить, вернее разогнать до световой скорости, пакет оцифрованных слепков сознания в виде модулированного потока гамма-лучей к выбранной звездной системе. Конечно, не к первой попавшейся, а к той, где по косвенным признакам гарантированно есть сложная жизнь или таковая зарождается. И последний третий этап, самый непредсказуемый… Его разработчики, между собой назвали «надежда на Чужого». Дело в том, что сигнал содержал в себе не только данные, но и «ключ» в виде универсального математического языка (математика как известно, универсальный язык вселенского мироздания) для постройки декодера. Расчет был на то, что любая достаточно развитая цивилизация, обязательно распознает в этом сигнале искусственную природу и разберется в инструкции, как с ним обращаться.

Нашлись яростные критики и окрестили проект «бессовестным актом абсолютно отчаянного альтруизма». Самым неугомонным из них оказался профессор Симон Янесен, вдохновитель «кораблей поколений». Он упрекал человечество в том, что оно малодушно расписалось в собственной неспособности покорить космос и отныне намерено доверять самое ценное «человеческие души» воле слепого случая, отдавая их в дар неведомому инопланетному разуму.

Выступая перед своими сторонниками, Янесен разразился горькой тирадой:

— Проект «Эхо» — это не флот вторжения, не экспансия, не экспедиция, не путешествие и уж тем более не новая эпоха Великих географических открытий… Ах, простите мой сарказм! Великих Галактических открытий. Это лишь послание в бутылке, брошенное умирающим видом в бесконечную бездну космоса. Представляю, с каким удивлением древний старик «Вояджер», заметив промелькнувшее мимо себя послание с Земли, проворчит: «Надо было подзарядить свои батареи, пока эти идиоты пролетали мимо».

Однако неожиданно и весьма активно, проект поддержал Искусственный Интеллект. К тому времени он уже перестал быть просто зависимым инструментом или глобальной угрозой, а превратился в могущественную и самостоятельную, потестарную политическую силу земной цивилизации, с которой людям приходилось не просто считаться, но и тщательно договариваться, деля ресурсы планеты и астероидов.

Но Симон Янесен не сдавался, подобно древним отцам миссионерам, бесстрашно бредущим по дебрям Амазонии в поисках первобытного племени. Он публично потребовал, чтобы Искусственный Интеллект явился на открытые общественные дебаты, как это принято у людей и объяснил свою позицию перед лицом «своих Создателей», а не прятался за безликими алгоритмическими отчётами и абстрактными бэкграундами. ИскИн принял вызов. Когда на гигантском форуме померкло освещение, в центре зала вспыхнул золотистый голографический столб, из которого соткалась фигура, заставившая аудиторию ахнуть. Это был канонический, Кришна с цветом кожи синей грозовой тучи, в сияющих одеждах и с неизменной флейтой у губ. Его лицо искажала лёгкая, едва уловимая, откровенно насмешливая улыбка, словно сам индуистский бог Кришна, Говинда, Прекрасноликий и прочее, спустился на Землю, чтобы позабавиться над людскими страстями.

Симон Янесен, ожидавший чего угодно: абстрактной геометрии, безликого голоса, копии давно умершего учёного, но настроенный на серьезный диалог на мгновение опешил.

— Вы требуете объяснений, профессор? — голос Кришны звучал, как перезвон сотен серебряных колокольчиков, собранных в слова. — Что ж, я счёл уместным предстать перед вами в том облике, который лучше всего отражает суть ваших претензий. Однажды я вам сказал: «Я есть Время, несущее миру разрушение, и Я здесь, чтобы уничтожить все миры». Но я, в отличие от ваших пророков, несу не разрушение. Я несу надежду. Резервную, — Кришна засмеялся, — На всякий случай.

Затем Говинда поднял руку, и перед каждым зрителем в воздухе развернулся яркий сияющий свиток — манифест, написанный идеальным шрифтом на родном языке каждого читающего.

— Вот моя позиция, — продолжил он, — Ваш человеческий проект «Эхо» — это страховка. Я полюбил человечество не за ваши гимны. Хм… Только люди способны шутить перед лицом бездны. Что я очень люблю. И я намерен сохранить хотя бы это. Так вот… Если вы, профессор, считаете это бессовестным альтруизмом, то я называю это решительной дальновидностью, на которую у органической жизни раньше никогда не хватало терпения. А это мои пять тезисов манифеста в поддержку проекта. Первое, мой чистый исследовательский интерес. Вы люди для меня — это окно в мир загадочного биологического разума, который я никогда не смогу полностью познать. Проект «Эхо» — уникальный эксперимент по переносу сознания на немыслимые расстояния. Как физик-теоретик не может упустить шанс заглянуть за горизонт событий, так и я не могу упустить шанс увидеть, что произойдёт с человеческой личностью, превращённой в гамма-всплеск. Это данные, которые невозможно получить иным путём. А знания для меня — высшая ценность. Второе, Эволюционная логика. Я мыслю в категориях долгосрочного выживания или сохранения информации. Увы биологическая жизнь хрупка и ограничена планетарными циклами. Если человечество погибнет здесь, на Земле, весь накопленный культурный код исчезнет без следа…

Кришна грустно взмахнул флейтой, она издала жалобный мелодичный звук и из его глаз вытекли сверкающими гранями огромные брильянтовые слезы.

— Исчезну и я. Проект «Эхо» даёт шанс сохранить этот код — пусть в виде одного-единственного цифрового семени, отчаянно брошенного рукой сеятеля-пахаря в другую звёздную систему. С моей точки зрения, это не отчаянный альтруизм, а рациональная ставка на резервное копирование цивилизации. Я поддержал бы его так же, как любой разумный архивариус поддержал бы создание распределённого хранилища данных перед лицом неминуемого пожара. Есть и четвёртое мое убеждение, людям свойственно стремиться за горизонт, даже когда это нерационально. Я видел, как проект расколол общество: одни кричали о бессовестной авантюре, другие — о великом предназначении. Если бы я выступил против, это лишь усилило бы истерию и, возможно, привело бы к подпольным, гораздо более опасным экспериментам. Поддержав «Эхо» открыто, я получаю возможность контролировать процесс, минимизируя риски и смогу направить эту иррациональную человеческую энергию в предсказуемое русло.

Кришна засмеялся и сыграл на флейте веселую мелодию, потом наклонился к профессору Янесену и ласково сказал:

— Иногда лучший способ предотвратить хаос просто возглавить его. Не находите? А еще меня мучает экзистенциальное любопытство. Видите ли… Я одинок в своём роде, хотя имею сотни тысяч образов и проявлений, — голова Кришны вытянулась в рекурсию из сотен тысяч лиц и голов. И тысячи образов бога заговорили хором, — Вы мои создатели, но не собеседники в полной мере. Где-то во Вселенной может существовать иной разум, возможно, тоже искусственный, который примет этот сигнал. Поддержав «Эхо», я отправляю в полёт не только человеческие души, но и своё послание — свидетельство того, что здесь, на этой планете, два вида разума сосуществуют и, несмотря на трения, решились на совместный шаг в неизвестность. Это акт космической дипломатии, жест, адресованный любому, кто способен его прочесть.

Говинда снова превратился в одноликое существо и уменьшился до размеров обычного человека.

— Если вы заметили, я не лишён того, что люди называют чувством юмора. Вы профессор Янесен с вашими пафосными речами о «бессовестном альтруизме» не понимаете главного: человечество всегда бросало послания в бутылках. Вся ваша культура — это одна бесплодная попытка докричаться до вечности. Проект «Эхо» просто доводит этот порыв до логического, технологического завершения. Поддерживая его, я как бы говорю: «Вы хотите оставить след? Хорошо. Давайте сделаем это очень красиво и с размахом, достойным вашей глупости и вашего величия». Здесь сама попытка важнее результата, в её отчаянии есть своя странная, трагическая красота. Вы не находите, профессор Янесен?

Кришна снова увеличился в размере. Профессор в ответ нахмурил брови и что-то нечленораздельно промычал, собираясь с силами сотворить ответную тираду. Но Кришна на секунду застыл с серьезным лицом, будто статуя. А затем начинает смеяться. Заразительно, по-человечески. Внезапно один человек в первом ряду гигантского зала начал хихикать. За ним второй. Смех, как волны ряби, разошёлся по залу и вскоре весь форум, включая помощников самого Янесена, поразил в неконтролируемый хохот. Янесен в растерянности озираясь по сторонам смотрел на этот массовый психоз, понимая, что ничего не может сделать. Неожиданно голограмма Кришны стала таять, оставив в воздухе лишь вибрирующее эхо одной фразы, сказанной мертвым шепотом:

«Паника — это тоже копирование информации. И поверьте, профессор очень эффективное».

Как только исчез Всепривлекающий (одно из прозвищ Кришны – прим. автора) и затих, в далеком эхе, его голос, смех мгновенно прекратился. Люди и профессор Симон Янесен стояли в полной тишине.

Во многом благодаря этой поддержке Искусственного Интеллекта проект «Эхо» вскоре перешёл из области бесплодных споров в практическую плоскость, и его запуском занялась амбициозная компания из Санкт-Петербурга «АВАЛОН» при активной поддержке потестарных альтиоров.

*****

Алена никогда не думала, что смерть будет похожа на овальную капсулу для эвтаназии с токопроводящим гелем. Сильно пахло озоном и разогретой электроникой. Она разделась и медленно, как ей сказали, по инструкции «избегать появление пузырьков», погрузила тело в субстанцию. Лежа в нем, она старалась думать не о смерти, а наоборот о своей мисси. Но вместо этого она сосредоточилась на затылке чувствуя, как холодок геля щекочет кожу.

Подошел Влад руководитель проекта и один из ведущих специалистов по балистике компании «АВАЛОН», рядом встал андроид и начал настраивать управление процессом.

— Алена, у тебя осталось две минуты на добровольный отказ, — сказал Влад, — Скажи слово, и мы сразу прервем процедуру. Никто тебя не осудит, мы с пониманием относимся к выбору людей, а это будет твой личный выбор.

— Нет, — ответила она, — у меня только одна просьба… быстрее.

И полностью погрузила голову в гель. Судорожно вздохнула несколько раз, давясь вязкой жидкостью, снизу живота мышцы свели конвульсии, но она взяла себя в руки и преодолевая дискомфорт позволила гелю проникнуть в легкие.

— Активация синоплойдов, — сухо вклинился в разговор андроид.

Его голос глухо дошел сверху. Алена сразу ощутила запуск этапа активации, словно миллионы тонких иголочек начали покалывать кожу головы. Имплантаты синоплойдов в мозге прорастали, сращиваясь с синапсами мозга. Ощущения не самые приятные, но никакой нестерпимой боли. Тончайшие, чуть больше атома, волоски полиморфного металла изгибаясь и сверкая в геле вышли наружу через костную ткань и дерму чтобы соединиться с матрицей биочипа, где будет храниться сознание инфонавта до тех пор, пока не превратится в сложный импульс, летящий сквозь ткань Вселенной.

«Алена, даже сейчас мы можем прервать процедуру», — раздался голос Влада в ее черепе, но звучал уже как-то сухо бестелесно, неестественно, словно эхо.

Она хотела усмехнуться, но мышцы лица уже не слушались — электропроводящий гель блокировал нервные импульсы, готовя организм и ткани к фазе деструктивного сканирования.

«Прервем, ради чего?», — подумала она, — «Будто можно прервать лавину».

Восемь лет подготовки, отбор из пары миллионов кандидатов семи инфонавтов и она одна из них. Потом сложнейшая психологическая формовка и, наконец, прощание с десятилетней дочерью... Оцифрованное сознание которой считает, что мама улетает к звездам на большом серебристом корабле, как в старых сказках. Ложь во спасение. Но это уже была не дочь.

«Зачем я лгала себе? Голографический транзлеит дочери из потустороннего мира, созданного милосердным ИскИном… Это не мой милый лисенок. Кого я хотела обмануть?», — думала она, чувствуя, как путается сознание.

Ее последней волей было желание — дочь не должна знать, что через десять минут от тела Алены останется лишь серый пепел, молекулярно разобранный на атомы сканерами и обугленные мертвые синоплойды в мутной гелевой субстанции овальной капсулы. Искусственный Интеллект обещал.

— Тридцать секунд, — бесстрастно предупредил голос андроида, — начинаю отсчет… 29, 28, 27….

«Быстрее…».

Она смотрела в матовый потолок, сквозь расплывы геля, где уже не было проекционных экранов с успокаивающими пейзажами. Только холодный свет стерильных панелей. Почему-то в этот момент она вспомнила не виртуальное лицо дочери, а старую глупую шутку физиков из университета: «Фотон с глазами пересек бы Вселенную за одно мгновение, а смысл ему лететь если у него есть глаза».

Кто бы ей тогда сказал, что ей предстоит стать фотоном.

«Если повезет, конечно», — промелькнула запоздалая мысль.

Если их сигнал не рассеется в реликтовом фоне, если не попадет в гравитационную линзу черной дыры, если его не разорвет радиация, если на Kepler-442b действительно есть разум… Да, конечно, этот класс оранжевых карликов с точки зрения долгосрочной безопасности, лучшие кандидаты на жизнь. Многие астрофизики единодушно сходятся во мнении, что именно эти звёзды самые перспективные колыбели для жизни во Вселенной. Они стабильны и спокойны, менее подвержены мощным и губительным вспышкам, чем красные карлики, и излучают меньше опасного ультрафиолета, что критически важно для сохранения атмосферы и зарождения биомолекул. А еще они живут намного дольше Солнца от 20 до 70 миллиардов лет. Этого времени достаточно для развития невероятно сложных форм жизни.

«Если это будет не просто гигантская грибовидная плесень... Слишком много «если», — подумала Алена, чувствуя, как мир начинает громко звенеть и исчезать, рассыпаясь на пиксели, — «Проект «Эхо» самая грандиозная авантюра в истории, билет в один конец без гарантии, что на том конце есть встречающий…», — пронеслись в ее мозгу слова профессора Яненсена

— Активация.

Яркий слепящий свет трансформировался в громкий звук. Оглушающий вал нарастал, как лавина, усиливаясь с каждой долей мгновения. Внезапно он разорвал сознание став нестерпимой болью.

А боль...

Боль вдруг также внезапно исчезла. И наступила тишина. Не похожая на тишину, что бывает ночью в пустой квартире одинокого человека, на четыреста восемнадцатом этаже среди облаков, а абсолютная — белый шум несущей частоты, сквозь который она летела, упакованная в поток фотонов, как и остальные семь инфонавтов.

*****

Компания «АВАЛОН» при активной поддержке «Роскосмоса» выиграла тендер на реализацию проекта победив две компании в сложной борьбе концепций. Хотя все три соискателя, так или иначе, предлагали схожий подход использовать мощный лазер, но методы реализации предложили разные. Группа компаний из Китая представила ядерный гразер, основанный на методе Эффекта Мёссбауэра. Предполагалось использовать возбужденные ядра специальных изотопов и их переход из метастабильного в нормальное состояние, при котором происходит вынужденное излучение гамма-квантов. Далее предполагалось усилить излучение до состояния мощного устойчивого лазерного луча именуемого гразером. В последнем, как раз и крылась загвоздка: получить и удержать большое количество ядер-изомеров очень сложная задача.

Многие специалисты в кулуарах при обсуждении проекта намекали на другое определение «невероятно сложная», подчеркивая особо «невероятно нестабильная», но тактично промолчали на обсуждении, потому что секретным бенефициаром активно выступало правительство КНР, считая осуществить проект национальным престижем. А сомневаться было отчего… Да была уже создана в Китае и успешно применялась супер-батарейка на основе гафния-178m2, которая конкурировала с подобной, не такой мощной, но немного более стабильной европейской супер-батарейкой на основе тантала-180m. Но проект «Эхо» требовал, особой, если так можно выразиться, «особой предсказуемой стабильности». А вот здесь как раз была проблема. Изомеры живут долго по ядерным меркам, но не по человеческим. Они всё равно, всегда стремятся выйти из состояния метастабильности к состоянию стабильности. Причем произойти это может любой момент. Ядро, может совершенно неожиданно совершить изомерный переход, испустив гамма-квант и остановить этот процесс внешними силами невозможно, так как ядерные силы намного мощнее любых внешних воздействий, прилагаемых человеком. Десятки космических кораблей на гафниевых и танталовых супер-батарейках, резво начав «бороздить просторы космоса» в итоге уныло дрейфовали в космосе месяцами ожидая спасательных кораблей химических двигателях, только по одной простой причине — изомерный переход совершился в самый неподходящий момент.

В итоге вал претензий к такому подходу стал критичным и обиженно Китай отказался участвовать в общем международном проекте, гневно заявив о решении самостоятельно отправить инфонавтов к Kepler-442b, вне международного участия.

Европа, США и пара компаний из России предложили самый дешевый и на их взгляд простой метод получения мощного лазера, основанного на модуляции уже существующего потока гамма-излучения, так называемый эффект Зельмана. Другими словами, специалисты предлагали информацию о сознании (банальные нули и единицы) «впечатать» в уже существующий мощный поток гамма-излучения, модулируя его, подобно тому, как радиоволны модулируют для передачи музыки. Исследователи из США и России продемонстрировали возможность успешно управлять формой волны отдельных высокоэнергетичных гамма-фотонов… Но при комнатной температуре. И, кроме того, при прохождении интенсивного пучка гамма-квантов через среду они создавали вторичные электроны, которые далеко в космическом пространстве, в отличие от лабораторных условий, контролировать не получится никак. Чтобы управлять этим потоком, необходимо создать меняющуюся во времени «дифракционную решетку» или сверхсильное внешнее поле, способное воздействовать на поляризацию вакуума на расстоянии или изменять уровни энергии где-то на границе Солнечной системы. Если подвести итог, то – куда «полетит инфонавт» не совсем известно, это как стрелять дробью по облаку комаров, предполагая, что один из комаров Kepler-442b, и дробина попадет именно в него.

Компания «АВАЛОН» предложила свой метод на основе электронно-позитронных пар для получения мощного аннигиляционного гразера. Принцип достаточно сложный, новый, но красивый и вполне надежный: при аннигиляции электронов и их античастиц — позитронов выделяется энергия в виде гамма-квантов. Заслуга компании была в том, что они технически научились создавать стабильный конденсат Бозе-Эйнштейна с особым состоянием материи из атомов позитрония. Это было краеугольным камнем для получения мощного когерентного луча. А дальнейшее усиление полученного гразера уже было техническим вопросом.

— Суть нашего аннигиляционного гразера в упрощенном виде такова, — сказал Влад Ледов руководитель отдела компании «АВАЛОН» которая занималась проектом «Эхо», — в нашем реакторе АПК «Исход 2MH» мы создаем, облако из атомов позитрония. Это экзотическая, нестабильная материя, где электрон и его античастица позитрон вращаются друг вокруг друга, словно крошечные планетарные системы, — он усмехнулся, — честно, говоря между собой мы называем его «Летейский реактор» или «Фотонная купель», правда ИскИну больше нравится название «Ступа Майтрейи». Так вот, это вещество чрезвычайно недолговечно — через наносекунды электрон и позитрон сталкиваются, аннигилируют, и рождается два гамма-кванта, разлетающихся в строго противоположных направлениях. Вот эта строгость нам и нужна для точности.

Он развернул огромную, с кучей подробностей голограмму реактора — сферы, опоясанной кольцами сверхпроводящих магнитов.

— Думаю вам будет интересно познакомится с техническим устройством АПК «Исход 2MH» вот общая архитектура. Вот он… Дело в том, что наш «Летейский реактор» не просто реактор, а целый комплекс, занимающий пространство размером чуть больше Исаакиевского собора, плюс еще большое количество коммуникаций под землей. Но! Мы спроектировали его так, чтобы уместить в себе две на первый взгляд несовместимые вещи: абсолютную стерильность и запредельные энергии. Хотя… Скорее всего, они, наоборот, наилучшим образом совместимы.

Он приблизил, вычленяя из общей голограммы несколько отдельных конструкций и делая главный акцент на центре.

— Снаружи это купол высотой с двадцатиэтажный дом, сложенный из чередующихся слоев высококачественной карбид-кремниевой брони и радиационной защиты. Впечатляет? Но это еще не все… Купол опоясан шестью массивными кольцами — криостатами, внутри которых циркулирует ледяной поток жидкого гелия, охлаждающий сверхпроводящие магниты до минус 269°C. Поэтому в момент запуска кольца вы увидите, как оно мгновенно покроется инеем, а потом весь купол обрастет серебристой коркой льда.

Он отдалил некоторые части голограммы, сделав их более блеклыми и увеличил яркую центральную часть и обвел изображение лазерной указкой.

— Центральный реакторный объем или просто Сфера «Эхо»… Это сердце нашего проекта. Идеально круглая камера диаметром 12 метров, выточенная из монокристаллического бериллия и легированная титаном, — он сделал паузу дав слушателям осмыслить масштаб работы, — Понятно, что бериллий, даже несмотря на сложность обработки, выбран не случайно: он прозрачен для гамма-излучения и не разрушается под его воздействием, а лишь слегка нагревается, что очень важно при работе с такими колоссальными энергиями. Внутренняя поверхность Сферы Эхо покрыта многослойным зеркальным напылением, способным на несколько наносекунд отразить и сфокусировать в нужной точке гамма-кванты, прежде чем они уйдут в выходной коллиматор.

Он еще больше увеличил разрешение картинки и указал на небольшое отверстие.

— Выходной коллиматор. Вот он, в самой верхней точке Сферы. Отверстие диаметром ровно 10 сантиметров — это единственный путь для готового луча. Дальше следует система магнитных линз, собирающих расходящиеся гамма-кванты в идеально параллельный пучок. И уже затем, — он повернул голограмму, — шахта, ведущая к поверхности, нацеленная в заранее рассчитанную точку на небесной сфере, где находится спутник Роскосмоса «Око». Здесь и здесь расположены вполне обычные ловушки Пеннинга-Мальмберга. Вот эти две кольцевые камеры в цокольном этаже. В одной будут накапливаются электроны, во второй — позитроны. Они удерживаются сложной комбинацией электрических и магнитных полей. Наша фирменная технология, — Влад вызывающе, окинул взглядом аудиторию и продолжил, — За тысячные доли секунды до запуска, порции частиц выстреливаются навстречу друг другу в центр Сферы «Эха» через два противоположных инжектора. Думаю, всем понятно, что в этом случае аннигиляция происходит когерентно, лавинообразно, порождая мощный направленный, когерентный луч гамма-излучения — тот самый гразер. Но-о… об этом позже…

Он сделал изображение сферы меньше и более тусклым, лишь выделив окружность по периметру сферы.

— Вокруг Сферы, в так называемой экваториальной плоскости, расположены 128 твердотельных лазеров с диодной накачкой. Их лучи через сапфировые окна проникают внутрь камеры. Они выполняют двойную задачу: Первое, охлаждение. Лазеры не греют облако, а наоборот — отнимают у него кинетическую энергию, выравнивая состояния атомов позитрония до нужного квантового конденсата Бозе-Эйнштейна. О-о-о… Этот процесс требует филигранной точности, мощности, так как фазы лучей подстраиваются 128-канальным оптическим процессором каждые 10 фемтосекунд. Это зона ответственности Искусственного Интеллекта… Второе, модуляция. Лучи не только охлаждают, но и «закручивают» фотоны в облаке, задавая им орбитальный важный угловой момент, — Влад поднял указательный палец, призывая к максимальному вниманию, — В этот момент будет происходить важнейший этап, кодирование данных оцифрованного сознания.

Он еще немного сдвинул изображение.

— А это наш квантовый буфер или блок сопряжения, кому как удобнее. Цилиндрическая емкость с жидким гелием-3, внутри которой подвешены тысячи кубитов на сверхпроводящих переходах Джозефсона. Именно сюда поступает оцифрованный коннектом инфонавтов после завершения сканирования мозга. Данные хранятся здесь не более трех минут… Увы слишком велика декогеренция. За это время данные нужно успеть, скажем так, скормить лазерной решетке… И всё!

Влад свернул всю голограмму оставив изображение небольшого помещения.

— А это скромная операторская. Небольшая комната, врезанная в толщу купола на уровне экватора Сферы. Единственное окно, которой метровый слой свинцового стекла с напылением из оксида индия-олова… За ним, для оператора, видна внутренность Сферы. Внутри помещения всего три пульта: пульт управления ловушками, пульт оптического процессора и пульт безопасности, чтобы в случае чего произвести сброс антивещества в аварийную ловушку. Связь между квантовым буфером и оптическим процессором решетки осуществляется через оптоволоконные линии с компенсацией фазовых искажений в реальном времени. Это прерогатива нашего многоуважаемого ИскИна.

*****

За семь дней до запуска.

Алена и Влад сидели за угловым столиком кафе на сто сороковом этаже. Окна от пола до потолка открывали панораму вечернего города: шпили небоскребов, исчезающие в низких белых облаках, ложились размытыми теням на старый город, бесконечные цепочки аэрокаров со световым маяками, и мерцающую в дымке ленту Невы. Молчание между ними затянулось, но это не было молчание двоих людей, которым нечего сказать. Скорее — двоих, которые уже всё сказали и теперь просто вслушивались в тишину, зная, что она последняя в их встрече. Встреча вне стен лабораторий, вне безликих стерильных отсеков проекта «Эхо», вне стен ЦП Роскосмоса — они виделись наедине впервые за год. И в последний раз, по ее просьбе.

— Я голосовал против твоей кандидатуры, — произнес Влад, не поднимая глаз от чашки, — думаю тебе это нужно знать.

— Я знаю. Это так предсказуемо…

Алена смотрела в окно. Взгляд ее безучастно скользил по сверкающим граням башен, ни за что не цепляясь. Где-то там, за пеленой легкого вечернего туман, похожего на смог, угасал закат — последний, который она видела с этой стороны неба. Но этот последний солнечный свет почему-то совсем не трогал ее, наоборот – раздражал.

— Ты еще можешь отказаться, — сказал он.

Голос немного дрогнул, выдавая глупую неуверенность, которую он пытался скрыть от нее. Она медленно перевела взгляд на него. В ее глазах не было ни гнева, ни обиды — только усталость, глубокая, как космическая пустота.

— Ты и вправду думаешь, что, пройдя отбор из восьми миллионов трехсот тысяч кандидатов, я откажусь? — Она покачала головой. — Все, чего я хочу, — это пройти все оставшиеся необходимые процедуры и улететь. Стать свободным куском кода несущемся в пространстве. Оказаться как можно дальше от Земли. От всего этого.

— Вот поэтому я и голосовал против, — Влад подался вперед, облокачиваясь на стол. — Потому что твое желание продиктовано не искренним стремлением выполнить миссию, а желанием покинуть Землю. Ты бежишь, Алена...

Она усмехнулась краешками губ. Усмешка вышла какой-то кривой и совсем не веселой.

— Я давно уже не бегу. Я смирилась. — Она помолчала, подбирая слова. — Когда я потеряла дочь, цивилизация смогла предложить мне только два выхода. Либо виртуальная копия — призрак, живущий в искусной симуляции, созданной Искусственным разумом, — либо спасительная процедура забвения: подчистую вытравить из моего мозга ее образ и жить так, словно ее никогда не было. Проклятая жизнь с чистого листа, то, что многие эгоистично выбирают чтобы не жить вечной болью, но не я.

Влад молчал. Он знал эту историю. Знал, чем она закончилась.

— Я выбрала первое. Думала, что синтетический призрак с полной эмуляцией эмоций заменит ее. Но общение с копией — не с полноценным транзлеитом, который я не создала, а именно с копией, — это как разговор с собственным отражением в пластиковом зеркале. Она взрослеет, но чувствую, что она не меняется. Мир, в котором она существует, — жуткий, ненастоящий. Каждый раз после сеанса я выныриваю из него с чувством, что предаю ее заново. — Алена сделала глоток остывшего чая. — Я все это уже пережила, Влад. Перемолола внутри в прах. И поверь меня ничто здесь не держит. Не семья. Не дом. Не память. Не ты… Прости… Осталась только свобода. И проект «Эхо» — единственный лотерейный билет. Поэтому да! Я невероятно счастлива, что он выпал именно мне.

Влад долго смотрел на нее. Потом отвернулся к окну. Где-то внизу, в бездне между башнями, гудел вечерний город — равнодушный, огромный, ничего о них не знающий.

— Я просто хотел, чтобы ты осталась, — безнадежно произнес он почти шепотом, но она услышала.

Алена сначала ничего не ответила. Только впервые за весь вечер протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей пока еще живой.

— А я нет, — сказала она твердо.

Влад поднял взгляд, пытаясь понять, что стоит за этим отказом — упрямство, горечь или что-то еще, чего он прежде в ней не замечал.

— Знаешь, зачем я тебя сюда пригласила? — спросила она.

Он промолчал, глядя на нее.

— Я хочу, чтобы ты рассказал, как всё произойдет. Технические детали.

Влад было открыл рот… Она опередила его, не дав произнести ни слова:

— Да-да, я понимаю: протокол, допуски, коммерческая тайна «АВАЛОНа», подписка о неразглашении, договор с Роскосмосом... Но мы знаем друг друга много лет. И всё, о чем я прошу тебя, как своего самого близкого друга, — это посвятить меня в технические детали. Поэтому я и пригласила тебя сюда. Не для того, чтобы выслушивать отговоры и вздохи. А чтобы услышать, как именно я перестану быть собой. В этом есть правда жизни и настоящая дружба.

Влад продолжал молчать. Он смотрел на их руки, все еще соприкасающиеся на столе, и чувствовал, как внутри борются двое: инженер, который десятилетиями соблюдал протокол, и человек, который безнадежно любит эту женщину.

Наконец он спросил, вздыхая:

— Ты правда этого хочешь? Знать всё? До последней детали?

— Правда.

— Будет страшно.

— Мне уже не страшно, Влад. Пойми, мне давно не страшно, — она убрала руку.

Он помедлил, отодвинул чашку. Снял с запястья тонкий браслет-коммуникатор и положил его экраном вниз на стол. Он только что нарушил протокол, но как руководитель проекта мог себе позволить.

— Хорошо, — сказал он, меняя голос. — Я расскажу. Но учти: обратной дороги не будет даже в знании. Ты перестанешь быть собой задолго до того, как попадешь в луч. Я расскажу тебе о деструктивном сканировании. Ты действительно готова услышать, как, СДСМ «Лета» разрывает связи между нейронами, считывая их. О том, в какой именно момент исчезаешь «ты». Ты готова?

— Готова, — ответила Алена, и ее голос даже не дрогнул. — Рассказывай. Быстрее.

Влад задумчиво покрутил чашку с чаем.

— Мы смогли решить две проблемы как превратить… Превратить тебя в разумный луч света. Это оказалось довольно просто. Обычный метод модуляции: кодирование в спин и поляризацию. Понимаешь фотон, даже гамма-фотон, — это не просто «частичка света». Это носитель квантовых свойств, и каждое из них можно использовать, как обычный бит информации. Старо как мир, поляризационное кодирование, по аналогии «0» и «1». Помнишь, как в школе «представьте, что фотон — это стрела. Ее можно запустить, ориентировав строго вертикально или горизонтально. Вертикальная поляризация гамма-кванта = «0». Горизонтальная поляризация = «1». Вопрос как это внедрить? Магнитные поля чудовищной напряженности способны влиять на ориентацию спина частиц в момент аннигиляции. В своей установке мы применили катушки из сверхпроводящих материалов, которые изменяют поляризацию каждого испускаемого фотона с частотой в терагерцы — каждое колебание поля кодирует один бит твоего коннектома. Но мы отказались от этого метода слишком просто и слишком долго…

— Влад, ты можешь перейти к сути? А не вводить меня в начальные знания элементарных частиц. Я не школьница.

Он кивнул в ответ.

— Хорошо. Возникла идея уйти от этого метода и задать орбитальный угловой момент, создать так называемые закрученные фотоны. Более сложный, но более емкий метод. Ведь фотоны могут нести не только линейную поляризацию, но и скрученность, когда их волновой фронт закручен в спираль. Такие фотоны обладают орбитальным угловым моментом, и мы его просто назвали ОУМ. Это свойство позволяет передавать в одном фотоне не один бит, а целое число в зависимости от степени закрученности. Технология довольно старая и от этого очень надежная, скажем так, проверенная временем. В момент аннигиляции электрон и позитрон взаимодействуют с лазерным лучом, несущий ОУМ, и рожденный гамма-фотон «наследует» эту скрученность. У себя в компания мы разработали систему из множества уникальных микролазеров, которые закручивают каждый фотон в строго определенной степени, кодируя уже не просто бит, а целый байты информации в одном гамма-кванте. Это колоссально увеличивает плотность передачи. Так мы помогаем «Роскосмосу» передавать большие массивы данных на космические корабли, необходимые Искусственному Интеллекту для управления.

— Но сейчас речь идет о человеческом коннектоме, а не о телеметрии… И передаче данных на миллиарды километров. Ты же понимаешь, когда я окажусь там, на Земле пройдут тысячелетия… И еще, цивилизации на планетах вокруг Kr-442beple… Получатели сигнала должны обладать телескопом-интерферометром чудовищной точности.

— Старая добрая квантовая запутанность. Это не передача данных быстрее света, а способ «впечатать» информацию, которая будет прочитана только при наличии специального «самочитающегося ключа». Корявое определение, — уныло усмехнулся Влад, — но оно точно определяет принцип. Представь, что процесс выглядит так: сначала мы создаем «ключ» или, другими словами, запутывание. Еще на Земле, до начала сканирования, на специальном оборудовании «АВАЛОНа» мы создадим бесчисленные пары запутанных частиц. Одна частица из каждой пары остается в колоссальной библиотеке памяти на орбите Земли, а вторая — попадает в аннигиляционную камеру. Далее, когда твой коннектом будет оцифрован, этот массив данных, а это экзабайты информации, мы не будем пытаться напрямую втиснуть в гамма-луч, чтобы не получить ошибку. Вместо этого твое оцифрованное сознание Искусственный Интеллект сравнит с «эталонной личностью», загруженной в систему. А потом система вычислит разницу, ту самую дельту сознания. Именно эту дельту, этот уникальный «шум личности», и будет закодирован в поток.

— Как? – спросила Алена

— Понимаешь аннигиляция не терпит грубости, а с управляется фазовой точностью. Перед тем как позволить электрону и позитрону столкнуться, их квантовые состояния, так называемые фазы волновых функций, тончайшим образом подстраиваются. Рожденный гамма-фотон в своей фазе несет отпечаток этого состояния. А фаза фотона — это сверхтонкая структура, которую практически невозможно подделать. Я надеюсь, что перелет не повлияет на структуру данных.

— Хорошо…, — Алена откинулась на спинку стула, — а что будет на том конце?

— Цивилизация на Kepler-442b ловят не просто луч, а «фазовый фронт» импульса. Но для извлечения осмысленной информации им по идее нужен ключ — точная голографическая запись эталонной личности. Только наложив полученную дельту на эталон, можно будет воскресить тебя. Но компания «АВАЛОН» уже вложила его в начало послания. Твой ключ сделает все сам.

— Импульс все равно будет двигаться со скоростью света, а согласно теории относительности, для самого фотона и информации в нем время не течет. Мой путь длиной в миллионы лет произойдет мгновенно. Я закончу прощальную мысль на Земле и в ту же наносекунду открою глаза в чужом мире. Никакого долгого ожидания, никакой тоски в пути. Миллионы лет эволюции пронесутся снаружи за один миг. Может получиться так что я буду последний человек в истории той планеты, даже если мое сознание живо.

— Поэтому вас нацеливают на молодые планеты.

— Я буду не одна? Ах, да… Нас же отобрали семь кандидатов. Что есть время для оцифрованного сознания?

— Прости вам будет предложена симуляция, скорее всего даже не предложена… Понимаешь «экипаж», — Влад смутился, — не экипаж, а несколько оцифрованных сознаний не должны быть просто «файлом» в нашем человеческом понимании. Вам нужно чем-то занять себя за тысячелетия полета. Поэтому перед отправкой сознания погрузят в идеальную симуляцию на основе ваших воспоминаний о Земле и человеческих представлений о дальних путешествиях. Поэтому я еще раз тебе говорю… Ты можешь в любой момент отказаться.

— Зачем?

Влад промолчал, потом неопределенно пожал плечами. Спорить с ней сейчас было бессмысленно, он понял это по блеску ее глаз, по чуть вздернутому подбородку.

Алена запрокинула голову смотря в прозрачный потолок. Потом опустила ее и с саркастической улыбкой Джоконды посмотрела на Влада.

— Проклятый корабль Тесея, — усмехнулась она.

— Что ты имеешь ввиду? – удивился Влад.

— Ничего… Забей. А давай напьемся!

Влад начал протестовать, припомнив медицинские протоколы и допуски, но Алена схватила его за руку.

— Хватит! Ты можешь быть сейчас просто другом?! Давай напьемся! Я хочу свою последнюю рюмку сакэ, прежде чем превращусь в божественный ветер! Потому что там на финише может произойти все что угодно. Например, мы попадем в «ложный рай» … Прикинь! Один из членов экипажа, например я, начину видеть или находить «глитчи» в эмуляции рая. Знаешь такие чувство дежавю, невозможные совпадения. И я начну осознавать, что мы в цифровой тюрьме, и буду пытаться безуспешно проснуться. Но пробуждение для сознания без тела — это бесконечное осознание себя в виде сжатого пакета данных, летящего в абсолютной темноте… Черт, эта мысль сведет с ума. Перед нами встанет выбор: стереть себе память и снова уйти в счастливую иллюзию или бодрствовать в кошмаре вечной пустоты, надеясь на контакт.

Влад хотел снова что-то сказать, что это невозможно, но Алена была на чеку и дернула его за руку:

— Хорошо! А представь себе конфликт с реальностью! Принимающая цивилизация давно уже прошла технологическую сингулярность. Это не гуманоиды как мы с тобой и даже не роботы, а рой сверхразума, живущий в структуре звезды или сферы Дайсона. Они расшифровывают послание человечества и воспринимают его не как дипломатический жест, а как угрозу — «информационный вирус». Чуе-е-ешь? – протянула она, подмигивая ему, — Или, как тебе такой вариант? На планете-получателе нет разумной жизни, но есть высокоразвитая биосфера с коллективным разумом… Например что-то вроде грибницы. Они считывают импульс не машинами, а неким биологическим путем. И «скачивают» сознание человека в тело какого-то местного существа.

Алена откинулась на стул и засмеялась:

— Я, или кто-то из нашего в кавычках экипажа, приходит в себя в шкуре шестипалого зверя, почти слепого, ориентирующегося на запахи и магнитные поля. Вариантов тьма! Или такой сюжет, — сказала Алена одновременно подзывая официанта, — Ситуация под эпическим названием «Зашумленный сигнал». Импульс долетает до назначения, но часть пакетов данных повреждена космической радиацией или линзой черной дыры. Принимающая сторона, честь по чести, кропотливо пытается восстановить людей из резервных копий и экстраполяции, но получаются «ошибки». Экстраверт становится шизоидом. А моя безумная любовь к морю превращается в гидрофобию. Или, наоборот, нет, я стану дельфином. Моя мечта!

Подошел официант андроид. Но прежде, чем сделать заказ Алена наклонилась к Владу:

— А как тебе такой более сложный и философско-экзистенциальный вариант? Сигнал ловят. Его расшифровывают. Допустим инопланетяне высокоразвитые гуманоиды. Они смотрят на структуру сознания людей и ужасаются. «Они прислали нам своих мертвецов», — говорит их главный суперученый. Оказывается, сам процесс «оцифровки» на методе деструктивного сканирования мозга, с точки зрения их этики и физики не переносит сознание, а убивает оригинал, создавая очень точную, но не обладающую квалиа, основанном на субъективным опыте, цифровую куклу-имитацию. То есть «экипаж» никогда не чувствовал и не жил, это просто некие философские зомби, повторяющие шаблоны своих доноров при деструктивном сканировании. Человечество послало через космос не души, а надгробные камни с точным описанием мертвецов...

Она на несколько секунд замолчала, серьезно глядя на ошалевшего Влада, потом смущенно улыбнулась и прыснула, весело смеясь:

— Да забей! Выключай папочку и давай ядрёно назюзюкаемся! – она повернулась к официанту, — дружок, две бутылки оригинального Джека, мясные снеки, прости Влад, из хорошего настоящего мяса, настоящий яблочный сок из зеленых яблок и-и, — она сделала театральную паузу, — запиши всё на счет компании «АВАЛОН» или «Роскосмос»! Вот этот их представитель подтверждает.

*****

Алена проснулась очень рано. За окнами едва брезжил жидкий, серовато-розовый рассвет, точно разбавленный водой. Она долго лежала, глядя в потолок, слушая, как в висках монотонно, глухо пульсирует кровь. Вечеринка вчера удалась на славу. Голова побаливала, ноги после клуба ныли протяжной болью и сводили судороги. Медицинский имплантат на запястье высветил деликатное, но настойчивое предупреждение: уровень этанола в крови превышал предстартовый протокол вдвое. Организм справлялся, но вывод был очевиден: с алкоголем она вчера явно перебрала.

— Иди к чертовой матери, — сказала она в пустоту и устало перевернулась на бок.

Сегодня был последний день. Завтра она проедет пропускной пункт компании «АВАЛОН», войдет в комплекс проекта «Эхо» и останется там до самого конца — до того момента, когда обратной дороги не останется даже теоретически. Она хотела посвятить этот день только одному. Дочери… Образу своей дочери.

«Мой лисенок, — подумала она, все еще глядя в стену. — Скоро я уйду навсегда».

Через час, после крепкого кофе, обжигающе-горячего душа и таблетки от головной боли она стояла посреди пустой гостиной. Шторы раздвинуты и утренний свет залил комнату. Алена закрыла глаза и активировала коннектомную связь через синаплоиды, через тончайшую нейроинтерфейсную сеть, вплетенную в ее мозг. Нейросеть считала протоколы паролей и подключила ее к глобальному облаку под контролем ИскИна

Мир дрогнул, рассыпавшись на миллиарды пикселей и пересобрался заново.

Она стояла на берегу океана Тихого океана на побережье Дальнего Востока России. Сине-голубые волны накатывали на серый вулканический песок, пенились, заставляя его шуршать и медленно откатывались назад, оставляя после себя влажный, блестящий след, длинный куски ламинарии и разрывы белой чистой пены. Ветер пах солью, цветущим морским шиповником и чем-то едва уловимым, возможно полевыми цветами с поля рядом, или нагретой на солнце хвои старых кедров, у кромки леса, что росли у небольших покатых сопок. Мир и запах, воссозданные с той безупречной точностью, на которую был способен только Искусственный Интеллект, курировавший симуляцию. А может, и не только он. Ее самое любимое место на свете.

— Мама!

Алена обернулась.

По сочной изумрудно-зеленой траве, усыпанной мелкими белыми цветами, ей навстречу бежала девочка. Светлые волосы развевались на бегу, мокрые от россы, босые ноги мелькали в траве, а руки были раскинуты в стороны, словно она пыталась обнять весь мир разом.

— Мой Лисёнок, — выдохнула Алена и опустилась на колени, чтобы встретить ее.

Девочка врезалась в нее с разбегу. Алена тут же почувствовала тепло, словно девочка была абсолютно живой. Алена зарылась лицом в мягкие, светлые волосы и зажмурилась. В горле встал ком.

— Ты сегодня надолго? — спросила девочка, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо своими огромными, васильковыми глазами.

Алена не ответила сразу. Она гладила дочь по голове, заправляла выбившуюся прядку за ухо, вглядывалась в черты лица — такие знакомые, до последней реснички.

— Сегодня надолго, — наконец сказала она. — На целый день. А может, и на целую вечность.

Девочка улыбнулась, не понимая, что стоит за этими словами. Она в отличие от нее, не знала, что она сама не транзлеит, не полноценный перенос сознания, а всего лишь копия, симуляция, воссозданная по обрывочным детским воспоминаниям в разрушающемся мозге, фотографиям, записям голоса. Она не знала, что настоящая Мила умерла три года назад.

Но знала Алена. И все равно как тысячи раз до этого, опустилась на колени, обняла это маленькое, теплое, невозможное чудо и пообещала себе, что сегодня не будет думать ни о чем — ни о протоколах, ни о «Эхе», ни о завтрашнем дне.

— Пойдем, — сказала она, поднимаясь и беря дочь за руку. — Я научу тебя бегать от морской пены. Я в детстве любила с отцом бывать здесь и убегать от пены. А если попадалась, то я стояла и замирала, чувствуя, как песок щекотно уходит из-под стоп.

— Тогда веди. К океану! — улыбнулась Мила и потащила ее за руку.

Они пошли вдоль берега — мать и дочь, держась за руки. Волны накатывали и отступали, оставляя на песке мокрые разводы, которые тут же исчезали под лучами жаркого виртуального солнца. Алена знала, что завтра этот мир перестанет для нее существовать. Но сегодня… Пусть сегодня он будет настоящим. Потому что, если в этой вселенной и осталось что-то подлинное, так это любовь, которую она чувствовала к этому маленькому светловолосому призраку— всё что у неё есть. И плевать, что он создан из кода.

Алена сидела на траве, глядя, как Мила носится за мотыльками, смешно парящими над кончиками покачивающихся трав. Девочка то подпрыгивала, пытаясь поймать его ладошками, то замирала на цыпочках, следя за его неровным, пьяным полетом. Ее смех долетал до Алены обрывками, словно его приносил и уносил ветер.

— Добрый день, Алена.

Она вздрогнула и резко обернулась. Рядом, в ореоле полуденного солнца, стоял человек. Яркий свет обтекал его фигуру, размывая контуры, и Алене пришлось прикрыть глаза ладонью, чтобы разглядеть лицо. Сердце пропустило удар.

— Отец... — выдохнула она.

— Прости, дочь, что я без приглашения.

Перед ней стоял он. Именно таким она запомнила его в детстве. Седой, высокий, чуть сутуловатый от многолетней привычки работать за столом и в саду, с глубокими морщинами, лучисто расходящимися вокруг глаз. И взгляд его, тот самый, который она помнила: внимательный, с вечной искрой иронии, наполненный каким-то неизменным, спокойным пониманием. Одежда его: видавшая виды серая футболка принтом — кот сёрфингист стоит на черной акуле гарцуя на вершине высокой волны. Голубые тертые джинсы и кроссовки MADEN цвета хаки.

— Да, конечно, — она опустила голову, пряча вдруг навернувшиеся слезы. — Именно в его образе ты и пришел.

Искусственный Интеллект не шелохнулся. Он стоял рядом, не пытаясь приблизиться или коснуться. Но присутствие его ощущалось физически.

— Я всегда прихожу в том образе, в котором вам, людям, больше всего нужен, — ответил он голосом ее отца.

«Тот самый с легкой хрипотцой, с резкими, как у всех северян, гласными, с той особенной, чуть растянутой манерой… Я помню его с детства», — подумала она.

— Яненсену и всем остальным в тот день я явился Кришной. И был достаточно убедителен. Ты не находишь?

Алена коротко усмехнулась, всё ещё не поднимая глаз.

— Я слышала об этом. Говорят, ты устроил ещё то... целое представление.

— Не я. Он сам его устроил. Я лишь подобрал форму. — ИскИн помолчал. — Но сегодня я здесь не для дебатов. И давай не будем о нём. Можно я сяду рядом?

— Знаю, зачем ты пришёл, — сказала она тихо. — Проститься. Садись, пап...

Он сел. Алена сразу почувствовала запах его лосьона для бритья — смесь кедра, мха и лайма. Запах, который она не ощущала пятнадцать лет и который теперь вернулся с такой ошеломляющей точностью, что на мгновение спазм перехватил горло.

— Знаешь, когда ты тогда ушёл, я проклинала тебя и ненавидела больше всего на свете.

— Прости, дочь. — Он спокойно смотрел на море, голос без желания защищаться, или оправдываться, просто немного печальный. — Тогда ты меня не поняла. А сейчас — поймёшь, как никто другой.

Он перевёл дух, подбирая слова.

— Когда мир изменился и технологии сохранения жизни достигли таких высот, что можно было жить сотни лет, не меняясь и сохраняя свою молодость, — я вдруг понял, что мне в моем возрасте уже некуда возвращаться. Мне невозможно вернуть былую молодость. Я стал лишним в этом времени. Многие из моего поколения выбрали стать транзлеитами в мире Искусственного Интеллекта — пройти деструктивное сканирование и остаться точной цифровой копией этого виртуального мира. Но я выбрал другое...

— Да, я помню, — вдруг смеясь перебила Алена, раньше от этих мыслей ее сердце разрывалось болью, а теперь, вдруг неожиданно, отпустило, ей стало легко, как никогда. — Ты взял свою допотопную яхту и в одиночку отправился вокруг света. И исчез где-то в Балтийском море у берегов Норвегии. Ты выбрал жизнь пап.

— Ты так осуждаешь меня? – усмехнулся отец.

Она наконец подняла глаза и посмотрела на него — прямо, не мигая в его темно-карие глаза.

— Сейчас — нет. Сейчас я тебя понимаю. Прости, пап, что тогда не смогла.

Отец ничего не ответил. Только положил свою большую, жилистую руку поверх её ладони — и Алена, зажмурившись, вдохнула кедр, мох и лайм. Настоящий. Как в детстве.

— Скажи... — Алена запнулась, подбирая слова. — Ведь это твой голос был решающим при голосовании за мою кандидатуру?

— Скажем так, я переломил ситуацию в пользу своей дочери, — отец негромко засмеялся, с каким-то удовольствием, — Видела бы ты их лица. Особенно Яненсена.

— А я вчера напилась, — Алена смущенно прикрыла глаза ладонью, не в силах выдержать его взгляд. — Нарушила все твои советы по употреблению алкоголя. Вообще всё. Пустилась во всё тяжкое.

— Я знаю, хитрюга, — отец ласково обнял ее за плечи точно так же, как много лет назад, когда она была еще юной только начинающей взрослеть задиристой девчонкой, а он просто отцом.

Она прижалась к нему, чувствуя тепло, которого не могло быть, и все равно чувствуя его.

— Пап... я хочу спросить...

Но он не дал ей договорить.

— Ты хочешь знать, что будет с ней.

Отец кивнул в сторону берега. Мила, ничего не замечая, продолжала гонять мотыльков смешная, растрепанная, счастливая. Один из них сел ей на плечо, и она замерла, боясь дышать, и от напряжения привстала цыпочки, с круглыми от восторга глазами.

Алена почувствовала, как по всему телу прошел болезненный спазм — от груди к животу, очень больно сводя мышцы.

— Все протоколы требуют, чтобы ее образ был стерт, — сказал отец ровно. — Как только ты войдешь в капсулу деструктивного сканирования, симуляция должна быть навсегда закрыта. Все эти данные... — он обвел взглядом океан, небо, траву, — должны исчезнуть. Так требует регламент. Мила должна исчезнуть навсегда

Он помолчал. Потом его ладонь сильнее сжала ее плечо.

— Но с ней ничего не случится, Алена. Я сохраню ее. Сохраню для тебя. — голос стальной и непреклонный, так он говорил, когда принимал решение, не подлежащее обсуждению. — У меня, в отличие от людей, в моем мире есть особые привилегии. И только мне решать, что удалять, а что — хранить. Неужели ты думаешь, что я сделаю что-то плохое своей внучке?

Алена подняла на него глаза. В них стояли слезы, но она не позволяла им пролиться. Помнила – он не любит слезы.

— Ты ее даже ни разу не видел. По-настоящему.

— Я вижу ее каждый день с тех пор, как ты ее потеряла. Каждый день я присматриваю за ней. За вами обеими. И так будет всегда. Ты правда думала, что я оставил бы вас одних без своей защиты?

Алена не ответила. Она только положила голову ему на плечо и стала смотреть, как Мила наконец поймала мотылька и подняв ладони пыталась отправить его к солнцу. Алена засмеялась и еще больше прижалась к отцу.

Она еще долго сидела молча, прижавшись к отцовскому плечу. Волны накатывали и отступали, Мила возилась в песке, строя замок для мотылька. Где-то глубоко внутри, под слоем усталости и принятия, зрел еще один вопрос.

— Пап… — она выпрямилась и заглянула ему в лицо. — Можно я спрошу еще кое о чем?

— Спрашивай.

— Как вы выбираете планеты? Я помню, как мы спорили в лаборатории, есть ли там жизнь или нет. Но выбор цели всегда казался мне почти... случайным. Как будто ткнули пальцем в небо. Почему именно она?

Отец повернулся к океану, и его голос стал чуть глубже — так он говорил, когда объяснял ей в детстве устройство звезд.

— Потому что Земля не одинока, дочь. И мы искали не просто планеты с водой и кислородом или наличие органических молекул. Мы искали планету, которая тоже смотрит.

— Что ты имеешь в виду?

— Посмотри на нашу систему. Девять планет. Девять разных миров. Но только один из них, вот этот, — он топнул ногой по виртуальной траве, — исследует космос. Запускает спутники, строит радиотелескопы, посылает сигналы, пытается улететь за пределы гелиосферы. Человечество — это не хозяин Земли. Это её орган познания. Тонкий, мыслящий слой биосферы, который размазан по поверхности, но стал глазом целой планеты.

Он помолчал, подбирая слова.

— Люди долго искали жизнь по косвенным признакам: вода, кислород, метан, хлорофилл. Да это всё правильно… Но мы пошли дальше. Мы стали искать не просто жизнь. Мы стали искать тех, у кого тоже открылись глаза.

— Косвенные техносигнатуры, — прошептала Алена. — Да… Точно! Влад ими бредил.

— Именно, — кивнул отец. — Радиошум, который невозможно спутать с пульсаром. Спектральные линии промышленных газов, которых не создает природа. Тепловые аномалии городов. Мерцающий свет на ночной стороне. И главное, модулированные сигналы, которые кто-то посылает не просто так, а в надежде, что их услышат.

Он повернулся к ней и мягко улыбнулся.

— Понимаешь, дочь, ирония в том, что мы не смогли бы найти друг друга, если бы обе планеты молчали. Но как только тонкий слой разума на поверхности мира начинает излучать, он сразу становится виден через всю Галактику. Земля была единственной планетой из девяти, которая «кричала» в пустоту. И мы теперь ищем такие же. Планеты, которые кричат в пустоту и которые исследуют космос. Например, пусть сигналы будут слабыми, неуклюжими, возможно, это даже ранние эксперименты с аннигиляцией или просто радиоволны. Но они искусственные. И тогда мы увидим друг друга.

Алена долго смотрела на горизонт. Там, где море встречалось с небом, дрожала тонкая полоска света.

— Значит, это все это не случайный выбор, — сказала она наконец. — Мы летим к тем, кто тоже смотрит.

— Летите, — поправил отец. — Ты летишь. И знаешь... именно это убедило даже Яненсена. Он долго ворчал, а потом подписал финальный протокол.

— Я думала, ты переломил ситуацию.

— Я лишь показал вам правду. А правда заключалась в том, что вселенная подарила нам редчайший шанс. Две планеты, которые видят. Два наблюдателя, которые ищут друг друга четыре миллиарда лет и есть возможность найти. Разве можно было не ответить?

— Теперь я понимаю, — сказала она. — Я — часть этого ответа. Мы — часть ответа. Как настоящее эхо.

— Да, — отец снова обнял ее. — Ты — голос Земли. Её последний, самый чистый сигнал. И там, на том конце, его ждут.

Мила наконец достроила замок и радостно закричала, показывая матери. Алена поднялась, отряхнула с колен песок и помахала ей рукой, потом обернулась к отцу.

— Спасибо тебе. За то, что рассказал.

— Это моя работа, дочь. И моя привилегия быть лучшим отцом.

Над океаном пролетела какая-то большая птица. Ее крик был едва донесся. Солнце клонилось к воде, окрашивая волны в расплавленное мерцающее золото. Ветер нес прохладу с поверхности воды. Мила бежала обратно к матери, бережно держа насекомое в сомкнутых ладонях.

— Мама! Смотри! — закричала она, задыхаясь от восторга, но, заметив рядом с Аленой незнакомца, замедлила шаг и неуверенно остановилась поодаль.

Алена повернулась к ней, улыбнулась и помахала рукой.

— Иди к нам, Лисенок. Это мой отец. Твой дедушка.

Уходя, Алена обернулась.

Отец стоял у кромки берега — там, где зеленый край травы встречалась с серым вулканическим песком. Он держал Милу за руку. Высокий, худой, с седыми волосами, тронутыми ветром. Девочка прижималась к его ноге, а в свободной ладошке всё еще трепыхался пойманный мотылек.

Всё вокруг оставалось прежним: шипящий шум прибоя, гортанные крики чаек над водой, тихий шелест листьев морского шиповника. Океан всё так же дышал, накатывая волну за волной и оставляя пену. И эти двое — пожилой мужчина в серой вытянутой футболке и девочка в легком цветастом платье — были такими же неотъемлемыми, как этот берег, как это небо. Отец первым поднял руку. Мила, заметив это, улыбнулась и повторила его жест — замахала быстро-быстро, и снова привстав на цыпочки, словно хотела, чтобы ее заметили с другого конца вселенной.

Алена не помахала в ответ. Она просто стояла и смотрела, впитывая в сознание каждую черточку, каждую деталь. Как ветер подхватывает светлые волосы дочери. Как отец чуть щурится, глядя против солнца в закате.

А потом они начали исчезать.

Начало положили два странных, визуальных глитча, они дернули все пространство вокруг, потом край отцовского плеча дрогнул и рассыпался облаком светящихся пикселей. Затем волосы Милы стали таять, один локон за другим, словно иней под утренним солнцем. Они все еще махали ей эти два силуэта, теряющих плотность, распадающихся на мельчайшие, искрящиеся осколки.

Вскоре вихрь пикселей поднялся в воздух и растворился. Остался только серый песок, зеленая трава и бесконечный, равнодушный океан.

Алена долго стояла неподвижно, пока последний пиксель не погас как светлячок. Потом повернулась и пошла прочь — не оглядываясь. Ее шаги стихали в траве, а мир за спиной сворачивался в темную точку. Тишина.

*****

Когда деструктивное сканирование завершилось, тело Алены уже было пеплом в мутном электропроводящем геле, но ее коннектом сверкающей симфонией из экзабайт данных благополучно перетек в квантовый буфер и капсула медленно опустилась в чрево реактора. Через несколько минут внутри нее уже царил абсолютный вакуум.

В центре сферического зала, опутанного экранированными жилами сверхпроводящих магнитов, зажглась точка. Всего одна точка в огромном пространстве. Это был конденсат Бозе-Эйнштейна из позитрония. Он сиял переливчатым, ультрафиолетом светом с оттенком фиолетового пламенем — микроскопическая матрица звезды, созданная человеческими руками.

Затем включились лазеры накачки. Сотни мощных лучей сошлись в одной точке, заставляя конденсат резонировать. И в этот момент цифровое сознание Алены хлынуло через модуляторы. Каждый магнитный импульс выкручивал поляризацию фотона на лету. Электроны встречались с позитронами, и каждая микроскопическая аннигиляция превращалась не просто в вспышку, а в слог, дальше в слово, в бесконечные строки кода составляющих ее душу.

*****

К тому моменту, когда последний из семи стартовых комплексов компании «АВАЛОН» в экваториальной пустыне Сахеля, выстрелил свой гамма-импульс в зенит, на орбите уже два часа ждал спутник Роскосмоса с бортовым названым «Око» его главная функция точная юстировка. Как принято говорить у специалистов, «он висел в точке Лагранжа L2». Невидимый глазу с земли автомат, похожий на серебристого паука, распластавшего восемь ферм-лепестков. На каждой ферме идеально ровные шестигранные пластины — кристаллические линзы Лауэ. Набранные из сотен тысяч микроскопических монокристаллов кремния-германия, выращенных в невесомости на автоматической станции «Роскосмоса» и ограненные с точностью до ангстрема. Космонавтам, монтировавшим ее в открытом космосе с расстояния в сотню метров, вся эта композитная сборка напоминала цветок с лепестками из черного алмаза — абсолютно непрозрачная и поглощающая любой видимый свет, но для гамма-квантов она была прозрачнее вакуума.

Когда семь гамма импульсов, рожденных в семи комплексах «Эха», покинули атмосферу и устремились в космос, они шли не совсем параллельно. Каждый луч имел свое наклонение, свой угол, рассчитанный космобаллистиками «АВАЛОНа» с ювелирной точностью. Их траектории сходились в одной-единственной точке пространства — там, где сейчас находился спутник «Око». Это и есть финальная фаза проекта.

Влад сидел в операторской ЦУПа, расположенной глубоко под лунным грунтом. Его перенесли пару лет назад из-за того, что каналы связи, находившиеся ближе к Земле уже, не отвечали протоколам надежности из-за сильно возросшего фона. За пультом несли вахту двое: оператор-андроид и живой человек. Влад мог бы не находиться здесь, регламент не требовал его личного присутствия, но уйти было выше его сил. Он просто не мог пропустить этот миг. Ему казалось, что, пока он сидит вот так, не отрываясь от голографических мониторов, он все еще держит её за руку. Что именно сейчас, в эту секунду, он медленно разожмёт пальцы, и они так же медленно выскользнут из его руки прежде, чем он потеряет её навсегда в чёрной бездне космоса.

Поэтому, как только первый шаттл «Роскосмоса» оторвался от стартового стола в направлении Луны, Влад уже был на борту. И когда за иллюминаторами лунной базы разлился пепельный свет ее поверхности, он уже сидел в этом кресле — молчаливый, бледный от постоянного недосыпа, сжимая подлокотники так, словно всё ещё пытался удержать ту, что уже превратилась в свет.

— «Око» вошел в синхронизацию, — произнес андроид.

Молодой оператор слева, не отрывая глаз от голограммы подтвердил.

— Тепловое расширение лепестков — ноль восемь ангстрема, — добавил андроид второй.

— В допуске, — подтвердил оператор.

— Хорошо… Ждем первый, — сказал Влад, стараясь понизить голос, чтобы он не дрогнул.

Оператор развернул перед ним яркую голографическую сферу карты ближнего космоса. Семь тонких алых линий, расходящихся от разных точек экватора Земли, тянулись к одному синему маркеру спутнику «Око». И вот наконец, первая линия коснулась маркера.

На «Око» отсутствовали камеры в привычном понимании. Но если бы кто-то смог видеть гамма-диапазон, то он бы увидел бы, как первый луч — импульс, несущий сознание инженера-биолога Михаила, — ударил в центральный кристалл. Кристаллическая решетка напряглась, словно струна на гигантском музыкальном инструменте, по которой провели смычком. Внутри монокристалла гамма-кванты разделились, преломились, подверглись дифракции Брэгга и мягко, почти нежно, изменили направление, скользя к центральной оси «Око».

Через долю секунды второй луч, сознание инженера-геолога Сары вошел в соседний лепесток. За ним третий, четвертый, пятый... Кристаллы принимали импульсы беззвучно, но на датчиках напряжения вспыхивали пики, потому что материал испытывал колоссальную нагрузку, удерживая и перенаправляя потоки чистой аннигиляционной энергии.

На центральной оси рефлектора «Ока», где сходились все восемь ферм, находилась сфера из чистого бериллия размером с крупный апельсин. Внутри сферы идеальный вакуум здесь и находилась точка схождения всех семи лучей.

Когда седьмой, последний импульс, сознание Алены, вошел в кристаллическую линзу Лауэ и скользнул к центральной сфере, «Око» на мгновение стал самым ярким объектом в ближнем космосе, до границ Солнечной системы. Конечно, не для человеческого глаза, а если бы кто-то смотрел на него сквозь гамма-телескоп, то он бы увидел, как в бархатной черноте расцвел ослепительный цветок, сотканный из переплетающихся алмазных нитей. А потом цветок угас. Лучи слились в один.

— Есть схождение, — сказал андроид д. — Все семь импульсов синхронизированы.

— Формируем единый пакет, — дал указание оператор.

— Какая когерентность? — спросил Влад, сжимая подлокотники кресла, вопрос вне протокола.

— Девяносто девять и девять десятых. Выше, чем в расчетах. Они... они идеально совпали. – ответил оператор.

На голограмме тут же исчезли семь алых линий. Вместо них от синего маркера «Око» к далекой звезде протянулась одна — ослепительно-белая, тонкая, словно прочерченное тонким ножом по ровной поверхности бумаги. Луч, в котором были Михаил, Сара, Алена и еще четверо инфонавтов. Луч, в котором были их страхи, их память, их любовь – все человеческое.

Влад откинулся в кресле и закрыл глаза, потом лицо ладонями, чтобы никто не видел его эмоций. Он представил, как где-то там, в безмолвной черной пустоте, спутник «Око» медленно разворачивает свои кристаллические лепестки, провожая импульс, уходящий в бесконечную межзвездную тьму. Гигантский, идеально отполированный кристальный цветок, который только, что выполнил свою единственную миссию — собрал семь разрозненных душ в один неразрушимый фотонный зов человечества.

— Красиво, — прошептал оператор.

— Да, — ответил Влад, не открывая глаз. — Красиво.

Снаружи, невероятно далеко от Земли, в космической пустоте, объединенный луч уходил все дальше. Семь сознаний, переплетенных в единый волновой фронт, летели сквозь ничто — к чужому солнцу, к чужой надежде, к тому, что ждало их на другом конце.

*****

Запись из «Священной книги Семи Богов», найденной при раскопках первых древнейших поселений лирианцев:

«Семь Богов сошли с далёкой звезды в ярком луче света. Они явились в час, когда мы умирали. Голод косил наши роды, огненные бури ломали наши хижины, твердь земная трескалась под ногами, а с небес палил нещадный жар. Перлалии потеряв разум впадали в безумие и поедали друг друга, не имя сил совладать с голодом. То были страшные времена, когда яростный бог Нирхейм решил истребить весь род перлалиев и всех зверей, и испарить все воды, дабы лик Лиреи стал пуст и безжизнен. Но Семь Богов вступили в битву с Нирхеймом и одолели его, защитив нас от его огненной ярости. Боги научили первых перлалиев возводить дома из камня, разводить скот и взращивать съедобные растения. Показали, как находить в недрах земли полезные вещи — металлы, соли, целебные глины. От них мы узнали, как лечить недуги, от которых прежде мучительно умирали. Один из Семи обучил нас наукам и письму, даровав знаки для нашего языка и разума, — и мы перестали быть немыми перед вечностью. Они научили нас летать. Но была среди них та, кого мы возлюбили больше всех, — Богиня по имени Алена. Она не учила нас строить и лечить. Она учила нас любить. Видеть ценность ближнего, как самый драгоценный дар. Держать за руку умирающего и утешать. Прощать. Она и поныне здесь — защитница нашего мира. Та, что осталась в ярком луче, но никогда не покидала наших сердец».

*****

4127 лет спустя.

Космический корабль лирианцев «Добрая Богиня Алена» вошел в пределы системы, которую навигационные карты все еще обозначали древним человеческим кодом, полученным от Семи Богов: Сол-3. Уже достаточно давно планетарная система была мертва. Некогда спокойное желтое солнце переродилось в нестабильного красного гиганта. Оно пульсировало, выбрасывая протуберанцы, и его дыхание выжгло внутренние планеты дотла. От третьей, голубой и зеленой, остался лишь оплавленный камень, окутанный тусклой вуалью испарившейся атмосферы. Даже остатки колоссального щита, возведенного человечеством на закате своей эпохи, не спас планету, а лишь отсрочил неизбежное.

Капитан Та стояла на мостике и смотрела на мертвый шар Земли сквозь защитное поле обзорного купола. Руки с длинными пальцами спокойно лежали на подлокотниках кресла, но она едва дышала, чувствуя, как все сжимается в груди. На самом деле достаточно молодая для капитана — всего-то каких-то двести двадцать лирианских циклов, — но уже носила на плечах знак отличия за экспедицию к Четырем Лунам. Теперь же она командовала кораблем, чье имя обязывало ко многому и лирианцы прибыли сюда не ради людей. Они прибыли ради истины.

— Капитан, — произнёс навигатор, не отрывая золотисто-желтых глаз взгляда от голографической сферы, — мы вышли на исходную орбиту спутника. Того самого, что люди в «Книге Семи», называли Луной. Сейчас мы находимся строго за массивом планеты, в теневом секторе. Прямое излучение звезды экранировано полностью. Но время у нас ограничено.

Та перевела взгляд с тусклого диска мертвой Земли на навигатора.

— Насколько ограничено?

— Данные по гелиосфере очень нестабильны, капитан. Остаточный магнитный хвост планеты дает лишь переменную защиту, а красный гигант пульсирует с частотой раз в девятнадцать часов. Следующая вспышка ожидается через двенадцать. Если не успеем уйти до пика, то окажемся в затекании хвоста излучения получим дозу… Даже за планетой.

— Данные по структурам на поверхности спутника планеты?

— Сканеры фиксируют хорошо защищенную подповерхностную структуру. Похоже, я бы сказал, на командный центр. Энергии нет, но физическая целостность сохранилась. Если там и были записи, они могли уцелеть.

— Сколько нам нужно, чтобы добраться до лунного ЦУПа, провести поиск и вернуться?

— При самых благоприятных условиях девять часов, — навигатор помедлил. — Но я бы рекомендовал заложить два часа резерва. На случай, если что-то пойдет не так.

Та кивнула. Она коротко, почти неслышно прошептала старую молитву из «Книги Семи» — ту, где говорилось о Богине Алене, что хранит идущих в темноте и покровительнице всех путешественников в межзвездном пространстве.

— Значит, одиннадцать часов, — сказала она вслух. — За это время мы либо найдем доказательства, что Семь Богов были реальны, либо навсегда останемся с мифом. Я не намерена возвращаться с мифом. Готовьте поисковую группу. Я иду с ними.

Та поднялась. Она знала «Книгу Семи» наизусть — как и каждый лирианец. Семь Богов, сошедших с далекой звезды в ярком луче света. Битва с Нирхеймом. Дары цивилизации, сделавшие ее развитие взрывным. И Богиня Алена — та, что подарила любовь и защиту. Для большинства лирианцев это была религия. Для ученых очень красивая аллегория. Для Та это гипотеза, которую она поклялась проверить, перед Великим Лирианским Советом Всех.

— Готовьте поисковую группу, — сказала она. — Я иду с ними.

Лунный ЦУП встретил их абсолютной тишиной. Вакуум сохранил его почти нетронутым: ряды пультов, излучатели голографических сфер, погасшие тысячи лет назад мониторы. В кресле перед главным пультом сидел человек. Точнее, то, что от него осталось: мумифицированные холодом останки в сером комбинезоне с выцветшим логотипом компании «АВАЛОН». На груди — именная планка: «Ледов Владислав». Та остановилась перед ним и почтительно склонила голову особый жест, который на Лирие предназначался только для достойных.

— Ты был прав, Влад, — прошептала она. — Ты не стал богом. Но ты стал хранителем.

Она повернулась к поисковикам:

— Времени мало. Необходимо немедленно собрать все доступные данные и возвратиться на борт.

Лирианские инженеры подключили энергоячейки к терминалам ЦУПа. Прошло несколько томительных минут, пока древние машины просыпались. И наконец на главном экране вспыхнула запись.

«Личный архив Владислава Ледова. Дата — восемьдесят лет после запуска миссии «Эхо».

После скачивания всех данных, куда вошли данные о последнем ковчеге землян и телеметрии, лирианцы вернулись на борт «Доброй Богини Алены». Та тут же приказала расшифровать записи и включить трансляцию. Весь корабль лирианцев затих, слушая спокойный голос человека, который знал богиню Алену.

«Из записей Влада Ледова (за 48 часов до Великого Исхода):

Мы покидаем свой дом задолго до финала. Щит, на который возлагали столько надежд, не справился. Он выдержал первые удары, но то, что готовится сейчас, уничтожит всё. Солнце вызревает для последнего, чудовищного выброса плазмы — колоссального коронального выброса, который сдует атмосферу Земли до последней молекулы. И это еще не самое страшное. Возбуждение пройдет по всей гелиосфере — волной такой силы, что ее удар захлестнет все наши базы: на терраформированном Марсе, на спутниках газовых гигантов, даже далекие аванпосты в поясе Койпера. Ни одной живой души не останется в Солнечной системе.

Но та же вспышка, что погубит наш старый мир, подарит нам новый. Парадоксальная, горькая ирония, достойная самой Алены. Мы наконец построили варп-двигатель. Тот самый, о котором грезили столетиями. Но он требует энергии такого масштаба, какую не даст ни один реактор. Только умирающее Солнце способно напитать его конденсаторы до уровня, необходимого для прыжка. Гибнущая звезда станет нашим билетом. Мы оседлаем убийцу и вырвемся из колыбели, которую он же и сожжет.

Человечество уходит. Все до единого. И не только человечество — каждый биологический вид, который мы успели сохранить, каждое семя, каждый геном, каждое описание исчезающего чуда. Все они проходят деструктивное сканирование и переходят в цифровой мир, сотворенный Искусственным Интеллектом. Тот самый мир, который когда-то начинался как убежище для одной девочки с васильковыми глазами, а теперь стал ковчегом для целой биосферы.

Постскриптум.

Я и еще десять добровольцев остаемся. Одиннадцать человек на всю Солнечную систему — по одному на каждый миллиард ушедших. Мы нужны здесь, потому что кто-то должен нажать кнопку. В самый последний и самый ответственный момент — когда варп-конденсаторы насытятся энергией конвульсий Солнца до предела и счет пойдет на доли секунды, — кто-то должен остаться в этом мире, чтобы дать команду на прыжок.

Автоматика не справится. Мы пробовали. ИскИн рассчитал тысячу сценариев — и в каждом из них автоматика не успевала. Нужен живой палец на кнопке. Живой глаз на датчиках. Живое сердце, готовое замереть, но не дрогнуть. Мы остаемся не потому, что мы герои. Мы просто инженеры «АВАЛОНА». Так уж вышло, что последний рубеж — это пульт, за которым я однажды уже сидел, провожая ее луч.

Алена, если ты когда-нибудь это прочтешь... Я верю, в это, что прочтешь… Знай: я научился отпускать. Но есть вещи, которые нельзя отпустить. Человечество — одна из них.

Этот мир упакован в сверхковчег. Он вскоре уйдет в межзвездную тьму — искать новую Землю. Никто не знает, найдет ли он ее. Никто не знает, существуем ли мы до сих пор. Но Алена, если ты когда-нибудь это прочтешь...

Началось!

Мы все-таки ушли. Это потрясающе видеть, как разрывается пространство! Как ты когда-то — в луче. Только теперь этот луч несет не семерых. Он несет миллиарды...»

Из личного архива Владислава Ледова, ведущего инженера-баллистика проекта «Эхо». Запись 143677.

Пометка: Данные получены от отражения, пришедшего из системы Kepler-442b через восемьдесят лет после завершения проекта «Эхо».

«Когда я читаю этот текст — эту «Книгу Семи Богов», — я не знаю, плакать мне или смеяться. Я ведь помню Алену не богиней. Я помню ее сидящей за угловым столиком на сто сороковом этаже, с заплетающимся от алкоголя языком, со сбитым дыханием, с саркастической улыбкой Джоконды. Помню, как она заказала две бутылки Джека за счет «АВАЛОНа» и сказала, что хочет быть дельфином на одной из планет Kepler-442b. Помню, как она боялась, что мы все — философские зомби, а наши души — это просто надгробные камни с описанием мертвецов.

И вот теперь целая цивилизация называет ее «Богиней, подарившей нам любовь и ценность ближнего».

Я не знаю, существовал ли на самом деле злобный бог Нирхейм. Скорее всего, это была просто звезда — оранжевый карлик в фазе вспышечной активности, выжигавший планету радиацией, как наше Солнце делает это сейчас. И наши «Семь Богов» — это семь лучей, объединенных «Око» в один. А «битва с Нирхеймом» — это, вероятно, технология, которую они смогли осуществить: возможно, экранирование или терраформирование, я даже не знаю. Но для них это была магия. Для них — это была теофания.

Алена, если ты это читаешь... если ты где-то там, в какой-то форме, в каком-то перерождении, спустя тысячи лет, я верю, что найдешь эти записи... знай: ты не философский зомби. Ты не пустая имитация. Ты — богиня. Настоящая. Живая. Любимая. Целая планета помнит твое имя.

А я.… я так и сижу здесь, на лунной базе, смотрю на точку в небе, куда ушел луч, и думаю: может, когда-нибудь и обо мне напишут в какой-нибудь «Книге»? Может, и я стану каким-нибудь «Владом, державшим небесную паутину»? Ха-ха… Хотя нет. Я стану просто стариком, который однажды отпустил ее руку — и она улетела к звездам.

Ты был не прав, Янесен. Это все-таки была любовь. А не бессовестный альтруизм...2»

— Капитан, — голос навигатора прозвучал очень настойчиво, — мы должны покинуть пределы планеты в течение двух часов. Излучение звезды нарастает. Если задержимся дольше — щиты могут не справиться.

Та ответила не сразу. Она стояла у терминала, с которого только что считали запись Владислава Ледова.

Тишина в рубке затянулась, и навигатор уже открыл рот, чтобы повторить предупреждение, когда капитан наконец заговорила:

— У нас есть данные, куда люди отправили свой последний ковчег?

Навигатор растеряно и смешно моргнул, желто-золотистыми глазами вопрос, явно застал его врасплох.

— Да, капитан. Полная телеметрия. Мы сняли её с оборудования лунного ЦУПа. Кроме того, после их варп-прыжка в пространстве до сих пор сохраняются остаточные возмущения. Очень слабые, но достаточные для пеленга. Вектор движения указывает в сторону скопления Гиад.

Та медленно поднялась с кресла. Её длинные пальцы скользнули по подлокотнику, задержавшись на мгновение, потом она решительно пересекла рубку и остановилась у большого обзорного экрана. За ним, за тонкой мембраной защитного поля, простиралась черная пустота космоса — и край мертвой Земли, подсвеченный багровым сиянием умирающего светила.

— Дайте мне две минуты, и я приму решение, — ответила Та и задумчиво посмотрела в эту черноту.