Джейк

I. РЕМИДОС - 1

1.

Из капсулы для сна Ремидос встает с зудящим чувством тревоги. Чувство это не ново, но не становится привычнее, и в это утро у него радостный привкус. Разум рассчитал ей чуть больше времени на отдых, чем остальным членам команды, другие капсулы уже пусты, и он тепло мигает на её запястье, желая доброго утра. Ремидос улыбается ему в ответ. Выходя из капсулы, она уже чувствует фиолетовый запах - её любимый, свою любимую температуру - холоднее, чем для большинства; она заслужила торжество и тревогу этого дня.

Она могла бы сказать, что это самый важный день в её жизни, если бы помнила все другие дни.

Ремидос стоит, наслаждаясь температурой и запахом, запоминая этот момент, но недолго - Разум открывает перед ней дверь и включает указатели на полу. После пробуждения следует завтрак, важным ритуалом древних, выработанным тысячелетиями рефлексом, и она не нуждается в подсказках, на самом деле.

Остальные уже закончили, и в столовой только Жан и манипулятор Разума. Манипулятор заканчивает вводить данные в репликатор - он уже знает, когда Ремидос встала, и чем будет завтракать еще до того, как она сама успевает подумать об этом. Жан сидит за столом и улыбается, когда она входит; у него спокойная, мягкая улыбка - всегда, будто он единственный не чувствует темной материи во всей вселенной.

- Сегодня, - говорит он вместо приветствия.

- Сегодня, - она кивает.

Репликатор открывается, но Жан жестом останавливает манипулятор и сам приносит поднос с завтраком. Разум сделал ей фиолетовый напиток - пахнет он сильнее, чем в комнате, слаще, и положил две пластинки вкусов - изумрудный и горчичный. Органическая их часть нуждается во вкусах. Ремидос отпивает через трубочку небольшой глоток, кладет под язык первым изумрудный вкус и прикрывает глаза. Тревога внутри неё утихает, и Жан молчит, не нарушая это чувство. Они оба знают - это короткий миг. Проходит меньше минуты, и она открывает глаза. Жан щелкает пальцами, высвечивая над столом шкалу прогресса.

- Девяносто восемь процентов, - озвучивает он и без того очевидное. - Прибор будет готов уже сегодня, к вечеру.

Второй вкус горчит во рту, рассчитано Разумом - именно то, что нужно, чтобы не расслабиться, еще рано, еще слишком рано и останавливаться нельзя. Шкала прогресса над столом пульсирует, отсчитывая оставшееся время, и они ждали достаточно долго, чтобы подождать еще. Ремидос кивает вместо ответа и пьет напиток медленно, его сладостью смывая горечь. Им больше некуда спешить.

У них нет планов на этот день, последние приготовления закончены, и ожидание прямо с утра тянется вязкой, растянутой мукой. Так же, как и в другие дни, все девяносто восемь завершенных процентов.

- Ты уже видел сегодня капсулу? - Ремидос спрашивает, чтобы заполнить хоть чем-то тишину. - Она изменилась?

Ответ не имеет большого значения, они узнают наверняка через два процента, но Жан отзывается с радостью - он любит наполнять обычными действиями, вроде разговоров, их последние дни.

- Я еще не ходил к ней, но Дхавал не отходит от неё с утра. Говорит, она начала вибрировать.

Манипулятор убирает её поднос, Ремидос складывает перед собой руки, и, конечно, она тоже должна пойти и осмотреть капсулу, но ожидание так близко к концу, что выпивает последние силы.

- Не могу поверить, - признается она.

- А стоит. Прибор почти готов.

- Я не могу поверить, что в этот раз у нас получится.

Шестнадцать тысяч сто две попытки - столько было их неудачных, все люди Земли, последние несколько тысяч лет. Ремидос замечает, как сильно сжала руки, только когда Жан накрывает её ладонь своей. Он мог бы сказать, что в этот раз всё точно будет иначе, что в этот раз всё просчитано до мелочей, что её проект особенный - иначе особенный, чем другие, что он верит в неё, что у них нет выбора, им нельзя не верить, но он отличается от любого другого, он сжимает её руку сильнее - тепло, и говорит:

- Я тоже не верю.

Ремидос улыбается ему в ответ, отводит глаза и убирает руку.

- Надо осмотреть капсулу.

- Надо, - соглашается он и встает.

Они выходят вместе из столовой, но ни один из них не идет к капсуле - словно неизбежный провал можно отсрочить, словно метеорит может пролететь мимо Земли, если закрыть глаза. Жан идет в сад, и Ремидос в окна видит, как он медленно ходит между деревьев, когда идет по коридору к своей лаборатории. В лаборатории она в бессчетный раз проверяет вводные данные, заставляет Разум пересчитывать их и проверяет снова, как будто еще можно что-то изменить и перенастроить. Данные сходятся идеально, как и раньше, но она не может заставить себя пойти к капсуле и посмотреть. Кажется, Ремидос слышит её вибрацию.

Днём они снова, не сговариваясь, оказываются в столовой, и Ремидос ловит взгляд Жана над шкалой прогресса.

На шкале девяносто девять процентов, и ей вдруг хочется пойти и отключить питание.

***

Разум сигнализирует о готовности цветом и жужжанием в запястье. Ремидос рассматривает исходные биоматериалы, когда это происходит, и уверена, все другие члены команды, как и она, откладывают сейчас любое другое дело - любое другое менее значимо - и поднимают глаза. Разум высвечивает перед ней шкалу прогресса, и зеленоватая цифра сто неотвратима.

Она собирается и идет неспешно - минуты не имеют значения после тысяч лет ожиданий.

В пристройку с капсулой Ремидос приходит четвертой, и они ждут, пока придут остальные. Ждут в тишине, у них старая, привыкшая друг к другу команда, нет нужды обмениваться и без того понятными фразами. Сейчас. Дхавал не проверяет даже - просто рассматривает все провода и сочленения капсулы, каждый болтик и винтик, ласково оглаживая её бока. Легко поверить, что он занимается этим с самого утра, любуясь и прощаясь - никто не знает, что будет, когда капсула откроется, останется ли она целой. Для него - тоже самое важное творение в жизни, инженеры нежны с металлом.

Капсула огромна, в три раза выше человека, и Дхавалу приходится подниматься на манипуляторах, чтобы осматривать её со всех сторон. Примыкающие к ней провода и трубы опутывают помещение, но больше не гудят, накачивая и перераспределяя материалы - одному Разуму ведомым процессом. Процесс завершен, и даже огоньки датчиков горят ровным светом.

Она действительно дрожит.

Зэмба тоже подходит к капсуле и касается её бока - хотя вибрацию можно чувствовать, не касаясь; он отвечает за связь с другими командами, а не технику, и он не больше Ремидос понимает в механизмах. Зэмба довольно скоро убирает руку, в движении его неловкость, но Жан хлопает его по плечу и отводит в сторону. Жан отвечает за каждого из них.

- Потерпите, - он говорит.

В пристройке темно, тепло, воздух тяжелый и влажный, и Касим первым из них прижимается ладонью к запястью, пытаясь добавить прохлады и света. Разум не отзывается, и Дхавал отвлекается от своего занятия и поясняет возбужденно и радостно, словно это лучшее, что могло произойти:

- Я уже пытался, Разум не дает менять настройки среды. Видимо, прибор очень чувствительный.

Им нужны его чувства.

Амун приходит последним.

Разум с шелестом закрывает за ним дверь и зажигает мягкое потолочное освещение, наконец, придавая событию значительности. В полумраке тени вытягиваются и становятся жесткими, и тяжелая, темная тень капсулы ложится на них; всего лишь люди. Лампа за капсулой освещает её ореолом.

Остается только включить.

Дхавал слезает с манипулятора, вставая рядом со всеми, он спроектировал капсулу - инженер их команды, Чи выбрал материалы, Зэмба узнал о всех попытках других команд, Амун рассказал, что знали древние, Касим распределил каждое дело, Гонзало произвел расчеты, передал Разуму каждую самую незначительную деталь.

Это проект Ремидос, её очередь пытаться сделать прибор.

Но включать его должен Жан, негласной традицией тысячелетий.

Жан подходит к капсуле и вытягивает руку.

Ладонь ложится в специальную выемку, и, сколь бы велик ни был Разум, он создан для человека - и только людское касание имеет значение в самых важных вещах. Жан закрывает глаза, получая от Разума команду активации - набор слов, чтобы включить устройство; код общей программы. Он хмурится - одна быстро проходящая складка между бровей, словно не понимая, желая поспорить с Разумом, но не спорит. Жан кивает, разрешая запуск.

В выемке с ладонью щелкает, и Разум на его запястье загорается ярко, почти ослепительно. Так же вспыхивают и двери капсулы вокруг его ладони, сияние расходится по желобам, заставляя работать каждый из внутренних механизмов. Это белый, лишенный цвета, свет.

Капсула дрожит, трясется сильнее, гул нарастает, и дрожит каждое из её креплений. Манипуляторы не справляются, и несколько труб отскакивают от её боков, от напряжения ударяясь о стены. Вибрация капсулы, звуки глухих ударов отлетевших болтов и шлангов, приборы - вместе они звучат почти музыкой.

Код запуска произносит Разум, и голос его ровный. Он говорит:

"Ты умрешь".

Двери капсулы раздвигаются плавно, с тихим шипением; и свет, и музыка гаснут.

Склизкий, сморщенный сгусток биоматериала шевелится, открывает щель и визжит.

Оно покрыто слизью, красной густой жижей, ошметками органической плоти и комками плазмы, оно пахнет хуже, чем пахнет органика, и кто-то первым - Ремидос видит лишь краем глаза и не успевает понять - отворачивается в гадливости. Она сама может смотреть лишь немногим дольше, хоть она и биолог; и чувствует, отворачиваясь, как горло её сжимается, как кружится голова и подгибаются ноги. Она изо всех сил зажимает руками уши и пытается дышать. Лишь спустя несколько долгих минут они могут справиться с приступом и начинают оборачиваться, чтобы рассмотреть создание - лучшие ученые, исследователи, прожившие многие сотни лет.

Визг его оглушает.

Они стоят, пораженные, и смотрят на то, что точно не видели спасительным прибором.

Манипуляторы окружают прибор, вынимая его из капсулы, обдувая дезинфекторами, и постепенно оно визжит всё тише. Теплый пар еще стелется по полу, когда оно замолкает окончательно.

Слова висят в воздухе, уже сказанные, заглушая даже этот визг, неясные, как гонг, как вся их вековая тревога и дурные предчувствия.

"Ты умрешь".

I. РЕМИДОС - 2

2.

Завтрак важнейшая из традиций, но уже много лет - с тех пор, как были закончены последние расчеты этого проекта - команда не собиралась за завтраком вместе. Можно назвать это праздником, они встают из капсул для сна одновременно и сразу направляются в столовую. Стол уже заставлен различными напитками и вкусами к их приходу - кубики и пластины яркими цветами заполняют его белую поверхность.

Они садятся за стол, и манипулятор раскладывает вкусы по тарелкам - Разум знает, чего бы им хотелось, алгоритм рассчитывает желания по малейшим движениям глаз. Ремидос достается один горчичный кубик.

Гонзало первым произносит то, что думают за праздничным столом все прочие.

- Очередной провал.

У них не лучшие отношения с Гонзало, но хуже всего - с Чи, естественно, органика против пластика и металла. Чи встает и смотрит прямо на неё.

- Это твоя вина, - упрекает он. - Перебор с настройками органики. Я говорил, нельзя так полагаться только на свою специальность.

Чи говорил, говорил много раз - слишком много биоматериала в каждой из частей, не верь расчетам, органика ненадежна. Она биолог, и думала - знает верней. Чи стоит возмущенно, ожидая поддержки, но другие не спешат присоединиться к нему, и он садится. На его тарелке две алых пластины.

Ей хотелось бы фиолетовый. Ей хотелось бы приторно-сладкий фиолетовый напиток.

- Слишком рано считать это провалом, - вдруг объявляет Жан.

Все откладывают свои вкусы. Амун с сомнением хмыкает, но никто не смеет перебивать.

- Это то, что счел необходимым Разум, он одобрил все расчеты, - поясняет Жан. - А у нас еще ни разу не было причин в нём сомневаться. Если это прибор, который спасет нас, неважно, как он выглядит. Разум создал именно его, и именно его мы отправим в космос. Подготовим и отправим.

Чи кладет в рот обе алые пластины разом.

- Мы можем утилизировать его и попробовать создать новый. С более точными и менее биологическими параметрами, - он выделяет слово "биологическими" презрением, глядя на Ремидос, но в последнюю очередь её волнует мнение Чи.

Она сама бы первая хотела избавиться от такого прибора.

- Как? - спрашивает Амун, он спрашивает редко.

Он спрашивает "как", как будто это возможно. Жана не пугает и не смущает этот вопрос.

- Еще не знаю. Но для этого мы и собрали команду.

Над столом повисает тишина, все переглядываются, и Жан кивает.

Говорят, в древности была традиция голосований - по самым важным вопросам. Они чтят обычаи древних и выкладывают на стол правые руки; Разум на их запястьях горит красноречивее словесного ответа. Красный - цвет несогласия, он медленно гаснет, уступая оранжевому сомнению и желтоватому "скорее за". Запястье Зэмбы зеленое, как и Жана, как и Амуна, как и Дхавала, он произносит уверенно, уже решенный вопрос:

- Доложу о приборе другим исследовательским комплексам.

Как и положено по инструкции. Оранжевый цвет сомнения гаснет у Касима и Гонзало, тоже меняясь на зеленоватый - не такой яркий. Красный остается только у неё и Чи.

Жан видит это, но не комментирует.

- Вы тоже начинайте работу, - говорит он всем, но смотрит только на неё. - Никаких отклонений от изначального плана, просто нужно доработать прибор.

Все кивают, соглашаясь, даже Чи - глупо спорить с общим решением, выбор не предусмотрен. Когда проект вёл он, у него вышла груда пластика и металла. Шестнадцать тысяч сто две неудачных попытки.

- Дхавал, от тебя жду выводов в течение недели. Осмотри капсулу еще раз, может там есть зацепки, что пошло не так.

Дхавал показывает большой палец и кладет в рот свой вкус, прикрывая глаза. Он доволен своей ролью, и Жан берет на себя самую неприятную - каждый избегает спрашивать, кто.

- Потом я схожу и проверю прибор, - он произносит.

В первые несколько секунд Разум воспринимает это как команду и высвечивает трансляцию прибора над столом. Они слышат визг - оно всё еще визжит, двигая отростками, оно сновь покрыто бурой коркой засохшей слизи. Кажется, его вонь чувствуется даже через проекцию.

Изображение почти мгновенно гаснет.

Никто из них не может завтракать после этого.

***

Жан любит гулять в саду.

У Ремидос нет дел на сегодня - может быть, он жалеет её после неудачи, может быть, не доверяет больше. Ремидос еще раз проверяет расчеты и схемы - все они одобрены Разумом, его зеленая галочка стоит на каждом изображении. Бессмысленно пытаться исправить то, что уже испорчено, поздно делать заново, и снова многие годы потрачены попусту, а темная материя пожирает чуть более близкую звезду.

Ремидос находит его в саду вечером.

Температура снаружи гораздо ниже её любимой, внешняя среда не регулируется Разумом, и Ремидос вырисовывает несколько кругов пальцем на ладони, включая обогрев костюма. Она готова поспорить, Жан включил его на полную мощность. Он стоит неподвижно и смотрит то ли в никуда, то ли на цветы. Это жасмин, Ремидос как биолог легко, без Разума, вспоминает название.

Она подходит тихо, он не оборачивается, и она стоит рядом с ним какое-то время, а потом признает:

- Это действительно провал.

- Это совсем не то, чего мы ожидали, - Жан соглашается.

- Никто не создавал настолько уродливого прибора.

Жан прикрывает глаза, вздыхая, тут не с чем спорить, и иногда Жан слишком мягок с ними. Особенно с ней. Ремидос думает, что знает его лучше остальных.

- Многие создавали приборы раньше, очень многие, - говорит Жан. - Шестнадцать тысяч сто две попытки, из них пять твоих. И ни разу не было такого чудовищного.

Темнеет, и свет заходящего солнца окрашивает блеклые цветы. Они поворачивают головы и смотрят на небо: оно золотое и алое от заката, яркое, слишком яркое - какое бывает перед тем, как стать непроглядно-темным. Амун говорит, каждый день в нем светит меньше звезд.

- Это моя вина, мой проект. И я согласна утилизировать его и передать очередь другому.

- Дай ему шанс, - вместо согласия отвечает Жан мягко.

С ним она не научилась спорить даже за сотни лет, но она не может - просто не может видеть создание.

- Оно дрожит. Ты видел, ты чувствовал? Оно исходит слизью и пульсирует, постоянно пульсирует, как будто готово разорваться, в нём постоянно движется что-то, как ток по проводам, и я не могу его даже видеть без омерзения. Неужели ты не видишь? И эта гадкая, коричневая жижа, которая выходит из него - ты чувствовал запах? Хуже земли, она течет из него.

Жан ловит её руки, сжимая - крепко, заставляя посмотреть в глаза, и она замолкает.

Он гладит её по запястью большим пальцем - плавно, тепло, нажимая датчики Разума на коже. Оказывается, они горели красным, прося разрешения на вмешательство Разума, но Ремидос даже не обратила внимания на зуд до этого касания. Зуд успокаивается под его пальцами, красный цвет гаснет, сменяясь спокойным золотом, и манипулятор касается её шеи, вводя успокоительное. Манипуляторы редко выходят в сад. Она закрывает глаза, открывает их уже спокойной, и убирает руки.

- Конечно, я вижу, - только теперь отвечает Жан. - Конечно, я чувствую.

Теперь она может говорить спокойнее, и говорит, но то же.

- Оно всё из биоматериала. Конечно, я биолог, на него опирался проект, я закачала много образцов, но оно из биоматериала целиком. Как животные, как это возможно. Неужели ты веришь, что это и есть наше спасение?

- Я верю в Разум.

На это ей нечего ответить, вера в Разум нерушима, и у них не особенно много вариантов. Почти год заняло создание этого прибора, еще несколько лет - расчетов, а до этого прошлого, а до этого еще прошлого, и так каждая исследовательская группа на Земле. Тёмная материя ест их с каждой лишней секундой.

- Ты тоже ходила на него смотреть, - понимает Жан с улыбкой, словно уличил её в диковинной смелости.

Не ради себя, не для спасения от темной материи - ради него хочется менять мир. Это его роль в команде. Ремидос трет место укола на шее и начинает думать о том, как вытянуть максимум из органики - как и должна бы с самого начала.

- Надо отправить его в капсулу для регенерации. Раз уж оно органическое.

Разум пульсирует на запястьях, напоминая - скоро время для сна, циферблат загорается на коже, начиная обратный отсчет. У них чуть меньше часа. Уже темно настолько, что Разуму приходится включить фонари, и они идут назад к базе по узкой полоске света. Солнца почти не видно, странно - но Ремидос не хочется возвращаться.

Жан останавливает её у входа, сжимает руку и говорит:

- Это всё еще твой проект. Попробуй связаться с другими биологами - с Мэри, с Наташей, с Минако. Может, они знают о подобном. Спроси Амуна, может, он найдет похожее у древних.

Ремидос кивает.

Он не должен был об этом напоминать.

I. РЕМИДОС - 3

3.

Вставать ничуть не легче следующим днем, чувство тревоги гложет экзоскелет изнутри, и им нужно, нужно решение. Нужно много веков назад. Они вновь завтракают вместе, и заслуга провала хотя бы в том, что он заставляет их бояться сильней. Они не знают, что делать, и на это Разум не дает ответа; он уже дал им прибор.

- Я хочу как следует осмотреть его, - говорит Дхавал за завтраком, и в его голосе много бравады, отвращения и искреннего интереса. - Думаю, всем следует это сделать, раз уж нам предстоит работать с этим прибором.

Им действительно это предстоит, другого нет, и осознание этого поглощает.

- Он хранится в капсуле для регенерации, - поддерживает Жан. - Я пойду с тобой.

Жан уже решил оставить этот прибор за рабочую версию, и не он - ни в коем случае не он - должен был предложить всем осмотреть его беспристрастно. Он умеет быть мягким, он умеет ждать. Ремидос знает - она должна была предложить это первой. Это её проект.

Она чувствует зуд и легкое сжатие в горле при воспоминании об этом создании.

- Я пойду, - она соглашается.

Вкус её напитка снова горький.

Никто не говорит больше, но после завтрака встают все. Разум высвечивает на полу стрелки, приглашая в комнату с прибором. Капсула для регенерации в медотсеке, путь кажется долгим, и даже Жан медлит у двери, прежде чем войти - Разум открывает дверь, Жан переступает порог спустя заметные несколько секунд. Он встает у стены, пропуская команду, и, на самом деле, он уже видел прибор вблизи.

Ремидос видела тоже.

Дхавал подходит к капсуле с прибором - она открыта, и манипулятор водит над ней механической рукой, то ли замеряя, то ли передавая импульсы. Кажется, будто он его развлекает. Разум не совершает бессмысленных действий, манипулятор останавливается и отъезжает в сторону, когда Дхавал подходит ближе. На лице его неприязнь, но куда меньше, чем стоило бы - из них всех он действительно обожает науку. Он водит пальцем по запястью - уменьшая чувствительность вида и запаха - и делает еще шаг, наклоняясь. Команда рефлекторно повторяет его действие, хотя только Жан приближается к Дхавалу. Жан смотрит на инженера, не на прибор, и спрашивает:

- Ну как, можно отправить это в космос?

- Оно органическое целиком, не представляю, как оно может выжить там хоть минуту, - отвечает Дхавал задумчиво, морщась, но Жан умеет побуждать. - Пока не представляю. Нужно подумать.

- Вот это правильно.

Дхавал рассматривает прибор со всех сторон, тщательно, и на его лице всё меньше гадливости и всё больше интереса. Создание включается - наверное, на нём установлены сенсоры; наверняка - и начинает шевелить отростками, издавая звуки. Оно не визжит больше, но звуки не похожи ни на людскую речь, ни на сигналы датчиков.

- Оно немного похоже на манипулятор, верно? Эти отростки как будто руки. Оно могло бы выглядеть как робот.

- Могло бы, но не выглядит, - обрезает Чи.

Он тоже идет к капсуле - стремительными смелыми шагами, и запинается лишь совсем рядом, чтобы снизить чувствительность сильней. Чи рассматривает прибор скрупулезно, обходя капсулу, и прикладывает пальцы к виску, включая увеличение и встроенные сканеры. Остальные тоже подходят ближе, включая режим исследования. Ремидос уже рассматривала прибор так.

- Органика, везде только органика, - вздыхает Касим, и даже в его голосе слышно разочарование.

Прибор реагирует на лучи сканеров - он снова начинает ворочаться, дергая отростками, и Разум включает успокоительную мелодию, то ли для людей, то ли для него. Манипулятор снова подъезжает к капсуле - диковинной наглостью двигая людей. Он включает капсулу, настраивает режим питания и берет выкидную трубку. Трубку он помещает в щель, откуда раздавался визг, и видно, как её заполняет белесая жидкость.

- Что происходит? - спрашивает Чи, не веря своим глазам.

Ему отвечает Амун - очевидное, невозможное, и голос его звонок для невероятного и полон неясным торжеством.

- Оно ест.

- Логично. Это органика. Это логично, - понимает Ремидос.

У самих людей есть неудобство органической части - им нужны вкусы, традицией, баловством рецепторов, то, что постыдно бесконтрольным. Омерзительно столь очевидным. Оно питается - очевидно, как нужна энергия другим приборам, как животные - биолог многое о них знает. Оно насыщается, чавкая.

Гонзало отворачивается, не выдерживая, и отходит от капсулы.

Через какое-то время манипулятор убирает трубку, и прибор выключается.

Как будто не питался, а, напротив, обесточился.

***

Они отправляют данные со своих встроенных сканеров Разуму: каждый просит его сравнить прибор с базами своей специальности, но это занимает весь день и не дает результатов. Животные - самое близкое, что может найти Ремидос, но это не имеет смысла. До создания прибора у них была надежда и цель, была после решения Жана, но она слабеет с каждым днём. Провал кажется провалом. Она сидит в лаборатории до вечера, как и любой из команды.

Вечером, не спрашивая, Разум проецирует изображение прибора, передавая и картинку, и звук.

Вечером прибор снова начинает визжать.

Ремидос закрывает глаза, пытаясь отключить этот звук, но Разум не разрешает, даже когда она касается запястья и вручную снижает настройки. Визг требователен, ввинчивается в виски, и она сидит, надеясь, что это ошибка, шутка Разума, но визг не проходит.

Они встречаются в комнате с прибором, не сговариваясь.

Близко к капсуле они подойти не могут, от крика закладывает уши, и Гонзало говорит, с трудом перекрывая этот звук:

- Мои настройки звука заблокированы.

- Мои тоже, - соглашается Касим, надрывно, у него наиболее чувствительные уши.

Ремидос сама, как биолог, устанавливала им начальные параметры. Жан знает это, знает о каждом члене команды, он приходит последним. Первое, что Жан делает, войдя в комнату, это берет Касима за руки и выводит в коридор. Возвращается он уже без Касима, и любой согласен - ему незачем это терпеть.

Амун прикладывает пальцы к вискам, жмурясь - пролистывает документы древних или ищет в базе Разума. Он больше других знает о темной материи, и его дело - предположить:

- Может, его датчики засекают что-то? Может, темная материя ближе, чем мы рассчитывали?

- Может быть.

Жан щелкает по запястью, пытаясь полностью выключить звук - непонятно, получается ли у него, но подходит он к капсуле в любом случае. Он смотрит на прибор, они - на него, и он стоит, словно надеясь раньше Разума разгадать принцип, найти кнопку выключения, понять датчики.

- Давай утилизируем, - кричит ему Ремидос, не выдерживая, срываясь.

Они редко согласны с Чи.

То ли она кричит тише прибора, то ли Жан всё-таки выключил звук, то ли он уже принял решение - он не слышит. Жан касается этого. Жан берет это на руки, и оно замолкает.

Каждый из них смотрит на него со страхом - каждый на Земле посмотрел бы.

Жан улыбается через силу, и прибор на его руках дергается, касаясь кожи.

Амун улыбается тоже, и почему-то от этого страшней.

- Нам нужно устроить его с комфортом, - говорит Жан, не глядя на них. - Прибор, кажется, не собирается разваливаться.

Дхавал подходит, заглядывая ему через плечо. Он обожает сложные механизмы.

- И он явно работает. Просто мы пока не знаем, как.

Это её проект, Ремидос должна отвечать за него, и она вынуждена соглашаться.

Она тоже подходит, и заставляет себя смотреть на прибор прямо. Он чище, чем был раньше - наверное, вымыли манипуляторы; он оставляет на руках Жана слизь и пахнет тёплым. От него не получится избавиться, утилизация - очевиднейшая его судьба.

Касим возвращается тихо и встает у стены, в углу.

Жан держит прибор на руках, и тот, кажется, выключается снова, как выключался после трубки с питанием. Ремидос даже не надеется, что он сломался, уже - нет. Не Жан - ни в коем случае не Жан - должен предложить что-нибудь.

Она говорит, и слышит как не свой голос:

- Нужно сделать ему место. Думаю, лучше всего будет соединить капсулы для сна и регенерации. Оно органическое, если правильно распределить нагрузку, это будет лучшим вариантом для его поддержания. Оно должно хотя бы функционировать. Гонзало, сделаешь расчеты?

Гонзало кивает - коротко, не отрывая глаз от прибора.

- Дхавал, спроектируешь, как лучше соединить капсулы?

Дхавал кивает тоже, не задумываясь, это легкая для него задача.

Жан добавляет, одобряя:

- Касим, выдели все необходимые ресурсы.

Они соглашаются, пока Ремидос не сказала самое главное и неприятное о его новом месте.

- Нужно разместить его в нашей спальне, - признает она неохотно.

Запястья загораются отчетливо красным у всех, даже у Жана.

Самое неправильное, что может быть - делать что-либо против человеческой воли.

Разум переставляет капсулу с прибором, пока они спят.

I. РЕМИДОС - 4

4.

Чи пытается демонтировать капсулу с прибором днём - после завтрака, до собрания, когда каждый из них должен готовиться к обсуждению и собирать аргументы. Ремидос застает его случайно, когда возвращается в спальню за своими расчетами. Чи орудует ломом - наверное, взял в лаборатории Дхавала, только у него остались такие грубые приборы - Чи выдирает из пола капсулу сам. Пол покрыт змеящимися трещинами от ударов, уродливыми, но недостаточно глубокими, и капсула покосилась, но совсем немного, тоже недостаточно. Чи даже не замечает её, он поддевает остриё лома под основание капсулы, налегает, и металл скрипит.

Ремидос смотрит на это и не может заставить себя ему помешать.

Манипуляторы толпятся вокруг него - их много, почти с десяток, они жужжат, окружая, но не помогая. Они должны помогать решению человека, как должен Разум. Чи ругается, капсула приподнимается, но его руки не выдерживают напряжения - трещат, ток бегает по запястьям, и он отдергивается, отпуская лом.

Ремидос придется его чинить.

Прибор включается и снова начинает визжать от удара.

Визг этот слышен даже из закрытой капсулы.

Жан приходит меньше, чем через минуту - он велел Разуму докладывать обо всех включениях прибора. Он быстро осматривает Чи его отказавшую руку. На Ремидос он даже не смотрит.

- Это глупо, - говорит Жан укоряющее, но не зло.

Манипуляторы, наконец, приходят в действие, и вкалывают Чи обезболивающее. Другие начинают ездить возле капсулы, устанавливая её правильно, некоторые отъезжают за материалами. Боль - наименьшее наказание, и Жан его не жалеет.

- Собрание уже началось, - добавляет он. - Ждем вас двоих.

Когда они входят, в столовой уже все знают о произошедшем; Разум быстр.

- Не знаю, как вы, а я не хочу умереть от темной материи, - бросает Амун, и вот его голос зол.

Чи не чувствует себя виноватым, он садится на стул, демонстративно бросая на стол сломанную руку.

- Вряд ли ковыряние с куском плоти может это предотвратить.

Ремидос молчит. Она ему не мешала.

- Это слова, - обрывает Жан коротко их обоих, и обращается только к одному из них. - Амун. Расскажи нам о наблюдениях за темной материей.

Амун улыбается, вставая - остро, еле заметно, но Ремидос замечает. Он ведет рукой, раскрывая проекцию, и изображение вспыхивает на стене. Сплошная чернота с редкими светлыми точками.

- Хотите фактов? Ничего нового. Звезды гаснут. Вселенная замерзает. Вселенная расширяется.

Он щелкает пальцами, и Разум высвечивает графики с динамикой - насколько холоднее стала измеряемая Вселенная, насколько меньше в ней звезд. Насколько они дальше.

- В прошлый раз мы так и не поняли, куда пропадает энергия погасших звезд, - напоминает Гонзало. - Принцип сохранения энергии не может не работать.

- Моя единственная гипотеза заключается в том, что и эта энергия поглощается темной материей, - пожимает плечами Амун. - Потому она увеличивается так быстро.

Разум проецирует следующий график: на нем линия темной материи растет рваными, пугающими скачками. Возможно, на каждом его промежуточном пике - погасший гипергигант. Амун поворачивает голову и смотрит на график спокойно, должен был видеть его уже ни раз, и ему нет нужды сгущать краски - каждый из них чувствует и без слов.

- Тёмная материя разрывает нас изнутри. Она не отражает, не поглощает, не испускает ничего, даже света. Её всё больше, но мы по-прежнему не можем поймать её, ни одним прибором.

Даже Жан молчит какое-то время - молчание над столом тяжело, ощутимо.

Молчит, прежде чем добавить:

- Мы можем её только чувствовать. Пока она не разорвет нас окончательно.

Следующий график показывает будущее - его рассчитывал Гонзало, у него выходят лучшие прогрессии из математиков. У них осталось совсем мало времени до того, как темная материя займет больше девяноста восьми процентов Вселенной. Дальше невозможно считать из-за непредсказуемости - на этом сошлись все исследовательские команды.

- Мне нравится, - Амун хмыкает, качая головой от нелепости этой фразы, и поправляется. - Меня интригует этот прибор. Я за то, чтобы с ним работать.

- Мы уже голосовали, - напоминает Касим. - Решение уже принято.

Все поворачивают руки запястьями вверх, у всех они снова желто-оранжевые - неуверенное отрицание - кроме Дхавала и Жана. До сих пор они принимали единогласные решения, хотя бы решения большинства, уже тысячи лет. Они так ни к чему не пришли. Чи всё так же пытался выломать капсулу.

- Оно должно отправиться в космос, - поддерживает Дхавал. - Чем бы это ни было. Важна каждая попытка, каждый шанс, пока не стало поздно. И у меня уже есть пара идей.

- Мы прекрасно знаем, почему.

Неважно, каким цветом горят их запястья, их желания больше не имеют значения, у них нет времени сомневаться. Гонзало кивает, хоть на запястье его оранжевый свет.

- Если понять, что такое темная материя, измерить часть её этим прибором - появится хотя бы шанс. Мы сможем хотя бы пытаться бороться с ней. Хоть что-то.

- Зэмба, - обращается Жан. - Что сказали другие группы? Ты посылал им информацию о нашем новом создании?

- Мнения очень различны. Скорее отрицательные. Мало кому просто на него смотреть.

- Что думаешь ты сам?

- Мне противен этот прибор. Но он точно отличается от всех прошлых, - признает Зэмба. - Может, именно он и сработает.

- Касим?

Касим повторяет:

- Мы уже голосовали.

Ремидос Жан не спрашивает.

Она сама его создала.

- Мы можем создать другой, - предлагает Чи, вставая и выключая проекцию.

- Можем ли?

Шестнадцать тысяч сто две попытки.

- Чи, - завершает Жан терпеливо. - Если ты еще раз позволишь себе подобное, мне придется исключить тебя из нашей группы.

Этот прибор обязан стать их спасением.

Им жутко рядом с ним засыпать.

***

Ремидос сажает Чи в кресло, кладет его руку в продолговатый контейнер и устанавливает нужный режим. Все параметры стандартные, кроме обезболивающих - их она немного снижает.

- Придется подождать, - она говорит, но Чи не отвечает.

Он в ярости, но он смирится - Жан знает их, иначе бы он не поступил так. Разум высвечивает перед ним обратный отсчет: нужно ждать около двух часов. Химикаты должны разъесть его органическую кожу и плоть, открывая доступ к внутреннему экзоскелету - чтобы можно было починить перегоревшие или треснувшие детали. Ремидос заглядывает в экран сканера на боковой стороне контейнера - он уже просвечивает сквозь верхние слои плоти.

Повреждения несерьезные, могли бы быть хуже, старайся Чи усерднее.

Оставив Чи, она переходит в соседний кабинет медотсека.

Раз уж она всё равно включает приборы, можно провести раньше некоторые плановые операции.

Зэмба всегда был самым общительным из них, смешным, ярким, и это тёмная материя сделала его другим. На руках его снова появились длинные белесые полосы, портящие вид кожи - уже появлялись ни раз, но никто так и не нашел причины деградации. Они не мешают, не тянутся через всё тело, они, как тёмная материя, всегда остаются на краю сознания неясной угрозой, вопросом. Они появляются у многих в последнее время - у многих и в других группах, Зэмба знает не хуже неё. Полосы исчезают с обновлением кожи, которое просто приходится делать чаще. Значительно чаще с каждым годом.

Зэмба сидит в кресле, приветливо взмахивая рукой, когда она входит. Приборы уже включены, и Ремидос просто проверяет настройки и выбирает его медицинский профайл.

- Цвет оставляем тот же?

- Ага.

Он кивает, немного улыбаясь ей, но улыбка его вымучена.

Они все ужасно устали, несмотря на точно выверенный режим сна.

Ремидос нравится цвет его кожи - темно-коричневый, теплый цвет земли; он не меняет его уже несколько сотен лет. Она проводит ладонью по его руке, осматривая повреждения - белые полосы на нём особенно заметны, вспухшие, грубые жгуты - они тянутся от запястья, несколько раз пересекая Разум, до локтя. Ремидос заставляет его подняться и осматривает всю кожу - она не халатный биолог - обе руки, ноги, шею, лицо, везде, где кожа есть, и особенно тщательно стыки её с туловищем, покрытым метатканью. Полосы есть только на левом предплечье, где Разум, как и всегда.

- Не переживай, - говорит Ремидос, сажая его снова в кресло. - Неприятно, но никакого вреда от них нет.

- Я знаю. Но всё же, - он неопределенно поводит плечами, и она понимает его. - В одной из других групп у металлурга всё тело было в этих штуках. Это неправильно.

- Всё неправильно, - соглашается Ремидос.

Она возится долго, подбирая и настраивая плотность - решает сделать ему кожу прочнее, устойчивее для полос. Биопринтер печатает образцы, она тестирует их, вживляет несколько на пробу - квадратики кожи встраиваются в руку, заметные, смешные, но функционирующие. Они вместе выбирают лучший, вызвав манипулятор со скальпелем и прессами, и Зэмбе явно становится чуть веселее. Это всё, что она может сделать.

Выбрав кожу, она загружает её в Разум.

- Может, оставим, как есть? - вдруг предлагает Зэмба.

Ремидос вздыхает, гладит его по локтю и тянет вверх, помогая подняться.

- Не глупи, - она говорит.

Зэмба неопределенно фыркает, обращая всё в неудачную шутку, и ложится в отсек для обновления кожи. Манипулятор вводит ему снотворное, и через несколько секунд он закрывает глаза. Экран опускается сверху, Разум заканчивает передачу образцов репликатору, и Ремидос прикладывает ладонь, разрешая процесс. Только ладонь биолога включает медицинские операции, у всех своё дело - тоже традицией древних.

По экрану расплываются алые разводы.

Обновление кожи небыстрый процесс, спать Зэмба останется в медотсеке, в одной из капсул регенерации. Ремидос возвращается к Чи, еще раз смотрит в экран сканера на контейнере с рукой - изображение гораздо четче, Разум уже провел анализ и вывел рекомендации на большой монитор рядом.

- Как дела? - она спрашивает. - Не скучно?

Чи всё еще не говорит с ней, и Ремидос еще немного снижает обезболивающее и одобряет все предложенные Разумом операции. Повреждения простые, Разум не умеет ошибаться.

- Будет готово к вечеру, - она говорит.

Чи не отвечает, Разум вновь высвечивает перед ним обратный отсчет.

Роль биолога в лечении закончена, дальше - дело Разума.

Что-то дергает её, то самое неясное чувство тревоги, с тёмной материей прокравшееся внутрь. На выходе из медицинского отсека Ремидос оборачивается и возвращается в комнату с Зэмбой. Ей вдруг хочется - нестерпимо хочется - убрать экран аппарата, заглянуть в капсулу, увидеть, как же меняется человеческая кожа. Она просит Разум, но он не слушается, даже когда она прикладывает пальцы к виску. Ремидос подходит к трубе аппарата, вручную нажимает кнопку экрана, но она не работает тоже. Должно быть, механизм заклинило, и Разум уже отправил команду о починке манипуляторам. Она смотрит в кристаллическую поверхность экрана, на цвета, переливающиеся, перетекающие один в другой, и как они меняются, становясь из красноватых расслаблено-голубыми. Странное желание пропадает. Ремидос вдруг чувствует себя дурой.

За тысячи лет любой биолог видел любые операции медотсека.

Тут нет никакого секрета, она сама ни раз наблюдала за сменой кожи.

Она просто не может вспомнить, как.

I. РЕМИДОС - 5

5.

Дхавалу Разум рассчитывает наименьшее время на сон, и его возбужденный голос первое, что Ремидос слышит, вставая. Он носится вокруг капсулы с прибором, хватаясь за голову - уже отремонтированной, без следов ударов. Остальные стоят вокруг, измеряя прибор встроенными сканерами. Гонзало о чем-то переговаривается с Касимом.

Жан напряженно смотрит за Дхавалом.

Это действительно могло бы выглядеть смешным, если бы не пугало.

- Оно увеличивается! - кричит он. - Из-за этой пульсации или чего-то еще, оно пухнет. Я просканировал с Разумом, оно увеличилось процентов на десять! Я не могу ничего рассчитывать, пока оно нестабильно или взорвется в любой момент!

Дхавал раздраженно отпихивает экран с расчетами, который ему подносит манипулятор. Разум не понимает его реакции, и проецирует столбы с цифрами и чертежи в воздухе спальни вокруг. Только Гонзало отвлекается, проверяя их. Ремидос проходит сквозь чертеж какого-то костюма, взмахом руки рассеивая картинку.

Она вынуждена признать - она сама давно не осматривала прибор.

В последнее время Ремидос много спит.

Дхавал не унимается, он всё-таки берет экран у манипулятора и показывает его Жану, хотя по всей комнате висят те же данные. Жан берет его и спокойно пролистывает страницы, оценивая.

- У меня была такая идея! Такая идея! - причитает Дхавал. - А этот прибор не может определиться даже со своими собственными параметрами. Как он может вообще быть полезен хоть для чего-то.

Ремидос заглядывает в капсулу и в первый миг вздрагивает, хотя отлично помнит, как выглядит прибор. Прибор действительно больше - если смотреть даже без сканеров, просто глазами.

Только сейчас она понимает, что в спальне нет Чи.

Жан отдает экран манипулятору, поворачивается и меняет данные расчетов в воздухе перед ними - чтобы каждый мог рассмотреть. Он пропорционально увеличивает значения материалов - Гонзало поправляет его пропорцию; дожидается кивка от Касима - у них достаточно ресурсов, и только после этого отвечает Дхавалу. Отвечает мягко.

- В нём изменились только размеры. Сделай гибче начальные параметры габаритов. Чтобы относительное изменение не перечеркивало все чертежи. И продолжай.

Про прибор он не говорит ничего.

Зэмба уводит Гонзало и Касима на завтрак, Дхавал остается еще раз замерить габариты, на всякий случай, Жан остается с ним. Ремидос не может не остаться. Манипулятор замеряет прибор еще и механически, не через сканеры, включая на руке линейку. Наверное, это заставляет сработать датчики. Потому что прибор снова начинает визжать.

Ремидос с Дхавалом еле успевают прокрутить круг на запястье, снижая громкость, Жан щелкает себя - выключая полностью звук - куда быстрее, действеннее, и подходит к капсуле ближе. Он берет прибор на руки уже привычным движением.

Тот словно настраивается на него - визг прекращается, сменяясь другими, булькающими звуками.

Грязно-бурая жижа стекает из прибора на руки Жана, пачкая пальцы. Она неровная, с кусками органики, и течет по нему медленно, комками падая на пол - струйками до локтя.

Вонь от неё заполняет комнату, мгновенно Разум распахивает окна и включает устранители запаха. Жан не отшвыривает прибор, а кладет в капсулу так же бережно, как взял.

Ремидос сжимает его плечо - там, куда не добралась бурая жижа.

- Возможно, это ядовито, - говорит она взволнованно. - Тебе нужно в медотсек.

- Вряд ли.

Жан проверяет руки встроенным сканером, убеждаясь, что опасности нет. Только дикая, древняя гадливость, и манипулятор уже суетится вокруг, обрабатывая растворами его руки. От них расходится приятный фиолетовый запах.

Дхавал морщится и жестом собирает раскиданные по комнате проекции расчетов.

Даже он уже не кажется полным энтузиазма.

- Разберись с этим, - бросает ей Жан; раздраженно. - Органика - твоя специализация.

Всего несколько раз за тысячи лет она видела его злым. Жан выходит.

Дхавал выходит за ним, оставляя её наедине с собственным проектом.

Ремидос проверяет защитные перчатки, решаясь, наклоняется к капсуле и тоже ощупывает прибор. Она впервые касается его, и действует максимально аккуратно, то ли из страха повредить, то ли просто из страха. На его отростках есть тонкие, мягкие пальцы. Весь прибор горячий и до ужаса мягкий.

Жан держал его без перчаток.

***

Рабочий кабинет Жана странное место. В нём нет болтов и инструментов, как у Дхавала, расчетных станций, как у Гонзало, нет биосканеров и капсул, как в медотсеке Ремидос, нет образцов материалов, небольших центрифуг и печей, как у Чи, нет даже десятка огромных экранов, как у Касима и Зэмбы. У него есть только стол, пара стульев и выход в сад.

Он почти не бывает в своём кабинете.

Ремидос хочет поговорить с ним, приходит в кабинет и садится, почти наверняка зная, что его не застанет. Она хочет сдаться. Хочет сказать, что ни один другой биолог, ни Мэри, Наташа, ни Минако не знают о подобном. Что отвращение вызывает вид прибора, запах его, что его пульсация до сих отдается в её пальцах. Она сидит до вечера, решаясь это сказать.

Даже решившись, она выходит и идет по саду тихо.

На улице уже темнеет, прохладно, но она не меняет настройки. Холод на коже даже приятен после горячего чувства прибора - она будет помнить его еще несколько дней. Ремидос знает любимые тропинки Жана, но идет по ним медленно, откладывая неприятное. Почему-то Разум не включает фонари при её приближении, и Жан не видит её и не слышит.

Ремидос замирает, рассматривая его в свете фонаря - ей нравилось смотреть, когда он не занят делом, ей нравилось видеть его счастливым и спокойным. Она не видела его таким тысячи лет, сколько знают они темную материю. Жан говорит.

Он разговаривает не с ней, и она понимает не сразу - он говорит с Разумом. Они давно перестали пытаться говорить с ним словами. Разум почти никогда не отвечает слов.

- У нас будет время для еще одного проекта? - Жан спрашивает.

Ремидос не помнит, как должен звучать голос Разума вне команд, но Жану он говорит.

- Нет.

Голос Разума ровный, как жидкий металл.

- Значит, или эта штука работает, или нет.

На это Разум уже не отвечает.

- Нет, - повторяет Жан сам, тише.

Ремидос видит, как он опускает голову на сложенные руки и стоит, не двигаясь. Ей вдруг невыносимо хочется подойти, сжать его со всех сил, чтобы не осталось в нём места ни для чего, ни для воздуха, ни даже для темной материи. Она не сможет так.

Даже Жан не может не бояться.

Ремидос уходит, ничего ему не сказав.

***

Жан приглашает их в свой кабинет следующим днём, после завтрака, когда в столовой уже нет других членов команды - Ремидос, Дхавала и Амуна. Или самые необходимые, или те, кому Жан действительно доверяет.

Её греют обе эти мысли.

Он сажает их вокруг стола и первым спрашивает Дхавала:

- Расскажи мне, в чем была идея?

Дхавал расстроено пожимает плечами и включает проекцию одного из своих чертежей.

На нём прибор с четырьмя отростками видно в разрезе, некоторые его внутренние части выделены цветами. Ремидос начинает понимать, что Дхавал имеет в виду еще до того, как он поясняет:

- Я думал заменить самые проблемные его части. Должно быть не так уж сложно, можно взять за основу экзоскелет. Хотя бы поменять мягкие трубки каркаса, хотя бы в этих тонких отростках, на пластик или металл. Вычистить часть органики и встроить поддерживающие элементы, перестроив человеческие органы. Если заменить их, может, оно и не отключится в космосе, - Дхавал цокает языком, раздосадовано качая головой. - Но оно так изменчиво, что, может, сегодня нужно делать для него одни поддерживающие элементы, завтра - другие.

Жан слушает его внимательно, ни одна складка не пробегается по его лицу. Он не просит ни пояснений, ни правок. У него нет других идей. Он выслушивает и обращается уже к ней.

- Ремидос, тебе нужно будет подумать, как можно подогнать органику нашего прибора для этого.

Она кивает, тоже соглашаясь со всем без вопросов. Она помнит голос Разума, холодный и ровный.

Амун потягивается на стуле, разминаясь, и иногда кажется, что его даже забавляет скорая гибель.

- Относительно вспухания органики. Кажется, я нашел упоминания о подобном, - роняет он, и Ремидос замирает, слушая. - Не могу ничего обещать, но, кажется, у древних были подобные приборы. Подобные существа.

Он первый называет прибор так вслух - как можно было бы говорить о живых.

Жан знал, кого звать.

Через неделю оно разрастается почти вдвое и выбирается из капсулы.

I. РЕМИДОС - 6

6.

Дхавал собирает их спустя несколько дней - в самое лучшее время, заранее подготовив макеты и экраны. Он выстраивает проекции удобно в столовой - на столе и над ним, чтобы было видно любому в комнате. Изображение вращаются, переливаясь, и Дхавал снова выглядит окрыленным.

Чи приходит тоже. Им нужно знать, чем править органику.

- У меня есть идея, - говорит Дхавал, проводя рукой над столом и показывая чертежи. - Основная проблема нашего нового прибора - органика, в первую очередь нужно справиться с ней.

Чи отчетливо фыркает, складывая на груди руки - красноречивее, чем если бы снова напомнил, как был прав. Жан не обращает на него внимания, но Ремидос все равно чувствует тонкий укол вины. Укол входит под ребра и без следа исчезает.

- Но после того как мы это отрегулируем, - продолжает Дхавал. - Никаких особенных проблем с отправкой прибора в космос не должно возникнуть.

Это в корне отличается от всех прочих обсуждений прибора.

Гонзало оживляется, активируя свой монитор и прогоняя сотни просчетов в секунду. Касим заглядывает через его плечо, удивленно округляя глаза. Всё сходится, проблем действительно не должно быть; они с Разумом проверяли. Чи фыркает снова, но даже он кажется заинтересованным.

- И как же ты предлагаешь это сделать? - спрашивает Зэмба. - Что мне передать другим станциям, мы продолжаем этот проект? Каков наш план?

Органика - дело Ремидос, она встает, заменяя Дхавала, и отвечает, жестом выделяя нужные части на схеме прибора. Их около половины.

- Нужно поменять только эти элементы. Они критичны для его существования. Эти, - пару частей выделяются красным на рисунке. - Можно удалить, в них нет необходимости. Остальные вполне должны выдержать.

Жан кивает - еле заметно, скорее соглашаясь, чем подбадривая, но Ремидос чувствует себя лучшим биологом на Земле. Она продолжает, прокручивая объемное изображение прибора по кругу и увеличивая его - чтобы все могли рассмотреть.

- Для перестраховки еще можно заменить внутренние трубки, но это если останется время. Главная проблема его органики не в хрупкости, а в том, что ему нужно питание, - Ремидос замирает прежде, чем сказать следующее. Она знает, как это звучит. - И избавляться от продуктов распада.

Ремидос озвучивает результаты анализов, и над столом повисает тяжелое молчание.

Их прибор разлагается прямо в руках.

Ничто не меняется в лице Жана, хотя он руками касался этого. Он говорит:

- Продолжай.

Ремидос опускает глаза - на несколько секунд, собираясь. Вместо неё слово берет Дхавал.

- Я думаю, удобнее всего будет подсоединить его к источнику питания. Фиксировано. Выводить распад через ту же трубку - нужно просто поставить фильтры распознавания.

Они уже обсуждали это втроем - она, Жан и Дхавал. Разум одобрил.

Дхавал широким жестом сметает все проекции и изображения прибора, меняя на единственный голографический макет - круглая, потрепанная капсула предстает в разрезе. Та самая капсула, в которой прибор был создан, и Дхавал наконец смог в неё заглянуть. В капсуле пусто.

- Нужно построить ему внешнюю оболочку, дополнительный слой, оснастив его всем необходимым. Вроде космического корабля. Эта оболочка тоже будет компенсировать недостатки органики, - Дхавал продолжает. - Загрузим туда питание и простейшую аппаратуру для его поддержания и передачи информации.

По его щелчку макет капсулы заполняется приборами и контейнерами - черновая версия, они расположены в беспорядке и с трудом помещаются в столь малом пространстве. Легко доработать, и Дхавал не смущается хаосу, он прокручивает голограмму, демонстрируя команде.

- И, самое изящное, - заключает он, откровением. - Можно взять за основу ту же капсулу, в которой прибор создал Разум. Это ускорит работу. Они точно максимально совместимы.

Он имеет право гордиться этой идеей - она его целиком.

Дхавал садится, давая время осознать своё предложение, и молчание, повисшее в комнате, длится долго. Жан ждет, всматриваясь в каждого из присутствующих.

Зэмба первым пожимает плечами, прикладывает палец к виску - он просматривает и правит запись их небольшого выступления, чтобы передать другим группам. Жан кладет руку на его запястье, выключая передачу, и говорит:

- Пока не нужно. Еще рано.

Зэмба опускает руку. Касим встает и подходит ближе к макету. Он притягивает голограмму к себе и увеличивает один из отсеков, рассматривая, а потом поправляет контейнер, переставляя удобнее. Гонзало подходит к нему, и они последовательно рассматривают вложенные в капсулу приборы.

Чи стучит пальцами по столу, неохотно сдаваясь:

- Я подберу материал для соединительной трубки. Начнем с неё, она самое важное в капсуле.

Они хорошие специалисты, Жан не выглядит удивленным, он кивает и хлопает Чи по плечу.

В этот день они принимают решение проще.

Они пытаются не обсуждать сам прибор, не обращать внимания, не знать, не помнить, не говорить о том, что он снова стал больше почти на пятнадцать процентов. Пока они на собрании, прибор выбирается из капсулы и ползает по спальне, следом оставляя за собой слизь.

***

Все их идеи, расчеты и планы бессмысленны, пока они даже не знают точного размера прибора.

Через неделю он может быть больше капсулы, через месяц - больше их станции.

Этого они команде не говорят.

- То есть, оно прекратит увеличиваться со временем? - переспрашивает Ремидос. - Когда?

Амун пожимает в ответ плечами.

- Не могу сказать точно. Нужно будет периодически замерять показатели.

Ремидос выводит на экран таблицу с динамикой роста - они уже начали замер, прибор увеличивается нестабильно, рывками, и пока невозможно предсказать ничего по этим цифрам.

- Что же нам, просто ждать? - возмущается Дхавал. - Просто ждать, пока он не закончит увеличение?

Ему уже не терпится начать работу, ему надоело ожидание несколько тысяч лет назад, надоело отвратительно еще до того, как этот прибор был создан в капсуле; его руки требуют действия. Ремидос может его понять. Жан поднимает руку, призывая их к спокойствию, и Амун продолжает.

- Если я правильно интерпретировал источники древних, рост должен скоро замедлиться. Завершенная форма примерно такого, - Амун показывает ладонью чуть выше своего локтя. - Размера.

Дхавал заметно оживляется, и в этом Ремидос понимает его тоже - размер вполне подходящий, к нему удобно адаптировать и капсулу, и внутренние механизмы. Если Амун прав.

- Уже лучше, - Дхавал отвечает - Надо передать это Чи.

Сам Чи не приходит - он отказывается смотреть на прибор не из гадливости даже, из принципа. Он передает образец материала с манипулятором. Прибор копошится рядом, ползая по полу спальни, и несколько других манипуляторов окружают его, присматривая и убирая за ним.

Они стараются игнорировать его, но всё равно кто-нибудь то и дело оборачивается на его звуки.

Жан берет с манипулятора образец трубки и передает сначала Дхавалу.

Дхавал берет его небрежно, подкидывая в руке, и узнает почти сразу.

- Материал почти как в экзоскелете. Только гораздо прочнее.

Ремидос берет у него образец куда осторожнее - он жестковатый, с перфорацией для подвижности, темно-серого цвета, и с трудом изгибается в стороны. Толщиной он с её запястье.

- Не обязательно такой прочный, - она заключает. - Раз уж наш прибор не собирается разрастаться слишком сильно, - она вносит несколько правок в небольшой экран на поверхности трубки и поясняет. - Совместимость с органикой будет выше на сорок процентов. Это важнее сейчас.

Жан кивает - в их специальностях он доверяет им полностью - и отдает образец с правками манипулятору. Тот едет к выходу, огибая ползущий прибор. Они с трудом отводят от него глаза и возвращаются к разговору.

- Когда начнем замену? - Дхавал спрашивает.

Ему хочется пробовать.

Еще рано - они все это знают, но произносит Жан.

- Поменяем, когда остановится рост.

Ремидос подает знак манипуляторам, и один из них принимается замерять прибор второй раз за день. Их создание уже приобретает очертания, отличные от куска зловонной плоти - оно садится и пытается отростками поймать руки манипулятора. У него есть глаза.

Страшнее всего смотреть в глаза.

- Мне кажется, он мимикрирует под обстановку, - говорит Жан негромко, не отрывая от прибора взгляда. - Он всё больше и больше становится похожим на людей. Наверное, от этого в нём были изначально такие гибкие параметры.

Признавать это противно, но неизбежно - его толстые, нелепые отростки действительно начинают напоминать руки и ноги, его пульсирующая бесформенная выпуклость - голову и лицо. Манипулятор подхватывает его, относит в капсулу и подсоединяет трубку с питанием. Оно снова ест, и от этого сходство его с человеком выглядит еще гаже - издевательством, злой пародией. Им приходится привыкать к этому зрелищу; струйки стекают у него изо рта. Оно издает странный звук, и белесая масса выходит изо рта, покрывая слизью - им всё же приходится отвернуться. Манипулятор вытирает быстро и четко, но воспоминание об увиденном остается; они слышат его булькающие звуки.

- Это очень похоже на то, что я видел в источниках, - Амун вспоминает.

Через несколько дней у него даже появляются зубы.

I. РЕМИДОС - 7

7.

Он начинает перемещаться на двух ногах, как люди - сначала его попытки убоги, он падает, ползет, но вскоре поднимается снова. Ремидос тайно надеется, что у него не выйдет, но - тёмной материей, застрявшей где-то между сочленений внутреннего экзоскелета - она заранее знает: он пойдет. Первые шаги его шаткие, потому что созданы для человека.

Может, Разум просто решил подшутить.

Ремидос проводит теперь с прибором всё дневное время, наблюдая, ловя малейшие изменения. Он растет, не переставая. Иногда они только встают утром, а он уже ползает по спальне, оставляя жижу и слизь, и манипуляторы ездят за ним, убирая и оберегая. Это пугает в первый день, раздражает во второй, и Ремидос смиряется с этим, как с погасшими звездами, миллионами погасших звезд, как с неизбежным.

- Обрати внимание на отростки, - напоминает Дхавал, но сам не остается.

- Удачи, - говорит ей Касим, и ни один из них не хотел бы сейчас её работу.

Ни Зэмба, ни Чи не интересуется прибором - Зэмба искренне, пытаясь отстраниться; Чи чрезмерно. Гонзало, проходя, хлопает её по плечу, Жан только улыбается и кивает.

Команда уходит на завтрак раньше, оставляя Ремидос заниматься утренними замерами - она посылает сигнал манипуляторам и смотрит, как те пытаются поймать прибор. Он стал гораздо подвижнее и пытается бежать от них, издавая звук средний между бульканьем и смехом. Долго бежать он пока не может - Ремидос уверена, пока - и падает, спотыкаясь и снова начиная орать. Настройки звука у неё уже проставлены низкими, по умолчанию.

Ремидос ждет, пока манипуляторы поймают его, замерят и возьмут пробы, и только потом подходит, заглядывая в экран на спине манипулятора. Она просматривает анализы - создание дергается в руках манипулятора и хнычет - никаких изменений, и Ремидос разрешает отпустить прибор. Тот вырывается, пытается бежать, но падает снова.

Она тяжело вздыхает, закрывая руками глаза - пока никто не видит, пока прибор хнычет у её ног.

Только теперь она понимает, что Амун не ушел с остальными. Он стоит у стены, сложив на груди руки, так тихо, что она не заметила его за возней.

Ремидос вздрагивает под его взглядом.

- Ну как? - Амун спрашивает.

- Всё ожидаемо. Рост, - она немного запинается на этом слове, не "увеличивается", а именно "растет". - Стабилен. Состав не меняется. Достигнуто меньше половины от предсказанных тобой показателей.

Амун кивает, но вместо того, чтобы смотреть на прибор, почему-то не отводит от неё глаз. Глаза его густого, черного цвета - он придумал это пару сотен лет назад, Ремидос не нравится этот цвет. Она говорила ему ни раз, обновляя тело, но он хочет именно черный. Ей назло - иногда ей кажется.

- Как думаешь, как скоро он будет готов? - спрашивает Амун легко.

- Сам прибор? Если темпы не изменятся, должно хватить года. Но нам еще нужно завершить создание капсулы. Еще раз проверить её маршрут. Подготовить космодром.

- Я понимаю, - отвечает Амун неопределенно.

Иногда она совсем не понимает его, и Ремидос стоит в растерянности. Когда она оглядывается, прибора уже нет в комнате. Разум чувствует её панику и тут же высвечивает видео - на картинке прибор выбрался из спальни, видимо, убегая от манипуляторов, хотя те уже произвели замеры. Нелепо, и двери раскрываются перед ним, то ли принимая за достаточно крупное создание, то ли реагируя на манипулятор сзади. Один из манипуляторов всегда следит за прибором, не переставая.

Ремидос выбегает за ним, минует коридор - Разум отмечает путь зелеными стрелками на стене - и догоняет прибор уже у входа в столовую. Манипулятор проводит прибор до двери, и дверь отъезжает в сторону, пропуская. Худшее, что могло произойти за завтраком, и Ремидос видит, как медленно, неверяще оборачиваются сидящие за столом.

Даже у Дхавала перекашивается лицо, Касим отворачивается, инстинктивно прикладывая руку к запястью - готовый выключить звук. Ничего не меняется в лице Чи. Они не смотрят на прибор - они, как и Амун, смотрят на неё, на неё только. Ремидос замирает, не в силах пошевелиться.

- Пусть идет, - решает Жан.

Никто не спорит - первой, отчаянной реакцией, и это значит - они тоже уже смирились.

Рано или поздно прибор будет везде на станции.

В это утро ей совсем не хочется даже фиолетового вкуса.

***

Прибор то ходит по лаборатории, натыкаясь на другие приборы и падая, то ползает и встает снова, опираясь на манипулятор. Они проверяют четвертый вариант материала для трубки - серьезнее, чем просто осмотром и встроенным сканером. Чи не может не присутствовать, и он стоит в стороне и демонстративно не задерживает глаз на приборе.

Ремидос сама берет из прибора пробу материала - манипуляторы бы справились, но ей нужно свыкаться с ним. Он опять визжит, но она начинает привыкать и к этому звуку. Набрав шприц образца, Ремидос помещает его в левое отделение аппарата совместимости. В левом уже находится часть трубки, и аппарат гудит, совмещая образцы. На экране они видят процесс на уровне атомов, и цветные шарики на картинке кружат, пытаясь соединиться. Связи образуются куда лучше, чем в прошлые разы, Ремидос то и дело бросает взгляд на бегущую строку цифр сбоку - её предположения оказались верны, совместимость должна быть в разы лучше.

Промежуточные результаты они не обсуждают.

Прибор негромко хнычет в углу, прижимаясь к ноге манипулятора.

Завершив процесс, аппарат совместимости открывает центральную дверцу и выдает им часть трубки - еще горячую - с вплавленной в неё органикой. От неё пахнет жженым и кислым и горьким, как ни один другой материал, и отвращение снова подкатывает к горлу. Они решились, и, уменьшив настройки нюха, Ремидос берет в руку получившуюся трубку. На руках её самые плотные перчатки.

Разум выводит результаты каждой стадии проекцией в воздухе лаборатории, чтобы каждый мог оценить и проверить. Похоже на все предыдущие, лучше, и больше они смотрят на саму трубку - в прошлые разы органика сползала жженым куском; в этот держится крепко.

- Да, гораздо лучше, - соглашаются они с Дхавалом одновременно.

- Без примерок мы дальше не продвинемся. Доработаем потом.

- Совместимость и так почти на шестидесяти пяти, - фыркает Чи, и он справедливо считает свою работу безупречной.

Этого недостаточно, и Жан повторяет:

- Доработаем потом. Этого мало.

Они еще какое-то время рассматривают и обсуждают результаты - каждый ведет свои записи, Ремидос об органике, Дхавал об общем строении, Чи о пластике и металле. Жан наблюдает за прибором, и тот перестает хныкать.

Когда они выходят из лаборатории медотсека, прибор идет за ними сам, без толчков манипулятора. Возможно, ему настройками запрещено оставаться одному. Они посылают Разуму свои выводы и гипотезы, записывая в общее знание; они были тысячи раз в каждом переходе своего дома. Они не сразу замечают, как прибор перестает издавать звуки, как идет всё медленнее. Манипулятор едет медленнее с ним и подает сигнал, отстав. Только тогда они оборачиваются.

Прибор еще не был в этой части станции, и у Ремидос есть гипотеза о том, что в нём ведется постоянная запись - он запоминает места.

Стены в этой части станции прозрачные, от потолка до пола пропускающие свет.

Прибор идет медленнее шаг за шагом, останавливается совсем и прижимается к пластику окна.

За стеной виден сад.

В саду нет ничего необычного - небо, деревья, цветы, но прибор вглядывается так старательно, словно от этого зависит его существование, словно темная материя проникает и в него; тоже. Возможно, его датчики иначе воспринимают прозрачный пластик, но - это трусливая гипотеза.

Их создание смотрит на небо.

- Дж'эан, - мычит оно, прислоняясь к прозрачному пластику.

Это уродливое, комканое подобие слова, вылетающее из полупустой мокрой щели.

Создание говорит, и оно зовет Жана по имени.

Ремидос становится гадко так сильно, что подгибаются ноги, что она сама прислоняется к прохладе стекла. Амун подхватывает её за локоть, не давая упасть. Амун смотрит на неё с усмешкой.

- Он хочет наружу, - Жан понимает.

Так и есть, конечно, так и есть, и Ремидос заставляет себя стоять прямо.

Никто из них не может её осудить - она знает об органике больше прочих.

- Я не уверен, что на улице правильная пропорция кислорода и других газов, - говорит Дхавал с сомнением. - В помещении баланс точно соблюден, точно подходит существу, раз оно выжило.

Ремидос кивает на взгляд Жана, соглашаясь с инженером - органика очень хрупка, в прибор вложено слишком много сил и надежд, чтобы рисковать им так. Жан нажимает различные участки руки, отдавая распоряжения Разуму, хмурится, подтверждая команду, и поясняет:

- Я возьму кислородную маску и пойду с ним.

Дополнительные манипуляторы появляются через секунды - Разум заботится о них. Быстрым касанием шприцов к шее все получают успокоительные инъекции - даже Жан, он подставляет шею торопливо. Только после этого ему выдают кислородную маску - маленькую, модифицированную, как раз размера прибора.

Жан на миг прикрывает глаза - всего на миг, но он человек, даже ему нужно решаться. Поэтому Ремидос всё еще не умеет с ним спорить. Дхавал переминается с ноги на ногу, и ему делают вторую инъекцию. Жан подходит к стене и прикладывает ладонь, открывая. Стена отъезжает в сторону, и они чувствуют легкую прохладу и слегка изменившийся состав воздуха.

Прибор стоит на месте - то ли ему нужно много времени на обработку информации, то ли - просто не понимая, что случилось. Он тянется рукой - отростком - туда, где был пластик, и падает, не найдя опору. Он не визжит. Он встает и смеётся.

Этот звук нельзя назвать ничем, кроме смеха, и от этого жутко. Создание падает через несколько метров, выбежав на улицу, но будто не замечает этого - оно встает, смеётся и бежит снова, жадно касаясь травы и деревьев. Жан идет следом, внимательно следя за прибором и держа наготове кислородную маску - но вряд ли она понадобится.

Ремидос выходит за ними, от яркого солнца и непривычного чувства у неё жжет глаза.

Утром она находит белую полосу на своем левом запястье.

I. РЕМИДОС - 8

8.

Капсула для создания должна стать космическим кораблем. Она уже вычищена изнутри - манипуляторы постарались, отдирая куски органики от стен - и её гладкие металлические своды радуют взгляд Чи. Внутри яркими полосами размечены места для необходимых приборов-дополнений: серым - аппараты связи, зеленым - жизнеобеспечения, синим - для простейшего научного анализа.

Установлен пока только один - занимающий явно больше предназначенного места куб с рядами растений и жидкостей, и Дхавал поясняет:

- Генератор кислорода, пока опытный образец. Подобные есть на космической станции древних. Мне нужно уменьшить его в несколько сот раз, чтобы уместить сюда, - Дхавал не выглядит расстроенным, это его стихия.

Ремидос не многое понимает в космических аппаратах, и видит вместо этого другое - место, где было создано их существо. Она вспоминает, как готовила этот проект, как загружала и проверяла с Разумом все начальные настройки, и не понимает - как. Как это могло произойти.

- Что насчет ракеты? - Гонзало спрашивает.

- Еще не идет речи о ракете, с ракетой проще, - отмахивается Дхавал, проверяя что-то в генераторе кислорода. - Древние запускали в космос сотни ракет.

И двигатели, и ступени придуманы до них, и капсула для существа - прибора, их надежды, их глаз и органов всех других чувств, больше, чем они могут уловить - единственное, что важно. Жан обходит очищенную капсулу по периметру - на самом деле, он тоже не слишком разбирается в космосе.

- Зэмба, ты связывался с космонавтами? - он спрашивает.

- Конечно. Я отправил им размеры нашей капсулы, они посмотрят, на чем это запустить, - Зэмба хмыкает и качает головой. - В целом, они очень скептичны.

- Неважно.

Жан вздыхает, ему с каждым днём все труднее дается самоуверенность.

Они продолжают осматривать капсулу, и не то чтобы сильно уверены в успехе. У них больше нет выбора. Чи рассказывает им о материале, который будет задействован для внешней оболочки, когда вдруг звучит сирена.

Команда давно не знает, для чего был создан этот звук, но знает инструкции - бежать; без паники; Разум высвечивает красные стрелки вместо зеленых, указывая путь. Стрелки ведут в сад.

Снаружи нет стен, нет указателей, но дорогу найти просто - они слышат сигналы и жужжание растерянных манипуляторов. Манипуляторы кружатся вокруг чего-то на земле, и Ремидос знает, не видя. На земле лежит их прибор. Касим прибегает первым и отшатывается, Гонзало - вторым - но встает перед ним, не ближе.

Когда добегает Ремидос, она понимает, почему.

Прибор лежит в непривычной, скорченной позе, и трава вокруг него пропитывается его густой, темно-красной субстанцией - той, что, по гипотезе Ремидос, заменяет ему все жидкости охлаждения, смазки и проводники. Его отросток - его нога - сломана, испорчена так очевидно, что безнадежно, что Дхавал отшатывается, добегая, что Чи отворачивается и жмурится, что Ремидос смотрит и не может отвести взгляд.

- Он упал, - тараторит Касим, просматривая запись Разума. - Пытался забраться на дерево, но что-то случилось, и он лежит здесь, и манипуляторы даже не трогают его, и...

- Уйди, - Жан обрезает.

Из ноги прибора видны мягкие, белесые, покрытые склизкой жижей трубки, отдаленно напоминающие людские экзоскелеты. С них свисают куски органики - плоти, мяса, гниющих кусков будущего распада. Это органика, и Ремидос берет себя в руки и произносит:

- В медотсек. В капсулу для регенерации.

Манипуляторы жужжат взволнованно, кружатся, не слушаясь команды, и не касаются прибора, даже когда Ремидос прикладывает к виску пальцы, усиливая сигнал. У них нет времени - даже встроенный сканер показывает отчетливо, повреждения всё необратимее с каждой секундой - и Жан опускается на колени и берет прибор сам.

Он держит его бережно, не обращая внимания на красную жижу, и идет в медотсеку осторожно и быстро. На команду он даже не оглядывается. Никто не идет за ним.

Ремидос чувствует волну, поднимающуюся от живота - отголоском чьих-то чужих, диких ощущений - и как волна эта сжимает горло, бьется в ноздри, кружит голову - так отчетливо, что она готова упасть. Она зажимает горящий красным датчик Разума на запястье. Манипулятор с успокоительной инъекцией растерян, слишком растерян и медлителен сейчас, и она всё еще видит перед глазами неприкрытую органику, эти хрупкие белые трубки и куски мяса.

Хуже, чем когда он только был создан, не прикрытые даже тонкой оболочкой кожи.

Суть его выпирает сквозь любые оболочки.

Он плоть.

***

Прибор не включается после падения - ни к вечеру, ни на следующий день. Капсула для регенерации работает круглосуточно, и процессы разложения останавливаются, но не идут вспять. В капсуле, выключенный, прибор особенно схож с человеком - на экране видны его трубки, которые можно было бы принять за части экзоскелета, мягкие мешки органики, подобные электрическим органам людей, отростки рук и ног.

Ни одна рана человека не затягивается больше суток.

Ремидос не оставляет наблюдательный пост у капсулы с регенерацией - в этом нет необходимости, манипуляторы бы справились, нет ничего внимательней Разума, но - ей хочется знать. Она сама следит за показаниями на экране, и они не меняются. Первые несколько дней Жан и Дхавал сидят с ней, но скоро находят более осмысленные занятия.

Биологам редко дают вести свои проекты, но - Жан настаивал.

Ремидос пересматривает все базы Разума по несколько раз, каждый день меняя настройки регенерации хоть немного - интенсивнее или, наоборот, мягче и глубже, затрагивая внутренние ткани. Для человека его повреждения были бы смешны, но плоть не реагирует. Для человека Ремидос бы пробовала разную силу восстановительных волн, перебрала бы каждое из сочетаний соединения ткани - и хоть одно бы сработало, их не так много для людей.

Нужно ему сочетание она подобрать не может.

Жан не спрашивает и не корит её.

На вторую неделю они перестают ждать.

Завтраки их безрадостны, и, судя по прогнозам Амуна, темная материя разрывает на каждый завтрак с полсотни планет. Ремидос не хочется вкусов, и её любимый фиолетовый напиток стоит нетронутый. Никто за столом не наслаждается вкусами больше.

- Какой он оказался хрупкий, - говорит Дхавал, и голос его даже можно назвать нежным. - Как жаль.

Он отодвигает от себя тарелку с кубиками вкусов, но не уходит. Его дело - строительство капсулы, снова - больше не имеет значения.

- Придется начинать всё сначала, - расстраивается Гонзало.

- Не стану врать, что мне жаль, - грубо бросает Чи.

Дхавал смотрит на него, даже дергается было - ответить колкостью, но Касим кладет руку на его плечо, и он молчит. Зэмба стучит пальцами по столу, задумчиво, и он тот, кто должен сообщить об их неудаче остальным группам. Ему приходится думать дальше.

- Теперь очередь Гонзало предлагать новый проект, - напоминает он, потому что за новостью о неудаче должна следовать новость об исправлении.

Гонзало не радуется возможности проявить себя, но Ремидос знает - то же чувствовал каждый из них - у Гонзало уже есть наработки собственного проекта, и он обрадуется; позже.

Амун молчит.

Ремидос не должна, но - она чувствует облегчение.

Ремидос вздыхает и закрывает глаза.

Жан говорит:

- Нет.

Жан говорит резко, даже зло - с момента создания прибора он стал жестче. Никто не знает, почему, но Ремидос знает. Она вспоминает голос Разума - холодный и ровный, "Нет", - сказал он.

- Не будет нового проекта. Мы должны восстановить этот прибор. Именно этот.

Его редко видят таким, и Чи спрашивает встревожено, встревожено всерьез:

- Почему нет?

- Потому что я сказал нет.

В первый миг Ремидос удивляется, почему Жан не хочет рассказать всем о том, что сказал Разум, но Разум вибрирует на её запястье - тепло, успокаивающе, напоминая о своем присутствии, и она понимает. Жан не должен делать темную материю еще ближе. Их последняя попытка, слишком поздно для еще одной - Жан не должен им говорить.

Дхавал не понимает, хотя он тоже привязался к этому созданию. Он предлагает:

- Мы можем перестроить капсулу обратно. Мы можем сделать новый такой же. Мы наверняка можем модифицировать его начальные параметры, сделать покрепче, можем...

- Я просмотрел параметры, которые передавала Разуму Ремидос, - подхватывает Гонзало, и Разум проецирует перед ними её цифры. - Если заменить пару исходных данных, то...

Слова их звучат разумно, отказ от них - безумием. У них просто не хватит времени, и Ремидос молчит. Жан прикрывает глаза на миг - советуясь с Разумом или успокаиваясь, и отвечает ровно - голос его отдалено напоминает голос Разума, полный холода и металла.

- Мне неинтересно. Вы его восстановите. Ремидос, ты его восстановишь.

Ремидос встает и выходит из столовой.

Она проходит медотсек и отключает капсулу для регенерации.

Капсула издает писк, переставая работать - не рассчитана на ручное выключение, и слегка гудит прежде, чем выключиться полностью. Створки ее раскрываются, показывая прибор. Ремидос надевает перчатки, открывает капсулу и берет прибор руками.

Она выключила обоняние и звук, выставила настройки зрения на минимум возможного, чтобы видеть неярко, но четко. Она выбрала самые прочные перчатки, которыми можно мешать кислоту. Она старается не смотреть, не думать о том, что видит и что собирается сделать.

Подумай, осмысли - и она остановится. Создание больше не сочится бурой жижей, но ломаные трубки никуда не делись, куски мяса видны там, где порвана оболочка кожи - уже разлагающаяся, склизкая плоть, мало чем отличимая от гноя. Даже с минимальными настройками, даже в перчатках - есть хочется скорее оторвать и сжечь свои руки.

У биологов тоже есть инстинкты, память рук, не доступная даже Разуму.

Ремидос до ужаса хочется жить.

Манипуляторы убирают все другие приборы с большого белого стола медотсека - Ремидос делает лишь одну, иную операцию, не пользовалась столом десятки лет, но каждое её движение отчего-то уже знает её тело. Она кладет на стол их создание - гораздо легче, чем она могла представить, в нём почти нет его противоестественной пульсации. Манипулятор подкатывает ей столик с инструментами, Ремидос берет тонкий острый лист металла - скальпель, вспоминает она позднее - и сжимает в руках. Не знанием - инстинктом - она разрезает кожу прибора сильнее, раскрывая гноящуюся плоть.

Манипулятор подает ей пропитанные раствором тампоны - и она очищает его трубки и оставшуюся плоть; руками. Разум помогает ей, перед глазами просвечивая не рваную кожу - под ней видно положение трубок. Разум заботливо снижает ей зрение сильнее, пока Ремидос не мотает головой, прося прекратить - перед глазами её остаются с трудом различимые цветные пятна. Вставляет новые пластины и зашивает плоть она почти на ощупь.

Кажется, она не успевает сделать это до конца, и её работу завершают манипуляторы - они быстро учатся, однажды увидев. Ремидос обессилено опускается на пол и чувствует, как её сознание полностью угасает. В себя она приходит только следующим утром, встав из своей капсулы для сна.

На следующее утро капсула для регенерации фиксирует начавшееся восстановление прибора.

Как и положено исследователю - Ремидос идет дальше. Она заменяет его нижние мягкие трубки на еще незаконченные образцы Чи, то, что должно было стать подобием людского экзоскелета.

На год раньше срока.

Они не вырастут вместе с ним, но оставляют возможность для изменений, ведь можно править их позже. Каждый раз, когда плоть вырастет на несколько сантиметров и будет отчетливо другого размера - разрезая её, вырывая трубки, чтобы вживить другие. Много раз, пока он не достигнет финальной формы - достаточно для того, чтобы довести совместимость до идеала.

Экзоскелет почти не приходится модифицировать.

I. РЕМИДОС - 9

9.

Манипуляторы не дают прибору выбираться из капсулы - Ремидос предполагает, что временно, пока не восстановилась его нога. Процесс этот в разы дольше, чем для человека. Он садится, снова начинает издавать звуки, есть и разлагаться - недолговечный, несовершенный, непрочный. К счастью, он больше не произносит слов.

Дхавал приходит, смотрит, как он присасывается к трубке, хмыкает, качая головой, и в голосе его восхищение и нежность. Гадливость размывается тенью от света.

- Надо же, - говорит он. - Крепче, чем мы думали.

- Гораздо крепче, - соглашается Чи, и его злит это, но и вызывает уважение.

За последнюю неделю он подходил к прибору чаще, чем за всё время с его создания; Чи начинает думать, что органика стоит чего-то. Зэмба снимает прибор со всех сторон, в течение нескольких дней, чтобы разослать другим исследовательским группам. Касим присматривает за манипуляторами, чтобы те не отходили от капсулы регенерации.

Ремидос приходит в кабинет к Жану перед сном, и он гладит её спасшие руки.

Ремидос старается себя заставить, но - не может быть рада тому, что прибор заработал снова.

Амун осматривает заработавший прибор всего раз, делает несколько записей и больше не заходит к нему снова. Он зовет в свой кабинет только Жана и Ремидос, и она почему-то уверена - Жана бы он предпочел не звать.

- У меня есть гипотеза, - он говорит тихо, хотя никто не может услышать их за закрытыми дверьми. - Как усовершенствовать прибор.

Жан кивает - он не спрашивает, почему с ними нет остальных - и садится в кресло. Ремидос садится тоже, и они оба вопросительно смотрят на Амуна. Тот задумчиво обходит комнату, сложив перед собой руки. Кабинет его темный, экран на потолке показывает звездное небо - в любое время суток, высвечивая положение настоящих звезд. По ним Амун всегда может видеть, насколько стал тише их свет, как темная материя подбирается к солнечной системе, разрывая по пути другие солнца. Звезды светят неярко, оставляя на лице Амуна тяжелые, но мягкие тени.

Ремидос неуютно от темной комнаты и его черных глаз, она сжимает руку Жана на подлокотнике кресла.

- В памятниках древних часто бывают животные, - начинает он. - У них были приборы, похожие на наш. И они часто изображены с животными.

Он дает знак Разуму, и тот проецирует перед ними картинки - плоские, какие остались от древних. Изображения резко контрастируют с черной комнатой, и в первые секунды слепят. На них показаны сады и дома древних: разноцветные, черно-белые, на них древние занимаются с приборами - кормят, как манипуляторы, держат в руках. Амун говорит, древние всё могли делать сами, знали каждый процесс - всё то, что вложено в Разум - их знания. Приборы на картинках самые разные, с любой кожей и любыми глазами. Готовый прибор почти не отличим от человека.

На многих изображениях они стоят рядом с животными или держат их на руках. Приборы выглядят довольными, словно может быть что-то радостное в касании животных. Ремидос обегает взглядом картинки, одну за другой, но нигде нет проводов или трубочек, которыми бы приборы могли подпитываться от животных органикой, жидкостями или мясом. Картинок около двадцати, они прокручиваются по кругу, всё медленнее, давая присмотреться.

Они белые в темноте кабинета.

- Может, животные активируют прибор или как-то дополняют. Они оба выглядят полностью органически, - предполагает Жан неуверенно. - Вроде внешних комплектующих, дополнительных частей.

Это она должна была предположить про органику, Ремидос знает, она биолог. Она молчит.

Любой из них чувствует себя неуютно при виде животных.

- Мне тоже так показалось, - соглашается Амун.

Жан рассматривает изображения еще какое-то время и решает:

- Нам нужно животное для эксперимента. Пока прибор восстанавливается, займитесь этим.

Сколько сотен лет Ремидос знает Амуна - он ничего не делает просто так.

- Я позволили себе проявить некоторую, - Амун говорит это вкрадчиво, ему всегда было плевать на разрешение других. - Инициативу.

Жан кивает - не обязательным разрешением, и Амун прикладывает пальцы к виску, посылая Разуму команду. Вторая дверь его кабинета открывается, и сперва ничего не происходит, просто пятном света на темной стене. А потом из неё выбегает животное. Совсем небольшое, в несколько людских ладоней, оно уже пахнет зверем и покрыто шерстью до самых кончиков лап. Даже Жан невольно напрягается, увидев его - Ремидос чувствует, как сжимается его рука под её ладонью.

Амун явно уже видел животное, нашел его давно - он не удивляется и отходит в сторону, пропуская зверя к ним, с насмешкой. Рука Жана каменная, но он даже не встает со стула, и Ремидос не встает с ним, сканируя зверя. Он шевелит носом, вдыхая воздух в комнате - нюхая - и обходит их по кругу. У него белесая, висящая по всему телу шерсть.

- Это собака, - заключает Ремидос после недолгого анализа.

Она подтверждает то, что высвечивает на указателе всем им Разум, даже раньше, чем появляется голограмма с надписью. Разум никогда не ошибается - но не дает сам ответов на все вопросы.

Собака подходит ближе, нюхая рядом с ногой Ремидос - почти касается носом, и Ремидос отдергивается. Животное издает лающий звук и отскакивает тоже. Они наблюдают, как собака скулит, бегая вдоль стен - ей явно нужно что-то, из неё вытекает жижа, оставляя полосу на полу кабинета. Ремидос прячет лицо на плече Жана - она не хочет, не может больше видеть этого, но запах проникает в ноздри, даже если не видеть.

У жижи резкий запах неприкрытой органики - хуже, чем у животного, хуже даже, чем у их прибора. Манипуляторы приезжают через несколько секунд и занимаются уборкой.

- Тебе стоит больше узнать о животных, биолог, - говорит Амун. - Насколько я вижу, из них тоже выделяются продукты разложения.

Его забавляет мерзость.

Это её проект, она сама ввела все начальные данные и получила тот прибор, который должна была. Это всё еще проект, она берет себя в руки и садится ровно, снова пробегаясь по собаке встроенным сканером. Показатели очень похожи на то, что она создала.

- Может, прибор - животное? - предполагает Ремидос. - У них много общего.

- Не может быть, - отвечает Жан. - Он куда сложнее.

Он прав.

***

Капсула с прибором всё еще находится в их спальне, но он уже не тот комок агонизирующей органики, разлагающийся, пожирающий и разлагающийся снова. Он шевелится в своей капсуле, пытаясь выбраться, хватается за останавливающие его манипуляторы и хихикает, пихая их.

Каждый член их команды то и дело настороженно оглядывается на него.

Ремидос невольно вспоминает изображения, которые показывал им Амун.

В приборе всё больше и больше человеческих чёрт.

Ей предстоит показать команде что-то более гадкое, чем их прибор.

Они заходят вместе - Ремидос, Амун, Жан и манипулятор, держащий на руках собаку. Все уже в спальне, готовятся ко сну - Разум на запястьях отсчитывает меньше получаса. Когда они вносят собаку, в комнате повисает тишина - замолкают разговоры, замирает даже прибор. Касим отворачивается, прикрывая глаза, выключая нюх, но поздно. Ему тоже придется привыкнуть.

Манипулятор опускает собаку на пол медленно, осторожно, и Ремидос уже видела её, но кажется - произойдет нечто ужасное, грязное, стоит лапам коснуться пола.

- Что это? - кричит Чи, вскакивая.

Собака открывает пасть и издает ломаный, резкий звук, разбрызгивая слюни. Прибор смеётся этому звуку и хлопает руками. И то, и другое бьёт по ушам, звоном оставаясь на краю сознания.

Собака виляет хвостом и принимается бегать по спальне, цокая по полу когтями. Зэмба дергается в сторону, когда она проходит слишком близко, Касим забирается в свою капсулу для сна. Жан дает знак манипулятору, и тот снова ловит и берет на руки собаку.

- Это идея биолога, - зачем-то говорит Амун, отступая в сторону.

Жан его не поправляет.

Ремидос встает прямо - так ровно, словно позвонки её скелета проржавели и не могут гнуться - и вынуждена отвечать за его слова.

- Есть вероятность, что нахождение животного ускорит регенерацию и рост прибора, - говорит она. - Стоит это проверить.

- Мы терпим одну органическую тварь, но, - Чи размахивает руками, с трудом подбирая слова. - Скоро весь дом будет заполонен ими! Я не могу больше видеть этот прибор.

Он говорит зло, истерично, но - он говорит не только своё чувство. Ремидос уже начала было думать, что он примет прибор, в итоге. Может, это тёмная материя делает их такими.

- Я буду спать в медотсеке, в капсуле для регенерации, - решает Зэмба спокойно.

Не спрашивает разрешения биолога, хотя должен бы; он в медотсеке самый частый пациент.

- И я, - тут же присоединяется Чи.

Капсул для регенерации по четыре на каждой станции - более чем достаточно, никогда не использовалось одновременно больше двух. Но одну переделали в капсулу для прибора, и Гонзало говорит:

- Касим займет третью.

Касим кивает, соглашаясь, и его самый чувствительный нюх пыткой ощущает животное. Ни с одним из них Ремидос не спорит.

- Что вы думаете? - спрашивает Жан оставшихся.

Дхавал только пожимает плечами - он привыкает к новому.

- Это вроде как наше спасение, - он говорит. - Какое бы ни было.

Гонзало смотрит на Ремидос и произносит:

- Лучше бы ты оказалась права.

Перед сном Ремидос лично отводит собаку назад, в кабинет Амуна. Она посылает команду манипулятору, тот берет животное и едет за ней следом. Манипуляторы и так знают каждый угол на станции, но - она должна проследить, иррациональным, диким беспокойством. Собака дергает хвостом и поскуливает на руках манипулятора. Она снова тянется к Ремидос, дергая носом, Ремидос идет быстрей, но и манипулятор быстрей едет следом. На ночь они оставляют собаку в кабинете Амуна, в той же небольшой комнате, откуда она вышла.

Комната эта идеально-бела.

Больше им не нужно одобрения всей команды, они слишком далеко зашли.

Целыми днями - Ремидос наблюдает за ним, записывая его реакции, замеряя структуру плоти.

Трубки экзоскелета сперва отторгались - Ремидос даже думала, что придется вынимать их и модифицировать материал; но даже Чи признает - их прибор куда крепче, чем должен бы. Прибор каждым днём это подтверждает.

Собака бегает вокруг во время её наблюдений, виляя хвостом, оставляя шерсть, и Ремидос учится смотреть на неё без дрожи. У их создания нет ни хвоста, ни шерсти, - отмечает про себя Ремидос. Отличие не только в этом, а в чем-то более сложном, на уровне связей внутри органики, как внутренности человека отличаются от внутренностей манипулятора. Собака лишь грубая подделка.

Благодаря собаке или нет - прибор снова начинает ходить спустя неделю.

В тот день Ремидос просыпается первой и видит, как прибор стоит у входа в их спальню.

Он заметно вырос, уже почти достигая пояса - может, это влияние животного, может, рост нестабилен, может, последствия поломки, может, она просто не успевает заметить, как же он быстро растет. На нём облегающий серо-голубой комбинезон, как тот, что надет на людях.

Жан словно этому рад.

I. РЕМИДОС - 10

10.

Теперь прибор ест с их стола, один за другим сметая кубики вкусов - чавкая, обливаясь слюной, как животное. Им и так непросто было завтракать, когда прибор крутился в столовой с ними, пусть и под присмотром манипуляторов - его невозможно не слышать, не замечать.

Жан сам первым протянул ему кубик своего вкуса - янтарно-золотой, и Ремидос до сих пор не без содрогания смотрит, как рука человека касается руки существа. Прибор проглотил вкус полностью, не пытаясь распробовать, и с тех пор требует вкусы снова и снова - манипуляторы еле успевают забирать их из репликатора. Прибор ест с ними - больше, чем все они, набивая утробу, всё равно присасываясь к трубке с питанием, он жрёт и жрёт ненасытно, и это только дело времени - он сядет и за стол.

- Дж'эан, - говорит оно снова.

Чи встает и выходит из столовой, но Жан даже не отрывает от прибора глаз.

Ремидос приходит к Амуну, хоть ненавидит его тёмный кабинет и его черные глаза.

Амун встречает её. Амун знал, что она придет.

- Расскажи мне больше о таких приборах, - просит Ремидос. - Что еще есть о них в памятниках древних?

Амун пожимает плечами и садится, жестом предлагая ей сесть напротив. Ремидос остается стоять.

- Мне кажется, наша гипотеза о животных верна. Я нашел еще запись.

Амун щелчком включает проекцию записи, и Ремидос морщится от внезапного яркого света, а потом смотрит. Ремидос смотрит, как уродливый, бесполезный прибор бежит по траве за собакой, падая и спотыкаясь. Он хохочет, пытаясь поймать её хвост. Он выглядит издевательски человечным, и она резко дергает рукой, выключая запись и прекращая эту насмешку. Они уже видели изображения.

- Да, похоже. Но это мы уже знаем. Почему он поедает вкусы?

- Потому что он мимикрирует. Мы же согласились.

- Есть что-нибудь в памятниках древних об этом?

Амун снова пролистывает изображения с приборами, они уже видели, и Ремидос не может присматриваться. Это его специальность, и Амун заключает:

- Это не противоречит гипотезе.

Ремидос и сама не знает, зачем пришла, она хочет спросить - и не знает. Амун рассматривает её - сперва с вопросом, потом - заинтересованно, а потом резко встает и подходит, вглядываясь в её глаза. Он так близко, что Ремидос не может ни отвернуться, ни молчать.

- Ему нужно столько питания, - сознается она тихо. - Куда больше, чем я предполагала.

- Он чудовище, верно? - спрашивает Амун понимающе, с вкрадчивой улыбкой.

Он попадает в цель. Ремидос все-таки отводит взгляд, неудобно поворачивая голову.

- Жан не замечает этого. Почему?

- Я не знаю, - отвечает Амун так, словно знает, на самом деле. - Может, прибор уже работает. Как ты думаешь?

Она хочет разломать прибор, выкорчевать, как пытался Чи - капсулу с ним в их спальне. У него не получилось. Ремидос сплетает пальцы и чувствует, как пластик экзоскелета скрипит.

***

Дхавал начинает запросто касаться его, как Жан.

После успеха Ремидос с вживлением в плоть прибора частей экзоскелета, они одобряют материал для трубки с питанием. Его модифицируют лишь немного - в соответствии с её замечаниями, и считают готовой, рабочей версией. Помимо материала важна форма трубки, её крепления, и они отводят прибор в медотсек, чтобы осмотреть еще раз.

Чи даже не отвечает на приглашение, фыркая, и в итоге в медотсек идут только Дхавал и Жан.

Ремидос не может отказаться.

- Зато мешать не будет своей кислой рожей, - говорит Дхавал по пути, и Жан улыбается.

Ремидос тоже улыбается натянуто и оглядывается на прибор. Тот бредет за ними - куда медленнее, чем обычно, манипулятору даже приходится подталкивать его в спину.

- С ним что-то не то, - замечает она. - И температура утром было выше на несколько градусов.

- Всего несколько градусов не могут представлять проблемы, - отвечает Дхавал, отмахиваясь.

Он прав, но Ремидос не оставляет отчетливое беспокойство - беспокойство сидит каждый день в каждом из них, и Ремидос заставляет себя его игнорировать. Дойдя до медотсека - прибор с трудом заходит в дверь, самым последним - он опускается на пол и садится. Может, он просто еще не успел включиться, может, ему нужно больше подпитки, и стоит позволить покормить его еще раз после осмотра. Ремидос планирует манипуляторам задание и указывает на белый стол.

- Удобнее здесь.

Здесь она разрезала его собственными руками.

Жан занимается приготовлением проекций - он развешивает голограммы внутренностей прибора и его трубок по комнате, чтобы они могли как следует оценить работу еще раз. Он выбирает голограммы тщательно, присматриваясь к прибору, и мимоходом касается его головы. На голове его уже выросли каштановые - мягче, чем у человека, но - такие похожие волосы. Дхавал идет даже дальше Жана - он хватает сидящий по полу прибор сам, как делают манипуляторы, и сажает на стол.

Ремидос чувствует себя бездарной.

Прибор не понимает серьезности происходящего и шевелится, пытаясь слезть - слабее его обычной подвижности. Манипуляторы легко перекрывают ему путь.

- Я предлагаю сделать это здесь, где мягкое место, - Дхавал рисует пальцем круг на животе создания. - Где не мешают его трубки и будущий экзоскелет. Здесь только кожа и мясо. Здесь же смогут выходить продукты переработки.

Раздеть его Дхавал всё-таки просит манипуляторы. Так похожий на человека в одежде; суть его раскрывается, стоит снять её - туловище его покрыто кожей, не метатканью, и под тонкой пленкой кожи - та же органика, что и снаружи, невообразимо далеко от гармоничной структуры людей, электрических органов внутри, проводов и атомного сердца. Ремидос видела на сканере - в его трубках та же органика, но жидкая, в его туловище та же органика, но мягче, она держится на органике, но тверже, он грубо слепленный комок плоти в сравнении с настоящими людьми.

Но всё же - он так похож.

Дхавал подходит к раздетому прибору с куда большей осторожностью, чем раньше.

Прибор смотрит на него заинтересованно, притихнув.

Дхавал снова рисует пальцем круг на его животе, и Разум красным цветом проецирует на коже этот круг, оставляя даже после того, как Дхавал убирает руку. Так удобно, и Дхавал примеряет трубку к нарисованному кругу - сходится, Разум фиксирует её положение, и когда Дхавал убирает трубку - вместо неё в воздухе остается её проекция, подсоединенная к животу прибора.

Тот непонимающе бьет себя по животу, пытаясь поймать её, но руки проходят сквозь лучи проекции. Это путает прибор еще больше, он хватает перед собой воздух, и Жану приходится строго посмотреть, чтобы его успокоить. Как и вся команда - прибор его слушается.

- Длину трубки рассчитает Гонзало, - произносит Дхавал, жестом вытягивая проекцию трубки, из короткого куска делая её длинной и гибкой. - Чтобы прибор мог достать до любого места в своей космической капсуле, но чтобы не путался в ней.

- Должно быть несложно.

- А вот как будет выглядеть вживленная трубка, - Дхавал жестом подтягивает к себе объемную голограмму прибора.

Прибор не выдерживает и снова пытается поймать голограмму руками, чуть не падая стола, но манипулятор вовремя подхватывает его и сажает обратно. На изображении тонкая трубка тянется от его живота, легко изгибаясь в любом направлении.

- Удобно, - оценивает Жан.

- Да, - соглашается Ремидос, это единственное возможное место. - Но это сложнее, чем мы решили. Мягкие трубки внутри него оказались необходимы для функционирования, их тоже не получится удалить.

- Ты поняла это, когда вскрыла его? - спрашивает Жан прямо.

Ремидос отвечает:

- Да.

После этих слов на неё смотрят иначе. После этих слов она говорит увереннее.

- Мне нужно, чтобы ты проверил конструкцию. Нужно подсоединить его внутренние мягкие трубки к внешнему шлангу, не нарушая их функционирование. Я думаю, может, вживить какой-то промежуточный распределяющий аппарат, к которому сначала подсоединить мягкие трубки, и сделать в нём выход к внешнему шлангу с питанием.

Проекция его мягких трубочек новая, Ремидос догадалась сделать её лишь недавно, после вскрытия. Она стирает прочие голограммы, оставляя только эту - прибор с прозрачной кожей, под которой видны красные трубочки - толстая посередине, разветвляющаяся на другие поменьше, и те расходятся в свою очередь, много, много раз, до толщины волоса.

Их километры.

Дхавал щелчком по воздуху делает голограмму объемной и крутит, со всех сторон рассматривая трубчатые переплетения. Она ждала, что он будет шокирован - как она сама, но Дхавал задумчиво трет подбородок и цокает языком. Ему скорее нравится невозможное.

- Другого варианта не вижу, - кивает он, соглашаясь. - Я подумаю, как.

Прибор всё-таки падает со стола, и манипулятор подхватывает его у самого пола, не давая разбиться. Жан сажает его удобнее и держит поперек груди.

- Понадобится помощь Гонзало. Их слишком много.

Гонзало рассматривает проекцию весь день, закрывшись в своем кабинете.

Гонзало говорит, что не справится.

I. РЕМИДОС - 11

11.

Жан выслушивает его мягко, терпеливо, и говорит только:

- Постарайся.

После следующего завтрака Гонзало зовет Ремидос и Дхавала в свой кабинет - полный расчетных машин, каких-то старых приборов, непонятных ему самому. Они рассматривают проекцию трубочек прибора несколько дней, создавая различные модели - замеряя напряжение, с которым жидкая органика циркулирует в них, частоту. Они фиксируют реальные параметры, копируют проекцию и меняют настройки в новой версии - проводя сотни экспериментов.

Оказывается, каждую трубочку нет нужды подключать, внешний шланг входит в живот и соединяется сразу с самой большой трубкой, проходящей в середине тела. Проблема не в этом, как думала Ремидос, а в том, как перераспределить давление и напряжение, не разорвав ни одну из внутренних трубочек усилившейся жидкой органикой. На модели малейшее изменение давления ведет к разрыву, ломающему прибор. Он кажется настолько хрупким, что непонятно, как он может ходить в одном с ними здании.

- Попробуй снова, - говорит Жан каждый вечер, отсматривая десятки неудачных попыток.

Гонзало пробует снова.

Они разрабатывают аппарат, который будет питать прибор, не меняя давления, достаточно гибкий к его перепадам - в него должны входить и трубки с красной жидкостью, и ответвления его органов питания, и иметься выход для продуктов распада. Им приходится разделить шланг внутри на три отдела - для жидкостей, питания и распада. Ремидос ставит внушительный фильтр распознавания - кому, как ни биологу, знать, чем отличается органическая еда от её же распада, разница не очевидна ни для одного другого человека. Дхавал подбирает внешний атомный генератор, который будет питать шланг так долго, как будет лететь космический корабль к центру галактики. Дело Гонзало - сконструировать такой аппарат, который свяжет эти внешние компоненты с их органическим прибором, с его километрами трубочек. Гонзало сложнее всех.

Он остается в своём кабинете до самого времени сна, когда ни Ремидос, ни Дхавал не могут больше работать. Он проводит еще несколько экспериментов, валится в капсулу для сна и утром бежит в кабинет снова, забывая завтрак.

Спустя почти месяц он возвращается в столовую утром, хотя Ремидос точно видела, как он шел к своему кабинету. Ремидос отмечает, что начинает сдавать как командный медик - даже с утра у Гонзало измученный, блёклый вид. Глаза его горят, и она уверена - если закатать рукав его костюма, на запястье покажутся белые полосы.

- Я хочу показать вам, - говорит он.

Дхавал первым понимает, что это значит, и вскакивает со стула. Жан поднимается за ним, отодвигая поднос со вкусами. Все идут за Гонзало, даже Чи.

- Вчера вечером я сделал несколько дополнительных экспериментов, - поясняет Гонзало по дороге. - И, кажется, один из них... - он мнется, мотая головой. - Я подумал, что, наверное, вымотался, да и Разум предупреждал. Я сохранил настройки того эксперимента, проверил еще раз сегодня утром.

Он не продолжает, нет ничего нагляднее того, что можешь увидеть сам. В кабинете Гонзало выбирает сохраненные настройки - проекция трубочек уже висит посреди комнаты - и запускает процесс. Голограмма аппарата встраивается в живот проекции, и сперва каждый орган прибора дрожит, отторгая, бегущие сбоку строки цифр показывают изменившееся напряжение. Трубочки загораются желтым, оранжевым - отмечая опасность разрыва, но - не становятся красными. Аппарат на животе работает, перераспределяя нагрузку, и - выравнивает её. Дрожь утихает.

- Получается, - неверяще, но и радостно, произносит Гонзало.

Он видел это уже, несколько раз, видел, проводя эксперимент, но может поверить, только когда трубки сходятся и загораются на проекции зеленым вновь и вновь, подтверждая успешность соединений. Надежда на спасение - самое запретное, страшное из их чувств. Каждое такое делает темную материю на несколько световых лет ближе.

Ремидос не может разделить его радость.

Касим жмет Гонзало руку, Жан хлопает по плечу, Зэмба говорит:

- Хорошая работа!

Они словно не сомневались или наоборот - не поверили всё еще.

- В нём всё-таки есть металл, - вдруг смеётся Чи, запрокидывая голову.

Металл действительно виден на проекциях, самым последним пунктом в столбце компонентов. Есть что-то сдавшееся, истеричное в его смехе.

- Ничтожное количество, меньше процента, но есть, - продолжает Чи. - Я знал, не может прибор быть совсем без металла.

Жан улыбается на его смех - и остальные смеются следом, облегченно.

Собака оглушительно лает - уродливым подражанием смеха, и все вздрагивают, оборачиваясь на звук. Собака всегда ходит вместе с прибором, и тот тоже стоит в проеме двери, хватаясь за шерсть, чтобы не упасть. Прибор раскрывает рот, словно пытается сказать что-то им, и запинается.

Из его рта его - вместе с вязкой жижей - вываливает жесткие, светлые куски

Прибор идет к Жану - с трудом переставляя ноги, и лицо его уродливо сморщено, покрыто влагой. Даже Жан не может пошевелиться, подойти к нему, и прибор падает на пол и тихо, зудяще ноет.

"Это зубы", - понимает Ремидос.

Их прибор начал разлагаться так быстро, что разваливается на куски.

Их краткий триумф вновь обернулся провалом.

- Гонзало, - произносит она, не своим, далеким голосом. - Я посоветую Разуму увеличить тебе время для сна. Тебе нужно отдохнуть.

***

Она обещала себе не говорить с Жаном об этом. "Он безумен", - сказала себе она, но она слаба.

Прибор словно спит - выключен - в своей капсуле, и собака спит рядом с ним.

Ремидос находит Жана в саду.

Он смотрит на дерево, на округлую крепкую почку, которая - биолог знает - раскроется, превращаясь в лист. Жан будто ждет, что она раскроется у него на глазах. Ремидос подходит, и не должна говорить, но говорит:

- Чи был прав. Эти животные ходят по нашему комплексу. По нашему дому. Они оставляют эти комки, они...

Возможно, их прибор животное. Просто сложное животное и скоро останется тем же куском разложения, вот что она понимает. Жан не кричит на неё, он прикрывает глаза, вдыхая, и оборачивается с улыбкой.

- Ничего страшного. Разум позаботится об этом.

- Не сомневаюсь. Кто же еще, - отвечает Ремидос резко.

Он не понимает, не видит очевидного, не стоило и начинать разговора. Ремидос хочет замолчать, остановиться, но продолжает:

- Это не похоже на спасение. Наоборот. Ты не думал об этом? Может, это и есть победа темной материи?

- Нет.

Она зла на него так ярко, что Разум красноватым светом начинает пульсировать на её запястье, предупреждая. Жан видит этот свет, но не отступает и не перестает улыбаться. Ремидос хочется кричать, чтобы он понял хоть что-нибудь.

- Мы должны избавиться от него, не должны вообще были брать его в программу. Он сломался, у него кончился срок, он изначально бракованный. Он распадается на куски, и нам придется начинать всё сначала.

- Его выдал Разум, а он не ошибается. Уверен, его можно починить.

- А если Разум ошибся? Что тогда? Если он сломается позже, хуже, так, что нельзя будет починить? Если он сломается в космосе, ты думал об этом? Если к нему не подключатся передатчики?

- Я управляющий нашей команды. Как ты считаешь, думал ли я об этом?

Ремидос замолкает, опуская глаза.

Жан жестом прогоняет манипулятор, уже готовый сделать ей успокоительный укол.

Ему всегда нравилась её ярость.

- Я думал, - отвечает Жан, и мягко касается её руки.

Он берет её руки в свои, ладонями вверх, закатывает рукава и гладит белые полосы на её запястьях. Он уже видел их, у и других, и у неё - тоже; касания его бережные.

- Почему ты не обновишь себе кожу? - Жан спрашивает.

У Ремидос нет на это ответа.

- Столько дел, - улыбается она вымучено.

Жан наклоняется и губами касается этих светлых, чужеродных полос.

- Потерпи совсем немного. Обновишь её, как только мы отправим прибор в космос. Я прослежу, сразу же.

- Хорошо, - отвечает Ремидос.

Она больше не боится.

I. РЕМИДОС - 12

12.

Они оглушают все дни напролет. Скулеж прибора растворяется в вое собаки - зубы его выпали все до единого, оставляя во рту лишь слизь. Звук у всех на минимальных настройках, у Касима выключен полностью, но, кажется, он оседает где-то на грани сознания, зудящий даже не слышным.

За завтраком Разум выдает каждому двойную порцию любимых вкусов, но лишь Дхавал берет их с подноса. Прибор остался в спальне, но, кажется - даже до столовой долетает собачий лай. Никто не разговаривает за столом, и - Ремидос уверена - никто уже несколько дней не может работать.

- Пусть они заткнутся, - цедит сквозь зубы Чи.

Любой из команды согласен с ними, слова слетают раздражением без действия.

Нужно делать хоть что-то, и Жан решает.

- Положим его в капсулу для регенерации. Выключим и закроем его, - голос его не ломается, и легко заглушает вой. - Прибор будет там, пока мы не решим, как его отремонтировать.

Ремидос знает, как тяжело ему дались эти слова.

Это - причина, по которой они его слушают.

Жан не ждет ни согласия, ни ответов, он прикладывает палец к виску, посылая команду Разуму.

Каждому за столом становится легче. Касим трет виски, облегченно, Дхавал кладет в рот оба своих вкуса, Чи долго смотрит на Жана, Ремидос даже выпивает немного фиолетового напитка. После завтрака все расходятся по своим кабинетам, но Жан скользит по ней взглядом, и Ремидос понимает - она должна подождать.

- Пойдем со мной, - просит её Жан тихо, отводя в сторону, и она не медлит.

Жан берет с собой её, Дхавала и Амуна. Она возвращаются в спальню, хотя прибор уже давно должен быть закрыт в медотсеке. Прибор не закрыт - он забился в основание капсулы, уворачиваясь от рук манипулятора и пытаясь пинать его ногами. Второй манипулятор заходит с другой стороны, и собака бросается на него, цепляясь пастью за колеса. Она не может укусить ни твердую резину, ни пластик, но бросается всё равно - снова и снова. Спальня полна рёвом и лаем, один из столиков перевернут, лежащий на нём экран разбит, и пластиковые осколки хрустят под колесами манипуляторов.

- Он сопротивляется, - понимает Амун насмешливо.

- Проследите, - бросает Жан, торопливо и никому конкретно.

Он разворачивается и выходит из комнаты.

Управляемые людьми, манипуляторы справляются лучше - они хватают сначала собаку, и один из манипуляторов держит её, пока остальные вылавливают прибор. Они заходят с нескольких сторон, вытягивая руки, но прибор проскальзывает между ними и бежит к Дхавалу. Тот даже не успевает испугаться. Прибор прижимается к его ногам, покрывая костюм слоем слизи, и трясется, пока Дхавал не берет его на руки. Наверное, он снова хнычет - настройки звука не дают разобрать наверняка. Дхавал передает прибор манипуляторам и выходит из комнаты вслед за Жаном. До медотсека прибор провожает Ремидос.

Собаку тоже приходится выключить и закрыть в капсуле для регенерации.

Без прибора она воет даже сильней.

Работа вновь возвращается в привычное русло, всё то же - но без постоянного присутствия прибора и собаки, даже незримого - без их звуков, запахов, шороха постоянно убирающих манипуляторов рядом. О приборе хочется забыть, как о далеком, чужом воспоминании, чем-то, что было тысячи лет назад.

Ремидос приходит в медотсек вечером, когда до сна остается меньше часа.

Это её работа - проверять прибор.

Она проходится по медотсеку медленно, касаясь даже тех аппаратов, которыми не пользовалась сотни лет, значение которых начинает забывать. Ремидос опирается руками на большой белый стол и долго стоит, ощущая его гладкую поверхность. Ей кажется, она должна вспомнить что-то - что-то важное, как можно скорее, но - не может.

Первой она проверяет капсулу с собакой - показания в норме, и не Ремидос беспокоиться о животных. У капсулы с прибором Ремидос убирает внешний экран и заглядывает внутрь. Выключенный прибор уже кажется маленьким человеком - умиротворенным, спящим. От этого зрелища холод сжимается в грудине.

Судя по показания на экране сбоку, в приборе явно происходит какой-то процесс, но даже с помощью Разума Ремидос не может понять точно - то ли он восстанавливается, то ли разлагается сильней. Вполне может быть, что он совсем скоро поправится и снова будет ходить по станции.

Это их спасение и её проект.

Ремидос проходится ладонью по гладкому боку капсулы, плавно, без цели - пока не чувствует под пальцами толстый провод питания. Рука её вздрагивает и сжимается на проводе. Всего одно движение - и есть шанс, что больше она не увидит прибор никогда.

- Это глупо, - слышит она голос Амуна.

Ремидос не оборачивается. Она медленно выпускает провод из пальцев и встряхивает руку.

- Я знаю, - она отвечает.

***

Капсула для регенерации не восстанавливает выпавшие зубы прибора, но, выйдя из неё, он перестает выть. Собака прыгает вокруг него, виляя хвостом, и станция их снова полна шерстью, слизью и цокотом когтей. Прибор снова выпрашивает вкусы за завтраком, не может грызть кубики, и долго перекатывает их во рту и руках, заливая слизью костюм.

Его показатели в норме, Ремидос замеряет рост - не делала этого всё время, пока он выл, пока был в капсуле для регенерации - он увеличился почти на пятнадцать процентов. Зубы не так уж нужны ему, питание из трубки не требует укусов. Может, он избавляется от ненужного, и, в итоге, вместо того, что они видели на картинках Амуна, от прибора останется только нужное - органы восприятия, уши, глаза.

Так не будет.

Ничего давно не меняется в приборе, кроме размера, за ним уже не нужен непрерывный присмотр людей - манипуляторы справляются отлично. Манипуляторы справляются даже лучше.

Ремидос днями просиживает в лаборатории, прогоняя по кругу анализ одних и тех же тканей, и это самый желанный её отдых за очень долгое время. Прибору скучно с ней рядом, он бегает по станции, и она может не видеть его целый день.

Она не может не видеть его вечерами.

В спальне почти все члены команды - кроме Гонзало и Зэмбы. Они стоят вокруг прибора, встроенные сканеры у всех включены. Амун удерживает челюсть прибора, наклоняясь и заглядывая ему в рот. Похоже, он не первый делает это - кто-то уже стоит в стороне, кто-то только ждет своей очереди. Чтобы отвлечь прибор, манипулятор двигает руками, изображая различные фигуры - зверей, Ремидос никогда не видела, чтобы манипуляторы делали так. Тот улыбается - улыбается, уже переняв людскую мимику - наблюдая за движением манипулятора, и сидит смирно, позволяя заглядывать себе в рот.

- Дхавал заметил какое-то новообразование на встроенном сканере. Мы решили проверить, - поясняет ей Жан.

- Смотри, биолог, - Амун улыбается, и он теперь касается существа уверенно, как Жан, как Дхавал, не морщась. Он закрывает тому рот, отстраняясь. - У него растут новые зубы.

Ремидос проходит ближе, наклоняется и тоже заглядывает в рот прибора. Как биолог она имеет право не ждать. Для этого ей приходится схватить его за подбородок, вновь самой размыкая челюсть. Она тоже должна научиться трогать его.

Сканер просвечивает верхние слои органики - Ремидос проходится им несколько раз, убеждаясь, что нет ошибки, её нет и не может быть.

- Растут. Как это возможно.

- Я тоже не понимаю, - соглашается с ней Дхавал, но это радостное согласие.

- Даже если он мимикрирует, он же становится подобием человека, а не дерева.

Ремидос мотает головой, пропуская Касима. Даже он, с его чувствительными рецепторами, снижает настройки четкости и с интересом заглядывает в прибор. Даже Чи.

Её руки касается мокрый, шершавый язык собаки. Ремидос вздрагивает, отдергивая руку, и ждет, когда Разум пришлет манипулятор - обезвредить слизь. Манипулятор продолжает развлекать прибор, не обращая на неё внимания. Ей приходится самой вытереть руку об одежду.

- Назовем его Джейк, - произносит вдруг Жан.

Предлагает дать ему имя, как человеку.

Он никуда не денется - вот что осознает Ремидос, наконец, невероятно и неотвратимо.

I. РЕМИДОС - 13

13.

Жана уже нет в спальне, когда Ремидос просыпается - может, ему нужно меньше сна, но он не показывается за завтраком, и, когда Ремидос ищет его вечером в его кабинете - там его нет тоже.

Она находит его в саду.

Жан ушел далеко, дальше обычного, гораздо дальше, чем вообще бывала Ремидос - насколько помнит она. Без Разума его было бы не найти, но Разум подсказал направление, высветив на запястье стрелку в его сторону - и Ремидос пошла за ней. Пошла, даже когда кончилась покрытая садовая дорожка - по земле, с её неровностями, камнями и жестким грунтом. Так далеко, без дорог, манипуляторы уже не могут пройти и ухаживать за садом, им не нужно так много внешнего пространства. Никому не нужно, но Жан торопливо ходит между диких, колючих кустов, треща ветками и сухими листьями. Он не замечает Ремидос, пока она не окликает его.

- Собака пропала, - объясняет он, так, словно случилось величайшее горе. - Её нет нигде на станции, нет в саду.

- Разве она не с прибором?

- Что бы иначе я делал здесь?

Ремидос прикладывает палец к виску, обращаясь к Разуму, но Жан обрывает её, не дав запустить поиск:

- Я уже спрашивал Разум, я же не дурак. Разум не может её найти.

- Как такое может быть?

Ремидос всё равно запрашивает Разум, но тот действительно нигде не видит собаку - ни с первого раза, ни во второго, ни с пятого. Они ищут её сами, пока не стемнеет, и после - включая встроенные фонари у глаз. Ремидос несколько раз мнет кожу о ветки кустов, костюмы их заляпаны мокрой грязью. Нужно поспать - и всё пройдет, как дурной сон, одежда вновь будет чистой, а кожа - зажившей, но прибор так и останется в их доме.

Ремидос не хочет её найти.

- Её нет здесь. Мы должны возвращаться.

Разум загорается на запястьях, начиная обратный отсчет до сна - остался час, и секунды стремительно убегают. Они далеко зашли.

- Иди. Проверь, как Джейк. Я скоро приду.

Имя режет слух, но она не говорит этого.

По дороге из сада она встречает Амуна, который тоже спешит в спальню из своего кабинета. Он окидывает взглядом её грязный костюм, всклокоченные волосы, и не спрашивает так, что Ремидос чувствует себя обязанной объяснить. Она говорит:

- Ты где-нибудь видел животное? Жан ищет его повсюду.

- Животное пропало? - Амун отвечает вопросом, но в его голосе нет удивления, скорее легкое снисхождение.

- Да. Даже Разум не видит его.

Ремидос не хочет думать об этом и рада, что может, наконец, не видеть животное так близко. Она не помнит, почему биолог именно она.

- Если хочешь, могу тоже его поискать, - предлагает Амун вкрадчиво.

Он смеётся над ней. Ремидос отрицательно мотает головой, слишком резко, и идет дальше по коридору - тоже быстрее, чем стоило бы. Почти вся команда в спальне, занимается своими делами - кто-то листает экраны, кто-то вносит последние изменения в проекции, Гонзало с Касимом тихо переговариваются на диване в углу. Они уже научились не обращать на прибор внимания.

Ремидос давно не наблюдала за ним, но сейчас, зная причину, понимает - прибор не отходит от своей капсулы с тех пор, как собака пропала. Его больше нет назойливо в столовой, в её лаборатории в медотсеке, он сидит тихо, ковыряя что-то в полу и вяло толкая манипулятор.

Прибор поднимает голову, когда она входит в спальню, и жадно всматривается в пространство вокруг, явно ожидая увидеть что-то еще.

- Гав? - спрашивает создание слабо, и Ремидос понимает, хоть и не сразу - оно подражает собаке.

Грубым, лишь отдаленно похожим воспроизводством, жалким подобием того повторения, которое мог бы сделать Разум. Прибор опускается на четвереньки, принимаясь ползать по полу и лаять. Команда смотрит на него заинтересованно, но не шокировано больше.

До сна осталось около получаса, а Жан все не возвращается в спальню.

Дхавал подходит к прибору, наклоняется, и тот гавкает громче, виляя той частью, где у собаки был хвост. Движения у него получаются ломаные, мало похожие на движения хвоста.

- Он пытается быть собакой. Может, он провел с собакой слишком много времени, и начал мимикрировать под неё? - предполагает Дхавал.

Разум сам включает голограмму собаки - легкими цветными линиями, и прибор заметно оживляется при её виде.

- Это логично, если они образуют некий симбиоз. Это логично? - присоединяется к нему Гонзало.

Прибор глупо пытается поймать голограмму собаки - цветной свет лишь проходит между растопыренных пальцев. Он пытается снова - осторожнее, гладя проекцию шерсти, но любой знает - он ничего не чувствует, только легкий холод дымки. Когда прибор прыгает на собаку, обнимая её, голограмма исчезает, и он снова начинает хныкать, исторгая жидкость.

Но и это привычное зрелище, они просто снижают настройки звука.

- Хорошо, что она пропала, - заключает Амун. Он пожимает плечами на недоуменные взгляды. - Он ведь должен быть похож на человека, а не на собаку, верно?

Жан не перестает искать еще несколько дней.

У капсул для сна в тот день непривычный, остро-сладкий запах.

***

Прибор оправляется после потери собаки - конечно, оправляется, Ремидос уже не надеется избавиться от него так просто. Он снова начинает ходить по станции и есть вкусы с их завтрака. Однажды прибор даже забирается на стул - раньше, чем успевают прийти люди. Это стул Жана, и он теряется в первые несколько секунд, а потом просит манипулятор принести еще один стул, и просто садится рядом. Прибор уже достаточно большой, чтобы самому вскарабкаться, но недостаточно - для того, чтобы доставать до вкусов, и Жан пододвигает ему поднос. С тех пор прибор завтракает за столом с ними, как человек.

Чи долго, тяжело смотрит на прибор, но не просит его прогнать.

Его новые зубы даже крепче прошлых, хоть сделаны из той же органики.

Он по-прежнему любит гулять в саду, но больше не лазает по деревьям.

Ремидос понимает - она должна научиться существовать с ним, принять, как начинают принимать другие члены команды. Это её проект, но она даже не может трогать прибор так свободно, как Дхавал или Жан. Она должна научиться.

Она приходит в сад, где прибор гуляет под присмотром манипуляторов, садится на лавочку вдалеке и наблюдает, как тот неуклюже ловит травинки своими толстыми пальцами. Он смеётся, когда получается, и сосредоточенно морщит лоб, когда нет; он делает это так, словно ловля травинок самое главное занятие человечества за последнюю тысячу лет. Иногда он хватает и мнет цветы, иногда нелепо прижимается к ним носом, вдыхая запах. У него нет настроек обоняния.

В первый день она просто сидит и смотрит.

На следующий она садится на лавочку напротив.

Сперва прибор вопросительно смотрит на неё, но, не дождавшись реакции, снова принимается заниматься своими делами. Он то и дело оглядывается на Ремидос, и к вечеру даже подходит и долго стоит рядом, заглядывая ей в глаза. Глаза у него блёклого, сероватого цвета, далекие от ярких красок глаз людей. Ремидос не по себе от этого взгляда, и она рада, когда Разум начинает отсчет до сна. В капсулу для сна она спешит первой.

На третий день Ремидос отваживается подойти к прибору сзади, пока тот занят ковырянием в земле, и погладить по волосам. Прибор замечает прикосновение, оборачивается, но Ремидос выдерживает его взгляд, не убирая руку. Волосы у него пушистые и мягкие - мягче, чем у людей. За этот день она несколько раз касается его кожи.

На четвертый он забирается на лавку и сидит с ней рядом, болтая ногами. Она терпеливо сидит рядом с ним, не отодвигаясь, и чувствуя его теплую, мягкую, липко-влажную ладонь. Она должна научиться - и останавливает манипулятор, уловивший её желание дезинфекции. Прибор спускается с лавочки и бежит за манипулятором, кидая в него упавшие шишки.

На пятый день прибор набирает охапку цветов, приносит и кладет ей на колени.

Это больше, чем она может вынести.

Ремидос встает, резко скидывая цветы на землю, и почти бежит на станцию.

Она должна, но не может рассказать Жану - несмотря на протокол, несмотря на то, что делилась с ним первым много, много веков. В кабинете Амуна темнее, чем было несколько дней назад. Амун сидит, небрежно раскинувшись на диване, и смотрит вверх, но звезды.

- Этот прибор..., - начинает Ремидос возмущенно, и замирает, не в силах описать.

- Его зовут Джейк, - поправляет её Амун.

Он издевается, это видно в его черных глазах - когда он, наконец, садится ровнее и отрывает взгляд от звезд. У Ремидос нет сил оскорбляться. Она садится на диван рядом и прижимается лбом к его плечу. Кажется, она его удивляет.

Амун осторожно кладет ладонь на её запястье - там, где Разум, ощущая его ток - и говорит серьезно и терпеливо. Она не помнит его таким.

- Когда он будет готов, мы отправим его в космос. Отправим и не увидим больше никогда. Мы поймем темную материю, справимся с ней, и будем жить еще миллионы лет. А прибора не будет. Вообще. Нужно только подождать.

Ремидос кивает, прижимаясь сильнее.

Ей остается только ждать, и она ждет.

I. РЕМИДОС - 14

14.

Вездесущего прибора нет с ними, и одно это делает собрание необычным, настораживающее-торжественным. Несколько манипуляторов устраиваются у стен, притихая, и, невольно, каждый, сидящий за столом, тоже тих.

Жан встает в полный рост и произносит:

- Пора определиться с курсом и запустить расчеты пути.

Гонзало поднимает руку, включая проекцию галактики - это его область, и он не ошибался всего несколько раз, сколько каждый из них помнит друг друга.

- Летим к центру Галактики, что тут считать.

Прибор действительно полетит.

Ремидос прячет под стол вдруг ослабшие руки и переплетает пальцы.

Гонзало продолжает - уже сосредоточеннее, постукивая по столу.

- Прямо к черной дыре мы аппарат, конечно, не запустим, но можно настроиться на любую другую звезду Стрельца. Эпсилон, Сигма, Дзета - любая достаточно близко, чтобы он успел ощутить темную материю как следует.

- Росс 154, - произносит Амун тихо, но отчетливо.

Каждый привык слушать его слова, хоть ему далеко до Гонзало в математике или навигации - он знает часто больше, он знает осколки знаний древних. Гонзало морщится, но над столом перед ними уже начинают мелькать его расчеты и раскручиваться карта галактики.

- Тусклая, - цокает он языком недовольно. - Тяжело настроиться.

- Самая близкая к нам, - Амун отвечает, и поясняет, когда недостаточно этого объяснения. - Темной материи всё больше. Когда он долетит, ни Эпсилона, ни Сигмы, ни Дзеты уже может не быть.

Они разглядывают звезду - тусклый красный карлик, испускающий вялый свет - эта звезда ничем не отличается от миллиардов других. Им остается только поверить.

- Согласен, Гонзало? - Жан спрашивает.

Тот кивает, садясь прямо, и резким взмахом стирает из воздуха проекции расчетов. Он раздражен, но это не злое, а взволнованное раздражение. Жан обращается только к нему, его работа - беречь гордость.

- Хорошо, можешь приступать. Такое путешествие займет много времени, нужно учесть каждую деталь.

Гонзало неопределенно двигает рукой, он знает каждый прием и каждое слово, но - всё равно выглядит расслабленнее. Большего не требуется, и Жан обращается к Дхавалу.

- Как космическая капсула? - спрашивает он.

- Неплохо. Мы с Касимом закончили распределение механизмов внутри, переделали пару манипуляторов, чтобы они присматривали за ним в дороге. Всё вмещается, даже остается место. Настоящий корабль.

- Когда она будет полностью готова?

- Не раньше прибора, - Дхавал пожимает плечами. - Нужно подогнать её под размер и его особенности. Кто знает, что там будет еще у его готовой формы.

- Верно, - Жан соглашается. - Но она не должна быть готова значительно позже.

- Само собой.

Следующим Жан спрашивает Зэмбу, и тот тут же прикладывает палец к виску, просматривая и пересылая полученные записи. Он знает, о чем его спросят.

- Ты показывал наши результаты другим исследовательским группам? Они прислали комментарии?

- Отправил, смотрите. В целом, сейчас отзывы положительные. Как ни странно. Когда прибор был только создан, почти все группы требовали его утилизации.

Жан закрывает глаза, быстро пролистывая полученные отзывы, Гонзало, Дхавал и Амун - тоже. Ремидос отзывы не смотрит. Жан выглядит довольным, когда открывает глаза, и обращается уже ко всей команде.

- Что думаете насчет прибора, это тот самый? Мне кажется, да, - говорит Жан, оглядывая их. - У нас отлично получается. Мы ближе к цели, чем когда-либо за шестнадцать тысяч сто две попытки.

Он спрашивает об этом мимоходом, вместе с остальными рабочими моментами, ответ на очевидный вопрос. Они привыкли к существу ужасающе быстро; они смирились; не надеждой, её отсутствием. Один за другим члены команды пожимают плечами или кивают, соглашаясь, и Разум охватывает их запястья неясным белесым светом, не давая обмануться в искренности. Соглашаются легко, все до одного, даже Чи. Они сдались.

Никто не отвечает прямо.

- Что скажет биолог? - спрашивает Амун мягко. - Это её проект.

Он знает. У неё есть только один ответ.

Во взгляде его издевка.

Когда они возвращаются в спальню, прибор уже спит, и каждый останавливается у его капсулы, проходя мимо. Скоро капсулу придется расширять, потому что он еле умещается в этой. Он лежит на боку, свернувшись - не прямо, как лежат люди, и его мягкие толстые пальцы вытянулись, став похожими на людские, его пух на голове стал волосами, его грудь вздымается размеренно и часто. В нём по-прежнему что-то бьется, и, Ремидос кажется, она даже сквозь стенки капсулы чувствует в ушах биение прибора, чуждое человеку.

"Джейк" - напоминает себе Ремидос. - "Его зовут Джейк".

II. ДЖЕЙК - 1

1.

Больше всего Джейк любит слушать о тёмной материи, и просит рассказать о ней с тех пор, как научился связно говорить. Он спрашивает каждого, выслушивая все версии рассказа; о галактике, необъяснимой тревоге и скорой гибели. Больше всего Джейк любит слушать Жана, и это - одна из многих его общих черт с человеком.

Дхавал когда-то говорил с ним с удовольствием, но устал повторять одно и то же. Гонзало повторял, но в математике на слишком многое нет ответов. Зэмба пытался объяснить, но ему не стоит лишний раз думать о темной материи, его руки покрываются белыми полосами почти каждый месяц. Касим говорил о темной материи всего раз, торопливо, отводя взгляд, и избегал Джейка после. Чи резко велел научиться, наконец, читать Разум, и не трогать людей.

Ремидос ничего ему не отвечает.

Амун называет это "сказкой".

Джейк часто - особенно по вечерам - приходит в кабинет Жана, садится напротив, прикрыв глаза, и словно растворяется в звуках его голоса. Каждый раз он рассказывает иначе.

Джейку не надоедает слушать.

- Планеты, звездные системы, целые галактики - мы видели, как они исчезают, поглощенные темной материей или наоборот - как она разрывает их, разводя звезды на сотни световых лет друг от друга. Как они остывают и гаснут. Мы видели это, мы знаем это, мы чувствуем её приближение, каждый из нас. Но её невозможно поймать, зафиксировать, почувствовать ни одним прибором. Как мы можем бороться с чем-то, что не можем даже измерить? Нам было необходимо что-то, чтобы изучить её, некий прибор, способный её чувствовать. Конечно, мы спросили Разум.

Джейк не открывает глаз, когда Жан замолкает, смакуя сказанное, как давно не новый, но любимый вкус.

- И Разум дал вам меня?

Жан уже много раз отвечал на вопросы, но ему - тоже - не надоедает отвечать.

- Не сразу. Далеко не сразу.

Ему нравится смотреть на Джейка - его волосы, руки, глаза, он еще помнит, какой был тот при создании - может, в невероятном превращении он видит невероятную надежду. Одетый, Джейк выглядит, как маленький человек. Жан смотрит на него, в который раз не находя отличий, и продолжает.

- Около четырех тысяч лет назад мы разделились на десять исследовательских групп. Чтобы найти, как спастись от темной материи, ты знаешь. И сейчас наша группа ближе всех к успеху.

Джейк улыбается, старательно разделяя его гордость.

- Вашей группе повезло, - Джейк не уверен в правильности ответа, но уверен в его необходимости. - Я спасу вас.

Это - то самое "каждый раз немного иное" в рассказе. Джейк отвечает не всегда одинаково.

Он учится, проверяя и узнавая новое. Жан не понимает, но чувствует - ему важны разговоры.

На этот раз Жан выглядит раздосадованным, он хватает Джейка, сажает его на стол, повыше - легко, мягкую органику; и глаза его горят, когда он подносит лицо своё близко. Джейк вздрагивает и смотрит на него в ответ. Он кожей чувствует теплый воздух слов.

- Дело не в группе. Не в том, что именно мы отправим тебя в космос. Это не вопрос славы, не вопрос выживания, это больше. Мы просили - и Разум дал тебя, и, - Жан морщится, не в силах подобрать других слов, объяснить, и качает головой, резко соглашаясь. - Ты спасешь нас.

Джейк тихо сглатывает, прошлый ответ его был неудачен, и он молчит.

Жан не выглядит злым, Жан выглядит жадным и мягким.

- Не открывай глаза, - приказывает он тихо.

Смешно, если бы приборы спорили со словом человека. Джейк послушно жмурится опять - сильнее. Он слышит тихий шорох, сбившееся дыхание и сидит неподвижно и терпеливо. Сидеть приходится долго.

Кто может ждать неповиновения от прибора - Джейк открывает глаза лишь немного, подсматривая из-под ресниц. Он видит, как Жан опускается на колени - неловким, чудовищным жестом. И сжимается у его ног.

***

Он по-прежнему любит проводить время в саду, и они часто гуляют с Жаном.

Жан знает каждое дерево и дорожку, но Джейк смотрит жадно, как будто всё еще не успел рассмотреть. Он разглядывает лавочки, хотя все они одинаковы, трогает руками листву - не дотягивался, когда был меньше, и ложится прямо в траву, наблюдая за облаками.

Трава бывает влажная, и Жану приходится снижать настройки обоняния, чтобы не чувствовать запах земли, но - лежа - облака действительно кажутся близкими, чем-то большим, чем водяной пар. Лучше команде не знать, но - Жан часто ложится с ним.

В один из дней они слышат непривычный шорох между деревьев и резко садятся, поворачиваясь к источнику шума. Между деревьев, подняв лапу над сломанной веткой, замирает животное - в два раза ниже колена, серо-бурого цвета. Оно стоит, не двигаясь, но животные не опасны для людей, и Джейк волнуется, но не боится.

- Что это? - он спрашивает. - Это животное?

- Точно животное, - соглашается Жан.

Оно шевелит ушами и носом, рассматривая их в ответ. У носа его торчат длинные, еле заметные палочки - не толще волоса, и они шевелятся вместе с ним.

- Какое?

- Я не уверен, я не биолог. Но похоже на собаку. Когда-то у нас была собака. Не такая, но похожая.

Ему уже рассказывали про собаку; Джейк никогда не видел живых, но видел множество на голограммах. У этой собаки совсем не похожий, большой, покрытый длинной шерстью хвост и растопыренные уши. Она внимательно следит за ними, склонив голову набок и переступая с лапы на лапу, готовая бежать.

Джейк переворачивается, вставая на четвереньки - подражая собаке, и многих из команды до сих пор пугает легкость, с которой он делает подобные вещи. Собака настораживается, прижимая уши, вся пригибаясь к земле, словно пытаясь спрятаться. Она не бежит, и Джейк подбирается к ней осторожно, не делая резких движений. Он тянется, пытаясь коснуться её уха - органика к органике, и Жана уже не должно поражать это зрелище, но - такого бы никогда не выкинул человек.

Джейк касается - почти - касается шерсти.

Собака тявкает и убегает, прижав хвост; ветки хрустят под её небольшими лапками.

Нет ничего хорошего в том, что в саду разгуливают животные, но Жан не говорит об этом Джейку. Он знает, Разум пошлет манипуляторы проверить периметр, когда они уйдут, и нет причин для беспокойства. Джейк расстроено смотрит между деревьев, закусывает губу, и, Жану кажется, готов броситься следом. Вместо этого он возвращается и снова садится рядом.

- Куда она делась? - Джейк спрашивает.

- Ушла. Или исчезла. Иногда животные исчезают, ты знаешь. Как другая собака.

Джейк знает, но почему-то его не удовлетворяет знание. Он сидит, понурившись, и больше не смотрит на облака. Жан поднимается и оттряхивает костюм от травы.

- Пойдем.

Джейк встает, повторяя его движение - оттряхивает костюм, возвращается на дорожку и идет, как ходят люди. Иногда он оглядывается, словно надеясь снова увидеть собаку, но собаки нет.

Джейк не перестает задавать вопросы.

- Сколько людей на свете? - он спрашивает, и это простой вопрос.

- Сто семнадцать, - не задумывая, Жан отвечает, всем известной истиной.

Но Джейк хмурится, осмысливая, так похожий на человека и так мало знающий об очевидных вещах; столь малое вложил в него Разум, и в чем-то другом - в чём же - все те месяцы кропотливого труда.

- Ого. Как много.

- Очень много, - не без растерянности отзывается Жан. - Амун говорит, древних было еще больше, сотни тысяч, миллионы и миллиарды. Невозможно представить.

Джейк хмурится сильнее, пытаясь представить, но сдается и мотает головой.

- Невозможно. Думаю, это неправда.

Жан улыбается этим, как своим, мыслям.

- Я тоже так думаю.

Начинает темнеть, и Жан идет назад, к станции, он помнит - Джейк в разы чувствительнее к температурам. Сам Джейк часто не замечает холода или пропускает время еды - то ли действительно забывает, то ли пытается быть больше похожим на человека. Это недопустимо, он начинает рушиться, и Ремидос сказала следить за состоянием органики, если они не хотят её потерять. Они не хотят.

- Мы видели многих других людей, - размышляет Джейк. - По голографической связи. И Зэмба постоянно поддерживает с ними контакт. Значит, они точно есть - другие люди?

Жан смеётся, запрокидывая голову, никому из людей не пришли бы в голову такие мысли. Конечно, другие люди есть - истинной очевидной и нерушимой, как сам Разум.

- Конечно, есть. Откуда сомнения?

- Я не знаю, - он отвечает.

Джейк хмурится, он хочет спросить что-то еще, и Жан дает ему время, чтобы сформулировать.

- Почему не появляются новые люди? - наконец, спрашивает Джейк.

- Откуда бы им взяться?

- Я не знаю, - он вновь признается.

Не сразу, серьезно задумавшись перед ответом. Он не может придумать способа получить новых людей, но почему-то чувствует это возможным. Он чувствует странно и много, как и должен прибор.

- Почему люди не исчезают? Как деревья, как животные?

Это неправильный, страшный вопрос - Джейк понимает это по тому, как Жан вздрагивает и хмурится, как сжимаются тонко его губы. Даже голос его меняется, становясь холодным и жестким.

- Ты что. Люди вечны. Если мы найдем способ справиться с темной материей - люди вечны.

Джейку еще сложно это понять.

II. ДЖЕЙК - 2

2.

Джейк быстро учится; он учится, и это отличает его от людей кардинально.

У каждого из людей есть своя специальность, своя сфера, есть инженеры, биологи, математики, специалисты по коммуникации и знаниям древних. Наверное, они выбрали - когда-то, много тысяч лет назад, но почему - никто не смог бы вспомнить. Ремидос чинит людей, и не пытается делать за Гонзало сложные расчеты, строить механизмы за Дхавала или менять, как Чи, структуру металлов. У неё своё дело, и больше никто из команды не знает комбинаций клавиш на капсулах регенерации для различных процессов, модуль биологии на экранах, какие разделы нужно открывать в Разуме или какие анализы запрашивать.

Конечно, есть инструкции для каждого прибора.

Знания не сокрыты, всё знает великий Разум, и нет нужды пытаться запомнить чужое.

Но Джейк хочет знать всё.

Ему не очень дается работа с материалами - не удивительно, удивительно то, что Чи вообще ему что-то объясняет. Наверное, он все еще думает о крошечном, но, всё-таки - проценте металлов в его органическом теле. С коммуникацией тоже не складывается - другим группам достаточно того, что они рассматривают прибор на голо-конференциях, никому не хочется общаться с ним больше необходимого. Прибор специфичен, и Зэмбе легко их понять. Касим тоже редко разговаривает с ним, но с удовольствием показывает устройство дома, живьем и на макетах; каждая вещь на станции, как и в его будущей космической капсуле, строго на своем месте.

У Джейка хорошо выходит мастерить руками - на самом примитивном уровне, которые давно преодолели даже манипуляторы, но и это радует Дхавала. Сперва Джейк складывает простейшие формы из ненужного хлама в лаборатории, потом Дхавал доверяет ему ключи, гайки и даже учит строить в Разуме проекции будущих механизмов. Амун по сотне раз повторяет ему рассказы о темной материи, которые они все уже слышали, а потом Жан повторяет еще по сотне. Жану не надоедает с ним говорить.

Ремидос честно старается, и показывает ему несколько модулей на капсуле регенерации - она сканирует человека внутри и выводит на экран картинку. Разум сам анализирует отклонения от нормы и предлагает варианты починки, но одобрить их должен человек, только живое касание запускает процессы. Джейка почему-то не впечатляют её медицинские навыки, и он больше спрашивает про то, как устроены внутри люди.

Он пытается учиться считать - сложная наука, доступная не многим из людей.

У него получается на удивление неплохо, и, кажется, это оскорбляет Гонзало. Будь прибор более самоуверен - это бы вызывало тревогу, но он всегда спрашивает людей, пока те готовы слушать.

Он питается из своей трубки заранее, после того, как все проснутся и уйдут в столовую - насыщаясь один, не показывая постыдного, пытаясь еще больше выглядеть человеком. Они поддерживают эту иллюзию и ждут, пока он закончит и присоединится к ним за завтраком.

В это утро Джейк за завтраком тих; не удивительно, он часто бывает то слишком тих, то слишком шумен, поразительным непостоянством. Люди не бывают такими. Он повторяет традиции людей, и всегда посещает завтрак, но в это утро он включает экран с расчетами прямо за столом и прогоняет данные через формулы, изредка отвлекаясь на вкусы.

Он часто увлекается новым, когда-то он приносил в столовую провода и шестеренки, радуя Дхавала простенькими конструкциями. Гонзало смотрит в его экран и снисходительно хмыкает, но Джейк не отвлекается от экрана.

- Что ты пытаешься рассчитать? - Жан его спрашивает.

- Прогрессию увеличения темной материи, - бросает тот.

Они не шокированы. Они слишком привыкли к нему.

Гонзало качает головой, неопределенно машет на него рукой и кладет в рот свой второй вкус - розовый, расслабляясь. Жан смотрит нежно, как иногда смотрит на каждого из них.

Прибор не замечает таких тонких вещей, он продолжает - растеряно и капризно:

- Или хотя бы её точный размер сейчас. Но у меня ничего не выходит.

Никто не отвечает ему, расчеты темной материи - одни их самых сложных, только Гонзало и Амун берутся высчитывать приблизительные значения. Дхавал не занимается подобными абстрактными вычислениями, он предпочитает материальное. Другие, как и Ремидос, вообще не сильны в математике; они могут только запросить данные у Разума и проверить, не больше.

Джейк не унимается, раздраженно откладывает экран и обводит стол взглядом.

- Я не понимаю. Всю неделю пересчитываю, но данные не сходятся, ни в одном модуле, как будто формулы неправильные или переменные или...

- Так и есть, - обрывает его Гонзало, и Джейк замолкает, слушая.

Вместо Гонзало продолжает Амун:

- Ничто не может поймать тёмную материю, ничто не может понять её природу. Она не отражает, не поглощает, не взаимодействует даже со светом. Мы же тебе говорили.

Джейк пытается осмыслить услышанное, но мотает головой - он на редкость упрямый.

- Но ведь у вас есть значения? Я видел их.

- Мы получаем приблизительные значения через гравитацию, но они настолько грубы, что я бы не полагался на них, - отвечает Амун. - Мы не можем её вычислить.

Они с Гонзало тратили месяцы, чтобы рассчитать хотя бы это, Гонзало отворачивается и не берет свой второй вкус. Жан встает, подходит к Джейку со спины и кладет руки на его плечи. Голос его тяжелый, но теплый.

- Поэтому ты так важен, - говорит Жан.

- Почему же вы сами не летите? Со мной? Люди же тоже её чувствуют.

- Мы не можем, - отвечает Жан ровно, и к этому объяснению они все готовились дольше, чем Джейк задает вопросы. - Мы чувствуем её неправильно. Недостаточно. Мы не можем её уловить.

Джейк слушает его и кивает - медленно и серьезно, и это единственная вещь, о которой он больше не спрашивает. Он почти достиг финальной формы - несовершенный прибор, не приспособленный к своей миссии; и ему пора учиться летать.

***

Жан берет его с собой в шаттл на рассвете.

Джейк странно встает по утрам - не просыпается сразу, как люди, а идет еще не до конца включенный, зевает и трет глаза. Жан специально идет по коридору медленнее, не торопя его, и Джейк еще не знает, что его ждет путешествие. Он начинает подозревать необычное, когда они идут редко используемым коридором.

Джейк уже видел комнату с шаттлами, но никогда не был за пределами станции и сада. Сюда редко ходят; он включается полностью и вопросительно смотрит на Жана.

- Сегодня мы полетим, - Жан объясняет.

В первые несколько секунд Джейк не понимает смысл его слов, а, когда понимает, первым кидается к шаттлу. Включать его он не умеет, и Жан смеётся и прикладывает к боковой панели ладонь. Людское касание включает шаттл так же, как и другие самые важные приборы. Дверь отъезжает в сторону, впуская их, и Джейк вбегает внутрь, осматриваясь. Разум включает освещение, экран управления, и Жан вводит направление полета. Механизмы шаттла приходят в действие, порождая монотонный гул, Жан садится и указывает Джейку на соседнее кресло.

Джейк послушно опускается на сидение, но на лице его разочарование.

- Здесь даже нет окон, - протягивает он обиженно.

Жан улыбается, но не отвечает.

Они не видят, как шаттл поднимается в воздух, как открывается потолок или стены, выпуская его из станции, не видят, как он набирает высоту и скорость - только чувствуют гудение и легкие покачивания. Когда шаттл выравнивается, прекращаются и они, делая его не отличимым от комнаты станции. Тогда Жан встает, подходит к пульту управления, вводя команду - и стены шаттла меняются, становясь прозрачными.

Свет заливает кабину, и вокруг них простирается голубое, чистое небо.

Джейк вскрикивает и зажимает себе рот рукой. Он смотри на Жана - Жан кивает - и только после этого встает и подходит к прозрачной стене. Под ними плавно движется лес, вдали виднеются горы, и блестит водная гладь. Джейк прижимается лицом к прозрачному пластику и часто-часто дышит.

Жан может его понять.

Весь полет Джейк не задает вопросов.

Он смотрит на деревья под ними, на мелькающие полоски рек, особенно волнуясь, когда видит животных, и - Жан уверен - Джейк запросит у Разума все материалы, которые сможет найти по теме, стоит им вернуться. Он любознателен не как человек.

Полоска воды у горизонта почти сливается с ним, но блеск становится ярче, и они всё ближе с каждым промелькнувшим внизу холмом. Джейк устает стоять - он очень быстро устает для человека - и садится на пол у стены, не отрывая рыщущего взгляда. Он смотрит так все пару часов полета. Перед приземлением Разум сам убирает прозрачность стен - требование безопасности, и Джейк не сразу понимает, что произошло, трет стену, пытаясь вернуть обзор.

- Почти прилетели, - говорит Жан. - Садись.

Они снова садятся в кресла - шаттл немного качает при посадке.

Даже после того, как пол перестает вибрировать под ногами, а Разум высвечивает на экране успешное приземление, они все равно сидят, решаясь выйти. Джейк нетерпеливее, он встает первым, ждет у двери, и Жану приходится встать и подойти к выходу. Он прикладывает ладонь к панели, открывая дверь, и тоже ждет с замиранием.

Жан сам не был за пределами станции бесконечно давно.

Двери шаттла открываются, ударяя в глаза светом - Жан адаптируется почти мгновенно, Джейк куда медленнее, но, привыкнув - они видят воду и мягкий песок. В ноздри бьет соленый свежий запах, но Жан не снижает настройки обоняния, чтобы чувствовать так же, как он. Размеренный шум волн накрывает и отпускает уши. Вода кажется бесконечной, и только благодаря картографам Жан знает, что это не так.

Джейк стоит в дверях шаттла, не решаясь выйти, и неотрывно смотрит на воду.

Она видится ему живой.

- Это он? Космос, в который я должен отправиться? - он спрашивает.

- Нет. Это океан.

- Океан, - повторяет Джейк тихо.

Жан выходит первым, идет по песку, оставляя в нем углубления, и Джейк идет за ним, стараясь попадать в следы. Он никогда не видел песка, столько воды, столько деревьев, столько света, никогда не чувствовал эти запахи и эти звуки; он идет очень медленно, пропуская через себя каждый их оттенок.

Они подходят к самой кромке воды, и она движется, непрерывно движется перед глазами, пытаясь дотянуться до ног. Перекатываясь, с шумом волн - океан словно дышит вместе с ними. Джейк старается дышать в такт - с его солеными выдохами. Жан понимает, что тот пытается сделать, кладет ладонь на его плечо и пытается тоже.

Но Джейк делает еще несколько шагов вперед - разрывая касание, преодолевая такую нечеткую грань, и вода по щиколотки накрывает его ноги. Она мокрая и теплая. Волны с мягким шелестом накатывают - и отходят от берега, уволакивая за собой песчинки.

"Ты умрешь", - он вспоминает.

Джейк идет дальше - еще и еще, увязая ногами в дне, движения его тяжелые и плавные. Вода доходит до колен, до живота, до груди, но Джейк идет, лишь немного замедляясь. Жан его не останавливает. Джейк заходит в воду по горло и только тогда замирает; он стоит, закрыв глаза, раскинув руки, и чувствует океан всем телом.

Он стоит так почти час прежде, чем вернуться.

Они проводят на берегу весь день, и Жан тоже гладит воду ладонями, как ему показывает Джейк. Пробовать её на вкус он не решается, но Джейк лижет ладонь, морщится и смеётся. Он смеётся столько, сколько никогда - на станции, брызгает водой, и Жан смеётся тоже. Они бегают по песку и траве - с трудом, не привыкшие к мягкой почве.

Устав, Джейк садится на песок, прислонившись спиной к боку шаттла, Жан садится рядом - и они смотрят на дыхание океана. За этот день Джейк даже не вспоминает о питании, и Жан считает это хорошим признаком. Океан становится темнее и подвижнее вместе с тем, как опускается солнце.

- Откуда появились животные? - Джейк спрашивает тихо, и это первый его вопрос за многие часы.

Каждый раз странно, когда он не знает таких простых для людей вещей.

- Их создали древние. Как и нас.

- Но они из чистой органики, верно? Не как вы. Как я.

- Ты тоже уже не полностью из органики, - приободряет его Жан.

Джейк кивает, но не выглядит обрадованным, потом Жан продолжает:

- Не волнуйся, мы тебя поправим. Дхавал со дня на день назначит операцию. И Ремидос отличный биолог.

- Я не волнуюсь.

Джейк качает головой, не желая обсуждать это, и указывает на небо. Даже закат у океана не такой, как на станции, не такой даже, как в саду. Солнце, кажется, погружается в водную гладь, делая её оранжево-алой, подвижной, кажется, это краска течет и скоро достигнет их ног. Оптические хитрости преломление света в атмосфере - Дхавал объяснял ему - но Джейк смотрит и не может понять всё равно. Солнце огромное и прекрасное.

- Давай останемся? - просит Джейк вдруг.

Жан отрицательно качает головой и накрывает Разум на запястье - тот уже светится желтым, напоминая об отдыхе. Скоро время для сна, Разум учел дорогу, и всё же - Жан неясно тоже хочет остаться с ним.

- Нам нужно возвращаться, - говорит он.

Жан встает тут же, не давая себе времени замешкаться или передумать, и прикладывает ладонь к панели на двери. На его костюме остались прилипшие песчинки. Дверь жужжит, начиная отъезжать в сторону, загорается освещение, но что-то идет не так - и она возвращается на место со стуком. Жан хмурится, прикладывает ладонь снова, но - шаттл их включается, мигает и снова гаснет.

Солнце видно всё меньше, и Джейк никогда не видел такой темноты.

- Разрядился, - Жан понимает.

Джейк очень сообразителен для прибора.

- Теперь мы останемся?

- Нет.

Жан касается пластикового бока мягко, как касается людей.

Он закрывает глаза, Разум переливается на его руке, возмущаясь - но Жан хмурится, настаивая, и Разум сдается. Золотое сияние, похожее на солнце, охватывает его грудь - видимое даже через метаткань костюма. Оно кажется обжигающим, кажется, оно прожжет его экзоскелет, насквозь, но Жан вздыхает и снова протягивает руку к шаттлу. Сияние разрастается, охватывает его плечо, ползет к локтю, ниже, через запястье - до ладони, пока не касается металлического бока шаттла.

Джейк думает, свет остановится, но он перекидывается дальше - заставляя нутро машины вибрировать, включаясь, зажигая освещение. Жан ждет, пока гул двигателей не станет ровным, мощным, и только потом убирает руку. Шаттл продолжает работать, и, даже в его тусклом свете, Жан выглядит измучено.

Ничего страшного, просто придется заменить сердце раньше запланированного срока.

- Ты зарядил его от себя, верно? - уточняет Джейк осторожно.

Бережно, как могут только люди, но в голосе Джейка нет зависти, больше тревоги и грусти.

Жан кивает и не отвечает больше, но Джейк не перестает спрашивать.

- Тебе больно? - он говорит.

II. ДЖЕЙК - 3

3.

С тех пор Джейк любит гулять в саду даже больше, чем раньше, словно на него давят потолок и стены станции. Он вполне может гулять один, не нуждаясь в присмотре манипуляторов, но - даже спустя столько времени - кто-нибудь из команды присоединяется к нему, чтобы наблюдать.

Кого-то тревожат, кого-то смущают, злят, раздражают, расстраивают, радуют, но - любого волнуют его вопросы. Амун говорит с ним часто, Ремидос почти никогда, но она идет следом и слушает. Они идут втроем по дорожке сада, Джейк то и дело отвлекается, оббегая вокруг Амуна, но возвращается и идет рядом, подпрыгивая.

- Разум почему-то давал мне есть целых два раза за сегодняшнее утро, - делится Джейк. - Странно, не как обычно. И всё равно кажется, недостаточно.

Разум не встроен в его запястье, как у людей, но следит за ним везде на станции, высвечивая указания на ближайшие мониторы. Когда-то Ремидос пыталась заниматься его питанием, но Разум рассчитывал размер порций и промежутки времени по неясному ей принципу. Постепенно, прибор стал есть реже, незаметнее, сократился его распад, и они научились забывать об этом, удобно игнорировать неприятное.

Нет запрета на такие разговоры.

- Когда к тебе присоединят трубку с питанием, тебе больше не придется есть, - отвечает ему Амун. - Не переживай, будет как провод с электричеством, прямая энергия без всей этой, - Амун двигает рукой неопределенно, но не произносит слова.

"Мерзости".

Джейк не обижается на слова и уже не испытывает стыда за то, что должен питаться.

- Но ведь люди тоже едят? - Джейк спрашивает.

Это предположение хуже оскорбления, Амун замирает в первый миг, а потом запрокидывает голову и смеётся. Он привыкает к его вопросам. Ремидос - всё еще нет.

- Мы чувствуем вкусы, но мы не нуждаемся в пополнении энергии извне, - объясняет он. - Мы не разлагаемся, как куски чистой органики. Из нас не выходят продукты распада. Мы не едим. Едят животные. Не люди.

Амун объясняет терпеливо, Джейк слушает, даже когда не совсем понимает - потом он запросит полную информацию у Разума; он каждый день всё больше узнает о мире. Ремидос разворачивает и уходит, не сказав ни слова, тихо, и они замечают это, лишь случайно обернувшись - видя её уже вдалеке, по пути к станции. На место каждого нового знания приходит по несколько новых вопросов.

- Что с ней?

Амун снова смеётся - резко, и странно смотрит ей вслед.

- Ничего. Она хороший биолог.

- Я сделал что-то не то, - понимает Джейк, но в его голосе нет вины и нет вопроса.

- Вовсе нет.

Амун разворачивает его, и они продолжают идти по саду. Справа виднеется любимое дерево Джейка - с низко раскинувшимися толстыми ветвями. Он любит сидеть у него, но больше не пытается забираться; он лишь намеками слышал историю про сломанные ноги и плоть.

- Я не нравлюсь ей.

Констатация факта, и Амун кивает, но говорит:

- Наоборот.

Джейк мотает головой, непонимающе, и откладывает на потом эти мысли. Он хочет свернуть направо - к своему дереву, но Амун кладет руку на его плечо, останавливая.

- Едят животные. Не люди, - повторяет Амун задумчиво.

Джейк уже слышал это, услышал с первого раза, но Амун счел нужным повторить - и Джейк запоминает старательно, еще лучше. Он не двигается, пока Амун не отпустит его руку.

- Пойдем, - говорит Амун вдруг, негромко. - Я покажу тебе секрет.

- Секрет? Что это?

- То, что нельзя никому рассказывать.

Невиданная для людей идея, любое их знание - лишь капля в бесконечности Разума. У них один доступ ко всем файлам и записям, и, Джейк уверен, если очень захотеть, даже он сможет увидеть, что делает любой член другой исследовательской группы на обратной стороне их круглой Земли.

- Даже Жану?

- Даже Разуму.

Теперь Джейк действительно чувствует тайну.

Амун оглядывается - проверяя, не видят ли их люди или манипуляторы, и они идут вперед быстро, сворачивая с привычных дорожек. Сначала трава мягкая, но постепенно она становится выше, деревья - плотнее; их ветки ощутимо бьют по коже, когда они пробираются. Под ногами хрустит старая листва, попадаются камни, и по ним больно ступать.

- Манипуляторы уже не смогут проехать сюда, - замечает Джейк.

- Именно.

Амун идет, даже когда трава достигает ему пояса и Джейку - груди. Разум пульсирует на его запястье, призывая вернуться - не стоит самим отходить так далеко от станции. Амун накрывает его ладонью, успокаивая, но Разум пульсирует всё равно. Они идут гораздо дольше, чем Джейк представлял, и он хочет спросить - когда же? - но Амун только прикладывает к губам палец, заставляя молчать.

Только подойдя близко, Джейк слышит мерный, монотонный гул - как от работы множества механизмов разом. Они работают очень тихо, раз не слышны на много километров вокруг. Он вопросительно смотрит на Амуна, но тот продолжает идти вперед, и Джейк идет следом.

Гул нарастает, Амун немного меняет настройки чувствительности, проведя пальцем по запястью. Джейк не может этого сделать, но звук терпимый, смягченный чьей-то заботливой конструкцией. Между деревьев начинает проглядывать серая, длинная стена, прячущая источник звука. Они доходят до стены, но и тогда Амун не объясняет, а прикладывает ладонь к поверхности и идет вдоль стены, сосредоточенно. С каждым его шагом звук становится тише. Он ищет что-то, и стена длинная, во много раз длиннее, чем в любой комнате, что видел Джейк; может, если попытаться обойти всю станцию, получится такая.

Дверь - вот, что искал Амун. Дойдя до двери, он останавливается и произносит:

- Здесь.

- Что это?

- Я не знаю. Но я пытаюсь узнать.

Дверь странная, не раскрывается при их приближении, и Амун открывает её сам, надавив всем телом. Он не кажется пораженным, он видел это уже не раз прежде, чем показать.

В помещении слабое освещение, не становится ярче в присутствии людей - непривычно, не как на станции, и Джейк входит за Амуном напряженно, стараясь держаться ближе. Они делают несколько шагов, дверь закрывает за ними, и их обдает насыщенным, живым, животным запахом.

Амун не выключает обоняние - видимо, сделал это заранее, Джейк морщится и несколько секунд не вдыхает, привыкая. Внутри почти не слышно того монотонного гула, который они чувствовали при приближении.

Они видят животных - многие ряды одинаковых, вонючих, мнущихся животных с грустными глазами. Животные огромны - даже больше человека. Шерсть их короткая, черно-белого цвета, нос - наверное, нос - огромен, огромны уши, и у ушей видны жесткие, сероватые отростки, возвышающиеся над головой. Джейк никогда не слышал, чтобы у животных была вторая пара ушей.

Животные издают тягучие, низкие звуки. Они выстроены ровными рядами, переминаясь в своих ограждениях, и, когда Джейк подходит ближе, он замечает контейнеры с водой и травой внутри ограды каждого животного. Наверное, это их питание, но пока не видно продуктов распада.

- Что они делают здесь? Кто их здесь держит?

- Я не знаю, - повторяет Амун. - Но что-то происходит с ними здесь. Иногда.

Он ведет Джейка дальше, между рядами животных - изредка они оказываются рыжего, бурого, черного цвета. Они останавливаются у одной, определенной ограды, над которой горит зеленый свет. Лампы установлены над каждым животным, красные, желтые, напоминающие шкалу прогресса. На взгляд Джейка это животное ничего не отличается от прочих, может, чуть больше, с такой же черной и белой шерстью.

Но механизм на потолке приходит в движение. По установленным ходам - развитая система позволяет добраться до каждого животного - перемещается подвижная, полупрозрачная труба, чем-то похожая на руку манипулятора. Она приближается, замирает над животным, и они следят за ней неотрывно.

Амун кладет руку на плечо Джейка, крепко сжимая, словно готовя к ужасному.

Разум гудит на запястье Амуна так, что даже Джейк, кажется, чувствует его собственным телом.

Трубка разворачивается, направляясь к животному - конец её острый, покрытый металлом. Животное снова издает этот странный, тягучий звук, и трубка падает прямо на него - вонзаясь острием в плоть, пригвождая животное к полу. Оно падает тяжело и грузно, вскрикнув, и еще несколько минут барабанит ногами по полу в агонии. Джейк запоминает этот звук.

Из него вытекает вязкая, темно-алая жидкость, расползается вокруг, и - Джейк догадывается - это та же жидкая органика, которая течет у него внутри. Когда животное замирает, труба начинает работать, высасывая органику - они видят, как по прозрачной её части течет жидкость, красная, желтая, совсем белая, как уменьшается туша.

Закончив, трубка поворачивается другой стороной - острой, и тусклый свет отражается в её лезвии. Она разворачивает и вскрывает тушу - распарывая слой шкуры, обнажая плоть. Джейк даже на картинках не видел подобного. Внутри животное совсем запутано, не такое красное, как он представлял - может быть потому, что из него уже изъяты жидкости. Трубка раскладывает тушу удобно, вверх мясом, делает несколько надрезов и разворачивается снова. Теперь она высасывает крупные, плотные куски, и они медленно перемещаются между прозрачного пластика. Один кусок труба не всасывает, а аккуратно берет прихваткой, и снова уезжает по ходам потолка.

"Органы", - понимает Джейк.

"Сердце".

Животные волнуются вокруг, хрустя, воя, но меньше, чем могли бы. Такие лампы есть над каждым.

Рука Амуна на его плече разжимается бесконечно медленно.

- Они умирают? - спрашивает Джейк, и в голосе его нет страха, только любопытство. - Как я?

- Не совсем, - отвечает Амун, первыми пришедшими на ум словами, а потом осекается, признаваясь опять. - Не знаю.

- Почему ты показываешь мне это?

Амун разворачивает и быстрыми шагами выходит из помещения. Джейк идет за ним и продолжает спрашивать, упрямо.

- Я умру так же? За этим я должен смотреть?

Амун не отвечает, и они возвращаются в сад в тишине - так же, как и пришли.

В саду Амун долго смотрит на листья - золотые и алые, как встревоженный Разум или закат на берегу океана.

- Земля всё еще вертится вокруг Солнца, - произносит он со странной улыбкой, горькой, мягкой и злой. - Поразительно, верно?

Джейк знает об этом давно, и это ничуть не кажется ему поразительным.

II. ДЖЕЙК - 4

4.

Джейк много раз видел свою космическую капсулу - именно свою, всегда предназначенную для него одного, с самого момента её первого чертежа. Ему сложно представить, почему нужна была такая махина, чтобы сделать его - судя по картинкам Разума, он был совсем маленьким при создании. Даже Дхавал не может сказать точно, Разум дорабатывал детали, и набор его объяснений Джейк понять не в состоянии.

Он любит проводить в ней время почти так же, как и в саду, но, в отличие от сада, он один прячется в её стенах и не задает вопросов. Он примеряет её на себя, как готовясь к важному торжеству, и еще до полета знает расположение основных аппаратов, какие они на ощупь; он может, не глядя, найти каждый рубильник и каждую кнопку, но не рассказывает об этом. У него будет много, много дней, чтобы познакомиться с капсулой еще.

Ему любопытно без тени радостного предвкушения.

Капсула создается, как раньше, в самый раз для его размера.

Они еще раз оценивают капсулу после его планового замера.

Утром, после завтрака, Ремидос с несколькими манипуляторами долго крутится вокруг Джейка, измеряя каждый его миллиметр, все малейшие изменения организма, каждый новый и выпавший волосок, передавая Разуму. Судя по расчетам, Джейку осталось еще две-три таких примерки, не больше.

Разум обрабатывает данные, высвечивая две проекции: слева строится Джейк, просвеченный сканерами десятки раз. На голограмме видно его внутреннее строение, внешние дефекты - он ударился коленом в саду, оставив темное пятно на коже. Они уже не пугаются подобных пятен - экспериментально выявлено, что они проходят сами к следующему утру, несовершенство органики. Джейк подрос на три процента по сравнению с прошлым замером - Разум сам высчитывает разницу и высвечивает цифры сбоку от фигуры Джейка.

Вторая проекция выше совсем немного, хотя раньше превосходила первую больше, чем в два раза. Она почти такая же, но обезличена, без малейшего дефекта. Это готовый вид прибора - то, каким он должен вырасти, контрольный образец, и Разум тратит еще несколько секунд на то, что сравнить в них каждую мелкую трубочку. Они никогда не сходятся полностью, и Гонзало разрешил игнорировать это - очень большой погрешностью в расчетах.

- Он вырастет еще на несколько сантиметров, это всё. Почти готов, - озвучивает Дхавал.

Они знали, что прибор почти готов, но в голосе Дхавала все равно проскакивает радостное предвкушение. Амун занимался проекцией готового образца прибора, и он добавляет - не напряженно, не предостерегающе, скорее никому не нужной, но принятой формальностью:

- Если я правильно интерпретировал изображения древних.

Джейк почти достигает груди человеку, контрольный образец ровно до середины груди, и невооруженным взглядом, без всяких замеров, видно - осталось совсем чуть-чуть.

- Тогда можно вложить это увеличение в проект капсулы и приступать к финальным штрихам, верно? Что еще нужно добавить в капсулу? - собирает команду Жан.

Разум предусмотрительно убирает голограммы Джейка - готового и настоящего - и высвечивает вместо них макет космической капсулы. Жан жестом руки смахивает проекцию, и они сами идут в пристройку с капсулой. Настоящей, не на макете, её давно не видел никто, кроме Дхавала, Касима и Чи - тех, кто занимался её адаптацией.

Не было необходимости, но завершение близко, и команда должна увидеть, над чем же трудится почти год. Капсула перемещена в пристройку - нужно еще больше места, чтобы манипуляторы могли работать свободно - и они идут долго по коридорам станции, изредка переглядываясь. Джейк хорошо знает этот путь. Он идет последним.

Потолки в помещении с капсулой высокие, куда выше, чем в любой комнате.

В первые несколько секунд люди замирают, осматривая и привыкая - особенно те, кто почти не бывает в саду. Им кружит голову от такого пространства. Если выключить свет и забраться внутрь, можно представлять, что ты уже в космосе и летишь. Зачастую Джейк делает так, заранее привыкая к чувству.

Какое-то время команда осматривает капсулу - со всех сторон, по периметру, заглядывая внутрь или, наконец, действительно присматриваясь к её макету. Они все уже видели капсулу для полета - раньше, но мало кто - вскрытую, не на голограмме, после переработки. Она выглядит небольшим домом.

- На каком она этапе? - Жан спрашивает.

Голограмма высвечивает восемьдесят пять процентов, но Жан спрашивает всё равно, игнорируя цифру - у Дхавала, ведь он инженер. Тот не удивляется вопросу.

- Почти готова. Аппараты жизнеобеспечения установлены, управляет полетом переработанный манипулятор. Разум несколько раз тестировал его, справляется.

Чи хлопает капсулу по боку, с довольством, и добавляет:

- С обшивкой полный порядок, выдержит и пыль, и мелкий метеорит, и не расплавится, если не полезет прямиком в Солнце.

Касим прикладывает палец к виску, согласуя с Разумом нужные модули, выводит их в воздухе перед командой и притягивает макет капсулы в разрезе.

- Нужно только доработать наполнение.

Жан кивает, бросив беглый взгляд на макет - хотя он уж точно рассматривал его ни раз и помнит строение не хуже инженера.

- Посмотрю, что там есть.

Жан отталкивает проекцию и забирается в капсулу сам, по приставленному пандусу - ему сложнее, чем Джейку, но совсем немного, он помещается без особого труда. Дхавал хмыкает и лезет за ним следом. Вдвоем, если постараться, тоже можно уместиться внутри.

Третьим никто не лезет.

Люди редко бывали в космической капсуле, даже Дхавал, оно и понятно - капсула предназначена не для них. Выбирается из неё Жан уже гораздо менее собранным, словно его глубоко опечалило что-то из увиденного. Он дожидается Дхавала, подходит к команде и только потом притягивает голограмму капсулы в разрезе.

- Поставим репликатор с запасом вкусов, - решает Жан, и это не предложение. - Только тонких, только его любимых. Он не должен занять много места.

Джейк заметно светлеет от этой новости - предусмотренное питание необходимо его органической части, но не идет ни в какое сравнение со вкусами. Никто не спорит, Касим выбирает самый маленький репликатор из каталога проекций и перетягивает его на стену макета капсулы. Потом они с Дхавалом доработают его, сделав еще компактнее.

- А что насчет прибора связи? Он уже установлен? - спрашивает Зэмба.

Касим кивает и перемещает на голографическую капсулу еще несколько коробочек-аппаратов.

- Поставим только монитор, динамик, микрофон, самые примитивные устройства. Они смогут поддерживать связь дольше всего, - поясняет он. - Мы уже сделали их, завтра установят.

Зэмбу интересуют в капсуле только средства связи, он кивает и уступает слово Гонзало.

- Я передал Разуму данные для расчета курса. Он пока пытается уменьшить погрешность. Могу я подтвердить ему, что этот размер капсулы - финальный?

Жан не отвечает сам, а вопросительно смотрит на Дхавала.

- Совершенно точно, - тот откликается.

Дело Ремидос уже сделано - все приборы жизнеобеспечения выверены, созданы и протестированы уже десятки раз. Органика выживет внутри этой капсулы в космосе - всё, что от неё требуется.

Амун постукивает пальцами по боку капсулы, обходя её, хмурясь, потом осматривает Джейка - с головы до ног, задумчиво, и отчего-то Джейк вспоминает животных под этим взглядом.

- А как же исследования древних? - роняет Амун спокойно. - О том, что органике опасно бывать долго в космосе. Без гравитации с ней может случиться многое.

Ремидос знает, о чем он, она сама ему рассказала; но Ремидос молчит.

- Расскажи, что есть в памятниках древних, - Жан просит.

- Ну, например, у таких приборов рано или поздно атрофируются это их, - Амун щелкает пальцами, пытаясь подобрать слово. - Мясо. Все их трубочки, твердые и мягкие, все их жидкости - они текут по-другому без гравитации.

Никто не смотрит на Джейка, и Джейк молчит.

- Как можно этого избежать?

- Например, чтобы сохранить мясо, древние устанавливали тренажеры. Иллюзия перемещения поддерживает его в тонусе.

Амун выводит цветную картинку в воздух перед командой - на ней прибор бежит по дорожке, стремясь вперед и никуда не перемещаясь. Запись зациклена, или он действительно бежит бесконечно и бессмысленно.

Заботливый Разум освещает уменьшенную проекцию космической капсулы, привлекая внимание, давая рассмотреть её во всех деталях разом. Она достаточно просторна, чтобы вместить всё необходимое для поддержания жизни прибора, сам прибор, и не для чего больше.

- В капсуле совсем мало места, - признает Жан неохотно, тщательно осмотрев голограмму макета.

В который раз. В неё уже включены Разумом приборы связи и небольшой репликатор вкусов, о котором говорил Жан. Они видели эти проекции сотни, тысячи раз с каждой из сторон, очевиднейшая из истин.

- Но ведь мы и не собираемся его возвращать? - напоминает Дхавал неуверенно.

Это правда.

Больше, чем любым другим - темная материя любит лакомиться плотью.

II. ДЖЕЙК - 5

5.

- Завтра к нам прибудут космонавты, - сообщает им Зэмба за завтраком.

Это самый большой праздник из тех, которые видел Джейк. Быстро проглотив свои вкусы, Дхавал с Касимом уходят готовить дополнительные места в спальне, и манипуляторы снуют по комнатам, перемещая части капсул для сна. Ремидос и Гонзало в своих кабинетах в тысячный - финальный - раз проверяют расчеты пути и воздействия на органику. Чи в пристройке с капсулой тестирует её обшивку, усилив жесткость испытаний. Зэмба связывается с другими исследовательскими группами, весь день, пересказывая одно и то же по несколько раз и принимая поздравления.

Станция заполняется взволнованной, дерганой суетой.

Джейк уходит в сад, к своему любимому дереву, и сидит у его корней.

Он уже слышал о космонавтах - удивительных людях, всего двух на все исследовательские группы. Говорят, они были в космосе - когда-то бесконечно давно; говорят, только они знают, на что он действительно может быть похожим. Знают его повадки, привычки, как чувствуется он - как биологи знают животных, а людей - Разум.

Они должны его научить.

Космонавтов встречают всей командой, выстроившись в комнате для шаттлов. Они прилетают еще до завтрака, и в открывшейся крыше станции Джейк успевает увидеть рассветное небо. Шаттл заслоняет собой пространство и опускается на пол помещения медленно, обдавая теплым воздухом. Он ничем не отличается от тех, что уже стоят там, и Джейк смотрит на розоватые облака, пока их не закрывают сошедшиеся створы крыши.

Дверь шаттла раскрывается, космонавты сходят по пандусу, и выглядят совсем так же, как люди.

- Добро пожаловать, - говорит им Жан за всю группу.

Они пожимают руку каждому, по очереди, стараясь смотреть в лица, но взгляд их то и дело падает на Джейка. Они приехали к нему.

- Это и есть ваш знаменитый прибор? - спрашивает Алан с улыбкой.

Космонавтам нет нужды представляться, любой давно знает их лица; Джейк заранее рассмотрел в базах Разума. Алан пожимает ему руку так же, как людям, и, невольно, Джейк улыбается в ответ и сжимает пальцы. Второй - Юрий - куда менее улыбчив, но и он пожимает Джейку руку наравне с остальными.

Космонавты кажутся ему очень похожими - оба светловолосые, сероглазые, со светлой кожей, примерно одного размера. Только потом он узнает, что их бы оскорбила подобная мысль.

Команда процессией идет в столовую, рассаживается за столом для завтрака - стол уже увеличен, манипуляторы надстроили его ночью, чтобы вместить еще двух людей, принесли еще пару стульев. К их приходу вкусы уже расставлены, их больше обычного, и это тоже делает день праздничным, волнующе-необычным.

Джейк никогда не видел живьем ни одного другого человека, кроме членов команды.

- Как дорога? - спрашивает Амун, лучший знаток древних традиций.

- Дорога была легка, благодарю, - откликается Алан.

Космонавты знают больше специалиста в какой-либо из областей, Джейк не разбирается, но чувствует - Алан отвечает, как и отвечали древние. Алан пытается разговорить команду, интересуясь людьми куда больше вкусов за завтраком.

Он спрашивает Ремидос:

- Как вы придумали его? Самая удачная из шестнадцати тысяч попыток.

- Меня вёл Разум, - отвечает она уклончиво, отводя глаза.

- Этот прибор наша надежда, - пытается ободрить её Алан, но её ответная улыбка натянута.

Ремидос избегает вопросов, хотя это её проект.

Алан понимает и не обращается к ней больше; её мысли не имеют значения после создания, важен успех.

- Тяжело было с ним? - спрашивает он у всех и не у кого конкретно. - Мы просмотрели все доклады Зэмбы с его создания. Чистая органика - это же надо!

- Было непросто, - отвечает за всех Чи, морщась при воспоминании.

По его лицу настолько видно его отношение, что Алан смеётся в голос. Его смех подхватывает вся команда, и он разлетается по столовой - облегчением. Дхавал с удовольствием объясняет ему строение капсулы, крутя макетом, и почему каждый аппарат должен быть именно в этом и ни в каком другом месте. Алан кивает, но, кажется, не слишком силен в инженерии. Он пытается заговорить с каждым и каждого выслушать, из него вышел бы отличный лидер команды, как Жан. Юрий куда менее общителен и предпочитает беседе белый напиток, один за другим.

- У вас есть план тренировок прибора? Какие-то определенные методики? - спрашивает Жан, сразу по делу, не обсуждая проект в целом.

- Будем тренировать его так, как указано в источниках древних, - Алан отвечает, и улыбка его гаснет.

Амун хмыкает, прикрывая смешок рукой, и Джейк вспоминает животных - ряды черно-белых животных с лампами над головами. Он не знает, что написано в источниках.

- Как именно? - уточняет Жан встревожено, и в голосе его слишком много чувств.

- Начнем завтра. Сами увидите, - отрезает Юрий, и это первая фраза, которую Джейк от него слышит.

С тех пор, как они узнали о приезде космонавтов,

Жан словно ждет беды.

***

Иногда космонавты не кажутся Джейку людьми.

Они выглядят, говорят, ведут себя как люди, но что-то в них - неуловимое, отличает от остальных. Может, они были в космосе, ближе к прожорливой темной материи, и она успела засесть между их экзоскелетов глубже, чем у прочих. Может, им просто не хватает своей команды, других людей вокруг; космонавты не принадлежат ни одной группе и живут вдвоем, многие десятки лет, изредка посещая станции. Может, Джейк просто не привык.

Разум будит всех одновременно, открывая капсулы для сна, и с приездом космонавтов в спальне становится меньше места. Команда собирается, желая друг другу доброго утра, вдруг особенно вспомнив о традициях, и один за другим люди уходят в столовую, к завтраку.

Джейк задерживается, пропуская людей, как всегда - ему необходимо питать органику, зрелище не из самых приятных. Манипулятор подъезжает к его капсуле для сна - её модификация мало заметна, не тревожа людской взгляд. Он вынимает спрятанную в боку трубочку, подавая Джейку, Разум включает нужный режим, регулируя количество органического питания.

Джейк привычно берет в руки трубочку, садится на край своей капсулы и ждет, пока все уйдут.

- Не ешь, - говорит ему Ремидос, задержавшись в спальне. - Не стоит перед тренировкой.

Разум несколько раз высвечивает значок питания на ближайшем экране, споря, он трепетно следит за здоровьем органики; но органика куда крепче, чем он думает. Джейк откладывает трубку с едой и идет за всеми в столовую. С тех пор, как он себя помнит - он ни разу не приходил к завтраку вместе с людьми.

В животе он чувствует пустоту, тянущую монотонную боль и легкую дрожь. Это странное чувство можно игнорировать. Джейк садится на своё место и, как и любой из группы сейчас, присматривается к космонавтам.

Юрий снова пьет белый напиток, Алану Разум выдает сразу пять разноцветных крупных вкусов.

Джейк берет с подноса плоский красный вкус и осторожно кладет его под язык, наслаждаясь. Он имеет на это право, но каждый из команды знает - он оказался за столом раньше обычного.

- Нужно проверить перед тренировками и нас, и прибор, - напоминает Юрий.

Ремидос кивает, и завтракают они в этот день неторопливо, оттягивая момент тренировки. Только Дхавал спешит, он предлагает, первым вставая из-за стола:

- Я займусь аппаратами. Список есть, прослежу, чтобы манипуляторы всё сделали правильно.

- Отлично, - Жан и Алан откликаются одновременно.

Уже несколько недель они занимаются аппаратами для тренировок, но не посвящают Джейка в подробности. Он не пытается выяснить сам, он знает, что увидит их всё равно; неотвратимо.

- Не трусь, - Алан хмыкает по пути к медотсеку и ерошит его волосы.

Джейк не знает, чего можно бояться в медицинском отсеке, был там множество раз, но отвечает серьезно:

- Не буду.

Ремидос ставит их в большой сканер по очереди, давая Разуму время оценить состояние каждого. Юрий и Алан в полном порядке, Джейка Разум проверяет тщательнее, несколько раз пробегаясь сканером - естественно, ведь он не человек, и органика куда слабее людских органов, реакторов и экзоскелета. Его Разум признает годным тоже.

Двух космонавтов, один прибор, и с ними Джейк как никогда вдруг чувствует себя живым.

Живым и одиноким.

***

Зэмба, Касим и Гонзало остаются на станции, их специальности не нужны на практической тренировке и, Джейк уверен, они бы и не хотели присутствовать. Чи хочет посмотреть, как скажется испытание на обшивке капсулы. Дхавал с Чи руководят погрузкой аппаратов. Джейк успевает заметить перемещаемые манипуляторами тросы, металлические прутья, но составные части быстро скрываются в одном из шаттлов. Амун спокойно наблюдает в стороне, но это и есть его дело. Ремидос не может не лететь. Это её проект.

Жан сжимает плечо Джейка и не говорит ничего, ни единого слова ободрения.

За это Джейк ему благодарен.

Чтобы уместить их группу, требуется целых три шаттла. Дхавал и Чи летят на первом, присматривая за тренировочными аппаратами, оборудование и несколькими манипулятора, Жан, Джейк и Алан - на втором, и последними отправляются Юрий, Амун и Ремидос - те, кто словно вовсе не хочет лететь.

Джейк уже знает, что нужно сидеть в кресле, пока шаттл взлетает, его не пугает гул и легкая качка. Он поражен ничуть не меньше, чем в первый раз, когда стены шаттла становятся прозрачными, и шаттл заливает свет. Джейк вскакивает первым, бросается к прозрачной стене, и слышит, как Алан смеётся.

Внизу виднеется уже маленькая, стремительно удаляющаяся станция - она кажется крошечной, крошечным кажется сад, весь привычный мир сжимается до размеров ладони. Джейк пытается разглядеть то странное здание, полное животных, но успевает увидеть только деревья, и деревья кажутся бесконечными.

Он знает - Амун пытается сделать то же.

***

Они снова прилетают к океану.

На этот раз вода неспокойна, волны высокие, достигая почти пояса человеку. Ветер обдает их влажными, резкими порывами, едва они выходят из шаттла, и люди тянутся к запястьям, увеличивая температуру. Джейк морщится, зябко ежась, но меньше всего думает о холоде или чувстве в животе.

Они с Жаном уже были на берегу океана;

Джейк ощущает это секретом, ловит его взгляд, улыбается и ничего не говорит.

Шаттл Дхавала и Чи прилетел первым, к их приземлению уже вбиты железные прутья и манипуляторы суетятся, увязая в песке и натягивая тросы. Дхавал руководит действиями манипуляторов, Чи отправляет ему чертежи и нужное натяжение, и они лишь коротко приветствуют остальных, увлеченные процессом. Третий шаттл приземляется последним, Юрий выходит и сразу идет к Алану, почти не осматриваясь. Амун встает у одного из железных прутьев, и ветер бьется о них обоих.

Ремидос замирает в дверях шаттла на какое-то время, окидывает сканером окрестности; и видно, будто ей физически тяжело дается каждый шаг. Океан кишит органикой, если уметь смотреть. Её дело - поддерживать состояние прибора, реагировать в случае повреждений, она должна быть как можно ближе.

Алан кивает Юрию, подталкивает Джейка, и они втроем идут в первый шаттл.

В нём уже нет манипуляторов, прутьев и множества аппаратов, осталось лишь несколько коробок, приборов и тросов. Алан уверенно выбирается одну из коробок и вытаскивает из неё одежду - костюмы, похожие на те, что обычно покрывают людей, и в то же время другие. Костюмы из коробки плотнее, жестче, в них должно быть тяжело шевелиться. Они покрывают всё, даже голову - если Джейк правильно понял, зачем им три полупрозрачных, твердых шлема, похожих на сферы.

Ремидос заходит последней, садится на дальнее сидение и просто сидит, наблюдая за ними.

- Твои аппараты для органики здесь? - уточняет Алан. - Всё готово?

- Да, - откликается Ремидос, не двигаясь.

Один из костюмов меньше и жестче других.

- Это тебе, - бросает Алан. - Тебе покрепче. Всё-таки девяносто процентов органики.

Космонавты ловко облачаются в странные костюмы поверх обычных, и двигаются в них почти так же, как всегда. Джейк с трудом засовывает в штанины ноги - не удивительно, обычно людям не приходится ни снимать, ни надевать одежду. Алан помогает ему, застегивает каждое отверстие, накрывает руки и подсоединяет шланг к специальному отверстию в животе комбинезона.

- Это чтобы обеспечить доступ кислорода и следить за твоими показателями, - он поясняет. - Люди не такие хрупкие.

Ремидос подсоединяет другой конец шланга к аппарату в конце шаттла - крупному, размером с половину Джейка, включает, и тот тихо, успокаивающе гудит. Алан снова ерошит ему волосы и надевает на голову шлем. Шлем шипит, прикрепляясь к костюму, и в первые мгновения стены шаттла кружатся перед глазами Джейка. Он учится дышать заново - размереннее и осторожнее, подстраиваясь под гул другого прибора.

Алан следит за ним, и только убедившись, что Джейк в порядке, космонавты тоже надевают шлемы.

- Всё готово? - спрашивает Алан у Дхавала, выглядывая из двери шаттла.

- Ага, начинайте, - кричит им Дхавал в ответ.

Пол под ногами качает, и шаттл взмывает вверх дергано, совсем не так, как стартует из комнаты станции. Дверь едва успевает закрыться, Джейк падает на пол, и пол ходит ходуном под его телом. Это ветер, - он понимает.

Шаттл летит совсем немного, трясясь, не давая встать, и снова распахивает двери.

Джейк осторожно поднимается на колени, подползает к открытым дверям, и пол под ним движется, как вода. Тросы тянутся от их шаттла к прутьям, удерживая, и только теперь Джейк осознает, зачем - они не дают ему улететь в сторону от слишком сильного ветра.

Внизу, на берегу, люди едва различимы, и, оглядываясь, Джейк видит только океан - тонны живой, бурлящей воды, до самого горизонта, на сколько хватает взгляда. Как будто есть только океан - и ничего кроме.

Алан подходит и поднимает его на ноги, заставляя встать. Вокруг них с Аланом обмотаны крепкие тросы, и Алан прикрепляет трос и к нему.

Джейк слышит его через костюм странно, глухо, и это делает голос нереальным.

- Океан - почти как настоящий космос, парень. Сейчас почувствуешь, как там легко!

- А когда вы в последний раз были в космосе? - Джейк спрашивает.

- Не задавай глупых вопросов, - обрывает его недовольно Юрий.

"Очень давно" - понимает Джейк, и больше не задает вопросов.

- Ты почувствуешь невесомость. Самое близкое к ней, что только есть на Земле! - Алан говорит, перекрикивая ветер.

Он смеётся и толкает Джейка вниз, в океан.

Джейк испытывает удивительное, ни с чем не сравнимое чувство - ничто не держит его, ничто вообще в этом мире. Чувство это не длиннее вдоха, мимолетно, и выбивается с ударом о воду. Океан бурлит вокруг него, захватывая, поглощая, и Джейк погружается в него с головой. Тело его носит из стороны в сторону, мотая, словно терзая, и внизу, в глубине океана, темно.

Он дергает руками, пытаясь выбраться, и забывает, как нужно правильно дышать в этом костюме. Всё его слабое, органическое тело сводит конвульсией, и он лишь краем глаза видит рядом размытые фигуры космонавтов. Может, они приглядывают за ним, или океан решил над ним посмеяться. Джейк делает судорожный рывок наверх, с трудом вдыхая воздух из трубки, но океан бьет его снова, утягивая еще ниже. Джейк борется с ним, пока хватает сил.

Джейк заходил далеко в океан - так далеко, как только мог, и Жан помнит его раскинутые руки.

Космонавты отводят его еще дальше.

Отчаянье - вот что он должен был ощутить, хотя люди забывают слово для этого чувства.

Когда Джейк приходит в себя, он чувствует только руку Жана и видит только его глаза.

Кто-то накрывает его большим, шершавым куском ткани, дает трубку с горячим органическим питанием, и Джейк всасывает его, дрожа и обжигаясь. Внутри него, в самой глубине, где-то между жестких трубок и плоти, расползается тепло.

- Ты справился, - слышит он голос Алана, довольный и улыбчивый.

Джейк старается, но не может испытать сейчас гордость.

- Знаешь, - говорит ему Юрий позже, наедине; шепотом, как секрет. - Если бы мог, я бы полетел за тебя.

Точно из тренировки Джейк понимает одно,

Космос должен быть прекрасен.

II. ДЖЕЙК - 6

6.

Разум дает Джейку проспать почти двое суток. Он просыпается, питается из трубки и спит снова, под присмотром членов команды или манипуляторов. Ремидос несколько раз включает встроенный в капсулу для сна сканер и проверяет его показания. Нет никаких серьезных повреждений, но органику лихорадит, и она медленно восстанавливается с каждым часом.

Ремидос не знает причин таких поломок, и они могут только ждать.

Джейк приходит в себя к концу второго дня, и во рту его всё еще стоит вкус океана.

Жан сидит рядом с ним, прикрыв глаза - наверное, общается с Разумом, но замечает его почти сразу. Кроме них в спальне нет никого, даже манипуляторов.

- А где остальные? Они уже встали? - Джейк спрашивает.

Голос его непривычно сиплый и тихий.

- Давно.

- А завтрак?

- Завтрак тоже давно кончился.

Жан раскрывает ладонь и протягивает ему насыщенный, желто-оранжевый вкус. Джейк любит его, горько-сладкий, кладет под язык и с наслаждением чувствует, как вкус расползается по языку и небу, прогоняя соль океана.

- Я справился, - произносит неуверенно Джейк.

Во взгляде Жана нет ни радости, ни гордости, это странный взгляд, но он улыбается ему и смотрит на встроенный в капсулу сканер. Органика почти полностью восстановилась, нет причин для волнения, но тревога уже стала привычным для людей ощущением; темная материя не спит никогда.

- Было страшно?

- Я не знаю, - качает головой Джейк.

Океан сильнее всего, что он когда-либо чувствовал, но он не может понять это чувство.

- Я думал, тебя сломает, - Жан признается.

Как часто бывает с ним, Джейк не уверен, какой ответ правильный.

- Не сломало, - он говорит.

Джейк хочет встать, но каждое движение отзывается тяжестью, он морщится, и Жан давит на его грудь, укладывая назад, в капсулу.

- Ты хочешь полететь? В космос? - вдруг Жан спрашивает.

Джейк слышит этот вопрос впервые в жизни, и поражается ему не меньше, чем странному зданию с животными, чем океану. Он никогда не думал, что может быть другой ответ.

- Конечно.

Жан как будто хотел услышать не это.

Он кивает и нехотя прикладывает палец к виску, связываясь с другими членами команды. Они приходят в спальню через несколько минут, и Джейк и есть - важнейшее их дело.

- Как он? - спрашивает Дхавал еще в дверях.

Первым делом Ремидос склоняется над сканером капсулы, проверяя показатели, в нескольких моделях оценивая его состояние, потом пробегается по нему своим встроенным сканером и - нехотя - мимолетно касается его лба, тут же убирая руку.

- Гораздо лучше, - вместо всех она отвечает.

Алан притягивает стул и садится рядом, ероша волосы Джейка. Он выглядит взволнованным, но иначе, чем от беспокойства.

- Первая тренировка прошла неплохо, - говорит он. - Осталось тебя окончательно подготовить.

Джейк всё еще не знает, какими будут другие тренировки, сколько будет их, и он осматривает членов команды растеряно, не решаясь спросить - хотя всегда задавал много вопросов.

- Твоё тело, - объясняет Ремидос на его удивленный взгляд.

Джейк уже знает о частях экзоскелета, заменивших его слабые органические трубки в ногах, руках и части грудины. Когда-то он слышал о том, что его тело должны поправить, сделав выносливее, большее похожим на людское - мельком, избегаемой в разговорах темой. Он не думал, что это может случиться скоро. Он не представлял, как, и ловит на себе взгляд Амуна.

Он снова вспоминает животных.

***

Ремидос снова запрещает ему питаться утром. После океана Джейк все еще чувствует солоноватый привкус и легкую качку, но слушается и откладывает питательную трубку. Он уже знает, что может выдержать гораздо больше.

Почти никто не наслаждается вкусами за завтраком. Ремидос не притрагивается к своему любимому фиолетовому напитку. Жан смотрит на Джейка, слишком откровенно, даже отводя глаза. Он говорит, пытаясь ободрить, противореча собственному взгляду:

- Все биологи разрабатывали эту операцию. Они будут следить за каждым действием Ремидос через Разум, Зэмба настроил связь. Смогут подсказывать, выбрать лучшее решение. С тобой не случится ничего плохого.

- Только хорошее, - добавляет Амун, и в голосе его сквозит насмешка.

- Твоя органика справится, - говорит Алан, и в его голосе действительно есть уверенность. - Мы же проверяли.

Он подмигивает Джейку через стол, будто говоря об их личном проекте, а не о том, что создала и видела вся команда; все люди на Земле. Джейк улыбается в ответ и кладет в рот сразу несколько вкусов. Изумрудный, желто-оранжевый и белый.

От белого по телу разбегается холодок.

Ему разрешают погулять после завтрака, пока заканчиваются приготовления к операции, и Джейк идет в сад. Ему нравится Алан, но он спешит так, словно это может быть его последний раз. Он знает, что где-то вдали, за неухоженными деревьями с колючими ветвями, если идти без дорожек, издают тоскливые звуки животные. Джейк идет не к ним. Он прижимается лицом к стволу своего дерева с низко раскинувшимися ветвями - того дерева, что сломало его первым - и запоминает этот миг. Жан находит его между разросшихся корней, в его любимом месте - так хорошо известном им двоим.

- Пора, - он произносит,

Но вместо того, чтобы увести Джейка, садится с ним рядом.

- Как только имплант приживется, мы отправимся на космодром, - рассказывает Жан медленно, тяжело и тихо. - Там будет еще несколько тренировок, я не знаю, каких именно, знают космонавты. А после, - Жан запинается прежде, чем это произнести. - Ты отправишься в космос.

Словно это трагедия, а не счастье. Джейк часто не понимает его и спрашивает о том, что действительно имеет значение:

- Все мы?

- Не все.

Джейк хочет спросить, кто именно, но не уверен, что хочет слышать ответ. Жан понимает его взгляд, мягко сжимает руку и отвечает невысказанному вопросу:

- Я поеду. Даже если мне запретят.

К станции Джейк возвращается один, без страха. Жан не идет с ним. Он не хочет смотреть.

В медотсек идут только Амун, Ремидос и Джейк. Не должно быть лишних людей, вряд ли могут быть полезны инженеры, связисты или космонавты. Задача только для биолога, и другие биологи Земли - Мэри, Наташа, Минако, другие, которых еще не знает Джейк - уже следят через связь Разума за ними.

Амуну биологи разрешают присутствовать, он потратил ни один месяц, изучая, как именно древние чинили и улучшали свои приборы. У него есть несколько картинок с изображением такого же, как в их медотсеке, белого стола, приборов, и даже несколько видео. Никто, кроме него, не может их смотреть. Остальные члены команды тоже могут наблюдать через Разум, но почему-то Джейк уверен - они не станут.

В медотсеке, на подставках у стола, уже разложены нужные элементы: несколько пластиковых, несколько металлических пластин - то, что превратится в разъем для питания, сконструированный Дхавалом, Гонзало и Чи. Инструменты для открытия органики - большие, чтобы резать жесткие трубки, для мягкого мяса - поменьше, Джейк примерно представляет, зачем они, спрашивал Разум. Самое главное - шланг питания, Чи уже показывал ему шланг, гибкую трубку толщиной в запястье - то, что будет питать Джейка в космосе, что станет основной его органического существования. Шланг держит один из манипуляторов, и он совсем не похож ни на что, связанное с жизнью.

Ремидос редко говорит с Джейком, он вопросительно смотрит на Амуна, и тот кивает, подтверждая:

- Да. Это всё будет в тебе.

Ремидос бегло осматривает пластины и инструменты, убеждаясь, что все на месте, но не кладет Джейка на стол. Вместо этого она идет дальше, к дальней двери медотсека - еле заметной, за которой Джейк никогда не бывал. Дверь открывается только когда Ремидос кается панели сбоку - больше, чем только от людского касания.

- Только у биологов есть туда доступ, - поясняет Амун.

- Пойдем, - зовет Ремидом, и они идут следом.

Комната за дверью вытянутая, ослепительно-белая, сверкающая чистотой стерильности. В ней прохладно, и за прозрачными, как окна, панелями, вдоль стен тянутся ряды полок. Их бессчетное количество - на сколько хватает взгляда. На полках лежат, прикрытые белой метатканью, округлые предметы. Полки помечены символами, но Джейк не может их разобрать.

Ремидос сосредоточенно идет вдоль полок, изредка оглядываясь на них и окидывая Джейка оценивающим взглядом. Он кожей чувствует скользящий по телу сканер.

- Что это? - спрашивает он у Амуна шепотом.

- Хранилище органов для замены. Она хочет примерить, какие тебе подойдут.

- Человеческих органов?

- О да. Станешь совсем как человек. Здорово, верно? - спрашивает Амун насмешливо.

Джейк не может найти в себе радости; он пока не совсем как человек.

- Зачем они мне?

- Станешь покрепче. Некоторые могут подойти, Разум скажет, какие.

Ремидос выбирает несколько свертков с полок - прозрачные дверцы расходятся в стороны, чувствуя биолога или человека. Они выбирают медленно, долго, но никто не решается её торопить. В конце комнаты виднеется еще одна дверь - белая дверь в белой стене, Джейк вряд ли заметил бы её, если бы не свечение. В ней есть небольшое окошко, и через него льется мягкий, золотой свет. Даже от взгляда на него становится теплее.

Ремидос замирает у этой двери, задумчиво, даже протягивает было руку - но не идет дальше.

- А здесь? - спрашивает Джейк еще тише.

Амун отвечает:

- Здесь хранятся сердца.

- У людей тоже есть сердце? - поражается Джейк.

Ремидос слышит его всё равно - людской слух не то же, что органический - презрительно поджимает губы, разворачивается и идет назад, мимо них, прочь из белой комнаты. Амун смотрит ей вслед, улыбаясь, и есть что-то глубокое, морозное в его улыбке.

- Конечно, - он отвечает.

Джейк хмурится, не понимая - он соображает не так хорошо, но почти как люди. Он изучал через Разум строение себя и животных, знает кое-что о сердцах и вспоминает бьющийся комок над растерзанным животным и собственную пульсацию. Пульсацию эту можно даже слышать, если сесть у дерева, в тишине, и закрыть глаза. Он смотрит вопросительно, Амун кивает, и Джейк осторожно берет его за запястье, прислушиваясь, пытаясь поймать пульс. От его прикосновения тепло и щекотно. Пульса нет, у людей его не бывает.

- Но почему оно не бьется?

- У людей другое сердце, не как у органики, - говорит Амун, и он ждал этого вопроса. - Постоянное давление на ядерном реакторе, прямо здесь, - он стучит себя по груди пальцем, сердце человека располагается там же, где и у Джейка. - Мощная штука.

Джейк вспоминает золотое сияние, бьющее из груди Жана, и как ожил под рукой его шаттл.

- Оно питает Разум внутри вас?

- Да, именно оно. И Разум, и многое другое.

Джейк хочет спросить о сердце еще что-то, но вопрос ускользает от него, путая мысли, и он решает отложить его на потом. Позже, когда приживется имплант, но до того, как он отправится в космос.

В медотсеке манипуляторы помогают ему снять костюм, и Джейк сам ложится на стол. Поверхность под его спиной прозрачная и гладкая. Ремидос еще раз проверяет приборы, не глядя на него, и в неприкрытой органике всегда есть что-то отвращающее для людей.

- Будет больно? - Джейк спрашивает.

Они молчат, и Джейк повторяет настойчивее:

- Будет больно?

Никто не может ответить ему наверняка, но Амун берет с подставки шприц с прозрачной жидкостью и показывает ему.

- Судя по памятникам древних, это должно выключить тебя. Как мы убираем настройки чувствительности, особое соединение для органики. Ты должен уснуть и не чувствовать ничего, даже боли.

- Почему же ты не сказал сразу?

Амун передает шприц Ремидос и отходит, вставая у стены. В голосе его снова насмешка.

- Ну. Ты первый органический прибор за тысячи лет, на котором мы вновь проверим это средство.

Пять манипуляторов стоят вокруг стола, готовые ассистировать, все биологи Земли смотрят глазами Ремидос. Джейк вспоминает взгляд Жана - растерянный и жалкий.

Джейк знает, что первый во многом. Первый и единственный - если им повезет.

Жидкость из шприца в него вводит манипулятор - в таком нет нужды для людей, биологи уже давно утратили навык. По крайней мере, в одном Амун угадал - Джейк начинает засыпать.

Перед тем, как уснуть на столе - несколько минут между сном и спокойствием - Джейк лежит и отчаянно слушает стук. Сердце его колотится, пытаясь сбежать, оно слышит то, что не сказала Ремидос.

"Это у тебя оно есть по ошибке".

II. ДЖЕЙК - 7

7.

Джейк не помнит операции, не помнит капсулы регенерации, долгих дней, которые приживался имплант - он помнит только кошмары. Несколько недель он провел в медотсеке, в капсуле для регенерации, и бился лишь в первые дни. Его органическое тело сильно и послушно людской воле, и, вместе с тем, как стихала агония, кошмары стирались. Мутные, невнятные - они отголосками ужаса окутывают Джейка даже после того, как он приходит в себя.

Жан опять сидит у его капсулы и опять протягивает ему тот же, красно-оранжевый вкус.

К концу тренировок Джейк его возненавидит.

Он качает головой и с трудом садится в капсуле, отодвигая прозрачную крышку. Вкус он не берет, мотает головой, и от этого медотсек перед глазами плывет, спазмом хватая горло. Джейку приходится лечь, и он судорожно, дергано дышит. Жан не спрашивает, как он, и взгляд Жана снова слишком красноречив.

Осторожно, с трудом двигая руками, Джейк ощупывает своё тело. На нём еще нет костюма, и на животе, вместо кожи, ладони теперь находят прохладную пластину металла. Со временем он привыкнет, и она станет теплей. Отверстие в животе еще закрыто, шланг подсоединят перед самым полетом.

- Не трогай, - говорит Жан мягко. - Оно еще приживается.

Тело бунтует, еще знобит, и Джейку хочется расчесать живот, вытащить чужеродный имплант, но голос Жана успокаивает. Он закрывает глаза и чувствует, как Жан тепло, бережно сжимает его руку - словно ему хочется того же.

Он должен лететь.

- Всё прошло хорошо? - Джейк спрашивает.

- Пожалуй, - отвечает Жан, и Джейк слышит его улыбку. - Ты же не сломался.

Улыбка его не похожа на уверенную, полную оптимизма улыбку Алана, на колкую, острую - Амуна. Она полна заботой, тем золотым теплом, которое видел Джейк, и ему вдруг становится грустно.

- Я больше никогда не увижу сад, - он понимает.

- Ты увидишь, - обещает Жан.

Жан не может не выполнять обещаний. Джейк погружается в тревожный, болезненный сон, и не помнит, но - ощущает кошмары. Он должен привыкнуть и к ним. Джейк слабо помнит Жана, обрывки разговоров, смех Алана, касание Касима, вкус питания и ощущение трубки между губ. Иногда заходит Ремидос, проверяет показания мониторов и меняет настройки регенерации.

Ему кажется, он касается толстых, шершавых корней дерева, ему кажется, оно раскинулось вокруг, по всей станции, поглощая каждого. Дерево идет гнилью, чернеет, рассыпается трухой - и перед глазами Джейка открывается полный цветов, бесконечный космос.

Он должен лететь.

Джейк пытается встать, когда приходит в себя; иногда у него получается лучше, иногда он падает на пол медотсека и манипуляторы кладут его обратно. Это можно было бы назвать бредом, но люди, кроме Амуна, не знают таких слов. Он видел бред в памятниках древних.

В одно из утр Джейку удается встать.

Он уже не чувствует жара, в медотсеке нет других людей, и манипуляторы оживляются и окружают его капсулу, встревожено пища. Он опирается на них, поднимаясь на ноги, чувствует, как плывет под ногами пол, и медленно привыкает к качке. Как океан, и от этой мысли становится проще, словно он чувствует его солоноватый, свежий запах.

Джейк идет еще слабо, с трудом переставляя ноги, но идет в столовую сам.

Люди замирают при виде Джейка, откладывая вкусы, и, должно быть, он выглядит плохо, очень плохо, но Ремидос не вскакивает, спасая органику, Жан не подхватывает его на руки, Дхавал не придвигает стул. Алан смотрит на его шаркающую, запинающуюся походку, и в его взгляде нет жалости, только радость и нетерпение.

- Наконец-то, мы можем лететь, - он говорит.

Теперь Джейк знает, чего можно бояться.

***

Летят космонавты, Амун, Ремидос и Жан. Никто лучше неё не знает органику прибора, но нет необходимости в инженерах и математиках там, где уже летали в космос корабли. Космонавты единственные знают, как, если еще помнят.

Гонзало пришлет им курс.

На станции не так уж много вещей, созданных специально для Джейка - меньше, чем думал он, его короткая жизнь. Модифицированная капсула для сна, поменьше людской, с встроенной трубкой питания, стул в столовой - выше, чем для человека. Разум построит такие же на космодроме к их прилету, и ему даже нечего взять с собой своего.

Завтрак в утро отлета ничем не отличается от остальных.

Самое главное после прибора - космическая капсула, и её повезут целых два шаттла, подвешенную на металлических тросах. С ней Дхавалу даже тяжелее прощаться, чем с ним. Он гладит её круглый бок, полируя ладонью до блеска.

Зэмба пожимает Джейку руку серьезно, как человеку. Касим обнимает его бережно, так осторожно, что от объятия его скорее щекотно, чем тепло. Гонзало пробегается по нему встроенным сканером, кивает и ерошит волосы, как делал Алан. Амун наклоняется, заглядывая в глаза, и произносит, насмешливо повторяя космонавта:

- Наконец-то, да?

Джейк не знает, что ответить ему, но ему и не нужен ответ.

Чи не приходит, и он привязался к прибору куда больше, чем бы хотел показать.

Джейку жаль, что его нет с ними, и он цепляется взглядом за каждого, стараясь запомнить в мельчайших деталях - выражение лица, мимические морщины, цвет волос и кожи и то, как смотрят они на него, прощаясь. Он не может, как люди, записать их облик в памяти. Джейк пытается представить и Чи, рядом с остальной командой, чтобы запомнить и его тоже. Он старается изо всех сил, но все равно не хватает времени.

- Пойдем, - зовет его Алан, и кладет на плечо руку.

Джейку вдруг хочется сбросить его ладонь, вырваться и броситься к любому - к Касиму - и обнять его крепко, куда крепче, чем то неловкое его объятие. Или пробежать мимо него, дальше, по коридорам станции, по саду, к своему дереву, и остаться навсегда. Словно его нельзя найти.

Он давит в себе это малодушное, жалкое чувство. Он больше не увидит их никогда.

- Наконец-то, - отвечает он еле слышно.

Шаттл уже привычно закрывает за ними свои двери и поднимается в воздух, оставляя внизу станцию, команду и привычные Джейку стены. Он снова пытается и снова не успевает увидеть здание с животными. После того, как станция скрывается из виду, Джейк отходит от прозрачной стены и садится в кресло, не разглядывая больше ни рек, ни гор.

Так же, как и команду, Джейк не увидит этого больше никогда и, в то же время, увидит гораздо больше. Разум показывал ему изображения; из космоса не видно ни одного здания и ни одного дерева, лишь неповоротливые, буро-зеленые материки и океан. Всё, что знает Джейк, не больше песчинки из космоса.

Жан садится и просто сидит с ним рядом.

Они летят почти весь день и видят космодром к вечеру, подсвеченный огнем заката.

Закат особенно ярок в тот день и, кажется, будто он горит.

Космодром меньше станции, те же светлые стены, та же округлая белая крыша. Джейку даже кажется, что они заплутали, ходили кругами и возвращаются домой. Но вместо сада там ровное взлетное поле, и на том самом месте, где было его любимое дерево, возвышается небольшая, почти готовая к взлету ракета. Она выше, чем дерево, но не намного.

Там не оказывается комнаты для шаттлов, и их шаттл приземляется прямо на взлетную полосу, недалеко от входа. К зданию они идут по взлетной полосе и, невольно, оборачиваются и смотрят на ракету. Закатное солнце опустилось до стартовой установки, рыже-алым светом пробивается через первую ступень и, кажется, будто ракета влетит сейчас.

Джейк отворачивается от неё и спешит к дверям. У него еще есть немного времени.

Космодром рассчитан всего на двоих.

Это становится понятно, едва Алан прикладывает руку к панели, они входят внутрь. В коридоре висят два костюма - вроде тех, в которых спускались они в океан. Стол для завтрака небольшой, грубо достроенный перед приездом гостей, и новые стулья даже цветом отличаются от двух других. Дополнительные капсулы для сна еле помещаются в спальню, и им придется толкаться по утрам или выходить строго по одному. На весь космодром есть всего пять манипуляторов.

Устроен он практически так же, как привычная станция. Касим рассказывал, все станции одинаковы, космодром - самая различная из них; но и в нём спальня, столовая, кабинеты, медотсек и лаборатория располагаются в тех же местах. Они обходят космодром, осматриваясь, и места меньше, но, кроме этого, Джейк не видит отличий, кроме единственного.

В той пристройке, что в их доме занимала космическая капсула, расположен огромный, не знакомый Джейку аппарат. Гигантская колба почти горизонтально нависает над полом. Она размером почти во всю комнату, едва не касается стен, и Джейку хочется вернуться особенно жалко.

- Это для тебя, - Юрий ему говорит.

Джейк понимает.

Его капсула для сна абсолютна такая же, как на станции, дома, сделана такими же манипуляторами по тому же чертежу, даже стены ничем не отличаются от тех, что он видел всю жизнь. Почему-то Джейку тревожно засыпать.

Кошмары еще не до конца покинули его тело, и перед сном имплант в животе чешется и зудит.

II. ДЖЕЙК - 8

8.

Джейку Разум рассчитывает значительно меньше времени на сон, чем остальным и, даже проснувшись до рассвета, он не чувствует усталости. Волнение дрожью пробралось в его тело, становится привычным, и с ним Джейк тоже учится жить. Это делает его немного ближе к человеку.

Он хочет попитаться из трубки, пока не видят другие, но вспоминает, как Ремидос запрещала ему есть перед тренировкой и операцией, и откладывает трубку сам. Тот же Разум включает экран, настойчиво высвечивая значок питания, но Джейк учится игнорировать его так же, как и органику тела.

Манипуляторы многое чинят ночью, но в утренние часы, когда сон хрупок, им нельзя шуметь; и станция кажется мертвой. Люди спят под прозрачными крышками своих капсул, Джейк всматривается в их лица, но не хочет запомнить такими. Он выходит из спальни тихо, и по всему космодрому он ходит один.

Джейк заглядывает было в столовую, позавтракать, но ему одному репликатор не делает вкусов.

На взлетную площадку он не выходит, ведь двери могут не пустить назад не человека, и он смотрит на ракету через большое окно коридора. В утренних сумерках, без алого света заходящего солнца, она кажется куда менее живой и куда более старой. Его космическая капсула должна крепиться сверху, наверное, манипуляторы сделают это с шаттлов или построят лестницу, или Разум придумает еще какое-то непростое решение.

Времени еще слишком много, и Джейк приходит в комнату с колбой, садится на пол у стены и ждет. Жан находит его там.

- Где остальные? - Джейк спрашивает.

- Еще спят.

Жан смотрит то на него, то на колбу, не решаясь, но все-таки произносит:

- Я мог бы открыть тебе шаттл. Они работают и без людей внутри, перевозят же они грузы. Заряда хватит надолго, можно было бы улететь. Снова к океану или назад, на станцию, или куда угодно. Пройдет какое-то время, прежде чем тебя найдут и вернут.

- Зачем? - не понимает Джейк.

Жан и сам не знает.

- Ты боишься? - Жан спрашивает, и в горле его странное чувство.

Не ком даже - память, отголосок кома.

Джейк смотрит на него удивленно, пожимает плечами и отвечает:

- Нет. Не особо.

Как не мог бы ответить человек; ком отпускает, растворяясь, крошечными молекулами расщепляясь в теле - капля в море темной материи. Жан смотрит на него и видит что-то другое, то, что не должен видеть человек. Разум мигает на его запястье, отвлекая, и Жан накрывает его рукой; встает.

- Время завтрака. Команда собирается.

- Я подожду здесь.

Когда Джейк был меньше, он обожал вкусы.

Жан не может не пойти, если хочет иметь голос, даже если его не интересуют вкусы космодрома.

Тренировать его приходят только космонавты. Может, присутствие других людей опасно, будет мешать тренировке или, может, Жан не захотел смотреть сам. Джейк не может сказать точно, как долго ждал их, но Алан выглядит усталым, поспешным и счастливым.

От него тянет прохладой, свежим уличным воздухом и металлом.

- Ну что, пора? - говорит он, едва зайдя в комнату, с улыбкой. - Забирайся. Пристегнешься внутри к креслу как следует, Разум подскажет, как.

- Зачем мне нужна эта колба? - Джейк спрашивает.

Он идет к ней до того, как получает ответ. Тело его затекло от долгого сидения и протестует против каждого шага. Джейк идет, немного запинаясь, и Алан отвечает:

- До космоса нужно еще добраться. Даже людям неприятно взлетать. А уж органику может потрепать как следует. Надо, чтобы она привыкла.

- Имитирует перегрузки, - упрощает Юрий, и Джейк вздрагивает от его голоса.

Он редко говорит. Лестница выглядит совсем старой под ногами Джейка, как и колба вблизи, так, словно их делали еще древние. Так может и оказаться, и Джейк медлит перед тем, как войти внутрь. Он оглядывается и видит, как Юрий встает у пульта управления, и, отчего-то, от этого спокойнее, чем если бы Алан там стоял.

- Сначала поставлю небольшую нагрузку, увеличим её постепенно, - кричит Юрий, зная, что у органики нет настроек слуха. - Будет больно - терпи. Можешь кричать.

Джейк кивает, забирается внутрь колбы и пристегивается к креслу. У него получается не сразу, Разум высвечивает инструкцию на экране перед ним, Джейк пытается снова, но и с инструкцией у него получается лишь на третий раз.

Пальцы пытаются ему помешать.

Когда застегнуто последнее крепление, Разум еще раз проверяет надежность, наверное, дает сигнал панели управления, и Юрий нажимает нужные кнопки. Колба начинает крутиться - поначалу несильно, стремительно набирая обороты.

К концу первой минуты Джейк кричит.

***

Он раскручивается на аппарате еще несколько раз - иногда дважды в день, раз за разом увеличивая нагрузку - прежде, чем его считают пригодным и дают передышку.

Джейк рад, что догадался не есть перед тренировкой.

Будь он на станции - в свободное время он бы пошел в сад. На космодроме нет сада, и в свой свободный день он опять пропускает завтрак и долго входит по взлетной площадке. Сначала он старается держаться поближе к зданию, ведь никогда не видел столько открытой земли. В саду обзор закрывали деревья, деревья были даже на берегу океана, и океан живой, совсем не как бетон под его ногами.

Взлетная площадка мертва, и Джейк приближается к ракете кругами, опасливо уменьшая диаметр. Ракета единственная иногда кажется ему живой на взлетной площадке - живой и бесконечно старой, как колба, как космос, как горы, что он видел по пути. Ветер трепет его волосы, бьет в спину - не видящий препятствий на многие километры вокруг, и крепления ракеты мелодично, слышно скрипят. Её металлический бок очищен старательно, но пятнами, словно частично ракета успела заржаветь. Вблизи она кажется совсем не страшной, старой знакомой, у них одна на двоих судьба.

Джейк стоит под соплами, запрокинув голову, и пытается заглянуть в ракету, хотя знает, что не увидит ничего, кроме черноты. Он вглядывается до рези в глазах, а, когда не может смотреть, зажмуривается и представляет, как из сопл бьется пламя - он видел взлеты на записях Разума - и как пламя охватывает его, с головой, как жжется оно, и как он становится невесомым. Ветер кружит вокруг него, толкает из стороны в сторону, как океан.

Даже холоднее.

Когда Джейк перестает чувствовать пальцы, он возвращается в космодром. Перед выходом он попросил Разум - через монитор, с помощью Жана, не напрямую, как люди - внести изменения в систему, и двери раскрываются перед ним, впуская. Какое-то время внутри Джейк просто греется, обхватив себя руками, и Разум приветливо напоминает ему о питании. Джейк не ел в дни тренировок, и теперь Разум выдает ему огромные порции, чаще, как только может.

Он послушно идет в спальню, садится на край своей капсулы и берет в рот трубку. Теплая пища поступает в тело и медленно расходится по органике, придавая сил и прогоняя холод. Иногда это даже лучше вкусов, и Джейк с удивлением ощущает, как унимается дрожь. Он ест так много, как может, заранее, награждая своё органическое тело.

Без тренировок, заполнивших его дни, Джейк чувствует себя растерянным и бесполезным.

Ремидос и Амун тоже должны быть где-то на космодроме, Джейк почти неделю видел их только перед сном, забираясь в капсулу. Он не скучает по ним, у него остается все меньше времени. Джейк встает с трудом, и каждая его органическая трубка скрипит внутри, протестуя против движения. Тело не хочет идти, и только сейчас Джейк понимает, как же устал.

Он обещает телу, что осталось совсем немного, и все-таки идет по коридорам космодрома. Джейк ищет Жана и находит его в одном из кабинетов, занятым. Жан на связи с другой исследовательской группой - Джейк видит голограмму неизвестного ему человека, и тот вздрагивает, когда тоже видит его. Остальные все еще не могут привыкнуть к виду прибора, и привыкать уже поздно - очень скоро им не придется на него смотреть. Жан прощается кивком и выключает голограмму. Джейк самое важное, что есть на Земле.

Он стоит, не решаясь, у входа, и Жан вымучено, тяжело улыбается, жестом приглашая его войти. Джейк садится на диван, Жан откладывает другие сеансы связи, отчеты и садится с ним рядом. Телу спокойнее от его тепла.

- Есть кое-что, еще не понятное мне, - признается Джейк неохотно.

- Говори, - и Жан умеет слушать.

Джейк не знает, как правильно спросить.

- Разум заботится о нас, верно?

- Верно.

- Он следит за станцией, за природой снаружи, я видел, как он помогал деревьям, как менял трубы и провода. Всё нуждается в обновлении, даже люди, когда изнашиваются их части.

- Верно.

- Но кто же тогда заботится о Разуме? Кто чинит, помогает ему, подсказывает?

- Он сам, - Жан улыбается облегченно, это простой вопрос. - В этом и чудо Разума.

Джейк хмурится, словно ответ недостаточен, и Жан добавляет:

- Его создали древние, я же говорил.

Всем известный факт, проблема не в этом, и Джейк, наконец, понимает, что гложет его; но, спрашивая, не может смотреть в глаза.

- Куда делись древние? Если их и правда были миллионы миллионов? Куда они делись все?

- Они ушли, создав нас. И оставили Разум присматривать за нами.

- Они в космосе? - Джейк набирает побольше воздуха, произнося немыслимое, нелепейшее; вслух. - Они умерли?

Улыбка на лице Жана гаснет, вытягивая губы в узкую, жесткую линию. Но он молчит, обдумывая сказанное, и понимает причины вопроса. Никто из людей бы такой не задал.

Он больше других ценит Джейка именно поэтому.

- Скоро ты отправишься в космос. Сначала нужно проверить, выдержишь ли ты там, но ты выдержишь. Станешь первым, после космонавтов, кто увидит его своими глазами, - Жан улыбается снова, так же устало, но искренне, кладя руку на его плечо.

Джейк знает, как должен выглядеть космос - видел сотни изображений Разума, и кивает, слушая. Жан говорит ему, как "сказку", над которыми смеялся Амун:

- И вернешься. И расскажешь мне.

- После этого мы запустим капсулу?

- Да.

Жан прижимает его к себе, крепко, пока не видят другие, и в его голосе нет положенной радости.

- Ты увидишь сам.

Вопросы о вселенной и древних перестают казаться такими уж важными.

Джейк не хочет смотреть.

II. ДЖЕЙК - 9

9.

Все те годы, которые их команда растила Джейка, космонавты готовили космодром.

Он выглядит восстановленным после долгого запустения, вычищенным и заброшенным снова. Иногда Джейк словно видит следы ржавчины, и экраны Разума с его голограммами странно выглядят в лабораториях с древними вычислительными машинами, в комнате управления стартами, где кнопок и рычажков больше, чем он вообще видел с момента создания.

Их сотни; в его космической капсуле - не больше десяти.

В комнату управления приходят все, даже Амун и Ремидос, но они лишь бегло осматривают комнату и встают у мониторов. Им нет нужды понимать принципы старта, следить за управлением, у них другая задача.

Они обязаны будут смотреть за ним.

Амун рассказывал, что космические технологии достались им от древних - даже больше прочих, и двигатели его ракеты вполне могли быть начерчены ими, могли быть заложены в Разум задолго до первых людей. Жан проводит ладонью над сенсорами, кнопками и рычажками - не касаясь, но с дрожью; еле заметной, ощутимой лишь воздуху между ними. Дхавал бы понял.

Джейк осматривает панели управления, мониторы, и не чувствует этого трепета.

Еще с завтрака Алан в радостном предвкушении. Он ходит по комнате, широкими движениями включая установки управления - людская ладонь касается панелей, делая их живыми, зеленый свет расползается по кнопкам, и комнату заполняют манипуляторы. Все пять, что есть на станции, и с ними внутри уже тесно. Алан не замечает их, маневрируя, пока вся комната не приходит в готовность, из разваливающегося чуда древних превращаясь в настоящее чудо.

Юрий стоит и входа, нетерпеливо высветив перед собой часы.

- Здесь вы сможете видеть ракету, с разных ракурсов. Эти, - Алан обводит жестом несколько боковых толстых экранов. - Показывают её внутри. Помашем вам из космоса.

Амун хмыкает:

- Не сомневаюсь.

Ремидос еще раз проверяет Джейка, хотя уже делала это утром, в медотсеке. Каждый прибор медотсека космодрома повторяет прибор станции, ни один из них не придуман людьми. Она наклоняется к нему, касается лба, хотя её встроенный сканер уже включен, и замеряет температуру сама, ладонью. Она осматривает его одновременно торопливо и растянуто, всё равно не учесть всего, ничего не изменить, Джейк полетит, и она в десятый раз сканирует его до макушки. Джейк ждет услышать от неё - что-то, почти чувствует звук её слов.

Ремидос отстраняется, ничего не сказав.

- Предвкушаешь? - Амун спрашивает снисходительно.

Джейк отвечает:

- Да.

Алан ерошит его волосы, походя, и идет к Жану, повторяя ему алгоритм управления стартом. Все инструкции знает Разум, но Алан размахивает руками, показывая на разные части комнаты, и Джейк не пытается запомнить его слова. Жан будет следить за манипуляторами, и от этого знания спокойней взлетать.

Пока Алан говорит, Амун смотрит на Джейка, не отрываясь.

- Пора, - произносит Юрий, выключая циферблат.

Манипуляторы занимают выверенные места перед стартом, чтобы успеть нажать нужные кнопки - словно мельчайшие действия до сих пор управляются вручную, не Разумом, хотя бы подобием человека. Космонавты идут к двери, и Джейк должен идти с ними.

Джейк шагает к Жану и обнимает его изо всех сил, вжимаясь лицом в метаткань.

- Ты вернешься, - говорит ему Жан, и хочет, но не касается при людях.

"В этот раз", - он не говорит.

Джейк идет с космонавтами к взлетной площадке и, проходя мимо больших окон, уже видит, как включается, оживая, ракета - манипуляторы стучат по кнопкам, дергают рычажки, послушные единой воле Разума. Жан смотрит за ними.

Они останавливаются в коридоре, берут с вешалок костюмы, расправляя, и - спасибо Разуму - теперь там есть костюм и для него. Костюмы, похожи на те, в которых они прыгали в океан - с теми же прозрачными шлемами для головы, плотнее, закрывающие всё тело до кончиков пальцев. Джейк видел в Разуме записи о вакууме и радиации и надевает его старательно, проверяя каждую застежку. Этот костюм чуть сложнее надевать, чем прошлый, и Джейк застегивает кнопки медленно, неповоротливо сгибая пальцы.

В космической капсуле ему не понадобятся костюмы.

Алан помогает ему одеться, ловко справляясь с застежками - костюмы людей гибче, космонавты носили их ни раз. Юрий уже оделся и вышел на взлетную площадку и, проверив каждое крепление, Алан говорит, наклоняясь к Джейку - как секрет, который он не хотел выдавать при других:

- Иногда я думаю, что сам бы хотел полететь. Если бы мог.

Джейк улыбается, слыша эти слова от второго космонавта.

- Юрий говорил...

- Юрий, Юрий, Юрий, - обрывает его Алан раздраженно. - Ни хрена не знает твой Юрий. Знает только тоску.

Джейк не видео его злым, и его веселит реакция. От этого руки трясутся чуть меньше, и Джейк прячет улыбку, вставая. Они выходят на взлетную площадку, держа в руках шлемы-сферы для головы, и ветер бьет им в лицо. Невозможно, но - кажется, будто стартовая установка покачивается под порывами ветра. Холода Джейк не чувствует; не чувствует носа, ушей и губ, только влагу глаз.

Юрий идет к ракете первым, Алан последним, и Джейк забирается вверх по лестнице между ними - самый ценный груз. Люк совсем небольшой, и даже Джейк может забраться внутрь, только согнувшись. В ракете есть место для четверых, и они рассаживаются по креслам, оставляя одно свободным. Они пристегиваются - крепления даже надежнее, чем в колбе, и Джейк внимательно повторяет указания Разума на экране. Последней он пристегивает трубку с питанием - через специальное отверстие в костюме, во вживленный на животе разъем. С ней тело ощущается иначе, нервознее, словно хочет спастись от энергии даром. Оно привыкнет.

Кроме экрана, кресел и аппарата питания внутри есть только прибор связи, и ракета ничто без космодрома.

Разум показывает им и стадии подготовки - проверку двигателей, герметизации, маршрута, этапы включения систем. Люк закрывается с шипением, и на экране начинается обратный отсчет. Юрий кивает удовлетворенно, и даже пальцы Алана белеют на подлокотниках. Стены ракеты толстые, выдерживающие трение атмосферы и мелкий космический мусор, но, Джейку кажется, - он слышит, как снаружи ревет ветер.

Джейк закрывает глаза и успевает до рывка услышать сигнал пуска.

Ракета взмывает вверх, выбивая из груди воздух, уши закладывает, и голова его идет кругом, но из тренировок в колбе он заполнил главное - не открывать глаз. Джейк чувствует перегрузку - сильнее, чем в колбе, чем в океане, чувствует, как каждую трубку его тела, твердую и мягкую, каждый кусок мяса вырывает и тянет назад, к Земле, силой древнее древних.

Потом он летит.

***

Космос выглядит совсем так же, как на картинках.

Джейк не может сказать точно, сколько времени ему нужно, чтобы избавиться от дрожи и гула в голове, когда останавливается ракета - может, несколько секунд, может, часы. Космонавты справляются быстрее. Алан отстегивает крепления и плавно взлетает вверх, покидая кресло. Он висит прямо в воздухе, покачиваясь - как Джейк и видел в записях Разума; это могло бы быть невероятно. Юрий отстегивается позже, снимает шлем и удовлетворенно кивает - после этого Алан тоже снимает шлем и вдыхает как следует.

Джейк хочет повторить за ними, но Алан грозит ему пальцем.

- В себе мы уверены, в тебе нет, - он говорит. - Не рискуй.

Джейк осторожно ощупывает трубку у своего живота и, даже сквозь перчатки костюма, она кажется ему теплой. Он расстегивает крепления долго, даже дольше, чем застегивал их, и тело его - непривычно легкое, движется плавно, словно сквозь толщу воды. Во рту его - соленый вкус океана.

Юрий облетает их небольшое пространство, проверяя что-то в стенах ракеты, заглядывает в экран, легко стукает его по боку - но экран не загорается приветливым светом. Он цокает языком и продолжает проверять ракету сам. Алан хмыкает и отлетает в сторону, не мешая.

- Что он делает? - спрашивает Джейк.

Ему пока непросто в невесомости, и он плавно барахтается, пытаясь повиснуть вертикально - как привык на Земле.

- Он параноик, - отзывается Алан, безразлично и даже весело.

Человек, Юрий не может не слышать, но он не обращает внимания, и тогда Джейк спрашивает важное, гораздо более важное, чем его причины.

- А где же Разум? Почему Разум не поможет ему?

Алан странно смотрит на него и отлетает в сторону, оттолкнувшись от спинки кресла. Не отвечает, и вместо него говорит Юрий:

- В космосе Разума нет.

Джейк не рассчитывал быть настолько одним. Он замолкает, свыкаясь с этой мыслью, и его ноги снова постепенно взмывают вверх. Алан жестом зовет его к себе, Джейк хватается за подлокотник кресла и отталкивается, повторяя движение космонавта. Он плывет к стене ракеты излишне быстро и ударился бы, не успей выставить руки.

- Красивая, да? - спрашивает Алан, наклоняясь к иллюминатору и вглядываясь, будто видит что-то другое.

Не зелено-голубой шарик планеты, который все они уже видели столько раз в записях Разума; совсем такой же. Джейк не хочет обижать его и отвечает:

- Ну да. Ничего.

Он вглядывается в поверхность планеты, и не спрашивает, но изо всех сил пытается разглядеть очертания людей или зданий - хотя бы издалека. Но он не видит ничего, даже космодрома, только зелень и океан. Ракета движется плавно, облетая Землю, и меняются очертания материков и ничего кроме. Океан и вправду огромен.

Мимо них пролетает шар, совсем близко от иллюминатора, и Джейк отдергивается в первую секунду. Алан смеётся, и Джейк с трудом возвращается назад, барахтая ногами и ухватившись за его руку.

- Спутники. Большинство из них уже давно заброшены, но если верить археологам - когда-то они обслуживали тридцать миллиардов людей. Тридцать миллиардов, ты можешь себе представить это? - объясняет Алан восторженно.

Жан рассказывал ему эти глупости, но Джейк честно пытается, и представляет людей, стоящих, плотно прижавшись друг к другу, вдоль береговой линии каждого континента. Люди эти запрокидывают головы, пытаясь ухватить побольше воздуха, и волны касаются их ботинок. Пять тысяч двести шесть, никому не нужные точные подсчеты.

- Мусор, - добавляет Юрий так, что ясно, сплюнул бы, если бы мог. - Захламляют орбиту, скоро втиснуться будет негде, а всем плевать, только нам же на них любоваться.

Юрий приближается к ним, тоже заглядывая в иллюминатор. Алан фыркает вместо того, чтобы разозлиться, и толкает его рукой в плечо - еле касаясь перчаткой скафандра, бесконечно медленно в невесомости.

- Ничего, вот отправим Джейка - и уберем тут всё. Верно, Джейк?

Алан пытается взъерошить его волосы, как делал обычно, и Джейк слышит, как перчатка костюма трет над его головой прозрачный шлем. Джейк только пожимает плечами, он не видит большой разницы между спутниками и Землей.

Космонавты странно на неё смотрят. Они смотрят на неё весь полет, и Джейк смотрит вместе с ними, пытаясь увидеть тоже - то, что видят они. У него не получается даже несколько часов спустя.

- Что мы делаем здесь, а? - наконец, спрашивает Юрий тихо.

Алан не отвечает ему и отводит взгляд. Они говорят о чем-то, понятном им двоим и не понятном Джейку.

- Когда-то древние мечтали жить на Марсе. Они отправляли туда роботов - какие-то подобия Разума, летали сами, построили несколько станций, - говорит Юрий, объяснением или воспоминанием, и Джейк никогда не слышал его таким. - Не помню, почему мы отказались от этой идеи. Не помнишь, а?

Голос Юрия не резкий, только растерянный, и Алан вздыхает, качая головой, и хлопает его по плечу - плавным движением перчатки. Юрий не отстраняется и не скидывает его руку, они остается лежать на плече.

- Сперва нужно отправить Джейка. Нужно, чтобы он справился. Потом посмотрим, как дела на МКС.

- Почему на МКС? Мы куда приспособленнее к космосу, чем он. Почему не колонию на Марсе?

Алан снова смеётся, запрокидывая голову, открыто, но это не обидный смех.

- Почему не дальше? - спрашивает он вместо ответа.

- Дальше, - соглашается Юрий эхом.

Джейк считает до посадки минуты.

Он насмотрится на космос до тошноты.

II. ДЖЕЙК - 10

10.

Разум предупреждает её, что пришло время Амуна, ровно за неделю, как и положено по инструкции. Амун тоже знает об этом и, за завтраком, они встречаются глазами, но не обсуждают. Вкусы одинаковы на любой станции, космодром не исключение, но, если дома Разум почти всегда делал для Ремидос фиолетовый напиток, здесь он выдает ей желтые, кислые вкусы.

Она держит их во рту старательно, соглашаясь с его выбором - от кислоты вяжет небо и сковывает язык. Так бы она и хотела. С каждым днем, приближающим их к запуску космической капсулы, команда становится тише. Даже Алан молчит, и Джейк сидит за их столом изменившийся, не смотрящий на вкусы.

Жан придвигает ему красно-оранжевый кубик, тот кивает и кладет его в рот - безразлично.

- Тренировка была успешна? - он спрашивает.

Спрашивает впервые после пробного запуска, словно что-то неловкое, непоправимое; неизбежное. Никто, кроме него, не спросил, и, вместо Алана, говорит Юрий.

- Да, всё по плану, без осложнений. Перегрузки он выдерживает.

Джейк вернулся - уже достаточным ответом. Больше они не обсуждают полет.

Амун смотрит на Ремидос, не произнося ни слова, и его тяжелый, черный взгляд выпивает весь кислый вкус с её губ. Медотсек космодрома, его приборы неотличимы от таких же на станции, только меньше стол, всего одна капсула регенерации, и, что важнее - нет хранилища органов. На космодроме нет биолога, здесь оно ни к чему, и космонавты связываются со станциями для замены. До отправки прибора в космос остается совсем мало времени, важнейшее дело их жизни, последние тысячи лет. Шестнадцать тысяч сто две попытки.

Это её проект. Дело Ремидос - решить, и Амуна веселит её выбор.

- Мы должны будем вернуться на станцию, - произносит тяжело Ремидос. - Амуну нужна замена органа.

Жан помнит о каждом из членов команды, помнит полосы на запястьях Зэмбы, он не выглядит удивленным, когда говорит:

- Почти на месяц раньше срока.

Ремидос опускает глаза, признавая - но это не самая срочная из их проблем.

- Я могу связаться с другими биологами, - сбивчато она предлагает. - Обычная плановая замена, ничего особенного. Может, Минако сможет принять его или Нат.

Амун не говорит ничего.

- Летите, - решает Жан.

С ним Ремидос не спорит.

Джейк - важнейшее их дело, и Ремидос проводит последнюю неделю с Джейком, в медотсеке. Она проверяет каждую мыслимую его часть, словно знание может предотвратить поломку или отменить запуск. Она - уже - сделала всё, что могла, и каждый пробег сканера нужнее ей, чем прибору. Манипуляторы строят леса железных прутьев вокруг ракеты, поднимая космическую капсулу. С каждым днём она всё выше и, к концу недели, взлетит - выше ракеты, оттолкнувшей её, дальше - туда, где больше не удержит гравитация. Космос бесконечен.

***

Они прибывают на станцию вечером последнего дня, когда истекает время.

Других членов команды они не предупреждают о своем возвращении - не находится случая, и шаттл открывается в тишине, без приветствий. Свет плавно включается, опознав людей - включается в комнате с шаттлами, включается, когда они идут по коридорам, включается в медотсеке - словно они единственные люди на станции, и она странно темна и безжизненна без прибора.

Ремидос некогда думать об этом, в медотсек они вбегают, и глаза Амуна ярко, возбужденно горят. Даже манипуляторы не ждут их. Она подумает позже.

Амун странно, безумно смеется в тишине, запрокидывая голову - без повода, на ходу расстегивая костюм. Молния расходится в его пальцах, раздвигая метаткань, открывая корпус человеческого тела, и от этого зрелища Ремидос отчего-то неловко. Джейк выглядит иначе, у него везде - плоть. Амун откидывается, сам ложась на белый стол медотсека, и разводит в стороны руки - с улыбкой.

- Меняй, - говорит он вкрадчиво.

Ремидос провела тысячи таких операций - любой биолог провел - и, всё же, она старается на него не смотреть.

- Сердце, - говорит она, не вопросом, но ей нужно формальное подтверждение.

Разрешением. Разум знает ответ лучше них обоих; единственный из них.

- Сердце, - Амун повторяет.

Манипуляторы должны ассистировать ей, и Ремидос напоминает, послав сигнал Разуму - но Разум ничего не забывает, и манипуляторов нет в медотсеке. Позже; и она сама подкатывает подставку к столу, находит и складывает на неё нужные инструменты. Амун наблюдает за ней, приподнявшись на локте, отстраненно и насмешливо, словно он и есть - Разум. Человек; и Ремидос игнорирует его взгляд.

Она идет в хранилище органов, чувствуя его взгляд даже позвонками спины, и замечает, как трясется её ладонь на входной панели. В хранилище прохладно, но сейчас её даже успокаивает холод, делая сосредоточеннее. Чтобы открыть вторую дверь хранилища, ей приходится приложить обе ладони.

Сердца хранятся в медицинском отсеке любой станции, готовые заменить отслужившие, но, не как другие органы, они хранятся в темноте. Ремидос при всем желании не может вспомнить, сколько сердец осталось на их станции - знание ускользает, ненужное и незначительное; Разум подумает об этом, и ей надо спешить. Они светятся со своих полок, даже обернутые метатканью, и Ремидос аккуратно берет одно, подходящее по размеру.

Сердце - тяжелая сфера золота и пластика, кто как ни биолог знает, как оно выглядит. Ремидос должна была - видела - их уже тысячи раз, но ей странно в руках его ощущение, трепетно, до щекотки пронизывая кончики пальцев. Кажется - нелепым воображением - что даже не включенное еще сердце тепло и тихо, ритмично бьется, как не должно сердце человека. Назад Ремидос идет медленно, бережно держа его в ладонях.

Манипуляторов нет, даже когда она возвращается - хотя времени более чем достаточно, чтобы Разум подал сигнал. Ремидос кладет сердце на специальную подставку и снова зовет их сама, приложив к виску палец, но никто не приходит.

- Не бойся, - Амун говорит ей.

- Я не боюсь, - она отвечает.

Ремидос сама выбирает иглу, хотя её встроенный сканер подбирает нужный размер хуже, чем манипуляторы Разума. Ей приходится отдельно запросить Разум рассчитать нужную дозу и набрать её в шприц - многие тысячи лет она вручную не делала этого, и заставляет не дрожать руки. Взгляд Амуна мешает больше, чем пропавшая привычка, но она всё-таки вводит - пусть со второго раза - выключающую тело жидкость в его руку, в органическую часть с внутренней стороны локтя. Сильнее, чем просто отключение чувствительности.

Он улыбается шире, когда игла протыкает кожу, и Ремидос вспоминает разрезанную плоть Джейка на этом столе. Его твердые, сломанные трубки, мясо, целиком забивающее его ноги, жидкую органику, заливающую её руки и белый стол, и ей снова становится хуже.

- Нет, ты боишься, - произносит Амун удовлетворенно.

Наркоз действует не сразу, и ей приходится ждать, пока он закроет глаза и Разум подтвердит полное отключение. Даже во сне с его губ не сходит улыбка, и Ремидос отворачивает его голову, чтобы не видеть.

Любой орган Разум может заменить сам, специальным сочетанием клавиш на капсуле регенерации - если задать нужную программу и положить орган в правильный отсек. Любой, кроме этого, самого важного, он и есть жизнь. Чтобы оживить, нужно касание человека - подарок древних, венец творения, всё для людей создано в этом мире, и даже Разум бессилен в вопросах жизни. Стол в медотсеке стоит именно для этой, единственной операции.

Амун выключается, и Ремидос стоит некоторое время после, просто смотря на него. Она слишком привыкла к органике, и вид человеческого тела успокаивает, одновременно привычный и новый. Словно это первая её операция. Ремидос берет в руки скальпель - манипуляторы не необходимы - и ведет острием по его груди.

Грудь человека раскрывается от правильного касания, расходясь в стороны заложенным механизмом - без слизи, жидкости и грязи. Ремидос прикрывает глаза, замирая от облегчения - перед ней внутренности человека, ровно работающие механизмы, провода и пластиковые трубки, гаснущее сердце. Она почти ожидала увидеть там плоть.

Изъяв отслужившее сердце - оно со щелчками отстегивается от креплений - Ремидос откладывает его и снимает метаткань с нового. Лишь в руках биолога сердце оживает, полностью включаясь - распознавая людское касание. Оно сияет ярко, как звезда, и Ремидос вспоминает кабинет Амуна, превращенный в ночное небо.

Ей легко топить звезду в его груди. Новое сердце пристегивается, идеально входя по размеру, и подсоединяется к трубочкам тела. Ремидос держит на нём руки несколько минут, включая окончательно, и закрывает тело. Она покрывает разрез гелем, и он начинает срастаться. Амун проведет ночь в капсуле регенерации, и к утру от разреза не останется и следа.

Золотой свет гаснет, затаиваясь в внутри, и Ремидос устало вытирает руки.

Джейку никогда не стать человеком именно поэтому, что бы ни делал Жан.

***

На улице слишком ветрено для органики, серое ровное поле вместо сада, и Джейк больше не гуляет снаружи. Он садится в коридоре, у больших, от пола до потолка, окон, и смотрит на взлетную площадку. Он ждет своей очереди, наблюдая за работой манипуляторов, и часто Жан ждет с ним. Он скучает по их разговорам, но уже знает - точнейшими из расчетов - что не успеет наговориться впрок.

- Что будет, если сердце разрядится? - Джейк спрашивает. - Кончится заряд, уран, что угодно, что там внутри сердец?

Это наивный вопрос, какие Жан любит, и он улыбается, вспоминая его маленьким. Не физически - на космодроме Джейк вырос на десятки лет.

- Сердце не может разрядиться, - поясняет Жан мягко. - Разум же следит за нами. Если где-то будет перерасход - он просто назначит замену пораньше, вот и всё.

Джейку недостаточно этого он ответа, он хочет спросить еще, но не знает, что именно спрашивать.

Ему кажется, он видит реактор сквозь слой кожи, мышц и экзоскелет, чувствует напряжение сердца - непрерывный насос без пульсации, золотое сияние, видит всё, до самого крошечного атома и как распадается тот, погибая. Энергию настоящей жизни. Он помнит, как шаттл ожил под его касанием, загораясь, помнит свечение сердец.

- Они скоро вернутся?

- Зачем? - Жан отвечает вопросом.

Лучшим из возможных ответов; Джейк понимает и садится ближе.

Он тоже - с новым, открывшимся чувством отчаяния - скучает по их разговорам.

Джейк становится лучшим прибором и учится чувствовать темную материю острей.

II. ДЖЕЙК - 11

11.

Леса железных прутьев почти достигают вершины ракеты и присасываются к её боку; космическая капсула замирает у основания, готовясь ползти вверх. Джейк несколько дней подряд следит за их движением - неспешным и всё равно слишком быстрым для его несовершенного взгляда; неотвратимым. Космонавты завершают последние приготовления, тестируют капсулу и его маршрут, и им не до уже проверенного сотни раз прибора. Жан часто на связи с другими станциями и группами - каждая хочет знать, как дела у надежды Земли, и отвечать теперь его работа. Потому Джейк может следить за ракетой, не отрываясь.

Он видит огромных, черно-белых животных с трепещущими сердцами, когда спит.

- Я приду к тебе завтра, - говорит ему Жан каждый день, проходя мимо.

Жан ни разу еще не лгал ему, и Джейк готовится к их разговору, наблюдая за тем, как капсула ползет выше. Манипуляторов всего пятеро, и все они суетятся на улице, укрепляя конструкцию и вытягивая тросы. Он должен сделать что-то запретное, важное перед отлетом, но что именно - долго не может понять. Он дожидается, пока Жан приходит к нему, оторвавшись от дел - все, даже важные, можно будет сделать позже; нет ничего важнее.

Жан подходит и стоит, не решаясь - словно могут быть не рады ему - разглядывая ракету через огромное, во всю стену, окно, и медленно садится на пол рядом. В отличие от органики, он не чувствует холод. Джейк перебирается совсем близко, не отрывая взгляд от капсулы за окном, и говорит, вытягиваясь к его уху - так, что даже человеческий слух с трудом расслышит на максимальной громкости.

- Я должен рассказать тебе, - он говорит.

Это секрет, но есть вещи важнее секретов.

- Там, за садом, если пройти далеко, так далеко, что уже нет дорожек, где деревья дикие, с огромными колючими ветвями. Там есть огромное здание, оно шумит, и внутри него стоят животные. Огромные животные, так много их, и огромная штука, вроде манипулятора, она...

- Я знаю, - обрывает его Жан, не вынуждая договаривать.

- Ты знаешь?

Джейк отстраняется от него рывком, и тайны вдруг перестают быть тайнами. Жан выглядит опечаленным его знанием, но спрашивает мягко.

- Откуда знаешь ты?

- Мне показал Амун.

Жан кивает - своим догадкам, и касается рукой плеча Джейка, сжимая. Он разделяет его удивление, его любопытство, его растерянность - но не дает ответов без вопросов; и Джейк спрашивает:

- Что, все в команде знают об этом?

- Нет. И не должны узнать. Это секрет.

- Но что это? Почему они там? Что происходит с ними?

- Этого я не знаю, - признается Жан, и кажется удивительным, что он не знает чего-то. - Но уверен, Разум не стал бы держать их там без нужды. Мы разберемся, зачем.

Потом. Джейк не узнает.

- Почему ты не можешь просто спросить его? Заставить рассказать? Просто пойти и выпустить их?

- Всё не так просто.

Не узнает никогда, но то, что гложет его - важнее обычного любопытства, важное, как темная материя, рвущая изнутри людей. Он снова наклоняется ближе к Жану, но не шепчет, напротив - срываясь, почти кричит.

- Ты видел, что происходит с ними?

- Я видел.

Жан знает, чего он боится. Жан говорит:

- С тобой так не будет.

И Джейк замирает, веря его словам. Он выдыхает, обнимая себя руками и сжимаясь на полу у окна. Серое, ровное полотно взлетной площадки тянется от него и теряется во влажной дымке. Жан кладет руку на его сгорбленную спину и гладит всем возможным теплом.

- Ты спешишь, - говорит Жан, успокаивая их обоих. - Еще есть время.

Джейк качает головой, и он уже чувствует больше.

- Времени нет.

***

Жан приходит за ним лишь вечером последнего дня - словно есть что-то смешное и постыдное в его интересе; привязанность. Джейк не понимает, к чему это должно быть таким сложным. Солнце уже садится, окрашивая ракету оранжево-алым, горящим светом - как когда они прилетели на космодром, и ракета успела измениться. Космическая капсула уже надежно присоединена к её боку, готовая оттолкнуться и улететь дальше, туда, куда не дотянется гравитация Земли. Манипуляторы разбирают и утягивают последние прутья лесов и балки, медленно двигаясь по широкому пространству взлетной полосы. Пластик окна не пропускает далекие звуки, и не слышно, но - представляется, как скрежещет металл о бетон.

Жан садится с ним рядом, не встречаясь глазами, и разговор их как никогда похож на загадочный древний ритуал; сказку. Жан тоже многое хочет знать. У него есть вопросы.

Очередь Джейка рассказывать.

- На что похож космос? - Жан спрашивает.

- Ничего особенного, - Джейк отвечает.

Разочарование прорывается в его голосе, но не передается Жану - словно это именно то, чего он и ожидал.

- А Земля?

- Как на картинках, - пожимает Джейк плечами. - Попроси Разум сделать в темноте проекцию - не отличишь.

Жан кивает словам, но напряжение скользит в его движении, в его заострившемся взгляде. Он не спрашивает, потому что - как человек - без вопросов чувствует и так. Чувствует слабо, лишь тенью того, что должен чувствовать Джейк, и не может - не хочет, не вынесет - чувствовать больше.

- Там темно, - очевидное; Жан говорит.

- Не полностью, - Джейк отвечает. - Не совсем. Там есть звезды.

Он словно пытается оправдать бескрайний космос, холодную Вселенную с разлетающимся мириадом галактик. Млечный путь вспышкой пролетает перед ними.

- Звезды гаснут.

С этим не может поспорить Джейк и вспоминает, как медленно кабинет Амуна погружается во тьму. Он помнит собачий лай.

- Завтра, - произносит Джейк, и простое слово это неподъемной тяжестью заполняет пространство.

- Завтра, - Жан признает.

II. ДЖЕЙК - 12

12.

Ремидос возвращается одна, в утро перед самым полетом.

Амуна нет с ней, но Жан не спрашивает - ничто не может пойти не так в привычной операции Разума, у него нет времени для дыр в мироздании. Он сам увидит позже. Джейк не бросается к ней, не выказывает радости, и дело в их отношениях и еще в том, что даже космонавты теперь избегают его касаться.

Заразой; они не хотят привыкать.

Ремидос встречают внутри, в коридоре, и люди пожимают ей руки. Джейк не подходит, она избегает на него смотреть, и выглядит усталой, бледной и боящейся. Джейк уже умеет замечать.

- Проверишь его? - спрашивает Алан,

Но Ремидос отрицательно качает головой.

- Я проверяла достаточно, - говорит она. - Он не станет больше готов к полету.

Джейку жаль, что Амун не вернулся. Они идут в столовую и собирались, но - не празднуют его путешествие. Стол за завтраком уставлен радугой напитков и вкусов, но никто не притрагивается к ним, кроме Юрия. Он пьет и пьет свой белый напиток. Джейку противно от вида красно-оранжевых кубиков, у него будет предостаточно любимых вкусов в космической капсуле, на всё время полета, и, он знает - он будет скучать по именно этим, опостылевшим.

Они сидят за столом так долго, как могут; пока Разум не высвечивает в воздухе напоминание. До отлета осталось два часа, им пора собираться, и манипуляторы покидают столовую с людьми и расходятся по коридорам - готовить ракету и капсулы. Они сидят еще немного, и Юрий встает первым, залпом допив стакан.

- Космос ждет, - он хмыкает.

Остальные встают в тишине. Они идут в медотсек вместо взлетной площадки, и, проходя мимо больших окон коридора, Джейк видит, как начинает оживать ракета: как загораются её сопла, наконец, настоящим пламенем, а не сиянием далекого солнца. В ней он полетит.

Он думает, его хотят просканировать еще раз, но вместо сканера Ремидос указывает ему на капсулу регенерации. Джейк не знает, что это может значить, но узнает наверняка - и просто касается бока капсулы, прося Разум открыть крышку. Капсула открывается от его ладони, как от касания человека. Давно слишком поздно менять план.

Джейк забирается в капсулу, ложится и ждет. Алан ерошит его волосы и говорит, как самую радостную весть:

- Мы решили усыпить тебя для взлета. Так легче воспримутся перегрузки, ты ничего не почувствуешь.

Юрий качает головой, словно это нелепый план, и он прав - перегрузки самое легкое в его полете. Жан сжимает его руку, наплевав на взгляды - переболев так сильно, у него мог бы выработаться иммунитет от болезни; мог бы, но не - не выпускает и говорит:

- Ты будешь спать. Разум рассчитает дозу инъекции.

Это должно звучать успокаивающе, у Джейка нет повода для страха, почти каждое утро он просыпался до этого. И, всё же, он сжимает ладонь в ответ. Игла встроена в капсулу, он видит её краем глаза - как вытягивается она из боковой панели, приближаясь к его коже. Он сжимает руку Жана сильнее - слишком слабо, чтобы сделать больно человеку, и старается не смотреть. Он видит иглу все равно и чувствует, как остро, холодно она касается виска.

- Прощай, - ему кажется, слышит он, в шуме ушей, ритмичном, как сердце органики.

Ему кажется, он слышит:

- Возвращайся.

Он даже не почувствует полета - гнета гравитации, вытягивающего кости, шума двигателя, паники и надежды, ничего, абсолютно ничего, это не первый его раз в невесомости, и из одной капсулы в другую он будет перемещен во сне и проснется в бескрайнем космосе.

Джейк сдается игле и закрывает глаза.

Ему до агонии страшно.

***

- Мне всё еще иногда кажется, что у нас не получится, - признается Ремидос виновато.

Словно они могут не справиться, что-то непоправимое, ужасное случится с ними, и даже Разум не в силах помочь, словно на грани гибели каждый человек на Земле, и их последняя надежда взмывает в небо, уже опоздав. Жан улыбается её словам, берет в свою её руку и сжимает так крепко, что, кажется, пластик её скелета скрипит. Он спрашивает:

- Только иногда?

Это теплое касание. Оно не греет, ветер забирается под кожу, рвет волосы, вцепляется в глаза.

Ремидос поднимает взгляд в небо и следит за стремительно светлеющей звездой ракеты.

- Ты все еще чувствуешь её?

Ремидос спрашивает о тёмной материи, и Жан отвечает:

- Ярко, как никогда.

III. ТЬМА - 1

1.

Когда он просыпается, космос простирается перед ним, насколько хватает взгляда.

Джейку нужно некоторое время, чтобы сфокусироваться - как после долгого, трудного сна. Он видит иллюминатор, окружающий полную звезд темноту, и стены его капсулы. Он не был внутри неё очень долго, был лишь на Земле, и она странно напоминает о доме - привычными рычажками и приборами, которые ставил Дхавал. Тело его легко, надежно пристегнуто ремнями, и он тратит еще какое-то время, чтобы освободиться. Разум не высвечивает время в воздухе перед глазами, как делал раньше, и Разума тоже больше не будет с ним. Освободившись, Джейк плавно взмывает вверх, выискивая, за что уцепиться.

Шланг с питанием уже подключен к его животу, и он взмывает следом, повисая в воздухе. Он покачивается от движений, как спящий зверь или как в спокойной, стылой воде. Джейк касается места, где шланг входит в него - поверх костюма, и перчатками ничего не почувствуешь.

Джейк еще не привык к его ощущению, хотя уже знаком с ним.

Он помнит инструкцию, и, оценив данные на мониторе - вдалеке, Джейку приходится щуриться, чтобы увидеть - он начинает снимать костюм. В невесомости, без опоры, это сделать даже труднее, чем раньше, и он тратит, наверное, около часа, расстегивая все крепления. Ноги взмывают вверх, шланг питания дергается за ним, путаясь под руками, и каждая молния как борьба. Освободившись, Джейк чувствует своё тело наконец своим и долго тяжело дышит, отдыхая. Костюм плывет в воздухе, как еще один пассажир, и упирается в стену капсулы, сминаясь. Поймать его можно позже.

Джейк никогда не был в далеком космосе. Никто не был.

Он делает стену капсулы прозрачными, выпуская космос из рамок иллюминаторов, и чувствует старательно - как звезды и пустота окружают его. Где-то в них кроется тёмная материя, о которой говорили люди, и каждое его ощущение важно. Он видит Землю, присматриваясь - куда меньше, чем когда они с космонавтами смотрели на неё с орбиты, и вдруг понимает, о чем они говорили. Она кажется красивой.

Разум не ответит, никогда не отвечал даже на Земле, но Джейк всё же говорит в пустоту капсулы:

- Мы летим.

Космос полностью заполняет обзорную стену, но Джейк отворачивается - еще успеет насмотреться - и плывет к аппаратам, отталкиваясь от кресла. Система жизнеобеспечения работает сама, как и навигации, защиты, об этом подумали лучшие инженеры Земли. У Джейка свои инструкции. Он должен связаться со станцией - его миссия, передать каждое своё ощущение, и здесь, в космосе, его великая цель почему-то выглядит незначительной, голубая точка Земли прекрасной; не более, чем другие сотни окружающих блесков.

- Мы, - повторяет он задумчиво, вспоминая правильные сочетания кнопок. Слово похоже, но неверно, и верное вертится на языке, поправляя. - Я.Я лечу.

Джейк знает одиночество - он сидел один в саду, между корней своего дерева, был один в строящейся космической капсуле, один питался и ложился спать, и никогда люди не были от него дальше, чем за стенами станции. За всю свою короткую для человека жизнь Джейк никогда не был настолько один.

Он вздыхает, и созданный в капсуле воздух лишь немного кислее привычного.

Джейк добирается до аппарата связи и включает передачу привычным сочетанием кнопок - натренирован до автоматизма. Его датчики встроены в трубку питания, и теперь на станции начнут получать данные - об органике и - о более важном. Он должен чувствовать изо всех сил.

Джейк возвращается в кресло, в котором проснулся - оно одно здесь, стоящее прямо посреди капсулы. С него можно видеть и космос, и мониторы, но он притягивает к себе микрофон и ждет сеанса связи. Он вспоминает голос Амуна, воркующе, насмешливо шепчущий: "наконец".

Изображение уже слишком тяжело для его расстояния, даже не устанавливали камеры,

Но голос он может слышать.

***

Как и просил Разум Жан - на станции трещит каждый динамик, когда Джейк, наконец, выходит на связь. Сигнал от космической капсулы еще четкий - они могут отслеживать состояние, местоположение, она движется по верному маршруту, в норме все показатели; могут видеть основные параметры органики прибора - в норме и они, но, всё же - он не отвечал несколько долгих дней. Короткая вспышка в сравнении с веками.

Жан в саду, когда раздается сигнал, и манипулятор спешит к нему по дорожке, переливаясь всеми своими сигнальными лампами. Жан понимает, едва увидев его, и бросается к станции, отталкивая манипулятор. Он бежит, как не должны бегать люди, и Разум едва успевает открывать перед ним двери. Он прибегает к уже начавшемуся сеансу связи.

Команда сидит в столовой, за большим столом, и стол настолько пуст, что лишен даже голограмм, не то что предметов и вкусов. К сигналу подключены все другие исследовательские группы, каждый человек, думающий и дышащий; среди отображенных на боковых мониторах лиц Жан видит и космонавтов. Алан не улыбается.

Ждали только его; Жан кивает, восстанавливая дыхание, и садится на своё место.

Экраны связи повернуты к людям, но они полны лишь ровной тьмой. Они больше его не увидят.

Будет лишь голос, и Разум включает звук из каждого динамика, заполняя им комнату - лишь звуком, напротив, отсутствием присутствия. Джейк говорит что-то первым, и Жан не разбирает слов, но узнает его искаженный передачей, прерывающийся, сбивчатый голос за тысячи километров от Земли.

- На связи? - Жан спрашивает, когда сигнал нормализируется, и из звука пропадают шумы.

- Да. Передатчики включены. Полет проходит по плану.

Многие из находящихся на связи не сдерживают облегченного вздоха, но Жан не оборачивается посмотреть. Они слушают Джейка, но на него - смотрят. Дхавал даже приподнимается на стуле от волнения, и спрашивает, забыв про официальность:

- Ты только очнулся? Проспал несколько дней!

- Судя по местоположению, я проспал дня на два дольше плана. Земля меньше. Не могу сказать точнее, Разума нет.

Лучше не напоминать лишний раз, что Разума может не быть - Джейк не силен в коммуникации с другими группами, Зэмба есть для этого, и Зэмба поджимает губы. Команда понимает, и ему не дают рассказать о Разуме больше.

- Наркоз подействовал явно сильнее, чем мы думали. В порядке ощущения? - Ремидос перехватывает, то и дело поглядывая на показатели органики.

Она обеспокоена больше, чем следует, и Джейк крепкий - крепче любого металла; в это Жан хочет верить. Показатели в норме, легкие отклонения естественны для волнения. Жан позволяет команде задавать вопросы, и слушает звук его голоса.

- Вроде бы да, - протягивает Джейк.

Заминку с ответом можно списать на растерянность, неполадки связи, последствия долгого сна. Дхавал не унимается, и хочет знать каждую, даже самую мелкую деталь.

- Как капсула, удобно? Приборы надежно прикреплены, не взлетают?

Слышен какой-то шорох, словно Джейк проверяет ближайшие приборы, и Жан вспоминает пространство капсулы, где может быть он. В кресле, наверное, ровно посередине.

- Всё крепко, - в итоге, Джейк заключает.

- Что выдают системы жизнеобеспечения? - присоединяется Касим.

Он хорошо потрудился, чтобы компактно уместить и генератор кислорода, и запас необходимых веществ, и питание, и вкусы, и передатчики. В капсуле комфортно - как только может быть комфортно в небольшом замкнутом пространстве одному, за многие миллионы километров от дома.

- Я функционирую. Показания органики в пределах нормы. Шланг питания закреплен надежно.

У Чи тоже есть свой интерес, он едва дает Джейку договорить, перебивая:

- Обшивка не повреждена? Ни с чем не столкнулся?

- Я слышал какие-то мелкие камни. Но обшивка в норме, повреждений нет.

Члены других команд тоже могут спросить, но они предпочитают слушать, как предпочитали не связываться с прибором и раньше. Он специфичен - был, есть, будет, дышащая органика в столь похожем на людское теле; оказавшись близко, легко забыть о его различиях. Следующим задает вопрос Юрий, и Жан никак не привыкнет его слышать.

- Ты видишь Землю? - Юрий спрашивает. - Какая она оттуда?

- Вы были правы, - отвечает Джейк, и в голосе его, даже на расстоянии, в помехах, чувствуется улыбка. - Она красивая.

Юрий хмыкает - редкое зрелище, качает головой, и он уже знает почти всё, что хотел бы. "Тот самый" вопрос задает Амун - тот, что волнует каждого в этой комнате, каждого человека на Земле, то, зачем были тысячи попыток, создан прибор, запущена капсула, самое главное. Он спрашивает:

- Что ты чувствуешь?

В ответ Джейк молчит, молчит долго, и Зэмба даже проверяет через Разум, не прервалась ли связь. Джейку нужно подумать как следует, он старательный прибор и выдает честные результаты.

- Она здесь, - говорит он неуверенно, наконец.

Слишком пространный и в то же время слишком понятный, пугающий их ответ.

Важнее обшивки капсулы, систем обеспечения, важнее даже курса.

- Включи отправку данных, - коротко Жан приказывает.

- Сейчас.

Данные пересылаются небыстро, но никто больше не задает ненужных вопросов. Тёмная материя напоминает о себе властно и - через далекий их, органический прибор - каждый будто чувствует её острей. Они должны понять, как с ней справляться.

Молчание становится тягучим и неловким.

- Без гравитации неудобно, - сознается Джейк расстроено.

Алан смеётся, наконец - отпустившим напряжением, и говорит ему - в связь через связь:

- Привыкнешь.

***

Джейк многие дни проводил в этой капсуле - на станции, на Земле, и, в космосе, с включенными механизмами, аппаратами, она кажется очнувшейся, по-волшебному новой; знакомой и другой. Он исследует её заново, учась двигаться без Земли. Гравитация больше не держит его, и он долетает и касается потолка - как хотел когда-то, раскрытыми ладонями. Докуда достает шланг питания - Джейк может дотянуться почти до любого места в капсуле, кроме самых дальних уголков.

Он снова пробегается пальцами по всем рычажкам и переключателям приборной панели - их ужасно мало по сравнению с комнатой управления на космодроме и всё же больше, чем в ракете, что оттолкнула его от Земли. Космический костюм он разместил в специальном шкафу, но без гравитации он то и дело взмывает и толкает изнутри стенки, пытаясь выбраться. Если Джейку будет совсем тоскливо, он может стать его другом.

Генератор кислорода заполняют растения - закрытые прозрачным пластиком в замкнутую систему, их нельзя тронуть, но можно смотреть, и Джейк смотрит.

Аппарат со вкусами размещен рядом с запасом питания. Вкусы он выдает только самые тонкие и только нескольких видов, но, зато он работает от механического нажатия кнопок и выдает их Джейку по желанию, не как на станции. На станции Разум решает, какие им нужны вкусы и когда пора отдыхать. Джейк выбирает ярко-зеленый вкус, кладет под язык, но не чувствует радости, только сладость. Вторым он берет красно-оранжевый, тот, который успел опротиветь ему на космодроме - и второй вкус уже приносит облегчение.

Он прикрывает глаза, расслабляясь, ощущая вкус, и чувствует, как напряжение покидает тело.

Открывая глаза, он видит капсулу иначе - спокойнее и смиреннее. Она наполнена так же, как раньше, на станции, кроме одной небольшой детали. За краем аппарата вкусов Джейк замечает белое пятно, которого не должно быть там, касается и медленно вытягивает бумагу. Это небольшая, плотная картинка, легко умещающая на ладони. На картинке он видит сад, своё любимое дерево, и пасмурное, сероватое небо.

"Жан" - понимает он теплом.

III. ТЬМА - 2

2.

Ремидос никогда не любила долгие прогулки в саду, но начинает понимать, что в них находит Жан. Снаружи, вне стен станции, ты один, в огромном пространстве больше своего кабинета.

Она выходит в сад и медленно идет по дорожкам, не сразу понимая, что ищет там - но воспоминания приходят, направляя раньше осознания. Здесь ходил Джейк, лучший из её проектов, единственный успешный на Земле. Ремидос редко бывала с ним, но даже она знает, где он предпочитал свернуть, на какие деревья оглянуться, знает, где тот покрытой травой холм, на котором он любил лежать. Трава уже не примята, и воспоминания о приборе кажутся фальшью, шуткой Разума.

Это не так.

Ремидос гонит мысли и идет быстрее, уже зная, зачем пришла. Чтобы дойти, ей тоже приходится пройти по траве. Она разглядывает дерево, которое так любил Джейк, и видит в нём дуб с раскинувшимися корнями. Она не помнит его ростком, и, значит, он действительно древний. Она подходит к нему, прикладывает к коре ладонь и пытается понять - что особенного в нём, в этой органике, в этой жизни. Что-то тревожит её, но Ремидос никак не догадается, что именно. Вопрос остается зудом на краю сознания, не болезненным, но не отпускающим.

Зэмба рассказывал, с запуском прибора люди стали чувствовать темную материю сильней.

Ремидос трет белые полосы на своих запястьях - их стало больше, они покрывают почти всю кожу; у многих теперь так - и - кожу нужно просто восстановить внепланово. Легкая задача для биолога, но Ремидос никак не находит времени, хотя больше у неё нет важных дел.

- Что ты делаешь здесь? - слышит она за спиной голос Амуна.

Амун спрашивает легко, словно просто проходил мимо, словно нет ничего естественнее для него, чем оказываться рядом в такие моменты. Всем своим человеческим слухом - Ремидос не слышала его шагов. Она оборачивается, но не хочет отвечать, не хочет разговаривать вообще, и глаза его всё того же, беспросветного черного цвета.

- Понимаю его, - она говорит.

Амун хмыкает, подходит и опускается на землю у раскинувшихся корней.

Невольно - Ремидос садится рядом.

- И как твои успехи?

- Он любил сидеть здесь, - она отвечает, и это не самый худший ответ.

- Верно, - соглашается Амун, насмешливо, словно она наконец начала понимать очевиднейшие из вещей. - Что еще он любил?

- Жана, - произносит Ремидос, не задумываясь.

На это Амун кивает тоже, и Ремидос приходится продолжать. Она помнит больше, чем думала, чем хотела бы:

- Красно-оранжевый и зеленый вкусы. Разбирать аппаратуру в лаборатории Дхавала.

- Верно.

- Сидеть в космической капсуле. Сидеть с людьми, за завтраком.

- Особенно, когда был маленьким, - Амун добавляет.

- Да. Быть похожим на человека. Людей.

Не только людей, и Ремидос вспоминает.

- Собаку.

Амун кивает, ждет, и Ремидос говорит, хмурясь.

- Лежать на траве.

Она ложится на землю и спиной чувствует её прохладу. Амуну недостаточно, он наклоняется над ней и смотрит сверху вниз, загораживая небо и ветви дерева. Ремидос не по себе от его близости, и она садится, отстраняя его. Приходится надавить на его грудь, сам он не двигается.

- Еще что-нибудь?

Он ждет одного, определенного ответа - ответа, который она не может произнести, не может даже понять.

Разум сигнализирует на их запястьях одновременно, напоминая вернуться на станцию.

Следующий сеанс связи запланирован на вечер, и каждый исследователь перегружает свои аппараты, пытаясь расшифровать уже присланные данные. Разум трещит, помогая им, и, Дхавал подметил, многие манипуляторы начинают сбиваться в простейших действиях.

Амун игнорирует сигнал и смотрит на неё; на неё только.

- Не хочешь сказать ему что-нибудь от себя? - спрашивает он то, что не спросил никто из них, даже Жан.

Ремидос сжимает губы и остается у дерева. Амун идет посмотреть.

***

Джейк мог бы получить её сообщение через несколько минут.

Он уже разобрался с прибором связи и замечает, как с расстоянием увеличивается задержка сигнала. С каждым разом говорить с Землей проще, несмотря на увеличивающееся отставание.

К четвертому сеансу данные даже первой передачи еще не расшифрованы, но уже многие из команды смеются. Разум высвечивает проекцию капсулы - просто нарисованную голограмму, не имеющую уже связи с реальностью, но, глядя на неё, проще представить.

Жан предпочел бы говорить без неё.

Джейк докладывает о том, что видит в космосе, старательно описывая каждую яркую точку, и Разум записывает его слова, чтобы потом сделать новую карту. Свет быстрее всего на свете, но, всё же - недостаточно быстр. То, что они, на Земле, видят еще живым, вдали, в глубине космоса, Джейк видит уже мертвым.

Как быстро гаснут звезды, сколько еще осталось тёмной материи - им нужно узнать.

Джейк перечисляет и внезапно сбивается, хотя не слышно помех, скорее шорох и глухой звук, похожий на удар. Чи вскидывается первым, почти вскакивая со своего места.

- Что происходит там?

- Костюм! Он натолкнулся на меня, перчаткой прямо в лицо.

Разум тут же дорисовывает костюм на проекции капсулы рядом с Джейком. Одна миниатюрная, похожая на людскую фигурка сталкивается с другой и отлетает плавно, как под толщей воды. Ему не должно быть больно.

- По инструкции ты должен убрать его в специальное отделение. Позади кресла, напротив смотровой стены, - напоминает Касим.

- Да, да. Я убрал, но там не хватает креплений. Он выбирается постоянно и летает здесь.

- Мешает?

- Да. Но с ним забавнее.

Космос не места для развлечений, но Жан странно рад это слышать. Он кивает, разрешая нарушение инструкции, и голограмма костюма летает вокруг Джейка на проекции, как одно из морских животных, нарезая круги.

- Но с капсулой и обшивкой всё в порядке? - не унимается Чи.

Дхавал разделяет его интерес.

- Да, всё в норме.

Пока данные передаются от космической капсулы приборам на Земле - они могут говорить.

У них должны быть самые важные разговоры.

- Сильно отличается то, что ты видишь, от карт Разума? - спрашивает Гонзало.

Джейк отвечает неуверенно, и голограмма слишком мала и груба для выражения лица, но Жан может представить, как морщится его лоб, как залегают у глаз напряженные складки.

- Сложно сказать. Иногда не хватает нескольких планет или звезд вокруг, иногда, наоборот, на пару больше. Но в целом, похоже на карты. Я узнаю местность.

- Во всяком случае, считаешь, что узнаешь, - уточняет Амун, снисходительно.

На самом деле, он может быть на многие километры от курса, когда откажет навигация, среди похожих звезд; легко обмануть несовершенный органический взгляд, легко даже взгляд человека. Джейк признает:

- Я считаю.

Разум сигнализирует о завершении передачи данных и выключает голограмму. Расход энергии капсулы рассчитан, не стоит поддерживать связь с Землей больше необходимого. К сигналу связи подключено гораздо меньше других станций, чем в первый раз - к словам люди утрачивают интерес, концентрируясь на анализе данных. Они перестают присоединяться постепенно, и к четвертому остается около трети. Конечно, среди них космонавты.

Сеанс заканчивается, отключаются другие станции, расходятся члены команды. Жан ждет, пока они уйдут, тихо, выключив звук, но не выключая связь. Разум ему позволяет. Когда в комнате не остается никого больше, Жан включает звук снова.

- Как ты? - он спрашивает тихо.

Джейк его слышит.

- Я думал, сеанс закончен, - отзывается он удивленно.

Жан улыбается, самому простому за последние дни ответу.

- У меня есть небольшие привилегии, - он говорит.

Джейк думает перед тем, как ответить. Он то ли привык к своему новому дому поразительно быстро, то ли забывает, как было раньше, то ли всё различно настолько, что не находится слов, чтобы объяснить.

- Я в космосе, - отвечает Джейк.

Жан в курсе, еще бы, и он улыбается снова - он улыбается, Джейк знает.

- Здесь не холодно, - продолжает он рассудительно. - Не нужно специально питаться, не нужно думать об органике, шланг со всем справляется. Вкусы могу брать любые, но почему-то не хочется.

Жан слушает его, не спрашивая и не перебивая.

- Без Разума непривычно. Без людей непривычно.

Жан не знает, о чём спросить или что ему ответить. Все известно еще до того, как был создан прибор.

- Я смотрю на сад, когда скучно. Спасибо.

Жан не может просто слушать. Он говорит жестко, потому что должен сказать:

- Это только отсрочка. Не знаю, на сколько хватит мощности приборов, но двусторонняя связь потеряется.

Джейк не хочет об этом думать.

- Я знаю, - отвечает он.

III. ТЬМА - 3

3.

Джейк перестает узнавать окрестности, хотя успел наизусть выучить всё, что должен увидеть во время полета. Это естественно - Амун объяснял ему - с Земли видно лишь прошлое, свет, отправленный несколько сотен лет назад, и, достигнув звезд, можно увидеть их погасшими. Он видит редкие новые, незнакомые звезды. Чуждое, неизвестное - Джейк был уверен, что еще долго будет видеть знакомые места.

- Привет, - говорит он незнакомым звездам, вставая.

Он не желает им доброго утра или доброй ночи, понимая абсурдность формулировки, но ему нравится иногда разговаривать с ними или с костюмом. Ложась спать, Джейк укладывает костюм в шкаф, и в последнее время тот даже примерно лежит, не выбираясь, пока Джейк не проснется. Остается договориться со сферой для головы, но, Джейк уверен, и с ней они поладят со временем.

Выбора у них нет.

Первое, что Джейк обычно делает, проснувшись - включает прозрачность смотровой стены; как и положено по инструкции, оценивает положение визуально. У него больше нет капсулы для сна, Разум не напоминает, когда нужно ложиться и когда встать. Кровать его - подвешенный к покатому потолку мешок-гамак, в который Джейк забирается и застегивается, чтобы не вылететь наружу. В первые дни он не мог сомкнуть глаз, но привыкает, со временем.

У него нет утра, но чувствует он себя, как никогда на станции, отдохнувшим.

Джейк учится ловко выпутываться из мешка, просыпаясь, запоминает, за что можно зацепиться, а от чего оттолкнуться в капсуле, и с каждым днем его быт проще. Новые звезды приветливы.

- И тебе привет, - за них, он отвечает.

Помня традиции людей, Джейк завтракает. Ему больше нет нужды утруждать себя, подключаясь к трубке с питанием или извергая отходы - шлаг в животе делает и то, и другое, и Джейк может наслаждаться только вкусами, как делали люди. Он не чувствует особенного наслаждения, но всегда теперь выбирает красно-оранжевый и никакой кроме.

Между сном и сном его действия одинаковы, будут одинаковы до конца.

Это его не пугает.

Ложась спать, Джейк делает смотровую стену непрозрачной - глупой иллюзией станции. Все капсулы для сна находятся вместе в спальне, он засыпает один, и никто не напоминает ему о времени. Он может быть одинок бесконечно.

Несколько раз ему кажется, он видит предмет, пролетевший совсем рядом, у прозрачной обшивки капсулы, но не успевает его разглядеть. Он исчезает быстрее, чем Джейк успевает обернуться. Это могут быть мелкие метеориты, звездный песок, отскакивающий от обшивки капсулы, игра отражения света, просто игра - Амун говорил, порой воображение способно на причудливые вещи.

Раз в несколько "дней" - промежутков между сном и сном - Джейк выходит на связь. В прибор передачи встроен простейший таймер, и он напоминает Джейку о сеансах - в капсуле нет ни Разума, ни часов, ни солнца, чтобы различать дни.

В один из "дней" Джейк пытается связаться с Землей по предусмотренному расписанию, поворачивает нужные рычажки, жмет кнопки и слышит трескучий звук помех. Сквозь них с трудом пробиваются голоса и обрывки слов, но чьи - Джейк различить не может.

Это должно было произойти.

Джейк не боится, он пробует еще несколько раз - знакомой наизусть инструкцией - оставляет связь включенной и отлетает в сторону. Помехи или станут слабее, или через какое-то время связь отключится сама, до более удобного случая.

Прибор передач мерно щелкает, отсылая данные, и шланг у живота Джейка нагревается от усердия. Прибор передач не отключится никогда.

Шланга хватает - почти - на всю капсулу, и он может быть совсем близко, но не может дотянуться и коснуться прозрачной стены. Так, что даже если вытянуть руку изо всех сил, до ломоты, пальцы не почувствуют преграду и, кажется - вовсе нет никакой стены между ним и бескрайним космосом. Джейк садится в воздухе, он уже довольно ловко управляет своим телом в микрогравитации далеко от Земли. Шланг взмывает вверх, ослабившимся напряжением, и Джейк слышит щелчки передач и шорох помех.

Он вспоминает "сказки" и тех огромных, покорных зверей.

***

Амун находит её в саду, у того же дерева. Она сидит на траве, прислонившись спиной к стволу, глаза её закрыты, и дышит она глубоко и ровно, расслабившись. Ремидос похожа на спящую, не знай любой из людей - спят только в капсуле, Разум идеально рассчитывает необходимое для отдыха время. Каждому нужно многое обдумать теперь.

Сеанс связи не удался, и в ушах любого на станции до сих пор стоит шорох помех - тревожный, дерганый и ожидаемый; темная материя хватает в дороге и целиком глотает сигналы. Может, она заснет, насытившись, может, это только раздразнит её аппетит. Данные до сих не поддаются расшифровке. В ожидании следующей попытки, члены команды разошлись по станции, предпочитая одиночество обсуждению.

Дхавал часто теперь проводит время в пристройке, отведенной когда-то под космическую капсулу, словно тоскует по приборам, пластику и металлу, Чи плавит, а Гонзало - пересчитывает курс. У каждого находится заполняющее, вязкое занятие, до однообразности сглаживающее дни.

Жан закрывается в своём кабинете - он больше не гуляет в саду.

Амун приходит к ней.

- Сигнал совсем слабый, - говорит Ремидос тяжело, не открывая глаз, но Амун лишь хмыкает.

Он не пытается казаться небезразличным. Она узнает его, не глядя.

- Всё, что ты хотела сказать ему, ты могла сказать раньше.

Ремидос резко открывает глаза, вскидывая голову, и Разум на её запястье загорается опасным, красноватым светом. Амун готов спорить, что где-то на станции включается и движется в сторону сада ближайший манипулятор с успокаивающей инъекцией. Амуну нужно многое успеть прежде, чем он доберется до них.

- Я ничего не хочу ему сказать, - отвечает Ремидос зло. - Вы ведете себя с ним, как с человеком, говорите, как с человеком, как будто не видели, из какого зловонного куска органики он сделан. Плоть и слизь и ничего больше.

Амун не пугается её вспышки, он улыбается тонко, довольный результатом, хватая взгляд. Разум на её руке медленно гаснет, расслабляясь, и она первая отводит глаза.

- Ты прекрасно знаешь, почему, - он отвечает.

Амун садится к ней, ближе, скользя рукой по стволу дерева - жесткой, органической, древней коре, и близок настолько, что можно чувствовать, как касается кожи его дыхание.

Ремидос знает, чего он хочет, и не отталкивает изо всех сил, назло.

Она снова закрывает глаза и пытается вспомнить свою жизнь до прибора - напряжение, ожидание, тысячи попыток найти хоть что-то для темной материи, пытается вспомнить их спальню, выражение лица Жана, сад и разговоры, пытается - и не может, тысячелетия отступают перед парой лет, словно комок плоти изменил всё, самую суть их жизни.

Такого не может быть.

- Сигнал нужен не для того, чтобы передавать ему глупые сообщения, - говорит Ремидос. - Это он должен посылать информацию нам. Его ощущения, данные для анализа, картинки, что угодно, Разум разберется, что делать с ними. Но сигнал слабеет.

- Может, сигнал еще вернется.

- Может, темная материя уже заканчивает поглощать обшивку его корабля. Может, она так близко, что завтра доберется до нас.

- Может, - Амун не спорит. - Этого ты боишься?

Ремидос знает, не смотреть на него - наивысшая трусость, и всё же не открывает глаз.

Дыхание его настолько близко, что жжется, и в воздухе она чувствует фиолетовый запах. Он не спрашивает больше, не уходит, он ждет, ждет, ждет, спокойно, изматывающее и уверенно, как вселенная. Посмотрев, она видит лишь его черный, непроницаемый взгляд.

- Это моя миссия, - объясняет Ремидос, отчаянно и упрямо, словно это может хоть что-то объяснить.

Последняя на Земле.

III. ТЬМА - 4

4.

Они делают еще несколько попыток.

Временами голос Джейка слышен, прорывающийся сквозь треск помех и мерные звуки приемника. Слышен, но не разобрать слов, и разговоры с ним никогда не должны были иметь ценность. Передатчик - там, в миллиардах километров от Земли, намертво вживленный и в органический прибор, и в космическую капсулу - работает исправно, высылая данные своему приемнику на станции. Чтобы получить их, не нужно присутствовать лично.

Даже члены их команды перестают с нетерпением ждать сеансов связи, мониторы других станций замолкают черными экранами, и первым перестает приходить Зэмба, вторым Чи. Нет ничего удивительного в том, что Гонзало предпочитает кресло развлечений цифрам, перепроверенным тысячи раз, а Амун - свой кабинет общей комнате.

Люди и звезды интересуют Амуна больше прибора; интересовали всегда.

Однажды они просто приходят вдвоем.

Ремидос не заостряет на этом внимания, и Жан просит Разум установить связь, как и всегда раньше, словно не замечая отсутствия команды. Или в самом деле не замечая - мелочи - Ремидос больше нравится думать, что это притворство.

Они вдвоем слушают шум помех.

Без команды Жан слушает его долго, упрямо - значит, замечает, всё-таки - и Ремидос одновременно льстит и раздражает его доверие. Не оно - не так - нужно ей.

В треске слышны и мерные сигналы передачи данных. Не голос, не слова, информация, длинные и короткие волны - чистейший её вид.

Вдвоем, без команды, Жан медленно опускается на стул - впервые за все сеансы связи, тяжело и устало. Вся фигура его вдруг кажется незнакомой, ослабшей и жалкой, и Ремидос не хотела бы видеть его таким. Она садится рядом и осторожно гладит его по запястью второй - без Разума - руки.

- Всё кончено, - говорит Жан сипло.

Не ей, дальше, и Ремидос не уверена, замечает ли вообще он её касание.

- Всё не может быть кончено, - она отвечает, и сжимает руку сильней.

- Всё кончено, - повторяет Жан, и это облегчение в его голосе и горечь.

Кажется, еще немного, и он засмеется - захохочет, запрокидывая голову и давясь смехом, и это будет чужой, чудовищный смех.

- От него больше нет сигнала, - слышно в его выдохах. - И у нас нет времени на еще одну попытку.

Разум сказал это, Разум говорит с ним одним.

Ремидос хочет уйти - убежать - не видеть незнакомого человека с лицом Жана, не слышать о приборе, не знать о нём больше никогда. Запястье Жана мягкое, безвольное под её ладонью, без судорожного биения органики - совсем не как ощущается Джейк. Это Жан, правда каждое его слово. Ремидос не может поспорить, не может подобрать верных слов, но мир уверен не так - иначе - и она говорит то, что Джейк бы назвал "сказкой":

- Когда-то древние создали нас, людей, и весь мир вокруг для нашего удовольствия. Создали Разум, заботиться о нас, манипуляторы - помогать ему.

Жан кивает словам и, наконец, действительно её замечает.

- Так и было, - соглашается он.

Непонимающе, с вопросом, и вопрос - то, что уводит его от отчаянья.

Ремидос продолжает, гладя его по запястью.

- Раньше не было достатка. Не каждому древнему хватало домов, вкусов, тепла, древние спорили за ресурсы...

- "Войны", как Амун называет это. Как называют это в источниках.

- Да, но это прошло. Нам нет нужды отбирать друг у друга, хватит на каждого, нет нужды заниматься ничем, кроме того, что хотим сами.

- Мы должны были быть счастливы, - понимает Жан её мысль.

Да, Ремидос кивает, дергано, и Жан понимает её даже лучше, чем Разум.

На деле, Разум не понимает слишком многих вещей.

- Люди - светлое будущее древних, мы здесь, сейчас, живы и вечны, так почему же нет? - спрашивает она, и голос её ломается на вдохах. - Почему темная материя дотягивается даже за миллиарды километров?

Жан не прерывает её, не мешает и ничего не говорит.

Конечно, нет, ни у кого на Земле нет ответа. За этим был создан прибор, за этим он летит, отстукивая данные и покидая с каждым часом Солнечную систему.

Жан смотрит на неё с ласковой, печальной улыбкой.

Ремидос ждет - хоть чего-нибудь, если не ответа: реакции, изменившегося взгляда или хотя бы что уйдет он, не в силах больше смотреть. Ремидос ждет долго.

- Ты говоришь совсем как он, - наконец, Жан произносит.

Ремидос вдруг хочется почувствовать его кожу иначе - резким, хлестким движением, жар; не тепло. Она убирает ладонь с его запястья. Приемник сигнала тихо пищит, отсчитывая полученные данные, и выключается, затихая.

Над ним Жан не имеет больше власти.

***

Если верить полученному сигналу - если это не вина помех, ошибок интерпретации и расчетов - капсулу значительно отнесло в сторону от курса под притяжением слишком близкой планеты. Если верить законам физики - Джейк может уже гореть в атмосфере чужой Земли.

Прибор связи, передающий данные - не картинку, не голос, не слова - самое важное, самое крепкое на их корабле, крепче обшивки, двигателя и систем жизнеобеспечения. Он отключится последним, ровно по инструкции, передавая каждое чувство. Он работает пока.

***

Он не хочет, чтобы кто-то узнал - как о постыдном, как о секрете.

Жан пробирается в комнату с шаттлами ближе к вечеру, когда команда слишком занята заполнением дня - входит во вкус достаточно, чтобы не заметить. Кресла развлечений всё чаще заполнены, и Жан проходит по коридорам спокойно, не встретив даже манипуляторов по пути.

Шаттлы одинаковы на взгляд человека; он не хочет обращаться к Разуму и только надеется, что выбирает тот же. Он хотел бы лететь на том же. Шаттл открывается от его прикосновения, и Разум уже знает маршрут - его не нужно просить, он сам закрывает двери и сам поднимает шаттл в воздух. Жан садится в кресло и не делает стены прозрачными, даже когда утихает легкая тряска подъема.

Он не может вспомнить, когда в последний раз выбирался один со станции.

Даже космонавты живут вдвоем, несмотря на неприязнь друг к другу, так человек устроен древними, и, оглядывая пустой шаттл - не больше кабинета, те же стены - Жан чувствует тревогу. Словно встроенным Разумом или чем-то еще, объяснимым не больше тёмной материи, кожей, не способными заглянуть через стены глазами, каждым органом чувств знает - нет никого за стеной; он один.

Шаттл удаляется от станции на километры и за несколько дней мог бы облететь земной шар.

Джейк летит уже много, много дней, и Жан не может представить.

Он старается тщательно и замечает, что прибыл, только когда Разум открывает двери шаттла.

Уже темнеет, у него совсем мало времени, но Жан не чувствует спешки за неясной тревогой. Заходящее солнце делает океан и песок перед ним алым и золотым. Он выходит и идет медленно, ожидая чего-то, и несколько раз оглядывается, будто надеясь увидеть рядом с собой небольшую, похожую на людскую фигуру.

Он почти слышит его вопросы и его смех.

Жан подходит совсем близко к океану и идет по песку, оставляя следы. Вода накрывает следы, уходит, накрывает снова - и это не борьба, не поглощение, это неизбежное, и следы видно всё меньше с каждой волной. Воздух холодный и острый, уже поздно, Разум загорается оранжевым и вибрирует на запястье, напоминая, что скоро пора возвращаться, подходит время для сна.

Его свет почти не виден в свете заката.

Он не мог бы сказать, зачем прилетел, даже если бы кто-то спросил.

Жан несколько раз проходится по берегу, останавливается и всей грудью вдыхает солоноватый воздух. От солнца остается только яркая, тонкая полоса, рисующая полосы на воде, и его тянет было зайти в воду глубже - нелепым, инстинктивным повтором, раскидывая в стороны руки. Он чувствует холодную воду, поднимающуюся по ногам выше, сковывающую движения, но не меняет настроек чувствительности. Он хочет ощутить сполна.

Он заходит по грудь, легко - куда легче органики - преодолевая сопротивление. Жан стоит в воде, пока даже его человеческое тело не начнет покалывать от холода. Когда он выходит на воздух, становится только холоднее, и Разум надрывается на запястье, советуя сделать кожу теплее. Рядом нет манипуляторов, чтобы накрыть его по велению Разума, и Жан вдруг чувствует себя всесильным. Он смотрит на красный сигнал на запястье, вздыхает, и всё-таки увеличивает температуру тела.

Темнеет стремительно, и снаружи, вне станции, вне сада, всё видно иначе - более ярко, более важно; он стоит на берегу океана, и кажется - нет ничего важнее заката. Солнце оседает медленно, заливая красками небо, море, лес за его спиной и очертания шаттла; он не отрывает глаз от океана. Свет гаснет незаметно, растворяясь в ночи.

Ему не с кем и не о чем говорить.

Когда темнеет окончательно, Разум уже истошно красным горит в черноте, отчетливо напоминая покалываниями и толчками о том, что нужно возвращаться. Жан должен немедленно развернуться, сесть в шаттл и лететь на станцию, к капсуле для сна; но он не спешит. Он должен успеть увидеть что-то перед тем, как уснуть - что-то важное, что изменит его; больше, чем просто знание. Разум жжется, даже когда он снижает чувствительность, до самого экзоскелета, через кожу. Разум прав, и, всё же - Жан не может оторвать от горизонта взгляда.

Темнота пожирает свет - всем известным вращением вокруг их светила. Она скрывает облака, стирает линию между небом и морем, оседает тенями - так, что невозможно разглядеть ничего, кроме темноты. Жан встает совсем близко к воде, волны накрывают и отпускают его ноги, тщетно пытаясь смыть их, как следы. Он смотрит на воду - в красном отсвете Разума от запястья, а потом Жан накрывает ладонью свет Разума, и не видно ничего: ни моря, ни неба, ни ног, ни Жана, как будто он перестает существовать без света. Вода наплывает и касается ног.

Темной материей - она жрет его до костей.

Он возвращается в спальню последним, когда вся команда уже спит, в последние секунды едва успев забраться в капсулу для сна.

Сообщение приходит от пятой станции к югу.

Они начинают расшифровывать код.

III. ТЬМА - 5

5.

Будь у него Разум или хотя бы часы, Джейк мог бы зафиксировать этот момент, но - без часов и Разума - он знает только то, что однажды просыпается и видит нечто иное. Принципиально отличное от изображений Разума - не просто не на своем месте, не спутанное, не непривычное, а чуждое, то, что он никак не ожидал увидеть.

Часть космоса окружена золотым сиянием, тёплым и ослепляющим.

В первые мгновения он щурится, сделав прозрачной смотровую стену, но глаза очень быстро привыкают к свету. Он кажется живым, пульсирующим - словно очень медленно, очень давно бьется вокруг сферы, занимающей видимое пространство. Джейк выбирается из гамака и плавно подлетает ближе, игнорируя натяжение шланга. Даже звезды кажутся блёклыми, бессмысленными по сравнению с этим свечением; оно тянет к себе, увлекая в пульсацию, и Джейк будто слышит в ушах его музыку. Свет расходится, отголосками лаская обшивку капсулы, и Джейк трепещет и часто моргает, унимая дрожь внутри глаз.

Внутри света лишь пустота.

Джейк словно видел уже где-то это сияние, но - где именно - не может вспомнить.

- Это черная дыра, - понимает он отстраненно.

Теперь он часто разговаривает вслух, заполняя пространство вокруг человеческой речью, звуками голоса, и они мешаются с мерным гудением аппаратов жизнеобеспечения.

Он подплывает еще ближе к смотровой стене, почти касаясь преграды - он уже не пытается дотянуться, забывая о грани между бесконечным космосом и своей крошечной капсулой. Джейк понимает, не будь этой грани - он бы задохнулся и остыл медленно, слабая органическая плоть, но сияние тянет музыкой, увлекая его, как каждую из ничтожных, крошечных частиц.

Гравитация манит их и разрывает на части, коллапсируя, разрастаясь, тёмной материей поглощая космос. Их смерть светит ярче, чем звезды.

- Уже. Неужели пора, неужели мы уже прибыли? - спрашивает Джейк и, конечно, не слышит ответа.

Все говорили, лететь придется долго, нестерпимо долго, но он даже не успел устать от полета.

Всё в его капсуле, что не прикреплено надежно к стенам и полу - он сам, костюм, выбравшийся из шкафчика - вытягивается в сторону черной сферы, стремясь присоединится к множеству гибнущих частиц. Костюм пролетает мимо Джейка и ударяется о невидимую, прозрачную стену капсулы, отскакивает и бьется снова, упрямо пытаясь выбраться. Он не в силах, и звуки ударов глухие и слабые внутри. Звуки эти приводят Джейка в себя, выводя из рассеянного, очарованного состояния - резко, как холод морозным утром, и он вдыхает глубже и цепляется за свой натянувшийся шланг, выбираясь обратно, вглубь капсулы. Шланг тёплый в его ладонях, и он еще может, он прикладывает все свои органические силы, чтобы добраться до панели управления.

Грань всё же есть.

Ему хотелось бы пролететь еще хотя бы несколько дней.

Он судорожно вспоминает инструкции, в нужном порядке щелкая рычажками пульта - маршрут капсулы можно править и изнутри, многое может измениться в космосе, и Дхавал с Гонзало предусмотрели такую возможность. Джейк с трудом не путает кнопки, хотя выучил наизусть, и даже пальцы - слабое тело, мясо - мешает ему выжить.

Оно мешает ему всю жизнь.

Джейк пытается сосредоточиться, раз за разом прокручивая в голове уроки Разума, повторяя про себя каждое действие, путается и начинает снова - повторяя по несколько раз. Наконец, рычажки щелкают, вставая в правильное положение, и смена курса высвечивается на экране.

Они могли бы установить часы в капсуле, но не стали - специально, растягивая его время до бесконечности. Ему хотелось бы увидеть еще раз Жана, и Ремидос, или сад. Он видит бумажную картинку у своего лица, вырвавшуюся, полетевшую под силой чужого, холодного притяжения, и хватает её, сминая и сжимая в ладони. От листа бумаги по пальцам расходится тепло. Джейк жмурится, сжимаясь, всем телом защищая картинку с садом, и ждет, вцепившись в шланг у живота.

Он больше ничего не может.

Когда он открывает глаза, черная дыра уже позади, и ему приходится развернуться, неловко размахивая руками в воздухе, чтобы ее рассмотреть. Капсула справилась, вырвавшись из чужой гравитации, и его путь продолжается - должен продолжаться еще неисчислимо долгое время.

- Не моя. Другая, поменьше, - произносит он, и даже испытывает разочарование от этой мысли.

Джейк пытается коснуться шланга и отдергивает руку, обжегшись.

Человеческие сердца в хранилище Ремидос, свет, текущий по рукам Жана, бьющий из его груди - вот, где Джейк уже видел такое же золото. Он касается своего запястья - там, где вживлен у людей Разум - слабой, подвижной плоти. И чувствует его стук.

***

Упрямо - спустя несколько дней Жан пытается связаться с ним снова.

Он не слышит ничего, кроме помех.

***

Сигнал двусторонней связи совсем пропадает, когда он теряет из вида Землю.

Даже с максимальным увеличением он с трудом может различить её, но Джейк не чувствует себя более одиноким, чем раньше, без её вида. Уже давно он не смог бы отличить её от тысячи других точек, не зная. Он с трудом может вспомнить лица команды - как если бы они были частью другой, прошлой жизни, как и всё, что он знает из Разума.

После того, как Джейк подправил курс, миновав черную дыру, привычной картографией космоса - он вновь узнает многие места. Он пролетает мимо Марса - того самого Марса, про который говорили космонавты, и включает максимальное увеличение, за них рассматривая его поверхность. Джейк знает, что прибор передачи закодирует и отправит на Землю каждое его впечатление, самый тонкий оттенок эмоции, но - он хотел бы им рассказать.

- Вот она, колония на Марсе, - Джейк подлетает поближе к смотровой стене, пытается сделать увеличение больше максимального, и всё равно видит недостаточно. - Космонавты говорили о ней. Когда-то люди хотели жить там, посадить растения, построить города. Интересно, зачем?

Ничто в капсуле не отвечает ему, но Джейк и не ждет ответа. Он взлетает выше и левее, рассматривая поверхность Марса под другим углом. Будь с ним Разум - он давно бы уже сделал проекцию планеты, давая с легкостью заглянуть в самый дальний уголок, и иногда Джейк даже рад, что его нет. Шланг тянется за ним, повисая в воздухе, и он, несмотря на увеличение, щурится, всматриваясь.

Здания на поверхности кажутся на удивление органичными - не чужеродными наростами, как Джейк представлял по изображениям, напротив - уже вросшими в мертвую почву, сдающиеся легким марсианским бурям. Колония заброшена много сотен лет назад, наскучившим развлечением, но её всё еще не одолели пески, слабые в атмосфере планеты.

Марс дружелюбен к человечеству.

- Кто-то из них даже был там, Алан или Юрий, не помню, - Джейк вздыхает виновато. - Они бы обиделись, что я не помню, который.

- Который, - слышит он словно издевательство, повтором, шуткой своего воображения.

Джейк даже оборачивается, осматривая капсулу, но в ней нет никого нового; прибор двусторонней связи молчит. Его костюм висит в воздухе, у своего шкафа, и издалека, с прикрепленной прозрачной сферой, он мог бы тоже быть похожим на человека.

Джейку не стоит бояться людей.

- Я думал, она больше, - признается он сам себе.

Он рассматривает поверхность Марса всё время, пока пролетает близко - борясь со сном, у него впереди достаточно времени. Ему удается увидеть темные, опустевшие куполы в стороне от поселения - достаточно большие, чтобы видеть их, даже не увеличивая. Джейк знает о них от Разума - бывшие сады, с помощью которых люди пытались изменить атмосферу планеты. Они мертвы теперь, как и станция, Марс неизменен.

Из Марса не удалось сделать вторую Землю, и, засыпая - повиснув прямо в воздухе, не в силах добраться до гамака - Джейк испытывает за него странную гордость.

III. ТЬМА - 6

6.

Ремидос занимает опустевшее место в саду, и, помимо непривычного, в этом есть и естественность - биолог и органика, вынужденные быть связанными друг с другом. Она знает названия цветов и деревьев в саду и - без подсказок Разума - может перечислить животных больше, чем многие люди помнят. Она знает нужные модули капсул регенерации, знает, как органика работает - с её жидкостями, трубочками и плотью, набивающей мешки кожи.

Она никогда её не любила.

Она свыкается с травой под своим телом, с ощущением коры под пальцами и шумом ветра в кроне так, как с чем-то другим не успела. Ей требуется время на это, но время для людей не спешит.

Жан почти не появляется в саду больше. Однажды он приходит и долго стоит на дорожке, наблюдая за ней или деревом, не приближаясь и не ступая на траву. Он больше не собирает сеансы связи, то ли сдавшись, то ли доверяя приборам, но - Ремидос подозревает - всё гораздо сложней.

Чаще всего к ней приходит Амун. Иногда он цепляет её, расспрашивая про прибор, иногда сам рассказывает о последних наблюдениях, о темной материи и космосе, о том, как долго еще лететь. Иногда он просто приходит и садится рядом, словно разделяя на двоих нечто интимное, близкое; что - она не знает.

- Я хочу показать тебе кое-что, - Амун говорит ей. - Секрет.

Ремидос не знает ни одного, и, всё же - она уже по горло полна секретов.

- Мне не интересно, - она отвечает, и Амун улыбается остро и коротко, словно не ждал никакого другого ответа.

- Тебе интересно, - не настойчиво, скорее журяще, он её поправляет.

Ремидос вскидывает голову в возмущении, но он стоит над ней, слишком высоко, и глаза слепит яркое за его спиной солнце. "Тебе интересно" - слова оседают в ушах, медленно падают вглубь, расходясь по телу, становясь правдой, и она ждет какое-то время, давая им пустить корни.

Амун протягивает ей руку, помогая подняться - непривычным жестом, подсмотренным у древних, но Ремидос принимает его руку. Он хватает её пальцами цепко, не давая вырваться, но Ремидос и не стремиться сбежать.

Она не хочет стать похожей на Жана.

- Показывай.

Амун кивает, пряча в уголках губ улыбку, и ведет за собой, не выпуская её руки. От этого их движения более неловкие, Ремидос чувствует себя непривычно обязанной, связанной, но терпит это ощущение, выжидая. Она изучает чувство его ладони - слишком близкой, люди редко так долго трогают людей. Ему тоже ново такое касание - понимает она по тому, как сжимаются иногда его пальцы.

Амун ведет её по дорожке, дальше в сад, минуя все знакомые ей деревья; и дальше - когда дорожка кончается, по траве, и даже когда трава становится неухоженной, достает до колен, даже когда деревья смыкаются вокруг них и приходится прикрывать лицо от царапучих ветвей. Ремидос лишь отдаленно знает эти виды и с трудом помнит, когда видела их так близко в последний раз. Оборачиваясь, она не видит позади станцию, только ветви, не видит манипуляторов и слышит шорох листвы. Всё вокруг неё слишком полно жизнью, и она грудью вздыхает её влажный, землянистый запах.

Разум загорается на их запястьях, высвечивая направление станции, но Амун не обращает на него внимания. С каждым шагом Разум пульсирует всё отчетливее, и Ремидос терпит, пока он не становится красным и не начинает покалывать запястье. Она вырывает руку из ладони Амуна, останавливается и говорит очевидное, что давно должен был сделать любой человек:

- Мы должны вернуться. Слишком далеко от станции.

Амун ждал и этого, он лишь вскидывает брови и спрашивает - вместо ответа.

- Не хочешь посмотреть?

- Вернемся и воспользуемся шаттлом. Разум же говорит...

- Разум, Разум, - Амун её обрывает. - Почти пришли.

Он идет дальше, и отчего-то она следует за ним. Ремидос слышит монотонный гул раньше, чем видит стену здания, и снова - сама - крепко сжимает его ладонь. Амун усмехается, но не перестает идти.

- Выключи обоняние, - советует он небрежно.

Ремидос вычерчивает нужную комбинацию на запястье, уже не спрашивая, просто следуя его совету. Они идут вдоль серой стены, выглянувшей между деревьев; Амун двигается уверенно, второй рукой касаясь стены - как человек, который не раз уже бывал здесь, и с каждым его шагом гул становится тише. Он останавливается у двери, отпускает её и раскрывает дверь сам, отодвигая в сторону. Ему приходится приложить усилие, и здание, созданное не для удобства людей, противоречит всему, что знала Ремидос.

Ей следовало бы уйти.

Амун жестом зовет её за собой, и они входят внутрь. В помещении освещение тусклое, не становится ярче при их приближении - словно внутри вообще нет человеческих датчиков, но это наименьшая странность. Ремидос, как биолог, не помнит, когда видела столько зверей.

Они заполняют все помещение, выстроенные ровными рядами, огромные черно-белые туши. Они издают слабые, тоскливые звуки, заметившие, но не испуганные приближением людей - биолог знает, совсем не как должно вести себя дикие звери. На головах их виднеются наросты - рога, знает Ремидос название, и идет ближе, рассматривая. Очень давно она не видела такой огромной органики.

- Эти животные, - она понимает, и не может понять. - Зачем они? Что они делают здесь?

Она догадывается, почему Амун сказал выключить обоняние - биолог, вспоминая: от животных должно бы смердеть. Они стоят в ограждениях, в каждом есть вода и сухая трава - травоядные, они должны быть травоядными, припоминает Ремидос - питание, и кто-то явно ухаживает за ними.

- Знаешь, что это за животные?

Ремидос знает - конечно, знает, это не сложный вид, но отчего-то именно сейчас, глядя на них, не может вспомнить. Слово вертится на языке, жжет его, оставляя белый, сладковатый привкус.

Разум она не спрашивает, словно от Разума можно сохранить хоть какой-то секрет.

Амун не заставляет её отвечать. Он идет следом, пока она проходится вдоль ограждений, рассматривая животных. Они мнутся и иногда отворачиваются от людей, а иногда наоборот - подходят ближе к ограде; одинаковые и разные, даже одного цвета.

При всей гадливости органики - у одной из оград Ремидос останавливается и протягивает через решетку руку. Ладони её касается влажный, мягкий нос животного; усы его легко щекочут кожу, и дрожь пробегается от ладони вверх, по позвоночнику экзоскелета. Амун держит её вторую руку, и, так, рядом с человеком, ей проще терпеть.

Она сжимает его пальцы и пытается понять; поймать - отчаянно, то самое, что тенью и ветром скользило в дубовой листве. Кожа животного под её кожей пульсирует, как кожа прибора.

Она слышит истошное, визгливое мычание - короткое, как вспышка, и глухой удар. Ремидос вздрагивает, отдергивая руку, оборачивается на звук, но помещение слишком большое, животных слишком много, чтобы увидеть. В одном из дальних рядов идет какое-то движение - Ремидос не может рассмотреть, что именно происходит. Только сейчас она замечает лампочки над ограждением каждого животного - желтые, зеленые, красные, похожие на шкалу прогресса. Лампа над их животным горит зеленым, над другими рядом, поменьше - красным, и, видимо, большое - готовый вид.

- Не знаю, что именно с ними делает Разум и зачем, но, - Амун указывает на прозрачные трубы, идущие по потолку. - Это соединено со спальней. Думаю, с капсулами для сна. Несколько других трубок идут в медотсек и к репликаторам вкусов.

Ремидос требуется несколько минут, чтобы понять, что именно говорит он, и еще больше - чтобы поверить, что она это слышит. Прозрачные трубки действительно разветвленной сетью идут по потолку и стенам здания, скрываясь под землей - она не может проверить слова Амуна, но чувствует в них правду. Она не хочет им верить.

- Разум не стал бы вредить нам, - наконец, она говорит.

- Вредить - нет, - Амун соглашается.

Ремидос не может спорить с ним, и снова смотрит на животное - как оно безразлично наклоняется к миске с жухлой травой и жует её, питаясь, не пытаясь разделить - скорее, обреченно свыкшись с тревогой. Одна из полупрозрачных трубок на потолке вдруг приходит в движение, подвижная, схожая с рукой манипулятора.

- Я расскажу тебе, что будет дальше, - предлагает Амун. - Если ты поверишь мне на слово. Не смотри.

Но Ремидос смотрит. Она бы ему не поверила.

Она смотрит, как трубка коротким, медицинским выпадом бросается на животное, металлическим концом перебивая ему позвоночник. Смотрит, как дергается оно в агонии, и как привычно и методично разделывает его аппарат, столь схожий с руками Разума - опустошая до последней капли органики, забирая всё, даже его животное сердце. Кто, как ни биолог, знает строение тела, видел миллионы изображений; Амун, как и многие, знает - Ремидос дается этот вид хуже прочих.

Он знал, она не отвернется.

Из здания она не бежит, разворачивается и выходит медленно, со всем возможным достоинством человека. Назад, к станции, они идут молча - как шли когда-то с прибором.

- Смени цвет глаз, - она просит только, всего один раз, заранее зная, что это бессмысленно.

Глаза его густого и пустого черного цвета.

III. ТЬМА - 7

7.

Космонавты связываются с их станцией сначала каждый день, напрямую с Жаном, минуя Зэмбу, спрашивая - не ответил ли сигнал с капсулы. Сигнал молчит, молчит каждый день, и они спрашивают реже - раз в несколько дней, раз в недели, спрашивают любого другого, пока не замолкают совсем. Это не самая главная из забот Жана, и он вспоминает об этом лишь изредка, собираясь, но не находя времени связаться с ними самому.

Будни станции вновь полны работой и коммуникацией.

С тех пор, как с пятой станции к югу пришло начало расшифровки кода, исследовательские группы связываются по несколько раз в неделю, делясь идеями. Расшифровка совсем не похожа ни на что, понятное людям, и, после стольких усилий, даже полученные данные - лишь начало пути. Они выглядят так, будто Разум смеётся над ними - не столбцами цифр, чертежей, графиков или хотя бы картинок - это комбинация пробелов и точек, повторяющаяся, вытянувшаяся на многие страницы. Точки, палки, пробелы, точки - словно это может значить хоть что-то.

Когда они впервые видят изображение на мониторе пятой станции, даже Гонзало не может поверить, хотя он больше других знает о тайном значении знаков и цифр. На пятой станции уже знают этот шок, уже видели это первыми, и Минако - их лидер, выжидает много минут, давая каждому привыкнуть.

- Что это? - вскрикивает Чи, не выдерживая первым. - Что вы показываете нам? Где данные?

- Это они и есть. То, что расшифровал Разум.

Ремидос даже кажется, что он вот-вот швырнет чем-нибудь в мониторы, но Жан встает, кладет на его плечо руку, и Чи садится, сдерживая гнев. Он думает о приборе чаще, чем хотел бы показывать. После слов Чи в столовой, с каждого монитора, от каждой станции, поднимается гул.

Минако - лидер группы, не просто биолог, и она снова молчит, терпеливо, давая время; она уже пережила такое в своей команде, все их усилия оказались тщетны, последняя надежда и последняя попытка - ничто не дрожит на её лице, ничто не омрачает мягкую улыбку.

Когда-то Ремидос хотела быть на неё похожей.

Больше всех на неё похож Жан.

- Спокойно, - говорит он, отбирая это право у пятой. Прибор создан не пятой, и все замолкают, слушая его слова. - Это только первая расшифровка. Да, заняло много времени, но данные от прибора продолжают исправно отсылаться в приемник. Мы можем подобрать расшифровку еще раз, поработать с тем, что уже получили. Может, это только первый этап. Может, это шифр шифра.

- Согласна.

Минако кивает, улыбаясь, и - наверняка - она сказала своей группе то же.

Что еще они могут сказать. За столом, из каждого динамика, с каждого монитора, в открытом воздухе - с ними соглашаются, критикуют, предлагают решения, они обсуждают возможность расшифровки, ошибок, но Ремидос понимает другое. Она всматривается в ряды повторяющихся точек и палочек, долго, и ловит взгляд Амуна на том же экране. Между бровей его пролегает тонкая, еле заметная полоска, словно он видел где-то такое раньше; видел и не может вспомнить.

Это пугает её.

Новое дело вновь наполняет Жана жизнью, прогоняя обреченное, пожравшее его безразличие. Ремидос не знает, что думает он, но подозревает - иллюзии, он считает, что сможет помочь Джейку, разгадав код. Понять это просто, по тому, как горит он делом, многие месяцы безразличный ко всему на станции.

Жан лично следит за работой Гонзало, который разбирается в кодах, и Зэмбы, который знает важность посланий, правильного слова, он заставляет их работать вместе, несколько дней подряд - хотя Гонзало ненавидит всё не своё во время работы. К следующему собранию станций у них есть предложение по дополнительной расшифровке; так же, как и у каждой другой команды.

Космонавты пропускают то первое обсуждение станций - важнейшее дело на Земле, словно у них может быть более значимое занятие. Разум прогоняет полученный от Джейка код через их наброски расшифровок, но они не получают ни одной внятной фразы. Ожидаемо, говорит Жан, ведь понадобились тысячи попыток, чтобы сделать прибор, и - разучившееся - человечество снова учится пытаться и ждать.

Ко второму собранию все успокаиваются, и Гонзало, Касим и Зэмба набрасывают новый проект расшифровки точек, вспоминая неудачные попытки. У каждой исследовательской группы есть по такому, и они вновь прогоняют полученные данные через Разум несколько раз, используя все варианты - неудачных попыток будет множество, и это одна из них. В отличие от всех прошлых, время отныне конечно.

К третьему собранию Жан просит помочь Амуна, вдруг был в памятниках древних подобный шифр - просит за завтраком, при всей группе, и Ремидос ловит на себе его взгляд.

- Я тоже подумал об этом, уже проверил памятники, - Амун отвечает. - Ничего похожего нет.

Лишь на четвертый раз космонавты подсоединяются к беседе, но не шокированы ни расшифровкой данных, ни молчанием прибора - ничем, известной им одним тайной. Юрий выглядит совсем другим, непривычным на мониторе, и Ремидос не сразу может понять, в чем же это разительное отличие. Он улыбается - не ярко, как Алан, но часто, и говорит:

- Удачи. Мы не дешифровщики, что еще мы можем пожелать.

Когда он поднимает руки, Ремидос видит - запястья его исполосованы до рукавов.

Это последний раз, когда они видят космонавтов.

Многие недели после они не выходят на связь, не отзываются, когда Зэмба пытается связаться с космодромом - ни в первый, ни во второй, ни в десятый раз. Не отзываются, когда их зовут через Разум, не отзываются другим станциям. На двенадцатом собрании станций их обсуждают больше шифра и решают - нужно осмотреть космодром.

В любую станцию можно заглянуть через Разум - повсюду его глаза. Допуск к чужому жилищу, пока нет хозяев - неловкость, оставшийся пережиток древних, словно не все станции устроены одинаково, словно они не знают все их возможные дела. Открыв на мониторах камеры космодрома, просмотрев каждое помещение, они понимают:

Космодром пуст.

***

Экспедиция с ближайшей к космодрому станции отправляется следующим утром.

Можно было бы наблюдать за ними с камер космодрома, с разрешения Разума - Дхавал предлагает это за завтраком, но Жан лишь отрицательно мотает головой. Он не запрещает им включать мониторы, просто выходит из столовой, и - восстанавливающимся авторитетом - никто не включает их всё равно.

Знай она его хуже, Ремидос бы подумала, что Жан боится.

Иногда она думает, что не знает его совсем.

Ожидание вечернего сбора станций мучительно, самое короткое из всех их ожиданий.

Марк - лидер станции девять, металлург, выходит на связь с космодрома, ровно в семь по местному времени. Он выглядит растерянным, но не испуганным, скорее усталым. Ему пора обновить кожу, отстраненно думает Ремидос, как и всем им - она выглядит посеревшей, усталой, глаза совсем поблекли - и хорошо бы поменять и глаза, сделать их яркого, голубого цвета. Пока Ремидос не может починить даже себя.

Марк говорит:

- Они улетели.

Кто-то с мониторов спрашивает:

- Удалось отследить шаттл?

Марк вздыхает, и даже с экрана видно, как осторожно он выбирает слова, еще зная, как объяснить точно. Еще не понимает сам.

- Они улетели не на шаттле.

- Но как? - раздается с нескольких сторон одновременно, на несколько секунд раньше, чем становится понятен ответ.

Как еще можно выбраться с космодрома. Мысль об этом не должна казаться невероятной, но - кажется, и каждый знает о космонавтах, но мало кто вспомнит, когда взлетали с него ракеты. До Джейка, до Джейка никогда - около тысячи лет.

- Они космонавты, - произносит Амун, очевидное и благоговейное.

Больше их нет на Земле.

Марк выжидает с минуту - минута молчания, устаревшая традиция древних с забытыми причинами - и продолжает рассказывать:

- Никого нет на космодроме. Разум показал нам записи нескольких последних месяцев.

Разум включает записи на вспомогательных экранах, но, даже с увеличенной в несколько раз скоростью, это много, много, много однообразных дней. Рутина начинает отличаться лишь спустя несколько минут - и для космодрома это месяцы.

- Они починили одну из старых ракет. Перенастроили манипуляторы, погрузили их и отправились с ними в космос.

- С манипуляторами? - удивленно уточняет Фили, один из инженеров другой группы.

Ремидос не сразу понимает, почему его задевает именно это, но Дхавал поясняет:

- Значит, они надолго. Они собрались создавать что-то. Им понадобятся рабочие руки.

Марк кивает, убирает с мониторов записи Разума и выводит данные с пускового комплекса, столбцы градусов, ускорений, сил. Ремидос как биолог не понимает в их, но многие другие - Гонзало, Дхавал, Амун, инженеры и математики каждой станции - понимают.

Они смотрят на них, пересчитывают по сотне раз за секунды, и их направление страннее даже, чем пустота космодрома. Когда Марк произносит для всех, Ремидос понимает, почему.

- Судя по курсу, они хотят достичь заброшенной марсианской колонии.

Разум снова включает записи с космодрома, и Ремидос рассматривает их дни, пока остальные рассчитывают, за сколько аппарат Земли достигнет Марса и сколько протянет там. Вряд ли они смогли взять с собой много ресурсов, но на заброшенной колонии должны были остаться аппараты жизнеобеспечения, еще от древних, может, удастся заставить их работать снова.

В один из дней Алан толкает Юрия, но тот смеётся вместо своего обычно хмурого выражения, толкает в ответ, и они смеются оба. Это зрелище отчего-то поражает Ремидос больше, чем их отлет, больше марсианской колонии и всего безумного плана. Это то, что делает его таким.

Минако тоже смотрит записи, понимает её и произносит:

- Вдвоем? Они же не выносят друг друга.

Кроме этого есть много других вопросов.

- Зачем бы им это? Марсианская колония. Еще древние поняли, толку от неё нет.

- Баловство, - ворчит Чи.

Они обсуждают отлет космонавтов до самого вечера, пока Разум не начинает обратный отсчет до сна. Восточные станции отключаются первыми, но Ремидос уходит еще раньше, не дослушав, она, как биолог, не сильно разбирается в Марсе, слова их не имеют значения.

Люди свободны.

Ремидос находит Жана в саду, под огромным раскидистым дубом - деревом, успевшим стать "её". Где-то на станции говорят о космонавтах, комната полна гомоном голосов, но снаружи, в саду, спокойно, прохладно и тихо. Она садится рядом с Жаном, прислоняясь к коре, закрывает глаза, запоминая, стараясь прочувствовать момент, запомнить каждый запах - травы, деревьев, легкого ветра. Ей даже не приходит в голову сменить температуру кожи, прогоняя холод, и, забытым чувством - она ощущает на коже мурашки. Ремидос открывает глаза, рассматривая свою руку, улыбаясь, она, как биолог, знает - это естественная реакция органики.

Жан видит её улыбку, и вечер полон спокойствия и волнения одновременно.

Звезды в небе яркие, всем похожие на звезды в кабинете Амуна, кроме одного - у них другой рисунок. Небо меняется так быстро, что, кажется, вот-вот сгорит.

- Это из-за Джейка, - объясняет ей Жан, сбивчатым шепотом, и глаза его болезненно, одержимо горят. - Он сделал их такими.

Они и были такими, люди - живее любого создания древних, люди вечны и неискоренимы. То, что говорит Жан - безумно и глупо, понятно любому человеку, понятно знанием Разума.

Ремидос согласна с ним.

III. ТЬМА - 8

8.

Джейк вновь жалеет, что в капсуле нет ни Разума, ни часов. Он хотел бы отметить этот особеннейший из дней, запомнить, важнее, чем любая из его операций, важнее, чем само его создание. В этот день он впервые встречает её.

Сначала он думал, что это одиночество, игра его воображения - когда видел что-то, мелькнувшее за стенами капсулы, на самом краю зрения. Думал, это крошки комет или звездная пыль, думал - они доджем бьются об обшивку. Иногда, засыпая, он слышал, как царапает она крышу капсулы.

Теперь он знает, это была она.

Со временем Джейк перестает закрывать смотровую стену, ложась спать; он привыкает к плывущему сиянию звезд. Они последнее, что видит он, закрывая глаза, первое - когда открывает. Каждый раз они выглядят немного иначе, но Джейк привыкает настолько, что уже не пытается различить знакомых созвездий или предположить, где летит он сейчас. Это перестает иметь значение на сотый одинаковый день, в котором даже Солнце не разделяет дня и ночи.

Она меняет его мир в секунды.

Джейк видит её, проснувшись однажды, вместо точек звезд, вспыхивающих и гаснущих, и первый порыв его - закричать. Он вжимается в свой гамак и чувствует, как сердце его - несовершенное органическое сердце зверя - готово выпрыгнуть, разрывая мясо. Глаза его слепит до влаги.

Она висит в микрогравитации капсулы, перед прозрачной смотровой стеной, и рассматривает его, склонив голову набок. Одна из гаснущих звезд за стеной вспыхивает пульсацией, агонизируя, умирая тоже, и свет её очерчивает всю её фигуру ореолом; чистым и светлым.

Собачья голова её криво врастает в плечи, минуя шею - бугристыми комьями плоти, шерстью, переходящей в нежную белую кожу. Шерсть её серо-бурая, облезающая, в подпалинах, и одно из собачьих ушей оторвано наполовину. Уши её часто шевелятся, поворачиваясь на каждый звук, то заинтересованно вставая торчком, то устало прижимаясь к голове.

У неё похожее на человеческое, полностью органическое тело - нежнее даже на вид, Джейк никогда не видел таких тел. На груди её видны два округлых, мягких нароста, они притягивают взгляд и плавно взлетают при движениях. Левую часть её тела, от ключиц до бедра, покрывают куски вплавившегося костюма, похожего на тот, в котором сам Джейк в первый раз взлетел в космос. Пластик, расплывшиеся трубы, пластинки металла входят в кожу, и она обожженная, покрасневшая рядом с ними. От этого она кажется еще более нежной, каждый её миллиметр, и Джейк не решился бы тронуть её, даже имей разрешение.

Полупрозрачная пленка растянута между её пальцами, на руках и ногах, том, что должно бы быть людскими ногами - как у некоторых животных, тех, что бывают в воде, Джейк видел в записях Разума. Он никогда не видел такие красивые длинные пальцы.

Она принимает его взгляд, не моргая, она не стыдится ни единого миллиметра. Плавно она поворачивается, давая рассмотреть себя. Позвоночник её оканчивается куцым, коротким и острым хвостом. Хвост серый, почти без шерсти, и плавно колышется в воздухе без гнета гравитации.

Она - всё, что когда-либо было в космосе.

Джейк смотрит на неё с интересом и не знает, что нужно бояться.

Он никогда не видел такой красоты.

***

В первые несколько "дней" Джейк не отваживается заговорить с ней, а она не начинает первой.

Им обоим некуда спешить, и Джейк смотрит на неё, пока от усталости не начинают смыкаться глаза, смотрит до последней секунды перед сном и после - едва проснувшись. Она висит перед его гамаком, свернувшись в воздухе, и Джейк улыбается, приветствуя. Костюм, оборудование капсулы, звезды - его больше не тянет разговаривать с ними, теперь у него есть она, и она жива даже больше, чем сам он. Ему не придется умирать одному.

Его чарует её запах, запах заполняет всё помещение капсулы, въедается в его существо, и Джейк то и дело вжимается носом в свои ладони, пытаясь понять его. Запах этот острый и сладкий и горький и резкий и кислый и жаркий - всё сразу; он никогда не чувствовал ничего живее. Он не знает этого запаха, пока она не рассказывает:

- Это пахнет горелой плотью.

Первое, что она говорит, и Джейк просто кивает, как данность принимая ответ.

Он наблюдает, как рассматривает она приборы капсулы, облетая её, дергает рычажки, но отчего-то не боится смены курса или перенастройки. Он лишь немного напрягается, когда она трясет аппараты жизнеобеспечения, но - немного; доверяя ей. Ничего страшного с капсулой не происходит.

Поначалу Джейк не решается задавать вопросы, но любопытство всё же пересиливает.

Его вопросы любил слушать Жан.

- Как ты забралась в капсулу?

У неё сипловатый, глубокий голос, лишь отдаленно напоминающий голос человека. Слова её на удивление понятны, хотя - Джейк догадывался - должно быть сложнее издавать те же звуки собачьей пастью. Она отвечает:

- Я создание людей. Для меня это просто.

- Как и я.

Джейк очень долго был единственным их живым созданием, и он всматривается в неё, пытаясь найти похожие черты, словно все создания людей одинаковы.

Она совсем не считает его похожим.

- Ты? - она смеётся, и он впервые слышит её смех, смех, который узнал бы потом из миллионов. - Ты тоже, можно и так сказать.

Джейку хочется сделать приятное, показать, как он рад ей, и он отталкивается от креплений гамака и летит к репликатору вкусов. Костюм снова выбрался из своего шкафчика, тоже приветствуя гостью, и, хоть костюм долгое время был его лучшим другом, Джейку совсем не хочется делить её с ним. Он укладывает его обратно в отделение, плотно закрывая двери.

- Кто это? - она спрашивает, и Джейку приходится сознаться:

- Это костюм. Он друг.

Собака фыркает, дернув головой, и приближается, с интересом рассматривая, как он вводит команду на экране репликатора. Она следит за действиями его пальцев, но не задает вопросов. Джейк сам выбирает два ярких, оранжево-красных вкуса.

- Мне нравится этот, - говорит он, протягивая её одну из пластинок.

Её перепончатые пальцы должны коснуться его, чтобы взять вкус, и при мысли об этом Джейк уже испытывает волнение. Она наклоняется, подозрительно обнюхивая пластинку в его руке, и он кожей чувствует щекотку от её дыхания, от касания её тонких усов, и сдерживает смех.

Любой знает, у вкусов нет запаха.

- Что это?

- Вкусы.

- Вкусы и всё? - удивляется она, и заинтересованно встают её уши. - Отдельно?

Она берет пластинку из его рук, и с удивлением он чувствует, что кожа её холодная и жесткая, совсем не такая, как он предполагал. Она глотает весь вкус разом, несколько раз клацнув пастью, и слюна её взмывает, разлетаясь по станции. С нетерпением Джейк ждет её реакции, понравится ли ей, но она лишь мотает головой, отряхиваясь, и хмыкает.

- До чего дошли люди. А как же еда?

Неловкостью - Джейку снова хочется рассмеяться, он знает, сколько себя помнит, с самого создания.

- Еда не для людей. Ты что.

Она мотает головой, словно услышанное не укладывается в её уши, но не спрашивает про вкусы больше. Только теперь она замечает шланг, соединяющий Джейка с капсулой - с питанием и отходами, но не спрашивает, зачем он, а обнюхивает - тщательно, у самого живота, и даже сквозь одежду Джейку снова щекотно. Только теперь она понимает.

- А ты не человек, значит? - она спрашивает, рассматривая его иначе.

- Нет. Я прибор.

Джейк похож на человека - он знает, хотя Ремидос ненавидит саму эту мысль;

Не удивительно, что она обозналась.

- Какой прибор?

- Я ловлю тёмную материю. Я должен её чувствовать. Вроде того.

Она запрокидывает голову и хохочет так, что её смех еще несколько дней вязнет в его горле.

- То есть, ты и сам не знаешь?

Джейк опускает глаза, впервые с создания устыдившись.

"Да".

***

Иногда Джейку кажется, что она уже была на Земле - так она о ней спрашивает, словно знает, как устроены людские жилища, о чем говорят там и о чем думают, чем пахнет почва и чем деревья и чем каленый металл; словно знакома со всеми на станции, хоть и не произносит их имен. Она может оказаться одной из прошлых попыток - тех, которые были до Джейка; ни одной удачной, любой знает, Джейк единственный, ни одна из них не покинула пределы планеты. Предположение это глупо, но Джейк не спрашивает, словно это может оказаться правдой.

- Какая она сейчас, Земля? - спрашивает она, наклоняя голову набок, и уши её, разного размера, стоят торчком в интересе.

- Такая же, я думаю, - пожимает плечами Джейк, он так и не может понять странной это ностальгии. - Зеленая и голубая из космоса.

Она вновь на его смеётся - лающим, сиплым смехом, и Джейк вдруг чувствует себя совсем небольшим в сравнении с тем, что покинул.

- Что? - говорит он обижено.

- Я ведь не различаю цветов. Ты не знал?

- Нет.

Джейк хмурится - наверное, это могла бы рассказать ему Ремидос, биолог, но не стала - бесполезное, по сути, знание, время для которого можно потратить время на куда более полезные уроки. Он качает головой отрицательно и почти виновато.

- Это ничего, - улыбается она мягко, растягивая пасть. - Скажи мне, какого цвета у тебя глаза?

Джейк моргает мгновение, невольно касается рукой подвижной трубки на животе, соединяющей его с кораблем. Конечно, он видел себя и примерно представляет, как выглядит, но на такую мелочь внимания он никогда не обращал.

- Я не знаю.

Она фыркает, ведет носом, уже не насмешливо и не удивленно - ей быстро надоедают одни и те же шутки. Облетая, она осматривает его, и Джейк чувствует странное, щекотное волнение - как давно, на станции, когда должен был оказаться удачным.

- Не страшно, - наконец, она решает. - Какого у меня? У нас будут одинаковые.

Джейк не всматривался раньше, отчего-то глаза его убегают, если долго смотреть выше пасти, но теперь - заставляет себя смотреть. С собачьей головы на него смотрят людские глаза и не людские одновременно - они слишком блеклые, хаотичные для глаз человека. Обычно, люди сами выбирают себе и настраивают любой желаемый цвет, их глаза ярче, насыщеннее и яснее; её глаза полны прожилок, рисунок крошечных алых трубочек проглядывает в глубине белка - бьющихся, органических, и - плевать на цвет, Джейк согласен с ней - их глаза одинаковы. Один её глаз почти до черноты тёплого, коричневого цвета, другой - светлый и блёклый, как небо в утренний дождь. Он хочет сказать ей об этом, но она обрывает, едва он размыкает губы.

- Не говори. Главное - ты видел.

Но Джейк всё равно говорит.

- Ты такая красивая.

III. ТЬМА - 9

9.

Она надеется увидеть там Жана, издали заметив фигуру, надеется даже когда подходит ближе, даже когда поднимается по холму к дереву, даже когда до него остается всего несколько метров. Он стоит в полный рост, глядя вдаль, и, конечно, замечает её приближение, но не оборачивается. Ремидос могла бы узнать его по цвету волос, позе, взгляду, и узнает и не узнает одновременно.

Даже когда она слышит его голос - она надеется, это Жан, и ей не кажется глупой собственная надежда. Они не такие уж разные. Ремидос спрашивает - и спрашивает у обоих:

- Почему они улетели? Как они смогли улететь?

Амун улыбается - уголками губ, и - иллюзией - сейчас Ремидос кажутся похожими даже их улыбки. Он оборачивается, и их накрывает холодный и мягкий ветер. Ветер играет кроной дуба, превращая шорох листвы в старую, всеми забытую мелодию. Он отвечает:

- Они же космонавты, это их специальность. Кому еще разбираться в полетах, как не им.

Ремидос касается его плеча - робко, собираясь с силами, чтобы дернуть, развернуть к себе, если понадобится, но Амун оборачивается и так. Он смотрит на неё сверху вниз, и Ремидос впервые кажется странным, что она на голову ниже других.

- Я имею в виду не это, - говорит Ремидос, хотя он знает и так. - Как Разум им это позволил? Почему не образумил их?

- Поясни.

На станции почти не обсуждают, почему космонавты могли поступить так - избегая тяжелых, неудобных вопросов, избегая ответов, но Ремидос не так интересно - почему. Её тревожит другое, воспоминанием о непривычной улыбке Юрия, легких жестах Алана, важностью любого человека.

Она наконец понимает, что - как понимает биолог.

- Это небезопасно. Конечно, на Марсе есть остатки колонии древних, но никто не знает, в каком она состоянии. Работают ли аппараты жизнеобеспечения. Люди не органика, но всё равно нам нужен воздух, мы всё равно боимся радиации, всё равно рассчитаны на определенную гравитацию. Как они отправились туда без биолога, без инженера, не проверив колонию, там нет Разума, чтобы присматривать за ними. Как Разум мог допустить такое?

Амун окидывает её взглядом, задумчиво, он ног до самых кончиков волос, и подходит ближе, вынуждая пятится. Ремидос отступает, пока не чувствует спиной жесткую кору дерева, и ветер снова музыкой дерет крону. Амун подходит ближе и тогда, прижимаясь телом, наклоняясь к самому её уху, и - невозможно поверить, но, кажется - так Разум в самом деле не слышит.

- Всё просто. Разум не справляется. Давно не справляется ни с чем из происходящего.

- Это смешно. Разум...

- ...Великое наследие древних, - заканчивает за неё Амун и смеётся, обнажая зубы.

Он хватает её за руку, крепко, и она испытывает странное, живое тянущее чувство, но не помнит названия боли. Ремидос дергается, пытаясь освободиться, но он держит её, взглядом вцепившись в лицо.

- Древних действительно были миллиарды. Где же они? Он не справился.

Ремидос стискивает зубы и вырывает руку. Она хочет сделать что-то еще - такое же резкое, крепкое, снова хочет ощутить жар кожи, но не знает этого действия, и оно звенит в её голосе, кипящее.

- Разум заботится о нас. Всегда.

Амун не тянется поймать её снова; он потирает пальцы о ладонь, тоже словно растерянный прикосновением.

- Всегда. Всегда когда ты видишь, и особенно - когда нет.

- Говори прямо или не трать моё время.

Коммуникатор красным мигает на её запястье, и нажать его рефлекторное движение, но Ремидос не касается кожи. По дорожке, от станции, уже шуршит манипулятор, направляясь к ним с успокоительным.

- Ты даже не представляешь, - произносит Амун, и она пересыщена его загадками. - Посмотри.

Она отходит, отталкивая его, и почему-то вспоминает Джейка и его собаку; тепло тела и близости, несмотря на всю мерзость, расходящуюся от них. Ни один из людей не такой, ни одного из них не трясет изнутри пульсацией. Амун не идет за ней, но он продолжает, и она замедляет шаг.

- Это чувство, оно ест изнутри, верно? - он спрашивает. - Каждый раз, когда ты встаешь, когда ложишься, каждую секунду между этим, и ты уже не помнишь, когда оно возникло, отчего началось, но знаешь только, что с каждым днём оно сильнее, что его невозможно выносить, что тебе хочется кричать, выть, царапать стены, но и это не поможет, не поможет ничего. Это темная материя по атому пожирает нас, пока не оставит ничего - вот как это чувствуется. Я знаю, все знают, вот только столько веков каждый наш атом цел.

- Что ты пытаешься сказать?

Ремидос не смотрит на него, не хочет смотреть, но, даже зажмурившись - слышит.

- Мы не как он, не как Джейк, он особенный, он настоящий, он, - Амун усмехается, не договаривая, и она не может продолжить его фразу. Вместо этого он повторяет, и уже меньше похож на безумца. - Посмотри.

Ремидос не оглядывается, и лишь у станции понимает, что бежала по дорожке сада.

Она подходит к манипулятору и наклоняется, подставляя под укол шею.

***

Слова его остаются в ней, как вкус. Вкус этот горький, блеклого серого цвета.

Ремидос надеется, что Разум выдаст ей фиолетовый напиток за завтраком - сладкий и легкий, и напиток стоит утром на её подносе. Разум перестал баловать её, как только улетел Джейк, Ремидос не получала фиолетовых вкусов уже много месяцев, но она смотрит на него, не притрагиваясь. В ушах её листья шуршат от ветра.

Она приходит в себя от вопроса, лишь спустя несколько секунд осознав его смысл.

- Что с тобой? - спрашивает Касим взволнованно. - Ты же любишь фиолетовый.

Спрашивает Касим; не Жан.

Ремидос с трудом заставляет себя улыбнуться и выпить напиток, но даже его вкус не перебивает горечь. Ей нужно узнать.

***

Джейк боится, что ей наскучит с ним, ведь она за несколько дней узнает больше него самого об устройстве космической капсулы; понимает, как работает аппарат жизнеобеспечения, куда уходит трубка от его живота, пробует все вкусы, пытается снять навигацию с автоматического управления и учится ловко огибать плавающий в капсуле костюм. Она понимает всё, кроме прибора связи, и каждый раз раздраженно фыркает, когда тот трещит, отправляя на Землю данные.

Джейк боится - но не знает, как это предотвратить.

- Куда ты летишь? - она спрашивает.

- Росс 154, - отвечает Джейк.

Он знает путь своего корабля. Она запрокидывает голову, прижимает уши и заходится кашлем - судорожным, резким; или это хохот, и капли слюны собираются в сферы и разлетаются по капсуле от её пасти. Они поблескивают в свете ламп и сами немного похожи на звезды.

- Это звезда давно погасла, - говорит она, отсмеявшись.

Гонзало с Амуном учли и такую возможность, рассчитывая курс, но объяснение слишком сложное для Джейка. Он лишь в общих чертах понимает, почему давно погасшие звезды видны с Земли, но люди - люди знают лучше и подумали об этом.

- Это ничего страшного, - он отвечает.

Она качает головой и опускается на гамак-кровать напротив Джейка - она гораздо ловчее двигается в микрогравитации капсулы. Джейк часто любуется её движениями, смотрит на полоски полупрозрачной кожи между её пальцами, вспоминает резкий, соленый вкус океана, удары волн и думает - она могла бы так двигаться даже в воде. Когда Джейк думает об этом, она кажется ему непобедимой.

- Зачем ты летишь?

- Я должен исследовать. Передать на Землю данные.

Она оживляется, для неё это важное слово, и куцый хвостик её дрожит.

- И как же ты должен исследовать?

Джейк теряется; он не может точно объяснить, как, и Разум замолк вместе с остальными.

- Ну, я должен... Чувствовать?

Она гавкает - громко, раздраженно, вспоминая его прошлое объяснение, и от лая её звенит в ушах. Ей явно не кажется оно достаточным.

- Ах да, прибор для тёмной материи, - отмахивается она, как от невообразимой глупости; важнейшее дело планеты. - Вы всё смешнее, люди.

- Я не человек, - напоминает ей Джейк, и в его словах нет ни упрека, ни оскорбления, ни обиды.

Он веселит её вновь, но это не очень плохо; наверное. Может, она останется подольше.

- Зачем? - задает она вопрос снова, и Джейк хмурится, готовый повторять, но она поясняет. - Зачем тебе исследовать это? Зачем это Земле?

Этот ответ Джейк знает, слышанный им тысячи раз, заученными фразами въевшийся в память.

- Чтобы спасти людей. Человечество. Чтобы тёмная материя не разорвала их изнутри.

Она считает его безумцем, понимает Джейк, но не удивляется и не расстраивается этой мысли.

Она может оказаться права.

- И именно ты должен чувствовать, не-человек?

- Я не знаю, - её вопросы расстраивают и волнуют его, он опять не знает на них точных ответов; ему приходится слушать. - Темную материю. Не знаю, какая она именно, но раз я прибор - я чувствую её, даже не осознавая. Так они говорили.

- Кто говорили?

- Люди.

Смех собаки похож на кашель, на приступ, она дергается, разбрызгивая слюну, мотает головой, и она зла - на него тоже.

- Люди, люди. Никто кроме вас не поёт так упоенно о своей уникальности. Никто не считает себя особенным и единственным так отчаянно. Вы одни. Посмотри, вы одни?

Она тычет в него носом, подталкивая к смотровой стене, но Джейк оборачивается и осторожно касается её головы. Шерсть её жесткая. Он запоминает это чувство, пытаясь вмуровать его в кончики пальцев, и лишь потом поддается и смотрит в космос. За много дней его перестал чаровать вид звезд, он больше не ищет знакомых созвездий и не вглядывается, рассматривая планеты, но - сразу понимает, что хочет показать она. Это пятно темноты, совсем небольшое, стирающее цвета космоса. В нём нет умирающего сияния черной дыры, нет блеклого света бесконечно далеких звезд, нет ничего; как сама темная материя воплощенной.

Джейку не хочется знать, но он спрашивает.

- Что это?

- Мертвая планета. Она оторвалась от своего солнца.

- От Росс 154?

- Может быть, глупый мальчик.

Джейк не знает значения слова "мальчик", но оно приятным теплом оседает в уши.

- Холодная.

- Мертвая, - повторяет она раздраженно, как говорят с глупцами.

- На ней была жизнь раньше? Другие люди?

- Какое теперь это имеет значение?

Никакого, но теперь Джейк понимает другой, важный вопрос. Вопрос вдруг волнует его, как давно не волновали никакие другие вопросы. Никогда раньше, на Земле, не думал он о жизни.

- Есть жизнь на других планетах? Кроме этой.

Смех её снова похож на кашель.

- Давно ты летишь?

- Давно.

- Ты видел кого-то еще?

Это не "нет", но, как и прошлый вопрос, на самом деле не имеет значения.

III. ТЬМА - 10

10.

Ремидос не видит Амуна несколько дней, радуется этому, обещает себе не искать его, засыпая в капсуле и заранее знает, что врёт. Он не приходит на завтрак - рудиментарная традиция, нелепая в отсутствии прибора, многие не приходят теперь, Гонзало, Чи, Зэмба, даже Дхавал появляется всё реже; но Амун чтит традиции больше прочих, Амун был всегда. Ремидос быстро проглатывает свой вкус - снова фиолетовый, выжидает минимальное время и идет в сад.

Она знает, где искать его, и заставляет себя не бежать к дереву.

Амун сидит между корней, склонившись над чем-то - небольшим, размером с ручной экран Разума, Ремидос не может разобрать. Она поднимается по холму, встает за его плечом, но Амун замечает и не обращает внимания - вынуждая задавать вопросы. В руках его странная вещь, которой Ремидос не видела раньше. Между двух пластин - не металла, не пластика, странного, неизвестного ей материала - расположены еще сотни листов. Размером предмет действительно похож на ручной экран, но гораздо толще, белые внутренние листы распирают его изнутри. Амун перелистывает их один за другим, гибкие и мягкие; листы покрыты мелкими, частыми символами.

Ремидос опускается на траву с ним рядом и, не спрашивая, тянется и бережно касается края предмета. Амун не удивляется, не отталкивает её, и на ощупь, больше, чем на что-либо другое, листы похожи на кожу. Это секрет - чувствует она дрожью, как те огромные, печальные животные за границами сада.

Он принес секрет сюда, уверенный, что никто другой не придет - стирая из места воспоминания о Жане, стирая даже мысли о нём, и Ремидос не вспоминает. Амун её ждал.

- Что это? - она спрашивает.

Амун не отвечает, вновь листая страницы - бесцельно, одну за другой, и символы выведены темным на светлых листах, повторяющиеся, но каждый раз складывающиеся в разную картину.

- Это похоже на обозначения над кнопками, - хмурится Ремидос, наконец, вспоминая, где видела подобные символы. - Но они гораздо больше, и просто нарисованы поверх материала. Зачем?

- Это книга, - говорит Амун медленно, осторожно произнося непривычное слово. - Я нашел несколько таких.

Кажется, Ремидос уже слышала это слово раньше - когда-то очень, очень давно, даже раньше, чем держала в руках скальпель; до прибора, и Джейк возвращает излишне много забытых вещей. Амун закрывает книгу и передает ей - аккуратно и настойчиво вкладывая в ладони. Ремидос несколько раз крутит её, привыкая к тяжести, прежде, чем взять удобно. Тогда Амун наклоняется к ней, раскрывает книгу и, не касаясь, указывает на листы.

- Каждый символ - закодированное слово. Они передают информацию, думаю, древние пользовались этим способом до того, как создали Разум.

Кому, как не Амуну знать об обычаях древних; Ремидос верит ему сразу, легко, но не понимает это знание. У древних слишком много тайн, чтобы пытаться понять их все.

- Что ты делаешь с ней?

- Я пытаюсь её расшифровать.

Теперь Ремидос вглядывается внимательнее, вызывая в памяти изображения полученных от Джейка сообщений. Разум пробегается программой распознавания, и узнает только некоторые, самые простейшие символы - палки и точки, не больше, чем совпадением. Она не дешифровщик и ничего не понимает в этой науке.

- Это как-то связано с шифром, который приходит от прибора? Код древних?

- Сначала я предположил так, но... Не похоже. Символы совсем другие, гораздо сложнее.

Нарисованное на тонких листах действительно сложнее точек и палочек, скорее напоминающее причудливые рисунки, орнамент, чем код. Орнамент этот редко, но повторяется, и - это может быть ключом, а может быть шуткой. Они переворачивают листы долго, один за другим, пока они не сливаются в однообразное, сероватое марево перед глазами. Ремидос знает - Амун провел так уже многие дни. Она закрывает книгу, прекращая бессмысленный повтор, и могла бы предложить показать книгу остальным, может, о чем-то новом догадались бы на других станциях.

Ремидос не предлагает. Она возвращает книгу Амуну и задает другой вопрос.

- Джейк спасет нас? - она спрашивает, непривычно называя его по имени.

- Не думаю, - Амун отвечает.

Он отвечает просто, не медля, и в её груди тяжестью оседает его ответ.

Он действительно в это верит, но Ремидос мотает головой, не обязанная верить с ним одинаково.

Амун вновь открывает книгу и листает её - медленнее, вдумчивее, изучая каждый символ так, словно его понимание раскроет все загадки мира; вернее, чем прибор, спасет их. Книга может оказаться просто мусором, отходом древней цивилизации, Амун - дураком, и Ремидос хочется вырвать книгу из его рук, растоптать, выбросить, развеять по ветру её листы. Они могли бы запутаться в кроне дерева, они могли бы оказаться зелеными листьями, органическими, почти живыми, выбрасывающими живительный кислород. Видение это так ярко встает перед её глазами - воспоминанием, отголоском знания, что Ремидос мотает головой, прогоняя его.

Если Джейк не справится - всё бессмысленно, любое достижение древних.

- Тогда зачем ты расшифровываешь её? - спрашивает Ремидос.

Амун смотрит на неё и не смотрит одновременно.

- Думаю, это важнее.

***

Конечно, Ремидос знает обо всём, что происходит на их станции - так же, как и на любой прочей, всё, что могло бы произойти. У людей нет секретов, и в любой момент можно попросить Разум показать, что происходит в любой комнате любой из станций - как смотрели они за жизнью космодрома. Никто не смотрит за другими без необходимости, и дело даже не в неловкости и древних обычаях - это надоедает в первое же столетие. Она наперед знает, что делают люди.

Встают утром, в чуть разное время, но обычно Разум рассчитывает похожие значения сна. Иногда завтракают, иногда нет - скорее нет, с отлетом прибора остается всё меньше верных традициям. Потом расходятся по своим кабинетам, углубляясь в работу или занимают кресла развлечений; изредка собираются вместе, изредка выходят из станции и видны на внешних камерах. Инженеры, связисты, биологи, математики - они работают и отдыхают одинаково и одинаково ложатся в капсулы для сна и закрывают глаза.

Дальше картинка не меняется до утра, утром повторяется вновь, и Ремидос знает что-то, нечто важное, но не может вспомнить. Лучшее, чему научились люди за тысячи лет, это не замечать, игнорировать зуд на краю сознания. Зуд есть, и она чувствует - это и есть ответ, то, о чем говорил Амун. То, что происходит в закрытой капсуле регенерации.

Ремидос решается посмотреть.

Она просыпается и лежит, не выбираясь из капсулы для сна. Разум рассчитал ей меньше времени, чем остальным, и тревога, тёмная материя между ребер, обострившаяся с отлетом прибора, особенно сильна этим утром. Она не открывает глаза и слышит, как встают остальные члены команды, как вяло переговариваются, выходят, как тихо шуршат манипуляторы и открывается дверь. Понять, сколько людей уже встало, сложно - никто давно не прячется и не угадывает по звукам; Ремидос могла бы спросить Разум, но она лежит еще несколько часов, прежде чем открыть глаза. Она угадала - спальня пуста, не считая манипулятор, подправляющий какие-то крепления в одной из капсул.

Людям повезло, Разум сам знает, когда что-то на станции нуждается в починке, и Ремидос - биолог, знающий об устройстве людей больше других - не имеет ни малейшего понятия, как работает капсула для сна. Она вспоминает звук - низкий, монотонный, животный, похожий на гудение, и не хочет знать.

Звук не удается прогнать из сознания, и он вязнет в висках. Легкая неполадка, Ремидос легко могла бы избавиться от неё в медотсеке или согласившись на инъекцию - Разум высвечивает команду на запястье. Пока не принудительно, и Ремидос решает отказываться, сколько сможет, а потом бежать от манипулятора.

Она выбирается из спальни тихо, игнорируя стрелки на полу, зовущие в столовую. В коридорах тихо, от столовой не слышно разговоров, и, на самом деле, Ремидос могла бы просто провести день в своем кабинете или медотсеке - и её так же никто не заметил бы. Создав прибор, люди становятся одиноки. В том, чтобы спрятаться, быть отдельно от станции, для Ремидос есть другой, почти сакральный смысл; священнодействием древних.

Как будто Разум может не заметить.

Она выбирается со станции окольными путями, дальними дорожками идет по саду, не приближаясь к большому дубу, но всё равно видит его - из любого места в саду, словно за последние несколько лет он вырос больше, чем за прошлые столетия. Она заходит дальше, чем ведут дорожки, пробирается, раздвигая колючие кусты, и не торопится, но и не медлит. Разум на запястье высвечивает направление станции - так, что Ремидос при всём желании не могла бы потеряться всерьез, и её успокаивает и злит это чувство защищенности.

Поначалу она пытается найти то здание с животными, что показывал ей Амун, но не может - то ли забыв направление, то ли само здание это было голограммой, дурной шуткой Разума. То ли она не хочет найти его, на самом деле, и не расстраивается, не обнаружив.

Ремидос прячется весь день - бунтом, не отходя слишком далеко от станции. Она слышит странные, мелодичные звуки - птицы, понимает биолог, и шорох диких зверей. Когда ей надоедает ходить, Ремидос садится на упавшее дерево и ждет, пока опустится солнце. Его почти не видно за верхушками деревьев - слишком частых, слишком высоких вне сада; диких, как дики звери. Небольшое животное - не больше ладони - несколько раз пробегает мимо неё, останавливает и смотрит, приподнимаясь на задних лапках. Ремидос не может вспомнить его названия, но с удивлением не чувствует ни привычной гадливости, ни страха. Она хочет даже коснуться его, но, стоит ей протянуть руку, животное убегает, шурша опавшими листьями.

Гул в голове стихает и снова звенит с приближением темноты.

Верхушки деревьев загораются золотом и быстро гаснут, уступая время ночи. Ремидос думала, будет темно, и придется возвращаться на ощупь, но - звезды ярки, и она видит деревья серыми, но - видит. Умом она знает, как должно выглядеть ночное небо, много раз видела на изображениях, но - впервые за очень много лет, сквозь кроны диких деревьев, Ремидос видит звезды. Луна слабая, звезды яркие - они кажутся даже ярче, чем в кабинете Амуна, настоящие, и, кажется, даже воздух ночью пахнет иначе. Ночь вне станции не тиха, как привыкла Ремидос, напротив - еще больше полна звуков.

Жан не ищет её, укрепляя в уверенности.

Самым большим бунтарством из всех, что она помнит - Ремидос собирается не спать.

Она игнорирует настойчивую пульсацию Разума, алый свет на запястье, даже когда руку до плеча сковывает от боли. Время для сна пришло, люди давно должны быть в своих капсулах, но - манипуляторы не доберутся до неё без дорожек, так далеко от станции, и она не ложится спать.

Дорогу обратно она находит быстро, Разум тянет её ко сну, и Ремидос быстро идет к станции по пустому саду. Дорожки не освещены, ни один фонарь не загорается при её приближении, ночь - время для сна, а не для прогулок. Ремидос думает на секунду даже, что дверь станции не откроется, но она открывается и закрывается за её спиной. Отчего-то Ремидос уверена - её не выпустят больше, но не проверяет дверь. Стрелки на полу загораются красным и бьются - в такт пульсации Разума на запястье - настойчиво указывая на спальню.

Боль в руке чуть стихает в безопасности стен.

Ремидос, наконец, слушает Разум, как привыкла слушать всегда.

Облегчением отдается каждый её шаг на станции - как приятно сдаваться; и с каждым шагом к спальне что-то внутри неё сжимается, гудит и трясет, как ракета за секунду до старта. Идет обратный отсчет, и дверь спальни раскрывается перед ней, пропуская.

Все спят.

Её капсула пустует, и манипуляторы кружатся вокруг неё, бессмысленно толкаясь - много, наверное, все, что есть на станции. Они ждут её, и Ремидос замирает, не переступая порог.

- Вам необходим отдых, - слышит она голос Разума, отдающий металлом.

Разума, который не говорит ни с кем, кроме Жана, и Ремидос знает, как звучит он - подслушанным, пугающим, не-своим секретом.

Манипуляторы замечают её и бросаются - разом, не толкаясь, выверенным алгоритмом. Ремидос пытается отступить, сбежать, но они куда стремительнее, чем она привыкла. Они хватают её руками, цепкими пальцами, затаскивая внутрь. Ремидос пытается оттолкнуть, но они настойчивы, хватают снова, давят в спину, и она оказывается в спальне - там, где и хотела бы быть. В комнате манипуляторы отпускают её, но Ремидос не ложится спать - быстрее, пока они не успели понять - она бежит к ближайшей закрытой капсуле для сна и заглядывает внутрь.

Она видит лицо Жана за прозрачным экраном капсулы - то, что было Жаном, когда ложилось туда, уже мало схожее с человеком. Кожа его серая, стекающая складками - словно она сходит с него, падает, не в силах держаться на каркасе. Его волосы белые, как лечебный отсек, и Ремидос хочет кричать, но рука манипулятора зажимает её рот и тянет назад, к её собственно открытой капсуле. Другая рука хватает за талию, и она вырывается, дергаясь - человек против пластика и металла, ноги её скользят по гладкому полу. Она не может оторвать от Жана глаз, и видит, как его капсула наполняется гелем, мерцает, и складки начинают разглаживаться, уплотняясь, возвращая цвет коже. Его волосы пульсируют и темнеют, времени в капсуле должно быть достаточно, чтобы восстановить его полностью, и это хорошо, это здоровое зрелище, но она чувствует ужас - ничего, кроме ужаса, и что-то внутри неё будто долбится в груди - воспоминанием, мифическим чувством.

Во сне то, что было - будет - Жаном трясется, тянет руки к запястьям и царапает их, пытаясь вскрыть, оставляя на коже длинные, белые полосы. Те, что были у Зэмбы, у многих из других групп, и Разум на его запястье горит так ярко, что слепит. Он хочет раскрыть кожу, вытянуть Разум, рвать и рвать плоть, отчаянье в его жесте, и она готова увидеть темную материю, которая брызнет из его вен.

Толстые иглы протыкают его виски, и тело Жана бьется в капсуле, сотрясая даже её прочные стенки.

Это ритмичный грохот окружает её, и другие капсулы вокруг начинают стучать в унисон.

Страшнее этого зрелища - она видит за прозрачными стенами капсулы, как гель разъедает костюм, открывая тело - его обнаженное тело, покрытое складками. Складки стекают и возвращаются, снова становясь упругим телом - то, что она не знает, как выглядит, не знает даже собственное, и горло сжимает от отвращения. Из него, пачкая гель, выталкивается буро-желтая жижа - та, которая была у Джейка, какой не бывает у людей. Жижа пачкает гель, тот бурлит, очищаясь, и она чувствует гул от всех капсул в отсеке.

Манипулятор хватает её за волосы - ничего похожего на его обычные бережные касания, и дергает так резко, что Ремидос падает на пол и цепляется за него, не в силах удержаться. Он тянет её к капсуле со скрипом.

"Ты умрешь", - она слышит эхом.

Иглы протыкают её виски, принуждая к отдыху.

Утром она не помнит.

III. ТЬМА - 11

11.

Он впервые замечает, что глаза начали работать хуже, когда они минуют яркую двойную звезду.

Его органы чувств всегда были слабее людских - значительно, и Джейк привык, что всегда видит меньше, слышит меньше, знает недостаточно. Его нюх не идет ни в какое в сравнение с её нюхом, но - Джейк видит кое-что, чего она никогда не видела.

Несколько недель он проводит, пытаясь объяснить ей цвета.

- Желтый теплый, как Солнце, - он говорит.

Она мотает головой, фыркая, и злится на своё незнание и еще больше - на свой интерес. Она помнит Солнце, помнит его тепло на своей шерсти, но не видит цвета. Желто-оранжевый - любимый вкус Джейка, но она глотает пластинку из репликатора, клацает зубами и отвечает:

- Совсем не похоже. Самое желтое здесь - ты.

Сложный для объяснения цвет, и Джейк пробует иначе; он говорит:

- Зеленый сад, трава, деревья и листья. Они сияют, когда Солнце светит сквозь них.

Она смеётся над ним, своим особенным сиплым смехом.

- Листья мокрые гнилые комки осенью, когда идет дождь.

- Что такое осень? - Джейк спрашивает.

Он не знает, но уже боится её, осень, уничтожающую листья вместе с дождем.

Она не удивляется его вопросу, она задает свой.

- Ты видел снег? - она спрашивает.

Джейк мотает головой отрицательно, и видит, как её расстраивает его ответ.

- Он холодный и мокрый и сладкий, - она объясняет. - И светится, как Солнце, и, хоть холодный, он может греть.

Человеку она бы показалась безумной, но Джейк верит ей безоговорочно - больше, чем Разуму, чем людям и чем своим глазам. Он хочет показать ей что-то столь же удивительное, невозможное, и вспоминает, что сад у него есть с собой. Он показывает ей картинку, оставленную в капсуле Жаном, но она рычит на неё низко и зло.

- Я ничего не вижу, - она раздражается. - Ничего вообще.

Тогда Джейк впервые думает, что они становятся похожими, но не находит у себя ни хвоста, ни ушей, ни острых клыков. Нюх его так же слаб, он не чувствует запахов в космосе.

- Красный огонь, он греет и жжется.

Она открывает пасть в подобии улыбки, дергано кивает, и красный оказывается простейшим цветом. Может, он связан с костюмом, трубками и пластиком, намертво вплавленными в её тело.

- Я знаю его, - она говорит.

- Синий космос. Космос и небо и океан.

Её раздражает синий, шерсть на голове и затылке становится дыбом, клыки обнажаются, сужаются зрачки, и в глазах появляется дикая, едкая грусть.

Может, она скучает по небу.

- Одно и то же, - бросает она зло и не разговаривает много часов.

Он рад, что может быть небезразличен, но ей быстро наскучивает это занятие.

- Я не могу, - признается она пораженно. - Солнце теплое, вода соленая, это всё, что мне нужно знать. Космос зол и кусач и бесконечен.

Джейк не уверен, что такое вода, но она говорит о ней, как об океане, и вынужден согласиться.

Двойная звезда слепит его, как ослепило бы Солнце, если смотреть слишком долго.

Он зря смотрит пристально, но всё равно смотрит, пытаясь вспомнить тепло. Органика слаба, и еще долго перед глазами мелькают светлые пятна; они заполоняют всё, стоит закрыть глаза, Джейк видит их во сне, видит проснувшись, и - как и в первую их встречу - фигура её освещена ореолом. Не собачья морда - в расплывчатом пятне ему видится лицо, разноцветные глаза, мягкие черты; лицо неузнаваемо, забыто знакомое.

Тогда Джейк понимает, что действительно слепнет.

Радиация не идет на пользу органике, слишком много материалов Разума говорят об этом, это знает Ремидос, Дхавал, Чи, Касим, даже Жан, каждый на станции, не скрывая. Джейк должен выдержать долго, как сможет, и - может - дело не в радиации, может, темная материя всё ближе и уже принимается за его глаза. Должно пойти на пользу человечества, и передатчик работает без перебоев, включаясь и отсылая данные по два раза между пробуждением и сном.

Сначала Джейк решает не рассказывать ей, не знает точно, что её расстроит это знание, и не хочет знать наверняка. Её мнение слишком важно для него, чтобы молчать долго, и спустя несколько дней он подлетает к ней совсем близко и шепотом - по секрету - рассказывает:

- Теперь я вижу почти, как ты, - но она не понимает.

К этому времени он с трудом видит аппараты станции, отличает пульт управления от систем жизнеобеспечения, а смотровая стена превращается в неровное, серое пятно с редкими светлыми проблесками особенно ярких звезд. Пятно это всё темнее, и, засыпая, Джейк знает, что когда-нибудь он проснется и не увидит ничего, кроме темноты.

Изменение слуха Джейк обнаруживает, только постаравшись - еще не успел привыкнуть к звуку её голоса и не улавливает, то ли он стал слышать хуже, то ли она говорит тише. Рык её становится похож на воркующий рокот, на океан, набегающий на прибрежные камни. Он даже рад, что слышит меньше, пока ему не приходится переспрашивать, чтобы услышать, по несколько раз.

Он хуже чувствует.

Джейк всё еще ощущает робость, дрожь в кончиках пальцев, касаясь её, и пользуется этим правом лишь в самых необходимых случаях. Она не запрещает касаться, и, если поднести руку, усы её морды щекотные, а если погладить - шерсть жесткая и свалявшаяся. Он смущается её кожи, и трогает её лишь украдкой, слегка проходясь пальцами, кожей по коже, и собственная кажется ему грубой в сравнении, как металл.

С каждым днём робость проходит, и ему хочется ощущать её всё жадней. Однажды он понимает, что сжимает её руку, оставляя темные, лиловые следы; что царапал тело её, но она молчит, не осуждая, и смотрит без вопроса.

- Я плохо чувствую, - оправдывается Джейк виновато. - Ничего не чувствую.

Или наоборот.

Глаза его видят мутно, он вглядывается в её очертания, щурясь, силясь различить её лицо, и знает лицо, знает глаза, знает губы, узнал бы, даже не видя, но - не может вспомнить. Она говорит тем же голосом, знакомым и забытым:

- Джейк.

Зовет по имени, и мягкость в её голосе страшная и соленая и горькая, как океан.

Может, так и должно быть, и это то, зачем и был создан он - отправиться в космос, найти её, слиться с ней, стать единым целым, как стали звери, вплавиться тканью костюма, до самых костей, с запахом жженой плоти; может, Джейк уже начал этот процесс.

Или Разум ошибся. Или он сломан. Или это тоска, о которой говорил Юрий.

Или он, как люди, чувствует черную материю сильней.

***

Он видит Марс, буро-алый, совсем не похожий на их любимую Землю. Он холодный, хоть выглядит жарким, с нежным ветром, который выглядит бурей. Планета, скопление камня и газа, гравитации и случайности, миллиарды таких в одной галактике, но и галактик - миллиарды.

Как и в Земле, Джейк не видит в нём ничего великого; неудачный прибор, не способный смотреть глазами людей.

Джейк летит к Марсу - плавно, вокруг него нет капсулы, только открытый космос, но он не задыхается без кислорода, не разрывается от перепада давления, не чувствует холода, лишь пустоту. Он летит всё быстрее, ближе и быстрее, чем могла бы его капсула, сдаваясь неумолимой силе притяжения, чувствуя её костями, чувствуя, как они рвутся вперед плоти, грозя её разорвать. Он летит - или падает, на нём нет защитного костюма, нет шлема, и кожа его тлеет, жжется, слетает с лица, как летит хвост комет. Он горит - но не сгорает в тонкой атмосфере, лишь сердце его колотится так сильно, что опережает даже кости и плоть.

Он замирает над поверхностью на высоте шаттла, его падение прекращается так же резко, как прекращается боль. Он вдыхает - и почему-то может дышать, полной грудью, и чувствует свою сгоревшую кожу, как чувствует легкость. Он видит безжизненную пустыню, насколько хватает его глаз; песок и буро-серые камни. Он видит космонавтов - далекие людские фигурки в скафандрах, неуклюжие при чужой гравитации - он идут вперед медленно, каждый раз высоко подпрыгивая вверх и грозя улететь за пределы притяжения. Джейк узнает их до того, как они приближаются, и он может их разглядеть.

Алан и Юрий идут по поверхности Марса, останавливаясь и оглядываясь друг на друга. Они спешат, при них нет оборудования, лишь легкие костюмы. Шлемы на их головах, они не могут дышать или лететь, как он, и бегут смешно, отталкиваясь от поверхности и подлетая.

Сперва Джейк не может понять, что гонит их, но потом всматривается в горизонт чужой планеты и видит зарево. Еще далекое, оно слабо различимо - густого, черного цвета, оно светится изнутри, как светилась черная дыра, золотым, горячим светом, похожим на свет людских сердец; агонией любой материи, живой или мертвой. Темная материя крадется за ними.

Джейк кричит им - кричит изо всех сил, надрывая грудь, до холода в горле; кричит - и не слышит ни звука. Он опускается как можно ниже, но космонавты не замечают его и бегут быстрей.

Алан падает, зацепившись за камень, падение его медленное и плавное, как в замедленном просмотре, и Юрий успевает заметить и броситься к нему, помогая. Джейк знал - так и будет, и летит мимо них, навстречу тьме. Под ним пролетает поверхность Марса, всё быстрее и быстрее, но он не может замедлиться, не может остановиться, и темнота разрастается, накрывая его, превращая в сияние - ослепительное, слишком яркое, чтобы видеть. Горло его скручивает судорогой, Джейк открывает глаза и наконец - совсем тихо - слышит свой крик.

Он в капсуле, и она нависает над ним, вглядываясь с интересом и отсутствием беспокойства.

- Это сон, - говорит она и зевает зубастой пастью. - Ты что, никогда не видел снов?

Только сейчас, теряя зрение, он замечает, что в пасти её не хватает половины зубов. Джейк мотает головой отрицательно, но она лишь фыркает и сворачивает клубком в невесомости. Лысый короткий хвост её смешно плывет вверх, споря с телом.

Джейк давно миновал Марс.

III. ТЬМА - 12

12.

Ремидос замечает это с утра, вставая из капсулы - всего несколько секунд, каленым металлом впечатанные в память; они вспыхивают, стоит ей опустить веки. Жан тут же застегивает раскрывшуюся во сне молнию костюма, но она успевает увидеть и - пока - всё еще помнит.

Его шея покрыта белыми полосами - такими же, какими у многих теперь покрыты запястья, но, вместе с полосами, кожу его уродуют тёмные, сине-бурые пятна. Они крупные, заразой расползаются по телу, и Ремидос не уверена - понимает ли сам он, знает ли и хочет ли знать.

К завтраку они идут в тишине - их больше обычного, с Дхавалом и Касимом, но они молча рассаживаются за столом и принимают от манипуляторов свои подносы со вкусами.

Жан тоже приходит на завтрак, сидит прямо напротив, безразлично пьет свой белый напиток, и Ремидос не смотрит на него и не спрашивает. Каким-то пугающим, тревожным предчувствием, отличным от органов чувств, она ощущает - нельзя; это знание не для них; этого не должно быть с людьми.

Она дожидается, пока все уйдут, Жан употребит свои вкусы и только потом идет в свой кабинет, закрывает его и настраивает Разум на дальнюю связь. Ей не хочется говорить с Амуном, словно тот может сделать хуже, мановением Разума покрыть их тела темными пятнами, посмеяться, позлорадствовать или сказать - "я так и знал, чего ты хотела". Ремидос нужно поделиться, и слова вьются на языке, похожие на зуд.

Она вызывает Минако и долго ждет, пока та ответит на сигнал Разума. Не только их команда становится менее расторопной, но, когда Минако появляется на экране, Ремидос уже не торопится так сильно.

- Ты уже слышала? - Минако спрашивает. - На пятой станции к югу подобрали код. Разум уже взялся за расшифровку.

Ремидос знает, что должна быть рада - счастлива - этой мысли, и натягивает на лицо улыбку. Тревога внутри неё не гаснет, напротив - разгорается сильней. Скоро они узнают.

- Сколько это займет?

- Недели две, не больше.

- Это прекрасная новость. Я передам нашей группе.

Минако хмурится, осматривает её пристально - взглядом биолога, Ремидос знает этот взгляд - и спрашивает. Ей передается беспокойство Ремидос, голос её напряженный и цепкий.

- У вас еще не знают? Значит, ты связалась со мной не поэтому.

Ремидос не может соврать ей и качает головой, ей неловко, будто она собирается спросить о непристойнейшем, о чужой, запретной тайне. Словно Минако может знать, и Минако продолжает.

- Почему же ты вышла на связь?

Отступать глупо. Слишком поздно уже слишком давно, и Ремидос отвечает.

- Я хотела обсудить кое-что. Связанное со здоровьем команды.

- Говори.

- Те метки на руках, белые полосы, - начинает Ремидос. - Возможно, вы видели их.

Минако обрывает её - без слов, поднимая руку, спуская рукав и демонстрируя следы на запястьях - частые, хаотичные, они уродуют и её кожу. Теперь они есть и у самой Ремидос, у всех на станции, не шоком - эволюцией человеческого вида. Древние создали их не такими, и Ремидос говорит:

- Я видела кое-что еще. Не такое же, но подобное, на шее. Такие же полосы и большие, тёмные пятна. Они портят тело.

Минако замирает, выдыхает медленно, прикрывая глаза, и выглядит не пораженной - скорее усталой. Они все уже должны были отдохнуть.

- Ты спрашивала, откуда они могли взяться?

- Нет.

- Хорошо.

Ремидос не понимает её ответ, пока Минако не расстегивает молнию костюма, открывая шею. Она оборачивается и осматривает комнату прежде, чем сделать это, и застегивает её торопливо, едва показав. Она считает, не стоит волновать остальных, и Ремидос и сама смолчала поэтому - они не могут изменить ничего. Джейк где-то далеко, с бескрайних просторах космоса, и шея Минако покрыта, как и шея Жана, темными пятнами, лиловыми, бурыми, красными.

Больше, чем что-либо другое, Ремидос чувствует злость.

- У некоторых из нас теперь есть эти метки, - произносит Минако тихо.

Никто из них не хочет обсуждать это больше; утратившее значение в сравнении с предстоящим.

- Несколько недель? - Ремидос переспрашивает.

- Да.

Минако кивает, опускает глаза, и им больше нечего сказать друг другу.

Человечеству осталось продержаться еще немного - две недели миг перед тысячелетиями. Её проект, её успех и её спасение - Ремидос пытается и не может ощутить гордость, ничего, кроме напряженной тревоги. Она прощается и выключает связь Разума.

Вечером, перед сном, уже сидя на своей капсуле, Ремидос разворачивает руку запястьем вверх и рассматривает Разум - полоску металла и пластика, датчиками выходящую на кожу; вся их жизнь, каждое движение, мысль, подобие мысли, все знания человечества - спрятаны и бьются в ней в такт золотому свечению. Разум знает, что она смотрит. Кожа вокруг него испещрена белёсыми полосками, Ремидос впервые смотрит так прямо, так близко - и вдруг ей не кажется это уродством. Это кажется ей до омерзения - которое она бы почувствовала раньше, но отчего-то не чувствует теперь - органическим; слабым и живым.

Рука Жана мягко накрывает её кожу.

Ремидос закрывает глаза, и горло её сжимает, скручивает судорогой, приступом, из горла её рвется - и никак не вырвется - вой.

У всех них теперь есть эти метки, но боится Ремидос за него одного.

***

Ремидос понимает, что Жан избегает её - запоздало, слишком поздно, слишком откровенно, лишь когда он встает и торопливо выходит из столовой, оставшись с ней наедине. Он больше не говорит о Джейке - ни с Дхавалом, ни с ней, не гуляет в саду. Раньше Ремидос думала - дело в отчуждении, охватившем станцию с отлетом прибора, отсутствии темы; в тоске - ведь Жан больше других привязался к нему, больше, чем к равному. Думала, он не хочет вспоминать, приходя к дереву, и только теперь - запоздало - понимает, дело не в этом, не только в этом, хотя она не могла быть полностью не права.

Дело еще и в них.

Она хочет не выяснять, не знать и не спрашивать, и - не может, как не может слишком многое в последнее время. Ремидос приходит к нему в кабинет, дождавшись, пока разойдутся другие члены команды, и видит, как напрягается всё его тело, когда за ней закрывается дверь. Как гибель - неостановимым - он ждал её. Жан прикрывает глаза, вздыхает и смотрит на неё прямо, не отводя взгляд - смелее, чем боялась Ремидос.

- Здравствуй, - он говорит.

Кабинет его выглядит запустелым, хотя Жан почти не покидает его с отлета. Манипуляторы справляются с очисткой помещения, но свет приглушен - словно Разум не хочет будить его или не воспринимает до конца человеком. Экраны Разумы на столе повернуты в разные стороны, и Ремидос представляет вдруг - ярко - как Жан мечется вокруг стола и кричит в экраны, в один за другим, кричит и не может добиться ответа. Его ответ неправильный.

Ремидос моргает, и видение пропадает - как наваждение, как память.

- Иногда я скучаю по тебе, - она отвечает.

Она не рассказала команде о том, что код найден, что Разум уже расшифровывает полученные данные, что спасение близко - и знает, что Жан не ждет спасения. Никто не ждет, и полученный код кажется иллюзией, сказкой, шуткой Разума, как и её мимолетное видение. Ремидос старается забыть о нём и почти забывает, не рассказывая ни в это утро, ни в следующее, ни в одно предыдущее.

Вместо этого она встает перед Жаном и говорит:

- Пойдем со мной. Погуляем в саду.

Жан улыбается вымученной, усталой и благодарной улыбкой - так, словно смешна мысль её, словно он уже никуда не может пойти. Ноги его на месте, и на это нет ни единой причины.

Лучше бы он дни напролет сидел в кресле развлечений, как Гонзало теперь.

- Вставай, - говорит она ему, со всей силой, которую может вложить в звуки.

- Зачем?

- Мы должны сделать что-нибудь, Жан, - произносит Ремидос порывисто, сама не замечая, как голос её срывается на крик и трещит. - Хоть что-нибудь, а не ждать, пока темная материя доберется до нас.

Это ложь, несправедливая и гадкая, ведь Жан не виновен в том, что не знает; что Ремидос не хочет знать - всё было не напрасно, тёмная материя уже трещит под ударами Разума и скоро развеется пылью. Она - дико - не ощущает долгожданное спасением; она не хочет лечь и ждать ни тьмы, ни света. Ей до отчаянья необходимо, чтобы он сделал что-то сам.

Ей хочется показать ему огромных черно-белых животных с печальными глазами.

Отчего-то она уверена - он не может этого знать.

- Что? - спрашивает Жан мягко, с улыбкой, он заранее знает - у неё нет ответа.

Она смотрит в лицо Жана и вдруг видит вместо него другое - серое, отекающее складками, как плавленый пластик, уродливое лицо. У него те же усталые, печальные глаза. Он берет её руку в свою и сухо касается губами её запястья - рядом с диодами Разума. От его касания щекотно и душно.

- Она поглотит нас, - говорит она глухо, садясь на пол перед ним и не отдергивая руки.

- Разум. Пусть Разум заботится о нас, - отвечает ей Жан. - Я его попросил.

Он не двигается, его губы на её запястье, и он не может - он закрывает глаза. Не то, от чего можно защитить, "Спаси меня", - и он как будто уже слышал эти крики. Он жмурится сильнее, вжимается лицом в её руку, и повторяет - еле слышно:

- Спаси.

Спасение близко, прибор их верен, уже летит к центру галактики, ощущая тёмную материю каждой частицей. Его знания на Земле, долетевшие чуть медленнее света, на пятой станции расшифровали код, и Разуму осталось лишь выдать ответ - осталось подождать лишь немного - того, что они ждали тысячелетиями. Избавление от темной материи придет с юга.

Не больше недели, сказала Минако.

Будь это правдой - Разум бы сам уже дал всем знать. Это он может наверняка.

Ремидос касается второй рукой волос Жана и гладит осторожно и с жалостью, как гладила бы черно-белое животное с печальными глазами. Он сжимается сильнее, наклоняясь к ней, сжимая её ладонь, и она слышит всхлипы. Она не должна это слышать, и говорит поспешно, касаясь его лица:

- Представь, что мы расшифровали код. Что мы получим данные всего через несколько дней. Случилось то, ради чего мы старались столько тысячелетий. Думаешь, это действительно спасение?

- Это не имеет значения, - произносит Жан дергано, но безразлично и сухо. - Он не вернется.

- Кто? - спрашивает Ремидос, и могла бы не спрашивать.

Она ненавидит прибор сильно, как никогда - ненавидит ярко, всепоглощающе; всего один вдох. Вспышка проходит, утихая, оставляя после себя пустоту - яростную, звенящую, решительную.

- Он не должен был появиться. Он единственный был ошибкой, - говорит Ремидос.

Но Жан не слушает её и не слышит.

- Я не смогу спасти его. Ни его. Ни тебя. Ни себя. Никого из людей.

Он не человек, - хочется сказать Ремидос, хочется прокричать во всё горло, схватив Жана, протрясти его так, чтобы он понял он, наконец - в нём нет ничего человеческого.

Не он - Разум спасет их всех, но и в Разум она не верит больше.

- Спаси.

Жан не просит, не для себя - он боится спасения, как боятся ноши.

Если у Разума есть создатель - она знает, кто это был.

Единственный, кому тот отвечает.

III. ТЬМА - 13

13.

Она не может видеть Жана физически, до ломоты в каждой трубке экзоскелета.

В этом - как и всегда, как и во многом другом - Жан был прав, им не стоит видеться какое-то время. Жан был прав, а она упряма, и Ремидос с тех пор спит долго, встает поздно, пропускает завтраки и на третий день приходит в комнату с креслами развлечений.

Давно не популярное времяпрепровождение, отмирающее, как традиции древних, и Ремидос с удивлением находит там не только Гонзало, но и Касима с Дхавалом. Они полулежат, уже подключенные к развлечениям: проводки входят в порты на руке, рядом с диодами Разума, глаза, нос и уши закрыты непроницаемыми шлемами. Руки и ноги их то и дело дергаются - в такт происходящему, и дежурный манипулятор объезжает человеческие фигуры, поправляя позы.

Кресел всего четыре - больше, чем обычно нужно стандартной станции, но теперь для неё осталось как раз одно. Ремидос садится в кресло, и от стены к ней спешит второй манипулятор, помогая устроиться удобнее. Он настраивает наклон кресла, подключает провода и надевает ей на голову шлем, выключая органы чувств. Всё, что она могла видеть или слышать заменится проекциями Разума - более совершенными, чем те, что нужны для работы. По проводам поступают сигналы, помогающие отключить сознание, и всего несколько секунд Ремидос чувствует покалывание в запястье, а потом ничего не чувствует.

Период адаптации - отсутствие ощущений - и, привыкнув, тело будет чувствовать то, что сочтет нужным Разум; соответствующее картинке. Ремидос очень давно не была в кресле развлечений и успела позабыть, какого это - отдавать под его контроль каждое ощущение кожи, каждый запах и вкус. Это похоже на сон больше, чем она может осознать.

Она чувствует воздух - свежее и легче, чем в их саду, без соленого привкуса океана. Воздух пахнет сладкими травами, и, открыв глаза, она видит луг, залитый светом. Глаза поначалу слепит от ярких бликов, но, привыкнув, она видит близкую прозрачную реку и водопады, окружающие долину. Они опускаются вдали и поднимаются в воздух дымкой, мешаясь с запахом цветов.

В траве неспешно ходят, опустив головы, большие черно-белые животные. Иногда они оглядываются, фыркают и издают низкий, тягучий звук - но здесь он не кажется ни усталым, ни печальным. Челюсти их мерно шевелятся, поглощая пищу - Ремидос знает о питании животных, но отчего-то её не тянет отвернуться. Кресло для развлечений отключает сознание, может, дело в этом, может, не работают естественные для человека рефлексы гадливости - это единственное, чем она могла бы объяснить.

Не в силах остановиться, Ремидос идет к животным, и стебли травы щекочут кожу её рук. Ощущение реальнее, чем любое другое, что она помнит. Животные не пахнут здесь, и Ремидос не ощущает к ним того полудикого, неконтролируемого отвращения - как к любой чистой органике, уродливому подобию совершенного человека. Шерсть их лоснится на солнце.

Завороженная, Ремидос протягивает руку и касается бока животного - тёплого, и чувствует биение под его кожей, ритмичное, неостановимое, такое же, как скрывается в Джейке. Даже здесь ей хочется отдернуть руку, но животное поворачивает к ней голову и мягко прислоняется носом к плечу. Она не может убежать, ноги намертво вросли в землю, и, когда первый шок проходит, Ремидос чувствует его размеренное дыхание. Ощущение его успокаивает, заставляет дышать в такт, и она осторожно гладит животное по шее, выше, касается морды - как, оказывается, хотела гладить давно, и шкура под её ладонями жесткая и колкая, как иглы хвойных деревьев.

Разум сам знает, что должны, а что не должны видеть люди.

В мире развлечений нет место тревоге.

Ремидос тянется ближе, обнимает животное за шею и прижимается лицом к его черной шерсти. Сама она никогда не представила бы даже такое действие, но Разум - Разум знает.

Оно пахнет цветами, хвоей и её любимым, фиолетовым запахом.

Тревога пронзает её внезапно и остро, как игла - игла огромных размеров, прошедшая сквозь всё тело. Ремидос оборачивается, выискивая её источник, и видит, как небо заполняют тёмные, тяжелые тучи. Они не разрождаются ни молниями, ни дождем, ни громом - они закрывают небо и больше не становится света. Ветер пронизывает её, приминает мягкую траву, и Ремидос пытается, но не может изменить настройки температуры. Тучи ползут к ней, и там, где проходят они, исчезает луг, исчезает река, становятся плоскими, всего лишь картинкой воображения.

Цветные картинки скрадывает чернота.

Она ищет глазами животных, но животных нет больше, только одно лежит в траве, и, сделав несколько шагов, Ремидос понимает, что тело его вскрыто - точной рукой огромного манипулятора. Жижа заливает траву вокруг, льется и льется, мешаясь с тучами, и Ремидос отступает, но не может перестать смотреть.

Из растерзанной туши поднимается человеческая фигура.

Ремидос узнает его, узнает его по фигуре, и Амун улыбается ей, раскидывая в стороны руки.

Чернота вокруг оказывается его кабинетом, загорающимся россыпью звезд. Звезды окружают их - одна за другой, со всех сторон, складываясь в созвездия, алые и синеватые; оживляя тьму, делая её яркой. Ремидос замирает, любуясь светом звезд - горящими сильнее, чем в его кабинете в реальном мире, сильнее, чем вообще горят звезды. Амун смотрит прямо на неё, не моргая - Ремидос тяжестью, болью в груди ловит его взгляд. Рот Амуна раскрывается, он хочет что-то сказать, но не говорит, вместо слов изо рта его - как из туши животного - льется густая, черная жижа. Она покрывает его, заставляя исчезнуть тоже.

Тьма плещется из его распахнутого рта, и вокруг неё снова темно.

Ремидос сдергивает с головы шлем, отшвыривает в сторону, разрывая провода, и слышит свой крик. Что-то внутри неё отчаянно, испуганно бьется, пытаясь разорвать трубы экзоскелета. Манипуляторы кидаются к ней, но не хватают, а только обеспокоенно кружат рядом.

Остальные так же подключены к креслам, и только ноги их мелко дрожат.

***

Она глупо боится заходить в его кабинет, и просит Разум показать, если ли внутри кто-то. Внутри только черная комната, полная звезд, и Ремидос знает - есть только одно место. Она спешит в сад и надеется успеть до заката, нелепо - спустя столько лет - начиная всерьез бояться темноты.

Еще не дойдя до большого дуба, Ремидос знает, что не ошиблась.

Амун стоит там.

Он оборачивается, и за его спиной действительно собираются низкие тучи, а ветер треплет крону дерева, заполняя сад сухим, шуршащим треском. В руках его раскрытая книга, и страницы агонией бьются на ветру.

- Это мы, - говорит Ремидос прямо; сразу то, зачем искала его. - Мы и есть древние. Мы всё забыли, за нас думает Разум, но это были мы, мы создали его.

Амун кивает, спокойно и плавно, уже переживший страшнейшую из утрат.

Ремидос оказалась права, и продолжает менее уверенно, потому что теперь - зная - не может быть до конца уверенной ни в чем в своей жизни.

- Разум должен заботиться о нас. Спасти нас.

Амун кивает снова и закрывает книгу, заканчивая мучение страниц.

- От чего? - она спрашивает, но она же и знает ответ. - От темной материи.

Амун подходит к ней - вплотную, своей отвратительной новой привычкой, и вкладывает книгу в её руки. Она шероховатая на ощупь, руки его тёплые на её руках, и Ремидос чувствует отчетливо, но смотрит только в его лицо. Она почти ждет, что рот его раскроется, выпуская тёмную вязкую жижу, но он раскрывает губы и говорит:

- Миллиарды людей, живущие на этой планете. Не просто сотни, не просто тысячи. Подумай, как бы они умещались на нашей станции. Как бы жили. Попробуй представить такое количество человек.

Ремидос честно пытается, попавшись на ритм его голоса, пытается изо всех сил. В её воображении люди сначала заполняют их станцию - всё больше и больше, пока не стоят вплотную друг к другу, так близко, что не хватает места вдохнуть, не то, что пройти, а потом выходят на улицу. Люди толпятся в саду, занимая каждую дорожку, переходят на траву, и Ремидос представляет еще одну станцию - но и она так же наполняется людьми, и еще одна, и еще, и так до самого горизонта.

- Людей без Разума, - Амун продолжает, и Ремидос жмурится в отчаянии.

Она могла бы уместить людей в своем воображении на станциях, построить новые, оставить их под открытым небом, но есть вопросы сложнее пространства. Она не знает, как построили бы станции без Разума и манипуляторов, как узнали бы любой из законов физики, как сама она, биолог, знала бы, когда менять кожу и сердце, какие соединять провода, и больше - какой вкус захотеть им утром и когда лечь спать.

Ремидос пытается - и не может представить подобный мир.

- Кто же делал всё? Откуда брались аппараты? Вкусы? Кто настраивал капсулы?

- Ты знаешь ответ на этот вопрос.

Амун улыбается, и Ремидос знает - конечно, знает. В старом мире её воображения нет никого, кроме людей. Она примиряется с этой мыслью, и Амун знает куда больше её, и, в то же время - столько же. Он тоже считает это непредставимым.

- Вместо машин и манипуляторов, - говорит он. - Ты можешь вообразить, чтобы человек делал всё то же, что и они? Вместо них?

"Как" - могла бы спросить Ремидос, но ей плевать как, она не хочет знать ни малейшей детали, они не имею значения больше; спустя тысячи лет нового человечества. "Так было нужно" - знает она ответ, единственно возможная причина для таких изменений, действительно, жизненно необходимо, вопросом выживания; ответ на вопрос - "Зачем". Она уже знает, от чего они пытались спастись, и мотает головой, пытаясь прогнать видение.

Миллиарды людей в её воображении исчезают один за другим.

Амун сжимает её руки и книгу в её руках.

- Нет, - говорит он сам на собственный вопрос, не может быть другого ответа. - Представь, что та же темная материя ждала их.

- Мы бы вымерли, как вид, - понимает Ремидос.

- Мы бы вымерли, - Амун соглашается, с недоступным ей спокойствием.

- Но Разум спас нас.

Ремидос хватается за эту мысль, судорожно, вдруг чувствуя себя причастной, одной из древних, так, словно она сама принимала решение о создании Разума, как о единственном способе спасения. Может быть, так и было.

- Неверно. Он спас нас, и, в то же время, - продолжает Амун с лукавой улыбкой. - Нас ничто не спасёт.

Он говорит о тёмной материи - излюбленной своей теме, и Ремидос чувствует её, конечно, но, помимо этого - она помнит Жана, и всем существом противится его безысходности. Отчаянием еще большим, чем охватившее Жана - ей вдруг жгуче хочется верить.

- Мы создали прибор.

- И отправили его к центру галактики, - улыбается Амун снисходительно. - А получили взамен только несколько строчек кода, который даже не в силах расшифровать. Мы вполне можем не успеть.

- Мы успеем. Осталось немного.

Амун смотрит на неё задумчиво, недоверчиво, а потом на губах его расплывается веселая, резкая улыбка. Он разгадывает её маленькую страшную тайну в два счета.

- Ты знаешь, - он говорит.

Ремидос осознает, что проговорилась, но не может вернуть слов. Амун повторяет, и улыбка тянется широко и безумно на его подвижном лице:

- Ты знаешь. На пятой станции к югу расшифровали код.

Он хохочет, запрокидывая голову, и смех его камнями бьется в стены.

- Ты знаешь и не сказала им. Никому не сказала.

Хуже, чем когда молчала, Ремидос чувствует себя предателем, и изо всех сил прижимает к груди книгу - рефлексом, подобием защиты. Она не может рассказать всё равно - и не может объяснить, почему нужно именно так, не иначе. Амун тянет к ней руке, кончиками пальцев касается её лица, и кожа его жжется.

- Я в тебе не разочаровался.

Ремидос хочет отступить и не может, будто ноги вросли в землю, будто она сама становится частью почвы, неотличимой от дуба, и Амун касается её и говорит:

- Мы узнаем вдвоем. Что в послании, услышим вдвоем, ты и я, когда придет время.

Это может быть важным, может быть - нет, и она, наконец, понимает, что не так в новом знании - не созданный ими Разум, не миллиарды древних, не их утраченные знания.

- Если не древние создали нас, если мы и есть - древние. Кто создал их?

Амун кивает в ответ на её вопрос, серьезно и долго.

У него пока нет ответа.

III. ТЬМА - 14

14.

Он не знает, как рассказать ей о глазах своих, о вкусе, о запахе, о приближающемся отсутствии света. Джейк двигается почти на ощупь, с трудом различая очертания приборов, и иногда наталкивается на выбравшийся костюм - он совсем отбился от рук, чуя слабость, и уже готовится стать единственным хозяином капсулы. Его нельзя винить в бедах, но Джейк отталкивает его каждый раз всё злее; может, он хочет утешить - осколком дома, но Джейк не может быть уверен наверняка. Кнопки и рычажки на панели управления он узнает, даже не видя, за многие месяцы на станции выученным автоматом тела.

Джейк часто сидит за панелью управления, словно раздумывая, не изменить ли ему курс; не вернуться ли - как если бы ему было, куда возвращаться. Он видит кончиками пальцев, и это единственный возможный теперь для него взгляд.

Иногда, оборачиваясь к смотровой стене, он видит слабо различимые, но яркие вспышки гаснущих звезд. Они раскрашивают его темную серость сиянием, и он улыбается, не видя.

Он совсем перестает быть смешным.

- Ты скучен, - бросает она раздраженно, и Джейк оправдывается:

- Это она.

Она фыркает своим собачьим носом и уже не спрашивает, о чем он.

Она слышала достаточно и устала спорить.

- Темная материя проникает в меня, - делится Джейк, и в голосе его слышна обида. - Всё глубже и глубже, и я чувствую её так ярко, она разъедает, терзает меня, заполняет меня целиком. Куда сильнее, чем на Земле, а она чувствуется и там.

Обида, словно это и не было целью.

Она кашляет, мотает головой, наверное, прижимая уши, и она не хочет слышать его нытье.

- Это боль, - отмахивается она просто.

Джейку кажется это слово крутящимся на языке, смутно знакомым, хоть он начинает забывать, слышал ли его раньше. Он вдруг хочет вновь увидеть команду - больше, чем вернуть зрение или чувство вкуса - именно их. Дхавала в его мастерской, в окружении простых и сложных приборов; мягкого Касима и собранного Гонзало, Зэмбу с его новостями с других станций, Амуна с его загадками, Ремидос, с трудом скрывавшую дрожь отвращения при его виде, даже Чи с его резким и недовольным взглядом. Космонавтов - смеющегося Алана и угрюмого Юрия - именно такими, не как в пугающем, несуществующем сне.

Жана.

От этих мыслей тьма - боль, как она её называет - тисками сжимает голову, и Джейк хватается за волосы и жмет её вместе с тьмой. Он не уверен, хочет ли ускорить неизбежное, помочь разорвать себя изнутри или наоборот - отсрочить. Голова болит теперь почти постоянно, и Джейк не всегда может добраться до гамака-кровати - не только из-за боли, но еще и потому, что теряют чувствительность кончики пальцев. Не видя, он долго пытается добраться до неё, ведя рукой по стене, натыкаясь на аппараты, рычаги и костюм, пока ему не надоедает.

Джейк учится спать, повиснув прямо в воздухе капсулы - как она, подогнув колени и обхватив их руками. Поза странно удобна и - отказом его органического тела - ему сложно теперь согреться.

Он улавливает её лишь по колебаниям воздуха вокруг, по ощущению тепла рядом. Она подплывает к нему, вытягивает руки и обхватывает его - горячо, она горячая и мягкая и так близко, как Джейк не представлял никогда. Её усы щекочут щеку, мохнатое ухо - висок, и он предплечьем ощущает трубки, вросшие в её тело.

- Если ты будешь скучным - мне придется уйти, - воркует она в его ухо, и он различает каждое слово запоздало и медленно, с трудом, с ужасом, с дрожью органики.

Он прижимается лицом к её обнаженной, мягкой груди, и закрывает глаза. Она пахнет горелой плотью. Джейк помнит это чувство, как если бы действительно испытывал его - слишком давно, чтобы помнить.

***

Книга остается у неё, и Ремидос прячет её не в кабинете и даже не в медотсеке - как ценное и стыдное, она кладет её в своей капсуле для сна и, засыпая, чувствует острые края. Отпечаток книги остается на весь день, отзываясь болью в спине, но Ремидос рада о ней помнить.

Амун не говорит с ней в общих комнатах, не ловит за завтраком взгляд, но, даже без этого, с ощущением книги между лопаток, кажется - они хранят личный, один на двоих секрет. Они единственные на станции считают дни до разгадки.

Иногда Ремидос берет книгу в руки и листает страницы - днем пусто в спальне, но символы не меняются, не спеша раскрывать ей свои тайны. Ремидос не уверена, что действительно хотела бы понять изображенное там, и, однажды, Жан застает её за этим занятием. Ремидос быстро схлопывает книгу, сминая страницы, и Жан долго смотрит на неё и на предмет в её руке, но не спрашивает. Он выходит, делая вид, что не ничего не заметил, а Ремидос не спешит объяснять.

Всего одного урока ей оказалось достаточно.

Каждый день, засыпая, она ждет.

Пару раз она пытается связаться с Минако, но почему-то Разум не может установить связь. Зэмба целыми днями пропадает с Гонзало в кресле развлечений, и Ремидос решает не отвлекать его, чтобы другие не узнали о коде. Связь не удается установить несколько дней подряд, распаляя тревогу темной материи, и она даже начинает считать слова о расшифровке очередной иллюзией, шуткой - слишком злой, чтобы оказаться неправдой.

Разрывая их краткосрочные, глупые - на двоих - традиции, Амун приходит к ней сам.

Он находит её в спальне, на краю капсулы для сна, с книгой в руках - как находил её Жан.

Амун оборачивается, убеждаясь, что дверь закрылась, и - странным порывом - движением руки прогоняет из комнаты манипуляторы. Их всего двое, они отделяются от стен, выкатываются наружу, дверь снова закрывается, и только тогда Амун говорит:

- Они хотят вернуть прибор. Развернуть космическую капсулу.

Ремидос не верит тому, что слышит. Тысячи лет поисков, стараний каждого человека на каждой станции, когда они уже почти отчаялись создать нужный прибор - вернуть единственное их спасение.

- Зачем?

- Чтобы он вернулся на Землю и передал нам все полученные знания. Как будто расшифровки кода недостаточно, - Амун морщится и насмешливо цокает языком, как будто всё, что он говорит - притворство, не способное никого обмануть, жалкое и нелепое. - Чтобы он вернулся.

Только за этим. Ремидос вздыхает, закрывая глаза, закрывая книгу - не может перестать листать её, подхваченной от Амуна одержимостью, и несколько минут сидит, принимая услышанное. Она старается мыслить хладнокровно и задает разумный вопрос.

- Неужели все другие команды одобрили?

- Другие не знают.

Эта новость удивляет её меньше, напротив - она становится недостающим объяснением, единственно возможным. Вот почему никто, кроме них, не знает о расшифровке кода - контакты с другими станциями прерваны, сигналы заглушены, сломаны передатчики - связь работает в обе стороны, никто не должен узнать.

Значит, команда согласна с планом.

Зэмба, который заглушил сигналы в модуле связи Разума. Дхавал, который знает, где установлены передатчики и который сломал их. Касим, который должен каждый день отслеживать исправность каждого аппарата на станции и закрыть на неисправность глаза.

- Мы справимся с этим сами?

- Достаточно рассчитать обратный путь и запустить его с космодрома.

Гонзало, который рассчитал обратный курс.

Видимо, даже Чи.

Любой, кому бы пришло в голову связаться с любой из других станций.

- Это придумал Жан, - произносит Амун тяжело, как страшнейшее из преступлений.

Жан не сказал ей об этом ни слова. Ремидос верит ему больше, чем поняла бы сама.

- Как ты узнал?

Ремидос теребит края книги, ожидая ответа, но Амун не отвечает - он только улыбается, глядя на неё снисходительно; так, будто она глупа - он знает всё.

- И что ты сказал ему на это?

На это Амун отвечает - без выражения, не меняя улыбки.

- Что информация не полная. Что это глупо. Что нам может понадобиться больше данных. Что слишком многое можно рассчитать с ошибками при возвращении. Что мы можем не вернуть прибор вообще.

Каждый его довод звучит ударом, Ремидос не может не согласиться, и, всё же, заранее знает - не согласился Жан. Она с замиранием ждет, и Амун продолжает:

- А он сказал, что не может не попытаться.

Только так Жан и мог ответить. Отчего-то Ремидос ощущает обиду, столько горькую, что она разливается во рту, жжет небо, вплавливается в каркас головы и давит виски. Разум встревожено пульсирует на её запястье, но в комнате нет ни одного манипулятора, чтобы сделать инъекцию. Ради его спасения Жан готов рискнуть их.

Вместе с этим - узнаванием - Ремидос чувствует и тепло.

Она вновь старается мыслить разумно, оценивая план, и, на её памяти, ни одна из команд еще ни разу не делала что-то в тайне от других; вопреки их воле. Ремидос очень мало помнит.

- Если мы отправим алгоритм возврата на космодром через Разум, каждая из групп это заметит. Они смогут прервать передачу сигнала в любой момент, Разум един. Почему он так уверен, что они согласятся?

Амун кивает, он ждал вопроса и отвечает:

- Он не уверен. Кто-то должен будет полететь на космодром и вручную запустить возвращение. Когда остальные команды узнают - будет поздно.

Ремидос кивает и прежде, чем успевает подумать, автоматически перелистывает страницы книги.

Амуну нравится её жест.

III. ТЬМА - 15

15.

Жан несколько раз заходит в спальню днем, когда Ремидос сидит, разглядывая страницы книги, иногда подходит ближе, иногда смотрит всего несколько секунд и выходит, иногда даже садится рядом и неуверенно заглядывает через плечо. Жан не обсуждает с ней свой план, и Ремидос не начинает первой. Он не верит ей настолько или - настолько - верит.

Если всё получится - они смогут обсудить это позже; тогда же, когда расшифруют код, изгонят темную материю и заменят кожу каждому человеку на станции, стирая уродливые полосы и темные пятна. Никогда, может быть.

- Иногда я скучаю по тебе, - повторяет она однажды то, что уже говорила, и врёт.

Не иногда. Жан кивает и накрывает своей её руку на книге, вынуждая прекратить бессмысленное перелистывание страниц. От его движения спокойно и тепло, и это самый правильный жест на свете. Код это, или картины, или слова, или не имеет никакого значения - Ремидос не понимает ничего ни на одной из страниц, даже выучив наизусть.

- Он мне нужен, - отвечает Жан тихо, как извинением.

Ремидос знает.

Она спешит к дубу, и разгулявшийся ветер треплет её волосы, толкает, пытаясь сбить с дорожки - он старается недостаточно, и Ремидос медленно, но идет, прижимая книгу к груди.

Ей хочется его разрушить.

Желание её глупое, иррациональное - самое яркое, какое она может вспомнить за последние сотни лет. Взбираясь по холму, сминая ногами траву, она чувствует, как тело её дрожит в предвкушении, как остро и свежее пронизывает холод. Она не меняет ничего из этого.

До веток дуба не дотянуться, они слишком высоко, даже если подпрыгнуть, ствол слишком широкий, чтобы могли с ним сделать что-то даже человеческие руки. Ремидос смотрит зло и беспомощно на ветви дерева над своей головой, и листва смехом шуршит от ветра. Она несколько раз пинает ствол ногой, но Разум быстро вспыхивает на запястье красным, запрещая вред телу. Ногу она сломает быстрее, чем дерево - как биолог, Ремидос может это понять.

Она оглядывается вокруг, в поисках хоть чего-нибудь, что могло бы причинять вред, но трава аккуратно подстрижена манипуляторами, редкие лавочки врастают в покрытие дорожек, станция далека и её не окружает ничего, кроме ухоженных деревьев. Ремидос сжимает в руке книгу и с силой бьет ей по стволу дерева. Звук удара глухой и мягкий, Ремидос бьет снова, и обложка трещит и мнется с каждым движением, касаясь коры.

Чужая рука перехватывает её запястье и держит, не давая двинуться, не давая бить - долго, пока Ремидос не расслабляется, выравнивая дыхание. Поздно, и, когда Ремидос выпускает книгу из пальцев, она падает на землю и рассыпается листами. Ветер подхватывает их, медленно разнося по холму.

Амун говорит за её плечом шепотом, переливами ветра.

- Мы и есть - древние. Мы сделали себя сами.

Он разжимает руку на её запястье, и Ремидос оглядывается медленно, не спеша встречаться с ним взглядом. Дуб стоит всё так же, не заметивший её нелепых потуг. Манипуляторы спешат к ним по дорожке от станции - штук пять, не меньше, и Ремидос странно волнуется, словно стоит бояться их. Разум на её запястье пульсирует ярким, красным светом.

Листы разлетаются, путаясь в их ногах, пролетая между манипуляторами, и дальше - теряясь между деревьев, застревая в листве. Только обложка остается в траве, старая и пустая.

- Куда же делись другие древние? - спрашивает она, поднимая взгляд. - Ты говорил: миллионы, миллиарды.

- Я не знаю, - признает Амун неохотно, и, значит, у него нет ни одного объяснения. - Может, это всё ложь.

- Но мы есть.

- Мы есть, - он соглашается.

Манипуляторы всё ближе, они едут, сминая упавшие листы; Разум на запястье Амуна тих, с полным отсутствием цвета, словно его можно выключить, захотев - чудовищной, дикой идеей. Ремидос вдруг понимает, что нужно ей, что ответит на все загадки, последний кусочек тайны; она говорит:

- То здание с животными. Отведи меня к ним.

- Зачем?

- Я должна посмотреть.

Амун кивает и больше не требует от неё объяснений.

Он снова хватает её за руку, быстро окидывает взглядом дорожку, дальние деревья сада, оценивая расстояние, скорость манипуляторов - хватает с силой, не давая вырваться, и они бегут. Манипуляторы ускоряются, едут по траве и даже взбираются на холм, хоть их конструкция не предназначена для неровных поверхностей. Ремидос и не подозревала, что они могут быть так быстры, держится за Амуна и бежит, стараясь не оглядываться. Она не хочет знать, что еще они могут.

Манипуляторы отстают, только когда Ремидос с Амуном добираются до диких деревьев - они все-таки не могут пробраться через кусты и поваленные ветки, но, даже оторвавшись, Ремидос слышит за спиной хруст. Они перестают бежать в лесу, но находят место всё равно слишком быстро. Серая стена вырастает между деревьев неожиданно, и даже Амун едва не наталкивается на неё. Он подозрительно осматривает поверхность, хмурясь, и они, как и в прошлый раз, идут вдоль стены, выискивая дверь.

Ремидос не сразу понимает, что неправильно, так непоправимо изменилось в здании и, только дойдя до двери, осознает - снаружи больше не слышно гула. Только шорох листвы, редкие крики птиц и тишина.

Амун отодвигает дверь и оставляет открытой, впуская внутрь слабый дневной свет. Внутри здания по-прежнему освещение включено слабо и не спешит становиться ярче при приближении людей. Они делают несколько шагов, осматриваясь, и на своих местах стоят перегородки, емкости с водой и сухой травой. В здании всё то же, кроме одного - в нём нет животных.

Здание пусто.

Ремидос ловит взгляд Амуна, но он так же растерян и только пожимает плечами, не зная, что сказать. Они несколько раз проходят между рядами ограждений, всматриваясь, но животных нет, ни одного. Все лампы здания, которые раньше меняли цвет над животными до зеленого, теперь горят красным, наполняя помещение тревожными отблесками. Теперь, опустевшие, Ремидос может осмотреть их загоны.

Она открывает небольшую калитку и входит внутрь ограждения, осматриваясь. Сухая трава пахнет ярче и слаще свежей, и Ремидос с любопытством наклоняется, касается воды и подносит к лицу пальцы. Пресная вода совсем не похожа на океан, и она давно не видела ничего подобного, не чуяла и не пробовала на вкус. Увлеченная, она лишь краем глаза замечает движение, изменение цвета, и приходит в себя, лишь когда Амун выдергивает её за заграждение.

Оборачиваясь, она видит, что лампа над загоном сменила цвет на зеленый - единственная во всем здании, и огромная рука манипулятора приходит в движение, по пазухам направляясь к ним. Ремидос видит, как блестит лезвие в приглушенном свете, и помнит разделанную, черно-белую тушу. Тело её дрожит, и рядом нет ни одного привычного манипулятора, чтобы вколоть успокоительное.

Амун кивает на её благодарный взгляд и прикладывает к губам её пальцы, не давая сказать словами. Ему больше нравится так, и к выходу из здания они спешат молча. На улице еще светло, когда они выходят, и воздух пахнет тревогой и свежестью и затхлой землей. Они слишком много - вдруг - не понимают в мире, и, несмотря на пережитый в здании ужас, Ремидос не хочется возвращаться на станцию.

- Жан не отказался от своего плана? - она спрашивает.

- Нет, - конечно, нет. - В день отмены он останется, чтобы следить за нашей станцией. Чтобы никто не передумал.

Его специализация, Ремидос признает разумность, хотя была убеждена, что Жан захочет - символом, успокоением - запустить возвращение капсулы сам. Он обнимет его позже.

- Кто тогда полетит на космодром?

- Я.

***

Сигнал о возвращении должен отправиться с космодрома утром.

Амун громко, во всеуслышание, просит Разум разбудить его до восхода - и у каждого из команды есть шанс оспорить решение. Никто не спорит, и они раскладываются по капсулам для сна, закрывая крышки. Ремидос странно засыпать без острых углов книги.

Проснувшись, она долго моргает, оглядывая спальню - чувство её странно, будто тело качает на волнах океана, и шум его заполняет голову. Лишь одна капсула пустует, все еще спят, и Ремидос не просила будить себя тоже, но Разум угадывает даже неосознанные желания.

Люди слишком привыкли спать столько, сколько он посчитает нужным. Вставая, Ремидос хватается за край капсулы, в первые мгновения не удержав равновесия. Её странно бодрит испытание, делает злее, и она делает несколько шагов вокруг, приходя в себя, и спешит по коридорам станции.

Она могла уже опоздать, но - всё ещё - верит Разуму неоспоримо.

Она прибегает в комнату с шаттлами и успевает увидеть, как крыша станции закрывается, выпустив один из них. Шаттлов еще достаточно, и любой из них послушен её воле. Ремидос подходит и прикладывает ладонь к серому боку, открывая дверь и задавая курс на космодром.

Она знает, зачем он летит.

***

Даже не видя, Джейк ощущает её присутствие в капсуле рядом - по колебанию воздуха, ощущению тепла, еле слышным - которые могли показаться - звукам. Он чувствует её касания, щекотку от усов на ухе и даже влагу её дыхания, но не может разобрать слов, стараясь изо всех сил. Однажды, проснувшись, он не чувствует ничего.

За стенами его капсулы открытый космос, и она не могла уйти, как не могла и появиться.

- Где ты? Эй, где ты, - зовет он, но чувствует только, как шевелятся его губы. - Я не слышу тебя больше.

Шевелятся с трудом, и Джейк давит растущий в грудине ужас. Он вдыхает и выдыхает, делая дыхание как можно ровнее, себя - внимательнее, чтобы не пропустить её, почувствовать по самым тонким намекам. Он представляет её - самую красивую из мыслимых существ, и как плавает она в невесомости капсулы, расслабленная и всемогущая. Пожелай она отключить аппараты жизнеобеспечения - Джейк даже не заметит.

В его воображении она замирает у пульта управления, проходясь по рычажкам пальцами, сминая перепонки, и она не училась на станции Земли, не знает, как именно работает каждая кнопка, но - ей и не нужно знать. Она хмурится, поддевая рычажок, но передумывает переключать. Систему жизнеобеспечения она рассматривает с тем же, отстраненным и снисходительным интересом. Ей незачем лишать его жизни раньше срока и незачем её продлевать.

Джейк надеется - она все еще рядом, и до мельчайших деталей представляет, как движется её шерсть, как дергается куцее ухо и как подплывает она к нему, изящная и далекая. Она смотрит в его невидящие глаза, не моргая.

- Я боюсь тебя, - признается он, не зная, вылетают ли звуки, и признается снова. - Больше всего боюсь тебя.

Джейк хочет коснуться её, как раньше, ощутить тепло, мягкость груди и тело, но не ощущает их, протягивая руки. Вместо этого его пальцы касаются чего-то плоского, шероховатого, размером с ладонь, и, не сразу - Джейк понимает. Он сжимает картинку в руках, комкая, изо всех сил, не давая ей и шанса вырваться, она нужна ему сейчас непредставимо, она - всё, что он мог бы помнить. В ней тепло сада, шорох листвы и кора дерева, в ней солнце - единственное на земле, в ней голос Жана и их долгие разговоры, и станция, и каждый из членов команды, и свобода, и всё, что Джейк мог бы хотеть. Он не дает ей вылететь, став невидимой, неосязаемой, и в его руках она трещит.

Он почти слышит голос Жана и шум ветра в листве огромного дуба.

В него мягко ударяется что-то, и - счастьем, сенсацией - в первый вдох Джейк думает, что она вернулась. Чтобы ощупать, ему приходится бросить картинку в сторону, но пальцы находят только метаткань и пластик, без жизни, без температуры и без дыхания.

Это всего лишь костюм, и Джейк отталкивает его остервенело.

- Где ты? - кричит он и не слышит крика.

Он зовет её, но не слышит ответа, шарит по стенам капсулы, но не находит её теплого тела.

Картинку он не находит тоже.

Может, она близко и смеётся, глядя на его потуги - своим сиплым, лающим смехом.

Может, её никогда не было.

- Где ты? - кричит Джейк, пока горло не сковывает судорога. - Где ты?

Он больше не видит её, не слышит, не чувствует. Не чувствует ничего кроме шланга на животе и зуда в глазах. Зуд разрастается опухолью, жжет веки и хватает горло, прибирается в грудину, и тело его трясет. Из глаз течет влага, она не стекает, как делала бы на Земле, а плывет в стороны, наверное - так же величественно и неспешно, как и его капсула в бесконечности космоса. Так же бессмысленно. Влага разлетается по капсуле и касается его собственных губ.

На вкус она соленая, как океан.

Если она снаружи - Джейк должен найти её все равно.

Его зовет, тянет, выламывая из мяса кости - притяжением большим, чем от небольшой черной дыры, которую он прилетал раньше. "Наверное" - понимает он со спокойствием, столь отличным от паники, словно он разделился на два существа, и одна часть воет от боли, а другая знает, знает уже убежденно, - "Я прилетел". Тело его тащит невидимой силой, ударяя в одну из стен - гравитацией, величественной и неостановимой. Джейк с трудом двигается вдоль стены, и каждая молекула внутри него трещит. Он с трудом добирается до люка капсулы и касается её - там, где сработает только человеческая ладонь.

Даже если двери вспыхивают белым светом, открываясь - он не видит этого, не видит черной дыры, не видит бесконечной россыпи звезд. Шланг в его животе тянет, скручивая болью, натягиваясь до предела - но Джейк не чувствует больше преграды, и его тащит дальше, с силой, которой он не мог бы сопротивляться. То - другое существо внутри него, с холодной головой и холодным сердцем - ему бы не позволило, оно велит сдаться. Шланг вживлен в плоть, включен в каждую систему, связан с каждой мельчайшей трубочкой - величайшим достижением человечества. Часть его, и когда шланг натягивается, готовый порваться, Джейк воет от боли, цепляясь в него, и не слушает второго. В нём нет ничего, кроме боли, и шланг рвется, выпуская его из капсулы; туда, куда он летел, зачем он был создан.

Он должен почувствовать космос. Темная материя в нём горит.

III. ТЬМА - 16

16.

Её Шаттл приземляется на взлетной полосе, позади шаттла Амуна. Снаружи не темно, но еще и нет солнечного рассвета - небо серое, серым выглядит здание космодрома и деревья вдалеке за ним. Ремидос нельзя медлить. С первым шагом ветер пытается сбить её с ног, вырвать волосы, со вторым качает пустые опоры ракеты. Не слышно ничего - только свист; ветер неистствует, и расстояние до космодрома Ремидос бежит, не оглядываясь.

Дверь космодрома открывается перед ней, и то ли Амун не ждал её, не попросив Разум заблокировать двери, то ли ждал - наоборот. Об этом ей тоже некогда думать, и она бежит по коридорам, с трудом вспоминая, где должна быть комната управления. Здесь мало манипуляторов, и ни один не попадается ей по пути, ни один не указывает дорогу, и даже Разум не включает на полу стрелки, угадывая её направление. Ремидос приходится искать и вспоминать самой, и она несколько раз обходит здание, пока не находит длинный коридор с прозрачными стенами.

За стенами уже занимается рассвет, окрашивая облака нежным, розово-желтым светом. Небо лишено её тревоги, её опасений и её спешки, и, прежде чем вступить в коридор, Ремидос всё же мешкает, глядя за прозрачный пластик. Ей не хочется идти вперед.

Дело не в человечестве и не в Солнце - вселенная могла бы сиять и без его света; светом миллионов других, не менее ярких звезд. Темная материя не оставит ни одной. Ремидос делает шаг вперед, еще один, и, по коридору, опережая восходящее солнце, вновь бежит.

Дверь в комнату управления отъезжает в сторону раньше, чем она успевает коснуться - по воле Разума или человека. Свет внутри приглушен, и рассветное солнце за её спиной рисует мягкую, блеклую тень. Тень её едва касается других теней в комнате - от больших коробок управления, рычагов, мониторов; еще одной человеческой тени.

Амун стоит у приборов и смотрит прямо на неё; не удивленно.

- Я знаю, что ты собираешься сделать, - произносит Ремидос четко.

- Все это знают. Я здесь, чтобы развернуть капсулу с прибором и вернуть его. Домой.

- Я знаю, - повторяет Ремидос с нажимом.

Хотя не смогла бы объяснить свою уверенность и сама не до конца верит ей. Но Амун не отрицает, он лишь пожимает плечами, и её знание ничем не может ему помешать.

- Почему? - она спрашивает.

- Потому что меня бесит Жан. Потому что это весело, а мне уже век как скучно. Потому что мне не нравится затея с возвратом. Потому что я хочу больше узнать о галактике и том, что в её центре. Потому что я считаю, что прибору не место среди нас, - он улыбается, словно выдавая самую главную, льстящую причину. - Потому что ты его ненавидишь.

Ремидос впервые слышит это так откровенно, и его слова попадают в цель. Она вздрагивает, прикрывая глаза, и её нужно несколько вдохов, чтобы ответить, но она отвечает:

- Дело не в этом.

- Не в этом, - соглашается Амун на удивление просто.

- Почему нет? Это спасение для всех. Для прибора тоже.

Амун улыбается, и смотрит на неё мягко, снисходительно, как сама она могла бы смотреть на зверей. Здание пусто, не осталось ни одного животного, и лезвие сморит ей прямо между глазниц.

- Я думал, ты понимаешь. В том всё и дело. Мы не должны спастись.

Ремидос не верит тому, что слышит, но нет поломок, ни в одной из её настроек звука, нет в проводах передачи и электрических импульсах - она наскоро запускает встроенный сканер. Амун ждет, давая ей время осознать; и она осознает, всё еще не веря.

Он подходит ближе. Он пытается ей помочь.

- Древние пытались - и посмотри, во что превратились мы, - говорит он терпеливо. - Посмотри на нас. На одинаковые мешки электродов.

Она лучше других знает, как устроены внутри люди, всё в их строении естественно, прекрасно и чисто - не как у животных, но Амун говорит о другом.

- Разум говорит нам, когда вставать, когда ложиться спать, выбирает за нас любимые вкусы с элементом случайности. Решает, куда нам можно ходить, куда нет. Когда менять органы и на какие. Делает большинство расчетов. Подбирает программу в кресле Развлечений. Древние не были такими, они жили по-настоящему.

Ремидос не знает, что ответить на это, не может уложить в своих мыслях, но Амун и не ждет ответа. Он продолжает, как одержимый, как умалишенный; впервые откровенный настолько.

- Всё это глупости, - произносит он на выдохе, и глаза его горят. - Не мы - Джейк главное создание.

Он замолкает, смакуя собственную фразу, давая ей повиснуть в воздухе, и заключает уже спокойнее, и сам осознавая:

- Особенно он. Он не должен спастись.

Теперь она понимает.

- Я не стану разворачивать его капсулу. Я сотру расшифровку кода. Смогу, с полномочиями от всей нашей команды, пока не знают другие. Сразу же, как только Разум завершит процесс. Послание услышим только мы и никто больше, - он улыбается снова, кивая своим мыслям. - Как я и говорил. Только ты и я.

Разум улавливает его слова и высвечивает на стене обратный отсчет: зеленые цифры вспыхивают, показывая девяносто восемь процентов. Они смутно знакомы, словно Ремидос видела их недавно, но не может вспомнить когда именно.

- Это код, - догадывается Амун первым. - Послание почти расшифровано.

Всего несколько минут отделяют их от расшифровки кода, спасения человечества, всего, ради чего они старались последние тысячи лет, и, даже споря с этим - Амун не может не чувствовать важность момента. Ремидос видит дрожь в его руке, как подскакивают пальцы, и - абсурдно - ей хочется взять его руку в свою и сжать, защищая. Цифра перескакивает, меняясь на девяносто девять процентов - быстрее, чем она ожидала.

Они смотрят за цифрами вместе - как он и говорил.

Ему любопытно, любопытство его яркая черта, и он спрашивает, стремясь успеть до сотни:

- Как ты поняла?

- Я почувствовала. Сегодня утром.

- Ты женщина, - смеётся Амун, и смех его похож на лай; опасный. - Если кто и должен был понять - то это ты

- Женщина? Что это значит, женщина? - говорит Ремидос в ответ, и боится этого слова.

Она биолог именно поэтому.

Амун не успевает объяснить, одна из его бесконечных загадок, которые можно не разгадывать вовсе - цифры на стене вспыхивают, достигая ста. Цифры стираются, и Разум отображает на стене картинки изначального кода - палочки и точки, они быстро бегут, меняясь, приобретая знакомые формы, и Ремидос не помнит, откуда, но знает наверняка - Разум должен заговорить, она уже слышала его голос.

Амун делает шаг к главному экрану управления, вытягивая ладонь - тактильной команды достаточно, шаг его короток. Тогда Ремидос прыгает, сбивая его с ног и не давая коснуться экрана. Они катятся по полу, сцепляясь, и оба сначала не понимают, что делают. Руки, ноги и тела их соприкасаются жестко, часто и зло, молотя друг друга, и Ремидос пытается его удержать, а он - вырваться. Ни один из людей не дрался слишком много лет, чтобы помнить это слово.

Толчки, удары, укусы, и - откровением, пробудившейся яростью, солёным привкусом на губах - Ремидос чувствует боль. Боль делает её живой, яркой и одержимой, похожей на дикого зверя, и она ненавидит его вдруг больше огромного дерева, больше прибора и больше Разума. Ремидос вцепляется зубами в его плечо, Амун дергается, и ей удается перекатиться наверх, подминая его под себя. Разум улавливает желания человека, для того он был создан, желания биолога первым, и когда Ремидос оборачивается на пищащий звук, она видит, манипулятор, подающий ей скальпель.

Она хватает ручку прежде, чем успевает подумать зачем, и бьет еще быстрее.

Амун кричит, но, то ли тело само выключило звуки, то ли это не свойственно зверям - она не слышит его крик. Она бьет его, разрезая кожу, которую должна была менять, и глубже, разрывая провода и связки туловища, и еще глубже.

Никто лучше неё не знает, где находится его сердце.

Ремидос вскрывает грудную клетку силой, раздирая крепления, разрывая трубочки и разрезая то, что могло бы тысячи лет назад быть плотью. Из его разорванных гладких, чистых трубок по её пальцам стекает та же самая, омерзительная органическая жижа бурого цвета. Никакой разницы, и она смотрит и не видит его лица. Сердце в её руках безжизненно, золотое сияние гаснет, испаряясь.

Ремидос помнит это чувство.

Внутри он пахнет её самым любимым, фиолетовым запахом так резко, что её тошнит.

Внутри него, там, где было золотое свечение сердца, бьет темная густая жижа. Жижа заливает его грудную клетку, окрашивая черным, течет дальше, и она темнее с каждым миллиметром, тёмная, как сама тьма. Ничто не покидает её. Даже свет.

Голос Разума холодный и ровный, как металл.

"Ты умрешь", - она слышит.