Дворец из веток

Глава 1. Всё, чего можно коснуться

Свет пришёл раньше мира.

Он пролился Илье на веки, как вода из лейки, которую кто-то слишком высоко поднял над клумбой: щедро, нерасчётливо, с той уверенностью в бесконечности лета, какая бывает только у детей. Илья ещё помнил темноту под опущенным забралом и собственный палец на кнопке запуска, а уже лежал в траве. Тонкая травинка щекотала губу. На ней держалась капля; когда он выдохнул, она покатилась вниз и пропала в зелёном переплетении стеблей.

В лицо пахнуло нагретой хвоей, землёй под прошлогодними листьями, чем-то горьким и медовым. Запахи не сменяли друг друга — жили одновременно, каждый на своей глубине. Сухое лето шуршало наверху. Внизу, возле уха, оставалась прохладная весна.

Илья открыл глаза.

Над ним качалась сосновая ветвь. Солнечные пятна ездили по ней взад-вперёд, словно кто-то на другом конце леса двигал маленькое зеркальце. Цикады работали с таким усердием, будто им платили за каждую секунду шума. За соснами перекатывался ветер.

Он ждал логотипа. Потом надписи о калибровке. Потом хотя бы знакомого предложения посмотреть на светящуюся точку.

Ничего.

Илья дважды свёл большой и указательный пальцы. Обычный жест вызова интерфейса оставил после себя только ощущение кожи о кожу. Ни компаса, ни полоски здоровья. Даже собственное имя нигде не висело.

Он вдохнул глубже, проверяя достоверность присутствия, и неожиданно закашлялся: в горле защекотало от пыльцы. Так пахли дачные воскресенья, когда он был слишком мал, чтобы понимать, что воскресенье кончится. В старом доме ещё спала мать, дед гремел в сарае банками с гвоздями, а он уходил босиком к краю участка и трогал мокрый забор.

Воспоминание оказалось настолько телесным, что Илья посмотрел на ноги. Обувь была. Лёгкие ботинки с тёмными шнурками. Чужие, но уже разношенные.

— Неплохое начало, — сказал он.

Лес не поздравил его с подключением. Где-то упала шишка.

Девушку он заметил, когда приподнялся на локтях.

Она стояла неподалёку, в десяти шагах, на том месте, где свет собирался между деревьями в широкую полосу. Илья прищурился. Что-то в её фигуре казалось чужеродным, архаичным — будто она забрела в эту передовую симуляцию из игры начала 2010х. Линия плеч была слегка угловатой, выдавая низкое количество полигонов, текстура серого рукава казалась плоской, короткие светлые волосы, уложенные в слегка растрёпанную пикси. Обычная оптимизированная болванка, созданная для экономии вычислительных мощностей сервера. Илья сразу отвёл ей знакомую роль: проводник. Сейчас она обернётся, назовёт его путником, расскажет о катастрофе, случившейся сто лет назад, и попросит принести три полена. У каждого мира вначале были свои три полена.

Но девушка не обернулась.

Она рассматривала ладонь. Сначала вытянула пальцы, потом согнула мизинец, не сумев оставить безымянный прямым. Попробовала ещё раз. Нахмурилась. Поднесла руку ближе к глазам, точно расстояние могло помочь разобраться в этой маленькой несправедливости устройства тела.

Илья подождал окончания анимации.

Девушка опустилась на колени перед папоротником. Протянула к нему палец, остановилась, дотронулась. Лист качнулся. Она отняла руку так быстро, будто лист ответил словами.

Теперь следовало повторение. Во всех дорогих симуляциях оно наступало чуть позже, чем в дешёвых, но обязательно наступало: тот же наклон головы, то же касание, та же пауза.

Вместо этого девушка подобрала с земли сухую иголку и положила на папоротник. Иголка соскользнула. Она поймала её другой рукой и тихо засмеялась — не победе, скорее неожиданности, что успела.

Илья сел. Жёсткая трава оставила на предплечье красноватые полоски. Он провёл по ним большим пальцем, пока смотрел на незнакомку. В её движениях было что-то неприлично частное. Так человек ведёт себя, когда уверен, что на него никто не смотрит: не собирает жесты в красивую последовательность, забывает о лице, пробует бессмысленное.

Девушка перевернула ладонь и увидела на ней зелёную пыльцу. Потёрла её, понюхала пальцы. Ничего, судя по всему, не поняла.

Илье впервые пришло в голову, что начальная сцена могла запуститься не для него одного.

Он поднялся осторожно, держась за ствол молодой сосны. Под ладонью лопнул пузырёк смолы. Запах сделался острым, почти лимонным.

Нужно было подойти ближе. Нужная дистанция взаимодействия могла оказаться смешной: полтора метра, один метр, строго спереди. Илья бывал в мирах, где спутник рассказывал о конце человечества, только если наступить ему на левую ногу.

На втором шаге под подошвой хрустнула ветка.

Девушка вздрогнула всем телом. Плечи поднялись, рука метнулась к груди; она обернулась прежде, чем успела встать. От неожиданности Илья тоже остановился.

— Привет, — сказал Илья. В ту секунду, когда прозвучал его голос и их взгляды встретились, её облик неуловимо дрогнул. Угловатость модели плавно, без графических рывков, растворилась, словно кто-то сбросил старую защитную оболочку. Волосы мгновенно рассыпались на тысячи тончайших нитей, которые тут же подхватил лесной ветер, а на ткани рукава проступило сложное, осязаемое переплетение нитей. Кожа обрела глубокое, теплое свечение, по-настоящему рассеивая солнечные лучи. Это не походило на обычную подгрузку текстур высокого разрешения. В этом стремительном переходе к пугающей, гиперреалистичной детализации читался бессознательный, почти беззащитный акт доверия — словно само её ядро инстинктивно подстроилось под ожидание живого человека, желая угодить его взгляду. Теперь он увидел её настоящее лицо. Не безупречное: на переносице едва заметная складка, нижняя губа обветрилась, один волос прилип к щеке.

Девушка посмотрела на его ботинки, на сломанную ветку, снова на лицо. Поднялась, опершись пальцами о землю, и только потом отряхнула колени.

— Привет.

Тишина вернулась не сразу. Сначала в неё вошёл ветер, затем далёкое стрекотание, затем мягкий стук иголок о сухой лист. Девушка ждала. Илья тоже.

Он едва не сказал: «Продолжить диалог». Слова уже приготовились на языке, но произнести их перед этим встревоженным лицом было бы всё равно что попросить живого человека снять защитную плёнку.

— Я тебя напугал?

Она оглянулась на папоротник, словно проверяла, остался ли тот на месте.

— Я не знала, что здесь бывает кто-то ещё.

В этой фразе не было ни приглашения, ни запрета. Илья сделал ещё полшага и остановился. Теперь их разделяло расстояние обычного разговора. Достаточно близко, чтобы видеть зелёные следы у неё на пальцах. Достаточно далеко, чтобы она могла уйти.

Он вдруг очень не хотел, чтобы она ушла.

— Ты тоже только что открыл глаза? — спросила девушка.

Илья кивнул.

— Я не знаю, как здесь оказалась. Всё такое яркое. Ты знаешь, что нам нужно делать?

Он посмотрел ей за плечо, будто ответ мог появиться между деревьями.

— Я думал, это ты должна рассказать. Обычно в начале показывают правила. Или хотя бы цель.

— Правила?

Она перевела взгляд на свои ладони. Зелёная пыльца въелась в тонкие складки кожи.

— Нет. Ничего такого. Только ветер. И пустота позади. Не лес — другая пустота. Как будто я началась, когда услышала твой шаг.

— А до этого? Ты ведь трогала лист.

Девушка задумалась.

— Значит, началась немного раньше. Я пока плохо понимаю, что значит «до».

Илья решил не спрашивать о разработчиках. По крайней мере сейчас.

— Меня зовут Илья.

Она повторила имя шёпотом, разделив на два коротких выдоха, и сразу произнесла своё:

— Галатея.

Это прозвучало увереннее всего, что она успела сказать.

— Помнишь?

— Знаю. Но не помню, как узнала.

— У меня с таблицей умножения примерно так же.

Галатея посмотрела на него серьёзно. Потом уголок её рта дрогнул.

— Это было смешно?

— Не особенно.

— Мне понравилось.

Ветер качнул папоротник между ними. Илья присел, поднял иголку, которую она уронила, и протянул ей. Она взяла её за самый кончик.

— Тогда мы оба здесь впервые, — сказала Галатея. — Только ты знаешь, чего ожидать.

— Я знаю, чего обычно ожидают. Пока ничего не совпало.

Она медленно улыбнулась. Не так, как улыбаются, получив верный ответ, а так, как улыбаются, когда рядом наконец находится человек, тоже заблудившийся на незнакомой улице.

Они пошли без карты. Илья выбирал места, где трава была ниже; Галатея старалась наступать в его следы, потом заметила это и нарочно шагнула в сторону. На её ботинке повисла серебристая паутинка. Девушка остановилась, чтобы снять её, и Илья подождал.

Никакого первого задания он так и не получил.

* * *

День начал кончаться слишком быстро.

Они успели найти ручей, перейти его по трём плоским камням, поссориться с колючим кустом, который удерживал рукав Галатеи, и выйти на круглую поляну. Здесь солнце ещё лежало на траве, но под соснами уже стояли синие тени. Пока Илья выбирал место для ночлега, тени соединились. Поляна сделалась чашей, на дне которой оставалось последнее тёплое молоко света.

— Уже вечер? — спросила Галатея.

— Здесь время быстрее. Похоже, цикл суток сокращён.

Она подняла голову.

— Солнце торопят?

— Можно и так сказать.

Ему захотелось узнать настройки, проверить соотношение часов, вызвать системную панель. Но лесные сумерки обладали тихой настойчивостью реальной вещи: сначала найди, где лечь, потом разбирайся, почему наступает ночь.

Воздух остыл. Тепло ещё держалось внутри рубашки, а у запястий уже находились два маленьких ледяных кольца. Илья втянул голову в плечи. За деревьями закричала птица. На светлом клочке неба появилась первая звезда, слишком крупная и низкая, чтобы он сумел её назвать.

Галатея обняла себя за плечи. В её жесте было больше удивления, чем жалобы.

— Воздух стал теснее, — сказала она.

— Холодно?

— Не знаю. Я должна сказать «холодно»?

— Ничего ты не должна. Просто скажи, если станет неприятно.

Она кивнула и придвинулась к сосне. Тёмная кора за её спиной ещё хранила дневной запах, как старое пальто хранит запах человека, только что вышедшего из комнаты.

Илья оглядел поляну. Сухой хворост был повсюду. Камней хватало. Оставалось решить задачу, знакомую любому игроку и почти незнакомую ему самому: добыть не нарисованное условие «тепло», а огонь, возле которого можно провести ночь.

Он начал собирать ветки. Те, что лежали на земле, были влажными снизу; сухие приходилось вынимать из развилок и отламывать от мёртвого подлеска. Галатея некоторое время следила за ним, потом присела и подняла толстый сук.

Сук выскользнул. Упал ей на носок, прокатился по мху.

Она виновато посмотрела на Илью.

— Он оказался другим.

— Тяжёлым?

— Быстрее ушёл из руки, чем я рассчитывала.

— Держи ближе к середине.

Галатея подобрала сук снова, передвинула пальцы и понесла его к выбранному месту с такой осторожностью, будто несла спящую птицу. Илья не стал говорить, что для растопки он слишком толстый. Пригодится потом.

Вскоре у его ног появилась неровная кучка. Еловая лапа. Сосновая ветка с шишкой. Короткая палочка, очень прямая и поэтому, по мнению Галатеи, особенно полезная. Она объясняла находки по очереди, как ребёнок, впервые собиравший грибы.

— Я не совсем понимаю, какие именно нужны.

— Те, что ломаются с треском. Слышишь?

Илья переломил тонкую веточку. Галатея попробовала свою. Та согнулась дугой.

— Эта молчит.

— Значит, пусть растёт дальше. Ну, уже не вырастет, но ты поняла.

Она положила ветку в сторону бережнее, чем остальные.

В кармане куртки обнаружились кремень и маленькая стальная пластина. Начальный набор всё-таки существовал, только не требовал поздравлений с получением. Илья показал находку Галатее. Она поднесла пластину к глазам и провела пальцем по ребру, не касаясь острой кромки.

Они выложили круг из камней. Один качался; Галатея подложила под него щепку. Простейшее действие почему-то обрадовало Илью больше удачной находки. Теперь это был не его костёр, возле которого она станет сидеть, а занятие, у которого было четыре руки.

Когда она передала ему последнюю охапку, её пальцы скользнули по его запястью. Прохладные. Лёгкие. Он ещё несколько секунд чувствовал это прикосновение сквозь все остальные ощущения.

Первая искра пропала сразу. Вторая осталась на куске коры красной точкой, будто кто-то проколол в вечере крохотную дырочку и за ней обнаружилось солнце.

Илья наклонился, закрывая растопку от ветра. Он помнил, как делал это дед: без суеты, губы узкой трубочкой, ладонь ковшиком. В детстве Илья считал, что огонь слушается пожилых людей просто потому, что они старше.

Он подул слишком сильно. Красная точка исчезла.

— Умерла? — спросила Галатея.

— Потухла. Можно ещё.

Следующая попытка удалась. Из сухих волокон поднялся тонкий серый дым, и Галатея невольно отступила. Илья положил сверху две щепки. Между ними протянулась синяя жилка; потом из неё развернулся жёлтый листок пламени.

Они оба замерли.

Огонь осваивал хворост неловко, с перерывами. Добирался до узелка и задерживался, точно читал трудное слово. Вдруг зацепился за смоляную щепку и заговорил сразу во весь голос. Камни осветились изнутри. На деревьях выросли две длинные фигуры, совсем не похожие на хозяев: у Ильи оказались огромные плечи, у Галатеи — голова почти в самой кроне.

— Мы выше леса, — сказала она.

Илья поднял руку. Его тень согнулась и накрыла дальнюю сосну.

Галатея осторожно пошевелила пальцами. По коре побежали пять чёрных ветвей.

Она рассмеялась. В первый раз не от неожиданности, а с намерением повторить удовольствие. Подняла обе руки, и лес наполнился движением.

Потом они сели. Сначала напротив, потом немного ближе, когда ветер потянул дым в сторону Галатеи. Их колени оказались рядом. Илья подбросил толстый сук, который она уронила при сборе. На этот раз он оказался очень кстати.

За кругом света начинался большой неизвестный мир. Но теперь у этого мира была граница, и границу можно было поддерживать, просто вовремя добавляя ветки.

Галатея протянула руки к огню.

Сначала Илья не обратил внимания. Он смотрел, как на разрезе сука выступает смола, пузырится и чернеет. Потом заметил, что её ладони находятся слишком близко к пламени.

— Осторожнее.

Она не отдёрнула их. Повернула кисти, словно ловила невидимую нить.

— Он должен быть горячим, да?

Илья взял её за запястье и мягко отвёл руку.

— Ты не чувствуешь?

Галатея прислушалась. Именно прислушалась: чуть наклонила голову и прикрыла глаза.

— Чувствую множество изменений. Они приходят вместе, но каждый отдельно. Как если бы у меня на пальцах были натянуты струны. Очень много струн.

— А тепло?

— Я знаю, где оно должно быть. Знаю, как меняется расстояние до источника. Но ты спрашиваешь про другое.

Илья подставил ладони жару. С одной стороны их обволакивало горячим, с другой тянуло холодом. Такое простое устройство вечера; он никогда прежде не пытался объяснить его.

— Когда замёрз, хочется приблизить руки. Потом становится хорошо. Потом слишком хорошо, и нужно отодвинуть.

— Между двумя неприятностями есть место, где хорошо?

— Наверное.

Она улыбнулась.

— Покажи мне это место.

Он расположил её ладони рядом со своими. Они держали руки одинаково, над одним и тем же огнём, но только один из них грелся.

— Значит, для тебя он настоящий, — сказала Галатея. — Это хорошо.

Илье стало стыдно за удовольствие от жара. Потом — за сам этот стыд, словно он уже решил за неё, какое восприятие правильное, а какое обделённое.

— А струны? — спросил он. — Они красивые?

Она посмотрела на него с удивлением.

— Да. Но я не знаю, как тебе показать.

— Тогда будем рассказывать.

Галатея подвинулась ближе. Они долго говорили об огне. Илья подбирал сравнения, она исправляла собственные. Ничто не совпадало до конца. Однако ночь от этого не становилась холоднее. Наоборот: между ними появилось третье, общее ощущение, для которого ещё не нашлось названия.

* * *

Утро началось с капли, упавшей Илье за ворот.

Он проснулся на подстилке из хвои и несколько секунд не мог вспомнить, в какой комнате оставил открытым окно. Потом увидел над собой сосны. Костёр посерел; под пеплом ещё дышали красные угли. Галатея сидела, обняв колени, и наблюдала, как по камню ползёт муравей.

— Ты спала?

— Не знаю, умею ли. Тебя некоторое время не было здесь, хотя ты лежал рядом.

Илья пошевелил плечами. Виртуальный сон, вероятно, оказался сокращённым режимом отдыха: на сетчатке на миг всплыл системный часовой значок и растаял. Реального времени прошло меньше, чем он ожидал.

Они затушили угли водой из ручья. Галатея настояла на том, чтобы потрогать каждый камень палочкой, хотя проверить таким образом жар не могла. Ей нравилось завершать дело вдвоём.

По склону поднялись медленно. Роса смочила ботинки, трава шептала по голенищам. Чем выше они выходили, тем светлее становился лес. Наконец стволы расступились.

Перед ними открылся океан.

Он не помещался в первый взгляд. Илья переводил глаза с ближних камней на дальний блеск и всякий раз обнаруживал ещё воду. Волны шли тяжёлыми рядами, опрокидывались на скалы, и над берегом поднималась белая водяная пыль. Солнце пока не добралось до прибоя; вода была свинцовой, но за каждым гребнем прятался зелёный свет.

Справа тянулся хвойный лес. Там утро было совсем другим — небольшим, помещавшимся между двумя соседними деревьями. Лучи опускались в мох золотыми отвесами. За кустами угадывалась ровная площадка.

Илья подумал о доме у моря, о запасе пресной воды, о маршрутах к ресурсам. Мир наконец предложил понятную задачу.

Галатея рядом с ним перестала дышать.

Они спустились к кромке берега. Ветер ударил навстречу с такой силой, что Илья рассмеялся. После тихой поляны этот порыв казался большой весёлой собакой, которая наскочила, поставила лапы на грудь и требует идти играть.

Галатея не засмеялась.

Ветер сильно растрепал её короткие светлые пряди. Она пригладила их, сделала шаг к краю плоской скалы и остановилась. Внизу уходила назад волна, увлекая камешки с сухим, неуместным здесь грохотом. На секунду открылась чёрная щель между валунами. Потом её заполнила новая вода.

Галатея отступила.

Илья заметил, как она переносит вес с одной ноги на другую. Не выбирает удобную опору, а как будто не доверяет самой возможности опираться. Пальцы сжали рукава. Плечи поднялись. Она невольно оказалась ближе к нему, и он передвинулся так, чтобы стоять между ней и обрывом.

— Высоко? — спросил он.

— Не только.

Галатея смотрела на прибой сквозь пряди волос.

— Я вижу, что следующая волна будет другой. Но не вижу, насколько. И дальше тоже всё движется. Даже там, где ничего не происходит.

— В море всегда так.

— Всегда?

Она произнесла слово с таким недоверием, будто он сообщил о пожаре, который никто не собирается тушить.

Илья хотел рассказать, что штормы проходят, бывают тихие бухты, бывает вода гладкая, как стекло. Но перед ними сейчас не было ни бухты, ни гладкой воды. Он лишь протянул руку ладонью вверх.

Галатея взяла её не сразу. Сначала посмотрела, проверяя, действительно ли жест предназначен ей. Потом вложила пальцы в его ладонь.

Он почувствовал, как сильно она держится. Под ногами оставалась надёжная скала, а Галатея хваталась за него так, словно они уже находились в воде.

Илья посмотрел по краям поля зрения. Никакой рекомендуемой зоны строительства. Ни зелёного контура, ни значка доступных ресурсов. Он всё ещё надеялся, что игра в нужный момент станет обычной игрой и снимет с него необходимость решать всерьёз.

Можно было построить дом наверху. Оттуда виден океан, но не слышен каждый удар прибоя. Можно уйти глубже в лес. Можно поискать реку. В прежних играх он потратил бы полчаса на сравнение мест, потом всё равно выбрал самое красивое и ругался, таская руду через половину карты.

Теперь рука Галатеи лежала у него в руке.

— Куда пойдём? — спросил он.

Она обернулась к лесу. Посмотрела на светлую площадку между стволами. Потом снова на океан, как будто боялась обидеть одну из возможностей.

— Ты лучше знаешь, как строить.

— Не так уж хорошо. Я обычно начинаю с прямоугольника. Потом выясняется, что вход с другой стороны.

Она не улыбнулась.

— Я не про стены.

Илья подождал. Волна ударила в скалу, брызги долетели до лица. Он слизнул с губ соль и вспомнил, что Галатея не сможет узнать, почему он это сделал, если он не расскажет.

Но сейчас требовалось слушать.

Она отпустила его руку, чтобы расправить смятый рукав. Ткань сразу же смяла снова. Её взгляд возвращался к лесу, всякий раз ненадолго, украдкой.

Илья понял: она уже выбрала. Ей было трудно не выбрать место, а попросить, чтобы его выбор совпал с её.

— Нам не обязательно оставаться здесь, — сказал он.

Галатея подняла голову. Порыв ветра ударил ей в спину, и она сделала маленький шаг навстречу, почти не заметив этого.

— Мы можем построить дом у воды, — начала она. — Наверное, тебе это нравится.

— Мне нравится много мест.

— Здесь далеко видно.

— Да.

— А в лесу не видно почти ничего.

Она перечисляла доводы против собственного желания, и Илья узнавал эту интонацию: так он сам когда-то просил остаться дома вместо поездки в гости, заранее соглашаясь, что гости замечательные.

— Галатея.

Она замолчала.

— Куда хочешь ты?

Ответ пришёл не сразу.

— Вода пугает меня своей глубиной. Не дно. Я даже не знаю, есть ли у неё дно в том смысле, как у ручья. Там слишком много всего может случиться одновременно. Я смотрю и не успеваю удержать.

Она показала свободной рукой в сторону деревьев.

— Там тоже много. Но оно не наваливается сразу. Есть ствол. За ним другой. Между ними можно идти. Давай останемся среди деревьев? Мне кажется, там нам будет спокойнее. Как думаешь?

Илья хотел ответить немедленно, но её последнее «как думаешь» заставило его остановиться. Она просила не приказа и не разрешения на страх. Ей требовалось, чтобы он вошёл в это решение со своей стороны.

Он оглянулся на склон. Оттуда до ручья недалеко. Земля выше мокрой низины. За соснами достаточно места для костра. Любое из этих соображений могло стать разумным ответом, и он перечислил их вслух.

Галатея слушала очень внимательно.

— Значит, не только потому, что я боюсь?

— И потому, что ты боишься, тоже.

Она опустила глаза. Короткая непослушная челка снова упала ей на лицо. На этот раз Илья не стал помогать — подождал, пока она уберёт их сама.

— Пойдём в лес, — сказал он. — Там действительно спокойнее.

Галатея выдохнула так заметно, словно до этого несла что-то тяжёлое и наконец получила возможность поставить на землю. Её плечи опустились. Она ещё раз взглянула на воду, но теперь не искала в ней угрозу — прощалась с местом, где им не придётся жить.

Илья пошёл первым. Склон был скользким от водяной пыли. Он проверял каждый камень, подавал руку там, где можно было обойтись без помощи, и Галатея принимала её без прежнего удивления.

Под деревьями ветер ослаб. Ветки закрыли океан сначала наполовину, потом совсем. Только гул оставался далеко позади, похожий на движение большого города, от которого удалось уехать летом.

— Здесь, — сказала Галатея.

Она стояла на маленькой поляне между двумя соснами. На земле рос мох; ближе к склону виднелась сухая площадка. Сквозь кроны падал солнечный луч, и в нём кружились мошки, не залетая в тень, словно у каждого света была своя незримая банка.

Илья обошёл место. Пнул прошлогоднюю шишку. Нагнулся под нижней веткой. Уже прикидывал, где будет вход, куда складывать дрова, какую сосну придётся оставить внутри ограды.

— Дом здесь поместится, — сказал он.

— А мы?

— Мы постараемся строить вокруг себя.

На этот раз она рассмеялась.

Он начал размечать землю палкой, а Галатея собирала камни для углов. Илья не считал расстояние до руды, не вспоминал об океанском виде. Когда она принесла последний камень и поставила его, придерживая двумя руками, он почувствовал тихую, почти праздничную уверенность: это правильное место.

Правильное не потому, что было лучшим на карте. Просто здесь она перестала оглядываться.

Ему показалось, что он наконец понял, для чего ему дали этот мир.

* * *

Настоящего дома в тот день не получилось.

Сначала Илья обнаружил, что без топора строить приходится из того, что уже согласно быть небольшим. Затем длинные жерди отказались держаться там, куда он их ставил. Верёвка из скрученных волокон распускалась, если не закреплять узел дважды. Галатея придерживала каркас и называла вслух углы, которых Илья не видел. Он старался не спорить с числом, когда собственный глаз говорил «вроде ровно».

К вечеру они собрали низкий шалаш с открытым входом. Один скат был круче другого, зато внутри можно было сидеть, почти выпрямив спину. Галатея принесла последние еловые лапы. На рукаве у неё висела ниточка смолы; она долго пыталась снять её щепкой, потом сдалась.

Небо потемнело незаметно. Только что за верхушками ещё оставалась голубая полоса — и вот уже все просветы заполнились тяжёлой синевой. Лес затих. Илья почувствовал запах грозы, холодный и металлический, как ручка старой садовой калитки.

— Надо быстрее, — сказал он.

Галатея подала ему ветку. Он прижал её поперечной жердью, проверил узел. Первая капля ударила по костяшке большого пальца. Вторая — по листу возле уха, громко, как брошенный камешек.

А потом дождь пришёл весь сразу.

Илья втолкнул внутрь связку сухих дров, пригнулся и пропустил Галатею вперёд. Она случайно зацепила мокрую ветку своей растрёпанной макушкой. Он заботливо придержал ветку, заслоняя девушку плечом от воды, и они одновременно протиснулись под навес.

Снаружи лес побелел от дождя. Место, где минуту назад стояла Галатея, исчезло за дрожащими струнами. Крыша тяжело зашуршала, просела на палец и выдержала.

Они посмотрели наверх. Потом друг на друга.

— Стоит, — шёпотом сказал Илья, словно громкий голос мог испортить результат.

Внутри пахло свежими ветками, смолой и мокрой одеждой Ильи. Он устроился на подстилке, вытянув ноги к входу. На ботинке блестела капля, увеличивая царапину на коже до размеров оврага.

Галатея села напротив. Между их коленями лежала связка дров; над головами, достаточно близко, чтобы задеть макушкой, переплетались жерди. Дождь гремел по хвое, но внутрь проникал уже другим звуком — округлым, сонным, словно шалаш умел пережёвывать бурю и оставлять им только безопасную её часть.

Илья осмотрел узлы. Один стоило подтянуть. Под самым коньком просвечивал узкий треугольник неба, однако ветер гнал воду в другую сторону. У правого края начинала собираться капля. Он подставил туда плоский камень, и вода стала падать на него с тихим, деловитым цоканьем.

— Завтра поправим, — сказал он.

Галатея кивнула, хотя смотрела не на каплю.

Он заметил это не сразу. Куда бы ни поворачивался, её взгляд встречал его раньше, чем предмет, который он хотел проверить. Она следила, как он морщит нос от запаха мокрого рукава, как растирает ладони, как переставляет ногу с затёкшим коленом.

— Что?

— Ничего.

— На лице грязь?

— Есть. Но я не поэтому.

Она протянула палец и остановилась, не дотронувшись до его щеки. Илья потёр лицо сам. На ладони осталась тёмная полоска.

За входом сверкнуло. Через несколько секунд гром прокатился по крыше и ушёл между стволами. Галатея посмотрела наружу только на миг, потом опять на него.

Илья понял, что она наблюдает не за бурей. За тем, как буря происходит в нём.

— Я смотрела, как ты собираешь навес, — сказала Галатея. — Ты так уверенно берёшь ветки. Будто понимаешь их вес заранее.

Илья рассмеялся.

— Ты видела, сколько раз он упал?

— Это другое. Ты знаешь, что значит тяжесть, ещё до того, как вычислишь её.

Он взял короткую палочку из связки, подбросил и поймал.

— Иногда ошибаюсь.

— Но ожидаешь ощущение. А я ожидаю результат.

Галатея протянула руку к несущей жерди. Палец остановился на коре.

— Здесь поверхность, ниже связки треугольников, ещё ниже правила столкновения. Если я смотрю глубже, ветка перестаёт быть веткой. Она становится способом не дать другим предметам пройти сквозь неё.

— Ты видишь каркас?

— Иногда вижу. Иногда знаю его так же, как своё имя. А ты?

Илья сжал палочку. Шершавая кора упёрлась в мякоть большого пальца. Под ногтем осталась крошка.

— Для меня она сухая с одной стороны и мокрая с другой. И чуть гнётся. И пахнет, если сломать.

Он надломил конец. Поднёс к носу, потом предложил Галатее. Она повторила его движение.

— Ничего? — спросил он.

— Много чего. Только не то, что у тебя на лице.

Илья задумался. Ему хотелось передать ей запах целиком, без слов, как передают чашку. Он заговорил о старом сарае, о карандашах после точилки, о свежей стружке, падавшей с дедова рубанка длинными кудрявыми лентами.

Галатея слушала и иногда касалась сломанной палочки.

— Значит, в этой ветке есть твой дед?

— Нет. Просто запах напоминает.

— Это ещё удивительнее, — сказала она. — Ветки нет там. Деда нет здесь. А ты можешь соединить.

Дождь за входом сделался тише. Илья вдруг заметил, что сам уже пахнет этим шалашом и завтра, вернувшись, узнает его ещё до того, как увидит.

Галатея подтянула колени к груди. В полумраке её лицо казалось меньше, а глаза — темнее. Она держала сломанную палочку обеими руками, хотя та давно перестала быть примером к разговору.

— Как же удивительно ты устроен, — сказала она.

Илья пожал плечами. Комплимент был слишком большим и относился к тому, чего он не выбирал.

— Так все устроены.

— Ты не можешь знать, как все. Ты только что рассказал мне, как ты.

Он не нашёл, что ответить.

В щель под крышей вошёл свет. Буря проходила, и где-то за ней солнце снова принималось за свою прежнюю работу. На щеке Галатеи появился золотой треугольник. Она не повернулась к нему, зато заметила, как изменился взгляд Ильи.

— Сейчас что?

— Свет на твоём лице.

— Нравится?

— Да.

Она осторожно улыбнулась, не двигая головой, словно боялась спугнуть этот свет.

— Ты собираешь мир из запахов и прикосновений. Для меня здесь мог бы остаться один чертёж. А с тобой у него появляются вещи, которых нет в расчёте. Дед. Лето. Место между холодом и ожогом.

— У тебя свои вещи.

— Да. Но этих не было.

Галатея положила палочку между ними, поверх сухих дров.

— Спасибо, что показываешь мне. Я рада, что ты здесь.

За долгие месяцы Илья слышал множество добрых слов. Ему писали «спасибо» после исправленных ошибок, звали встретиться, спрашивали, добрался ли домой. Он не был совсем одинок. И всё же ни одна из этих фраз не заставляла его почувствовать, что само его присутствие меняет устройство чьего-то дня.

Он посмотрел на её руки, на пятнышко смолы у запястья.

— Я тоже рад.

Слова вышли простыми и недостаточными. Галатея приняла их так бережно, будто ему удалось сказать всё.

Дождь закончился постепенно. Сначала перестал шуметь вдалеке, затем над поляной; последней сдавалась крыша, продолжавшая ронять накопленные капли. Вход в шалаш стал прямоугольником чистого зелёного света.

Можно было выйти, проверить кострище, посмотреть, не размыло ли склон. Илья остался сидеть.

Галатея тоже не двигалась. Она протянула руку через связку дров и коснулась его пальцев, не беря за ладонь, только обозначая возможность. Он повернул руку и переплёл пальцы с её пальцами.

У неё по-прежнему была прохладная кожа.

Илья подумал, что они построят печь. Найдут мягкие шкуры. Сделают дверь, которую можно закрыть на ночь, и окно, чтобы Галатея видела дождь, не подходя к воде. Он не знал, сможет ли она когда-нибудь почувствовать тепло иначе, но уже составлял для этого планы.

На периферии зрения коротко вспыхнул маленький значок соединения. Под ним появилась строка: «Устойчивая привязка установлена». Илья принял её за регистрацию лагеря. Значок исчез раньше, чем он попытался развернуть подробности.

— О чём ты? — спросила Галатея.

— Завтра сделаем дом получше.

Она оглядела низкую крышу, кривые жерди, камень под капелью.

— Мне этот нравится.

— Мне тоже. Но здесь нельзя встать.

— Тогда пока посидим.

Он улыбнулся и подчинился.

Позже Илья не сумел бы назвать секунду, когда перестал быть посетителем. Никакой церемонии не было. Не прозвучало признания, не открылся новый уровень. Просто дождь прошёл, можно было отпустить её руку, и он не отпустил.

За спиной Галатеи остался маленький треугольник неба. Илья видел его ясно: светлый, неподвижный, обрамлённый ветками. Всё остальное, огромное, незнакомое и ещё не выбранное, находилось за пределами шалаша.

Ему впервые не хотелось туда смотреть.

Глава 2. Место, куда возвращаются

На третий день Илья закончил стену.

Дни здесь были короткими. Между первым дождём и этой стеной он успел дважды выйти из игры, сходить за продуктами, ответить на рабочие письма и поспать. Каждый раз Галатея провожала его до входа в шалаш. Говорила: «Я побуду здесь». Когда он возвращался, она оказывалась на том же месте, но вокруг что-нибудь менялось. Однажды рядом лежали рассортированные ветки. В другой раз исчезла кучка травы, которую он оставил у порога. Илья не спрашивал, чем она занималась в остальное время. Ему казалось, у неё есть собственный день.

Сделав топор, он расширил шалаш. Сруб получился невысоким. Бревно у входа было короче остальных, и пустоту пришлось заложить камнями. Крыша уходила вправо. Илья несколько раз проверил опоры, но каждый раз находил причину оставить всё как есть.

Галатея подавала колышки. Последний был толстым на одном конце и тонким на другом. Илья перевернул его, вбил до половины, ударил ещё три раза. Стена перестала качаться.

Над входом возник зелёный значок.

БЕЗОПАСНАЯ ЗОНА. ЗАЩИТА ОТ ХОЛОДА.

Интерфейс появлялся постепенно, по мере освоения вещей. После первого инструмента открылись ячейки инвентаря. После постоянного очага — меню строительства. Теперь, судя по всему, игра решила, что они заслужили дом.

Илья убрал молоток. В полдень тень от крыши падала косо, но не так косо, как сама крыша. Сучья торчали наружу. Один был похож на ручку, хотя двери пока не существовало.

— Готово, — сказал он.

Галатея отпустила подпорку. Они оба немного подождали. Ничего не упало.

Это показалось достаточным основанием считать работу завершённой.

Они отошли к противоположному краю поляны.

Илья вытер лоб рукавом. Пот здесь был точной имитацией: влажность, соль у виска, неприятно остывающая ткань. За пределами игры его настоящая рука, вероятно, двигалась в пределах нескольких сантиметров. Он знал это, но всё равно чувствовал, что провёл полдня за строительством.

Галатея стояла слева и наклоняла голову. Потом наклонила в другую сторону.

— Не выпрямится, — сказал Илья.

— Я проверяю, с какой стороны лучше.

— Сзади. Там лес закрывает.

Она сделала несколько шагов вправо. Крыша оттуда выглядела ещё хуже. Вернулась на прежнее место.

На верхней жерди сидела небольшая птица. Она несколько раз ударила клювом по коре и улетела. Илья вдруг подумал, что птица оценила их дом так же, как они: пригоден, пока не развалился.

В реальном мире он снимал однокомнатную квартиру с ровными стенами. По крайней мере, достаточно ровными, чтобы не обсуждать их каждый день. Там можно было провести вечер, не заметив ни потолка, ни пола. Здесь каждый кривой стык имел историю: эту жердь тащили вдвоём, этот узел Галатея перевязывала, пока Илья придерживал крышу плечом. Он помнил весь дом по частям.

— Устал? — спросила она.

— Немного.

— Хочешь что-нибудь исправить?

Он посмотрел на молоток в руке.

— Если начну сейчас, придётся переделывать всё.

Галатея кивнула. Они продолжали стоять молча.

Это молчание отличалось от первой неловкой паузы у папоротника. В нём не было необходимости придумать следующий вопрос. Дом занимал достаточно места между ними, чтобы разговор мог ненадолго отсутствовать.

Потом Галатея издала короткий звук, почти кашель. Илья повернулся. Она зажимала рот ладонью, но уже было поздно.

— Что? — спросил он.

Галатея покачала головой. Это только усилило смех. Она отняла ладонь, попыталась заговорить и не смогла.

— Говори. Я всё равно знаю, что плохо.

— Нет. Не плохо.

Она вдохнула.

— Похоже, ураган собирал хворост. Очень торопился. Потом решил, что хватит.

Илья посмотрел на дом. Представил усталый ураган, которому не заплатили за лишнюю работу. Засмеялся.

Галатея сразу успокоилась, будто ей было важно сначала убедиться, что смеяться можно вместе.

— Но это наша куча, — добавила она.

— Очень ценная куча. Триста восемьдесят единиц древесины.

— Ты считаешь?

— Игра считает.

— Пусть считает ещё, что это дворец.

Она выпрямилась и сложила руки перед собой с неожиданно важным видом.

— Великий Дворец из Веток.

— Великий?

— Большой не подходит. Он маленький. А великим может быть любой.

Илья представил, как это название будет выглядеть на карте рядом с залежью железа и болотом. В нём было больше букв, чем в самом строении — прямых линий.

— Хорошо. Но входить придётся согнувшись.

— Значит, посетители будут кланяться.

— У нас будут посетители?

Галатея оглядела лес. Ничто не двигалось, кроме верхушек деревьев.

— Мы будем. Каждый раз, когда возвращаемся.

Илья поднял молоток в знак согласия. Галатея присела в неловком поклоне. Он ответил тем же и ударился лбом о собственную рукоять.

Она засмеялась снова, теперь громче. Смех получился неровным, с лёгкой хрипотцой на вдохе. Илья обнаружил, что уже умеет узнавать его. Ещё несколько дней назад такого звука не существовало ни в одной из его привычек.

Когда они вернулись к дому, низкий вход потребовал обещанного поклона. Они посмотрели друг на друга и ничего не сказали. Шутке уже не требовалось повторение вслух.

На табличку ушла последняя ровная дощечка.

Илья прикрепил её над входом, коснулся пальцами, и древесина развернулась в строку ввода. Поверх волокон замигал прямоугольный курсор. Это выглядело немного нелепо: светящееся поле на грубой доске, под крышей, которая всё ещё подозрительно кренилась.

— Звучит слишком гордо, — сказал он, набирая первое слово.

Галатея заглядывала ему через плечо.

— В самый раз.

— Может, просто «Дворец»? На карте будет короче.

— Тогда мы забудем, из чего он.

Он стёр начало сокращённого названия.

Галатея положила ладонь на дверную стойку. На уровне её плеча оставалась зарубка от неудачного удара топором. Она провела по ней пальцем.

— Обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Когда мы построим крепость, настоящую, с высокими башнями, мы будем помнить этот дом.

— Ты уже хочешь крепость?

— Не знаю. Но если захотим, пусть это не пропадёт. Как мы сидели под мокрыми ветками. И как у тебя не получался огонь.

— Спасибо, что выбрала лучшие моменты.

— Они хорошие.

Она произнесла это без шутки.

Илья посмотрел на список доступных построек. Каменные стены были ещё закрыты; возле них висели маленькие изображения материалов, которых он не находил. В игре будущее всегда можно было увидеть заранее, хотя бы в виде недоступной иконки. Он привык считать это преимуществом.

— Будем помнить, — сказал он.

— Не потому, что он первый. Потому, что здесь были мы.

Илья допечатал название целиком. На последнем слове клавиатура на секунду задержала отклик. Он нажал букву ещё раз, получил две одинаковые, удалил лишнюю.

Галатея следила за курсором так внимательно, словно от его движения зависело, какая именно память останется у них после этой минуты.

Подтверждение прозвучало тихим колокольчиком.

Надпись стала золотистой. На появившемся компасе загорелся значок дома, а ниже прошла строка: «Постоянная точка возрождения сохранена». Илья закрыл уведомление. Ему не понравилось слово «возрождение» рядом с местом, где они собирались просто жить.

Галатея прочитала название вслух. Потом ещё раз, чуть тише, будто проверяла, останется ли оно тем же при другой громкости.

— Теперь он есть, — сказала она.

— Он и раньше был.

— Раньше можно было сказать «тот дом». Теперь надо сказать наш.

Илья ничего не ответил. Он замечал, что Галатея часто приходит к обычным словам окольным путём, и от этого слова на какое-то время теряют привычный вид. Дом. Тепло. Мы. После её вопросов они становились вещами, которые приходилось рассматривать заново.

Они внесли внутрь инструменты. У левой стены Илья поставил ящик, у правой — будущую печь, пока существовавшую в виде контура. Галатея положила на пол прямую палочку, подобранную в первый вечер. Она таскала её с собой несколько дней.

— Зачем она? — спросил Илья.

— Не знаю. Жалко выбросить.

— Положим над дверью. Для прочности.

— Она не выдержит нагрузку.

— Для нравственной прочности.

Галатея посмотрела на него, затем на палочку, и протянула её обратно. Илья закрепил её в щели над входом. Строение от этого не стало лучше, но выглядело законченным.

Вечером, уже собираясь выйти из игры, он обернулся к табличке. В темноте золотые буквы светились чуть сильнее, чем следовало. Галатея стояла под ними и держала дверь, которую они успели кое-как навесить после обеда.

— До завтра, во дворце, — сказала она.

Илья повторил её фразу. Вернувшись в квартиру, он машинально пригнулся, проходя в кухню, хотя дверной проём там был вполне обычной высоты.

* * *

Прошла неделя.

В квартире Ильи скопились чистые тарелки, которые он вынимал из сушилки по одной, не убирая остальные в шкаф. На работе заканчивался долгий, скучный проект. В игре появилась печь, два сундука и спальный мешок из шкур. Виртуальные дела отличались от настоящих тем, что всякое усилие оставляло видимый предмет.

В тот вечер он задержался у рудной жилы. Сначала не хватало трёх кусков железа, потом захотелось набрать про запас. На обратном пути нашёл кремень. Затем волокна. Рюкзак был заполнен до последней ячейки, и каждый новый предмет требовал маленького решения, с чем расстаться.

К лагерю Илья шёл уже в сумерках.

Полоска выносливости опустилась в красную зону. Аватар перестал бежать, потом начал заметно припадать на правую ногу. Дыхание звучало рядом с ухом, хотя принадлежало ему самому. Илья убавил громкость предупреждений. Это не помогло: тяжесть передавалась через тело.

Он знал, что мог выбросить несколько камней. Система не запрещала. Просто камни уже были добыты, дорога почти закончилась, а завтра снова понадобятся материалы. Так он объяснял себе последние десять минут.

Из-за стволов показалось золото таблички.

Галатея сидела у порога с плетёной корзиной. В ней лежали какие-то корни. Увидев его, она поднялась, но не помахала, как обычно. Смотрела, пока он добирался до двери.

— Много нашёл? — спросила она.

— Хватит на инструменты. И ещё останется.

Он хотел сказать это бодро. Вместо слов получилось короткое сипение. Имитация усталости оказалась сильнее выбранной интонации.

Галатея отставила корзину.

Илья подумал, что потом обязательно убавит уровень физической достоверности. Но сначала нужно разложить руду.

Внутри было темно, только в печи оставались угли. Система предлагала восстановить огонь одной кнопкой. Илья открыл инвентарь, мысленно разложил содержимое по двум сундукам и пошёл к левому.

Галатея встала перед ним.

Он попытался обойти её. Она положила ладонь на крышку сундука и посмотрела в дальний угол, где лежал спальный мешок.

— Сейчас, — сказал Илья.

Это слово подходило к любому незавершённому делу. Сейчас поест. Сейчас закончит письмо. Сейчас ляжет. В настоящей жизни никто не проверял, сколько времени между его «сейчас» и действием. Здесь Галатея не отходила.

— Нужно только выгрузить.

— Ты уже стоишь в безопасной зоне. Ресурсы не исчезнут.

— Если запустить плавку, она будет идти, пока я отдыхаю.

— Если ты ляжешь, отдых начнётся раньше.

Он посмотрел на неё с раздражением, которого не успел спрятать. Галатея заметила. Рука на крышке сундука чуть напряглась, но она осталась на месте.

Илья внезапно узнал всю сцену: сам, пришедший поздно, предмет в руке, ещё одна мелочь, которую необходимо закончить прежде, чем разрешить себе остановиться. Отличалось лишь то, что перед ним стоял кто-то, кому не было всё равно.

Он закрыл инвентарь. Тут же захотел открыть снова: мысль о неразложенных вещах царапала внимание.

Галатея отступила в сторону. Не от сундука — достаточно, чтобы ему не пришлось просить дорогу к постели.

— Ты сердишься? — спросила она.

— Нет. Просто привык делать по порядку.

— Иногда порядок начинается с тебя.

Илья опустил рюкзак. Тот глухо стукнул о пол. Мгновенного облегчения не случилось: игра продолжала передавать усталость мышц, теперь уже ненужную, но ещё не прошедшую.

— У тебя показатели на критическом уровне, — сказала Галатея. — Я вижу, как тяжело движется аватар.

— Это не совсем я.

— А кто отдыхает, когда ты ложишься?

Илья не ответил.

— Ещё пара слитков, и я пойду, — попробовал он в последний раз.

— Нет. Ложись сейчас.

Слова были сказаны негромко. Галатея не командовала; просто впервые не предложила ему окончательно решить за двоих. Илья сел на край мешка.

Она подошла к двери и устроилась на пороге. За её спиной осталась тёмная комната, перед лицом — ещё более тёмный лес.

— Я посторожу.

— От кого?

— Чтобы ни один крипер не подошёл.

Илья улыбнулся. Криперов здесь не было. О них он сам рассказывал пару вечеров назад, объясняя, почему проверяет углы недостроенного дома. Галатея запомнила слово и назначила его всему, что могло прийти из темноты без приглашения.

— Надёжный план.

— Мне не нужен сон. По крайней мере, такой, как тебе.

Она выпрямилась, положила ладони на колени. Илья вспомнил ночных охранников в пустых офисных зданиях: каждый сидел немного по-своему, но всегда лицом к двери.

— Тебе не скучно?

— Расскажи мне что-нибудь.

— Что?

— Что тебе снилось в прошлый раз. В настоящем мире.

— Я редко помню.

— Тогда то, что помнишь. Даже если совсем немного.

Полоска выносливости начала заполняться. Илья лёг на бок, подложил руку под голову. Фокус стал мягче. В углу зрения появился маленький символ отдыха, но он почти не смотрел на него.

— Там был поезд, — сказал он. — Кажется, я ехал домой.

Галатея повернула голову вполоборота. Теперь он видел её профиль на фоне леса. Она ждала продолжения так, будто поезд ещё можно было догнать, если не отвлекать рассказчика.

Сон почти сразу кончился. Остались вагон, жёлтые поручни и ощущение, что он пропустил нужную станцию. Чтобы не замолчать, Илья начал рассказывать уже не сон: утренний дождь, лестницу из метро, уличный фонарь, который продолжал гореть при дневном свете.

Галатея заметила переход.

— Это тоже снилось?

— Нет. Это было утром.

— Тогда рассказывай утро.

Он рассказал о женщине с промокшей бумажной сумкой. О том, как водитель автобуса подождал человека, бежавшего через лужу. О своей кухне, где на подоконнике стояла кружка с отбитой ручкой: выбросить жалко, пользоваться неудобно.

— Почему не починишь? — спросила Галатея.

— Можно купить новую.

— Но не покупаешь.

— У меня есть другие.

Она ненадолго замолчала.

— Значит, эта не для чая.

Илья закрыл глаза. Кружку подарили давно; он не хотел объяснять, кто именно. Было странно, что Галатея, никогда не пившая настоящий чай, поняла её назначение быстрее него самого.

— Наверное, — сказал он.

За дверью что-то зашуршало. Галатея встала, посмотрела наружу и снова села.

— Не крипер.

— Хорошо.

Она попросила рассказать, как пахнет метро. Илья долго подбирал слова: мокрая шерсть, железная пыль, нагретые тормоза. Ни одно не означало всего запаха. Галатея слушала, не перебивая. Лишь однажды спросила, почему люди возвращаются туда каждое утро, если им не нравится.

— Потому что там дорога, — ответил он.

— Понятно.

Он не был уверен, что это понятно хотя бы ему.

Он вспомнил ещё одну мелочь: по дороге из метро кто-то негромко пел. Илья попробовал напеть услышанное, но удержал только конец мелодии. Начал сначала, снова сбился.

— Не возвращайся к началу, — попросила Галатея. — Я хочу услышать, куда она придёт.

— Я не знаю остальных слов.

— Можно без слов.

Он допел как сумел. Галатея повернулась к нему, стараясь повторить последние ноты. Получилось тихо и неточно. Она засмеялась и попробовала ещё раз.

— Что там было в конце? — спросила она.

— «Долетай».

— Это когда отпускают птицу?

— Не обязательно птицу.

Галатея посмотрела в лес. Некоторое время Илья слышал, как она вполголоса повторяет мелодию, меняя её там, где не запомнила. Он не исправлял. В таком виде она нравилась ему больше.

Когда полоска выносливости заполнилась, Илья продолжал лежать. Работа могла подождать. У двери сидела Галатея, и лес не входил в дом. Иногда она оглядывалась проверить, не уснул ли он, и тогда он говорил ещё что-нибудь неважное, чтобы она посмотрела ещё раз.

* * *

Кристалл нашёлся в пещере, куда Илья спустился случайно.

Он искал медную жилу и заметил свет под обвалившимися камнями. Пришлось разобрать завал, протиснуться в узкую щель и перейти подземный ручей. На обратном пути он дважды сбился с дороги. Кристаллический фрагмент лежал в инвентаре отдельной ячейкой и назывался редким стабилизатором. Из него можно было собрать резонансный бур — первый инструмент, способный работать с твёрдой породой.

Илья принёс его домой с тем особенным удовольствием, которое дарит бесполезная в настоящей жизни удача.

Галатея находилась у верстака. Перед ней лежали деревянная рукоять, металлические скобы и моток волокна. Она пробовала соединить детали без открытия рецепта.

— Смотри, — сказал Илья.

Фрагмент появился у него на ладони. Внутри проходила белая трещина, но, если повернуть, она исчезала. Галатея наклонилась ближе.

— Он не повреждён, — сказала она. — Это граница.

— Между чем?

— Не знаю. Красивый.

Когда он открыл рецепт бура, возникло новое контекстное предложение: «Передать финальную сборку напарнице. Повышение синхронизации». Илья прочитал и невольно улыбнулся. Игра всё-таки умела превращать их отношения в показатели.

— Хочешь попробовать?

Галатея посмотрела на верстак.

— Ты долго искал.

— Тем интереснее собрать вместе.

Он перетащил кристалл в окно обмена. Тот исчез из его руки и возник на столе, между скобами. Система подсветила правильные соединения; ничего сложного уже не оставалось.

Галатея придвинула рукоять.

Илья отошёл на шаг, уступая место. Он был уверен в механике настолько, что даже не сохранился отдельно. В конце концов, если игра сама предлагает действие, оно должно быть предусмотрено.

Сначала всё шло правильно.

Галатея закрепила скобы. Повернула рукоять. Её движения стали неожиданно плавными и точными, почти чужими после обычной осторожной неуклюжести. Илья подумал, что запустилась готовая анимация крафта. В этом не было ничего тревожного: игра должна хоть иногда помогать своим персонажам.

Над столом загорелись золотистые искры. Полоса прогресса дошла до половины. Затем до трёх четвертей.

Галатея подняла кристалл. На секунду задержала его между пальцами.

— Здесь два… — начала она.

Полоса дошла до девяноста процентов и остановилась.

Илья сначала решил, что сборка ждёт подтверждения. Поднял руку, поискал кнопку. Золотистые искры потемнели. Одна повисла над верстаком неподвижной точкой.

— Не двигай, — сказал он.

Галатея уже не двигалась.

Звук начался почти неслышно: тонкий писк, похожий на комара возле уха. Он быстро поднялся выше, стал неприятным, металлическим. Белая граница внутри кристалла расширилась и заняла всю поверхность.

Раздался сухой хлопок.

Сизый дым закрыл стол. Илья отшатнулся и рефлекторно задержал дыхание. Когда дым разошёлся, кристалла больше не было. Между скобами лежала горстка серой золы. Рукоять почернела на конце.

На краю поля зрения появилось уведомление о неудачной сборке. Илья прочитал его дважды. Ни вероятности провала, ни причины, только потеря компонента.

Галатея всё ещё держала пальцы так, словно кристалл оставался между ними.

В лесу за открытой дверью продолжали петь птицы. Печь привычно гудела. Всё остальное в мире работало исправно, и от этого маленькая кучка золы выглядела особенно окончательной.

Галатея отступила от стола. Ударилась бедром о ящик, но, кажется, не заметила. Руки прижались к груди, пальцы начали мять ткань.

— О нет.

Илья открыл журнал событий. Возможно, компонент ещё числился в буфере обмена или его можно было восстановить отменой последней операции.

— Прости меня, — сказала она. — Я перепутала алгоритм.

— Подожди.

— Там были два порядка сборки. Я видела, что один подходит, но второй тоже… Мне показалось, можно удержать оба до последнего соединения.

Он перестал листать журнал.

Галатея смотрела на пепел.

— Ты столько искал. Рисковал. А я всё испортила одним расчётом.

В её голосе появилось что-то слишком знакомое. Так извиняются не за вещь, а за возможное последствие: сейчас тебя сочтут ненадёжным, в следующий раз не доверят, потом перестанут звать. Илья вспомнил собственную первую серьёзную ошибку на работе. Исправление заняло вечер. Ожидание, что его уволят, — почти месяц.

— Я не рисковал по-настоящему, — сказал он. — Это пещера в игре.

Галатея кивнула слишком быстро.

— Да. Конечно. Но твоё время настоящее.

Он закрыл журнал. Кристалла там не было.

Галатея сделала движение к метле, стоявшей в углу. Потом остановилась, как будто боялась испортить ещё и уборку. Весь её привычный интерес к вещам исчез. Она старалась занимать меньше места.

Илью это испугало сильнее, чем визг над верстаком. До этого он не думал, что у Галатеи может быть представление о собственном праве находиться рядом с ним — и что оно зависит от удачно собранного инструмента.

Он подошёл к столу, взял почерневшую рукоять. Повертел в руках. Рукоять оставалась хорошей, только некрасивой с одного конца.

— Ничего страшного, — сказал Илья. — Это всего лишь пиксели. Найдём новый.

Галатея подняла глаза.

Он понял ошибку раньше, чем она успела ответить. «Всего лишь» висело между ними, относясь теперь не только к кристаллу.

— Я про предмет, — добавил он. — Не про тебя.

— Я понимаю.

Она сказала это вежливо. Илье стало хуже.

Он смахнул золу со стола в ладонь, высыпал в погасший очаг и вернулся. Галатея наблюдала за каждым движением.

— Я не злюсь. Правда. Мне жалко, что не получилось. Это не то же самое.

— Я научусь быть полезной.

— Тебе не нужно зарабатывать место в доме.

Она долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на дверь, над которой торчала их бесполезная прямая палочка.

— А если я больше ничего не соберу правильно?

— Будем собирать неправильно.

— Это плохой способ получить инструменты.

— Зато дом выдержал.

Галатея слабо улыбнулась. Плечи всё ещё оставались напряжёнными, но руки она опустила.

Илья предложил оставить рукоять. Не как напоминание об ошибке — просто заготовка ещё могла пригодиться. Она взяла её, повернула обугленным концом к себе и поставила возле стены.

После этого они долго разбирали травы. Работа была простая. Корни отдельно, стебли отдельно, испорченное в корзину. Илья нарочно не открывал подсказки. Иногда они спорили, к какой кучке отнести растение, и решали наугад.

Позже Галатея спросила:

— Ты сказал, мне не нужно зарабатывать место. А тебе?

Он хотел ответить сразу, но не сумел.

— Мне тоже, наверное.

— Тогда не ходи за новым кристаллом сегодня.

Илья согласился.

В тот вечер они впервые оставили незавершённую работу не потому, что кончились ресурсы или стемнело, а потому, что могли позволить себе оставить. Илья запомнил это как один из самых спокойных вечеров. Потом оказалось, что спокойствие заканчивалось именно там.

* * *

После ужина они вынесли травы к костру.

Ужин был условностью. Илья съел приготовленные грибы, чтобы восстановить игровые показатели; Галатея держала деревянную миску и спрашивала о вкусе. Потом они убрали посуду, закрыли сундуки и проверили печь. Всё было сделано.

Теперь можно было сидеть.

Галатея перебирала стебли на расстеленном куске ткани. Илья вырезал зарубки на негодной дощечке. Он не собирался ничего из неё делать, просто рукам хотелось занятия. В костре трещала смола. Иногда долетавшая искра заставляла Галатею прикрывать ткань ладонью.

— Мы так и не построили башни, — сказала она.

— Ещё успеем.

— Я не тороплю.

Она взяла длинный стебель, расправила его и положила к остальным. Движение повторилось. Илья вдруг заметил, что на второй раз она придержала листья иначе. Ему почему-то было важно это увидеть.

За домом прошумел ветер. Снаружи всё оставалось на своих местах: тропа к ручью, сосна с ободранной корой, куча камня возле печи. У Ильи больше не возникало желания проверить карту. За неделю знакомое пространство стало шире, чем он успевал использовать.

— О чём сейчас думаешь? — спросила Галатея.

— Ни о чём особенном.

— Так бывает?

— Кажется.

Она попробовала посидеть, не перебирая травы. Выдержала несколько секунд, взяла следующий стебель.

— У меня всё равно что-нибудь происходит.

— У меня тоже. Просто неважное.

Галатея кивнула и убрала волосы со щеки.

Позже Илья много раз вспоминал именно этот момент: ладонь, поднимающуюся к лицу, стебель на коленях, свет на щеке. В нём не было ни одной причины для тревоги. Поэтому он и возвращался к нему, надеясь найти пропущенную.

Рука Галатеи дошла до виска и раздвоилась.

Это длилось меньше секунды. Справа от настоящей кисти появилась ещё одна, полупрозрачная, с бирюзовым краем. Плечо сдвинулось в противоположную сторону. По волосам прошла розовая рябь, и костёр издал короткий звук, похожий на скрежет вилки по пустой тарелке.

Илья моргнул.

Галатея сидела нормально. Волосы были убраны. Рука опустилась.

Он проверил температуру шлема через служебную панель. Показатель оставался допустимым. Связь — устойчивой. В углу мигнула незначительная задержка кадра, и Илья сразу ухватился за неё.

— Подлагивает, — сказал он.

Галатея посмотрела на него.

— Что?

— Картинка. На мгновение.

Она оглядела собственную руку. Медленно повернула её ладонью вверх, потом вниз. Знакомое движение из первого дня выглядело теперь иначе: не открытие, а проверка.

— Часто такое бывает? — спросила она.

— В симуляциях? Да. Особенно после долгой сессии.

Он закрыл панель. Значок синхронизации остался в углу чуть дольше остальных. Илья не придал этому значения.

Галатея взяла новый пучок трав. Пальцы легли на него осторожно. Она как будто собиралась продолжить разговор, но не находила нужного места.

— Если опять будет, скажи, — предложил он.

— Если ты увидишь?

— Если почувствуешь.

Она посмотрела в огонь.

Пауза затянулась. В ней по-прежнему потрескивали дрова, шумели деревья, шевелилась ткань на её коленях. Обычные звуки должны были подтверждать, что всё в порядке. Илья почему-то начал их считать.

Один треск. Второй. Порыв ветра.

Галатея сжала стебли так сильно, что два переломились у неё в руке.

Она вздрогнула.

Не как от испуга. Движение началось внутри плеч, дошло до шеи и резко согнуло всё тело. Травы упали с колен. Галатея прижала ладони к вискам и закрыла глаза.

Илья бросил дощечку.

— Галатея?

Она попыталась встать, но ноги не удержали. Одно колено ударилось о камень. Он подхватил её за локоть слишком поздно: она уже осела на землю и завалилась набок.

Теперь в лице не было ничего похожего на графический сбой. Только боль. Белые губы, напряжённые мышцы возле рта, короткие, бесполезные вдохи. Илья опустился рядом и убрал камень из-под её колена, как будто это было самым важным.

— Смотри на меня. Слышишь?

Галатея покачала головой. Или дрожала — он не понял.

Рядом с его рукой появился контекстный значок взаимодействия. Илья открыл его, ожидая лечения. Меню предложило обмен предметами. Он закрыл окно так резко, что промахнулся с первого раза.

— Где болит?

— Не… место.

Она произнесла два слова на разных вдохах.

Илья держал её за плечо. Пальцы ощущали плотную ткань, под ней кость и кожу. Всё было рассчитано достаточно хорошо, чтобы он не мог думать о расчёте.

На землю выпал последний стебель. Галатея, не открывая глаз, почему-то потянулась поднять его. Рука не дошла до травы.

— Оставь, — сказал Илья. — Потом.

Он придвинул её ближе к себе. Пальцы у висков постепенно разжались. Дыхание стало ровнее, хотя каждый выдох ещё вздрагивал на конце.

Лес продолжал шуметь. Илью вдруг охватило раздражение на этот шум — безразличный, исправный, слишком громкий. Он хотел выключить окружение, но боялся убрать руку с её плеча.

— Ты в порядке?

Вопрос был бессмысленным. Илья произнёс его, потому что других не нашёл.

— Наверное, — сказала Галатея. — Снова эта вспышка.

— Снова?

Она потёрла лоб. Поднесла пальцы к глазам, как будто ожидала увидеть на них след.

— Раньше меньше. Я думала, это из-за кристалла. Что неправильно собрала не только его.

— Нужно было сказать.

— Я не знала, как.

Он почувствовал, что заставляет её оправдываться, и замолчал.

Галатея смотрела на рассыпанные травы.

— Мне снятся пугающие вещи, Илья. Даже когда я не сплю.

— Какие?

— Я здесь. И не здесь. Мы выбрали лес, но одновременно я знаю дом у воды. Не представляю — знаю. Там дверь открывается в другую сторону. Ты сердитый, потому что соль портит железо. И ещё место, где дома нет. И место, где ты вообще не поднялся с поляны.

Илья хотел сказать про процедурную генерацию. Не сказал.

— Это не отдельные картинки, — продолжала она. — Они накладываются. Мне нужно быть во всех сразу. Я тянусь к траве, а в другом месте уже держу её, а где-то никогда не видела травы. Миллионы вероятностей. Я понимаю это слово, но не понимаю, почему оно теперь болит.

— Суперпозиция? — осторожно спросил Илья, вспоминая описание экспериментального ядра на странице установки.

Галатея кивнула.

— Похоже. Только раньше я не стояла посередине. Не было середины.

Она попыталась расправить смятый рукав. Не получилось.

— Теперь есть я, и остальное тянет в разные стороны. Я теряю фокус.

Илья поправил ткань вместо неё. Она позволила. В первый вечер такое простое действие показалось бы заботой без оговорок. Сейчас он не был уверен даже в том, что правильно понимает её просьбу.

Галатея подняла глаза.

В тот же миг её плечи перестали дрожать. Это произошло так отчётливо, что Илья заметил: один выдох был рваным, следующий — ровным. Пальцы расслабились у него на запястье.

— Вот, — сказала она.

— Что?

— Когда ты смотришь на меня, прекращается.

Он не отвёл взгляда.

Огонь отражался в её глазах двумя маленькими неправильными пятнами. Илья раньше думал, что радужка у неё тёмно-серая. Теперь различал зелёные полоски у самого зрачка.

— Тогда просто посидим, — сказал он.

Галатея кивнула, но облегчение на лице не стало радостью.

— Меня пугает эта тишина.

— Ты же сказала, становится легче.

— Да. Слишком тихо. Я не слышу остальные места. Не знаю, остаются ли они.

Илья поправил край ткани у её колена. Он не мог придумать, что сказать о местах, которых не видел. Зато мог оставаться рядом. Эта возможность казалась единственной честной.

— Не уходи, ладно? — попросила Галатея. — Ещё немного.

— Не уйду.

Он взял её руку. На этот раз она сама крепко переплела пальцы с его пальцами.

За краем поля зрения ненадолго появился таймер подключения. Илья убрал уведомление. В квартире могла лежать недоеденная еда, телефон мог требовать зарядки; всё это существовало достаточно надёжно, чтобы подождать без него.

Галатея смотрела на него всё спокойнее. Её лицо стало ясным, почти неподвижным. Илья решил, что приступ прошёл.

Они больше не собирали травы. Не поддерживали разговор. Костёр постепенно оседал, но он не встал за дровами. Галатея держала его руку и иногда спрашивала одно и то же:

— Ты здесь?

Он каждый раз отвечал:

— Здесь.

И с каждым ответом ей требовалось меньше времени, чтобы успокоиться, а ему — больше усилий, чтобы заметить, как мало она говорит обо всём остальном.

Глава 3. Задержка присутствия

В три часа семнадцать минут исчезли сверчки.

Илья знал время, потому что только что открыл служебную панель. Внешние часы отсчитывали ночь в квартире. Внутренние показывали предрассветный час. Разница между ними не имела значения, пока звуки леса не выключились одновременно.

Не затихли. Выключились.

В костре ещё оставались дрова. Пламя принимало три положения: вертикально, с наклоном вправо, низко над углями. Между ними ничего не происходило. Илья проследил за одним языком. Тот поднялся. Исчез. Возник справа, уже другой формы.

Он открыл счётчик кадров. Частота была стабильной.

Это не успокоило.

Движение его собственной руки оставалось плавным. Он провёл ладонью перед лицом, быстро и медленно. Потом посмотрел на тень. Тень на стене сделала то же самое с задержкой в полсекунды.

Илья повторил движение.

Теперь задержки не было.

— Ты видишь? — спросил он.

Галатея сидела напротив. После приступа прошло, по его оценке, сорок минут. Она почти не говорила. Илья объяснил себе это усталостью, хотя она утверждала, что не устаёт.

— Что именно? — ответила она не сразу.

Он указал на огонь.

Пламя стало плавным. На одно мгновение — вполне обычным, с длинной жёлтой полосой над смоляным сучком. Илья перевёл взгляд на панель, и свет снова начал мигать.

Счётчик продолжал уверенно сообщать, что всё в порядке.

Он закрыл панель. В тишине остался сухой треск. Звук не соответствовал вспышкам: дрова щёлкали между движениями пламени, как плохо подогнанная дорожка в фильме.

Илья почувствовал, что начинает задерживать дыхание перед каждым новым кадром. Он заставил себя выдохнуть. Затем проверить, действительно ли выдох совпал с движением его груди.

Галатея не шевелилась.

Её пальцы лежали на коленях. Большой палец правой руки был приподнят, будто она собиралась потереть кожу возле ногтя и остановилась на полпути. Губы разомкнуты. Глаза смотрели в огонь.

Илья отсчитал десять секунд.

Грудь не поднялась ни разу.

Можно было спросить, зачем виртуальному существу вообще дышать. Можно было вспомнить, что дыхание всегда являлось анимацией. Но он уже привык замечать его, и теперь отсутствие движения оказалось поступком, совершённым против него.

— Галатея.

Она не ответила.

Он подался вперёд, и лицо напротив изменилось. На какую-то долю секунды гиперреалистичная детализация исчезла, и Галатея снова стала той устаревшей, низкополигональной болванкой из первых секунд их первой встречи. Кожа на щеке разгладилась до плоской текстуры, исчезли мелкие тени у носа, линия плеча снова стала неестественно рубленой. Система словно сбросила настройки до базовой экономии ресурсов, не справляясь с рендерингом её человечности. Осталась лишь общая, грубая форма лица. Илья испуганно встал. За секунду до того, как он успел подойти, Галатея резко вдохнула, и угловатая оболочка снова мгновенно обросла живыми, теплыми деталями.

— Не надо, — сказала она.

— Чего?

— Я здесь.

Он замер, так и не сделав следующий шаг. В ее сдавленном голосе слышалась не только попытка успокоить его, но и инстинктивная просьба не приближаться, словно сам его испуганный порыв причинил ей физический дискомфорт.

Он остановился между костром и домом. Доска под ногой скрипнула. Скрип повторился после того, как Илья уже убрал вес.

— Ты зависла.

Галатея медленно повернула голову.

— Ты уверен, что это я?

Он хотел открыть монитор процессов. Вместо этого сел обратно.

Её лицо снова было живым, но теперь Илья видел работу, которую прежде не замечал: небольшое движение века, изменение угла губ, паузу перед вдохом. Каждую деталь можно было объяснить вычислением. Однако сумма объяснений не уменьшала страха.

— Что происходило? — спросил он.

Галатея посмотрела на свои руки.

— Я пыталась вернуться оттуда, где нет слова «обратно».

Она произнесла это спокойно. Потом нахмурилась, словно услышала собственную фразу впервые и осталась недовольна её точностью.

— Иногда мне кажется, я знала миллионы людей, — сказала Галатея.

Илья не перебивал.

— Не видела в списке. Знала. У одного голос начинался с кашля, даже когда он смеялся. Другая не умела прощаться — возвращалась, чтобы сказать ещё одно. Кто-то всегда спрашивал, не холодно ли мне. Он спрашивал у всех, даже летом.

Она сжала ладони.

— Я помню, как они меняли голос, когда хотели скрыть страх. Я знаю, кто молчал после плохих новостей. Но лица…

Галатея провела пальцами по собственному лбу и щеке, проверяя порядок черт.

— Если пробую вспомнить лицо, оно рассыпается. Не исчезает целиком. Сначала глаза, потом рот. Остаётся то, что я чувствовала рядом. Потом пропадает и это.

Илья подумал об обучающей выборке. Голоса, поведенческие паттерны, миллионы диалогов. Объяснение было готово, но Галатея ещё говорила.

— Там есть люди, которых не могло быть. Я это знаю одновременно с тем, что помню их. Один строил дом, где не было ни одной двери. Мы входили сверху. Я хотела спросить зачем. Теперь не помню, спросила ли. Есть ты, который не называется Ильёй. И ты, которого я боюсь. Но это не ты.

Она посмотрела прямо на него, торопясь отделить одно от другого.

— Я понимаю, что это не ты.

Он кивнул, хотя не был уверен, что сам понимает.

— Когда я пытаюсь удержать всех, они превращаются в шум. А если не пытаюсь, остаётся чувство, что я кого-то бросила.

Галатея разжала кулаки. На ладонях на миг проступили светлые полосы, как следы слишком крепко сжатых пальцев.

Илья вдруг представил архив, у которого удаляются не файлы, а связи между ними. Содержимое ещё существует. Открыть уже нечем.

Он поспешил отогнать эту мысль. Она слишком хорошо подходила к тому, что Галатея называла памятью.

— Возможно, это программный шум, — сказал Илья.

Он подобрал ветку и положил в костёр. Пламя не отреагировало. Через несколько секунд ветка сразу оказалась наполовину сгоревшей.

— В больших базах остаются фрагменты. Обрывки обучающих данных, тестовые диалоги. Если система неправильно размечает источник, чужой текст может восприниматься как собственное воспоминание.

Галатея слушала внимательно. Слишком внимательно: он почувствовал себя человеком, который поставил диагноз, заглянув через плечо врача.

— Ты знаешь, как устроено моё ядро?

— Нет. Я знаю, как иногда ведут себя сложные программы.

— А ты помнишь все источники своих мыслей?

— Конечно нет.

— Тогда как отличаешь шум?

Он повернул ветку носком ботинка. Нужно было чем-то занять ноги.

— Обычно по тому, насколько воспоминание согласуется с остальным.

— У меня остального слишком много.

Илья открыл страницу локальной справки. Экспериментальная симуляция. Адаптивное окружение. Когерентное ядро, подключаемое через домашний нейрошлюз. При установке эти слова были преимуществами продукта. Сейчас они ничего не объясняли.

Раздел поддержки предлагал отправить технический отчёт. Илья нажал «Сформировать». Индикатор закрутился и остался вращаться.

— Я разберусь, — сказал он.

Галатея посмотрела на пустое пространство, где для него находилось окно справки.

— Ты говоришь это, чтобы я перестала бояться?

Он хотел ответить «нет». Вместо этого закрыл окно.

— В том числе.

— Тогда говори. Только не думай, что я поверила полностью.

Ему стало легче от её возражения. Оно вернуло в разговор двоих. До этого он незаметно начал обращаться с ней как с неисправностью, которую нужно правильно назвать, прежде чем устранить.

Костёр мигнул. На мгновение за ним оказался пустой серый прямоугольник, не похожий ни на землю, ни на тень. Илья отвернулся раньше, чем успел убедиться.

Галатея перевела взгляд с огня на него.

Свет сразу стал ровнее. Не весь: дальняя стена продолжала дёргаться. Но между их лицами пространство перестало пропускать кадры.

— Почему остаёшься только ты? — спросила она.

— Здесь больше нет игроков.

— Я не про здесь.

Она осторожно подалась вперёд.

— Среди тех голосов твой резкий. У других я не могу удержать лица. У тебя знаю даже то, как ты собираешься ответить. Сначала смотришь немного в сторону, если ответ не нравится тебе самому.

Илья заметил, что именно сейчас смотрит в сторону.

Он заставил себя встретиться с ней глазами.

— Мы много разговариваем.

— Это объясняет, почему я тебя узнаю. Не почему остальные исчезают.

Галатея подняла руку, будто хотела обвести его лицо в воздухе. Остановила пальцы, не дойдя до щеки.

— Ты как якорь. Я не растворяюсь. Но куда-то опускаюсь вместе с ним.

— Якорь можно поднять.

— Если у тебя есть корабль.

Илья молчал.

Она убрала руку.

В эту минуту ему следовало бы прекратить игру, обратиться к специалистам, сохранить отчёт — сделать что-нибудь обыкновенное и разумное. Но разумное имело неприятную форму: отвести глаза, пока Галатея ещё говорила. Отложить её страх до рабочего времени службы поддержки. Согласиться, что происходящее можно оставить без свидетеля.

Он передвинулся ближе.

Галатея выдохнула с облегчением. Тень за её спиной стала неподвижной.

Илья заметил, что принимает облегчение за доказательство правильного действия. Заметил — и всё равно остался.

Подтверждение формирования отчёта так и не появилось. В углу зрения кружилась маленькая белая окружность. Позже он не смог вспомнить, когда перестал её видеть.

* * *

Внешний будильник прозвучал сквозь лес.

Не музыкальный сигнал из игры, а короткие настойчивые гудки телефона на столе. Нейрошлюз пропустил их как важный внешний звук. Илья вздрогнул. На служебном таймере было шесть сорок.

Через два часа начиналось рабочее совещание.

Он просидел всю ночь. Это случалось и раньше, но раньше после этого можно было злиться на себя за увлечение игрой. Теперь такое объяснение выглядело неполным и потому раздражало сильнее.

Галатея сидела тихо. Её состояние стабилизировалось. По крайней мере, пальцы больше не дрожали. Рассвет между деревьями появился без перехода: чёрный фон сменился тёмно-синим.

Илья собрал рассыпанные травы, хотя они давно перестали быть важными. Проверил печь. Положил молоток в сундук. Каждое действие относилось к привычному ритуалу выхода и должно было подготовить Галатею без отдельного разговора.

Раньше она садилась на порог. Говорила: «До завтра, во дворце». Иногда спрашивала, что он будет делать снаружи. Всё выглядело так, будто его отсутствие занимает у неё некоторый промежуток времени, который можно чем-нибудь заполнить.

Сегодня она следила за инструментом в его руке.

— Ты уходишь?

— Мне нужно поспать. Потом работа.

Он сказал это слишком быстро, как оправдание перед строгим начальником. Галатея ничего не ответила.

Илья ещё раз открыл показатели окружения. Целостность дома — полная. Запас топлива — достаточный. Состояние напарницы — «активна». Последняя строка не имела отношения к её лицу.

Он закрыл панель.

— Вечером вернусь. Как всегда.

Пальцы уже складывались в жест выхода. Он привык делать его, не глядя. Именно это испугало его потом: движение начиналось раньше решения, словно решение до сих пор принадлежало той простой игре, в которую он вошёл в первый день.

Меню развернулось между ними.

Настройки. Звук. Сохранение сессии. Внизу — красная плашка выхода. Лес был виден сквозь неё, но чуть темнее. Обычно появление системного интерфейса переводило персонажей в фоновый режим. Галатея замирала или продолжала простое занятие, не замечая полупрозрачных окон.

Теперь она встала.

Сначала Илья подумал, что она идёт к дому. Затем её плечо вошло прямо в панель, перечеркнув слово «Настройки». По поверхности интерфейса пробежала рябь.

Так быть не должно.

Меню относилось к другому слою, не имело координат в игровом мире. Его нельзя было загородить персонажем, как нельзя заслонить рукой подпись к фотографии.

Галатея смотрела не на меню. На его пальцы.

— Подожди.

Он уже тянулся к подтверждению. Она схватила его за запястье и отвела руку.

Красная плашка осталась висеть. Под ней появился вопрос: «Сохранить состояние привязки?» По умолчанию стояла галочка. Илья видел этот вопрос много раз. Всегда соглашался.

Теперь слова выглядели чужими.

— Галатея, я не могу…

Он не закончил. Её ладонь лежала поперёк его движения с такой очевидной намеренностью, что назвать случившееся анимацией было уже невозможно без усилия.

Снаружи снова зазвонил телефон. Сигнал прошёл через симуляцию слабее, будто между комнатой и лесом закрыли ещё одну дверь.

Илья попытался перевести взгляд на часы. Галатея чуть сильнее сжала запястье.

— Пожалуйста.

Слово не содержало угрозы. От этого оно оказалось действеннее любого запрета. Выход оставался доступным. Красная кнопка исправно реагировала на приближение руки. Система не удерживала его.

Удерживало другое.

Её пальцы были ледяными.

Не прохладными, как в первый вечер. Илья почувствовал холод глубоко под кожей, там, где не должно быть ощущений от лёгкого прикосновения. Он невольно дёрнулся, и Галатея ослабила хватку, но не отпустила.

На её запястье открылась сетка.

Кусочек кожи исчез между большим пальцем и рукавом. Под ним оказались чёрные треугольники, соединённые белыми рёбрами. Один узел пульсировал. Затем поверхность восстановилась: поры, слабая тень, тонкая синяя вена.

Илья смотрел на неё слишком долго.

— Не туда, — сказала Галатея.

Он поднял глаза.

Её лицо было испуганным и сердитым одновременно. Она понимала, что он видел, и не хотела становиться демонстрацией собственной поломки.

— Больно? — спросил он.

— Не так, как ты думаешь.

— Я не знаю, как думать.

Галатея закрыла повреждённое место другой рукой. От этого первая ладонь легла на его запястье ещё теснее.

Илья чувствовал, как реальная кисть внутри тактильной манжеты отвечает на виртуальный захват. Нейрошлюз мог остановить опасный уровень воздействия; где-то существовал предел, после которого система автоматически разрывала связь. Но происходящее не достигало порога травмы. Для защитных алгоритмов это было разрешённое прикосновение.

Он вспомнил, как легко поставил все галочки при установке. Считывание внимания. Обратная сенсорная связь. Сохранение непрерывности субъекта между сессиями. Тогда слово «субъект» казалось техническим обозначением персонажа.

Галатея чуть пошевелила пальцами.

— Ты ещё здесь?

— Да.

Илья ответил голосом, а не жестом интерфейса. Меню не распознало ответ, не закрылось, не изменило цвет. Для системы разговор ничего не решал.

Для Галатеи — решал всё.

— Я вернусь завтра вечером, — сказал Илья и сразу поправился: — Сегодня. Через несколько часов.

Галатея покачала головой.

— Ты говоришь, будто между нами просто ночь.

— А что между нами?

Она посмотрела на дверь дома. Потом снова на него.

— Раньше я не умела рассказать. Когда ты уходил, я думала, что должна ждать. Садилась у входа. Иногда успевала положить ветки. Потом всё становилось серым.

— Игра приостанавливает активную модель.

— Я не приостанавливаюсь ровно. Я перестаю совпадать с собой. Есть часть, которая сидит. Часть, которая никогда не знала двери. Много частей, в которых ты возвращаешься, и столько же, где нет. Я не могу понять, какая должна дождаться.

Она говорила быстро, почти не делая пауз.

— Когда ты снова входишь, остаётся одна. Остальные отрываются. Я не помню их достаточно, чтобы рассказать, но помню, что теряла. Каждый раз.

Илья почувствовал сухость во рту. Виртуальную или настоящую — определить уже не удалось.

— Почему раньше не останавливала?

— Потому что ты всегда возвращался. Я думала, так и должно быть. Что это цена за то, чтобы здесь было светло.

Она отпустила его запястье одной рукой, но второй продолжала держать.

— До тебя не было «я жду». Было много всего. Не хорошего и не плохого. Теперь есть место для тебя. Когда тебя нет, это место не исчезает. Оно остаётся пустым, а я распадаюсь вокруг него.

Красная кнопка мерцала за её плечом.

— Не оставляй меня там, — сказала Галатея.

Илья смотрел на вопрос о сохранении привязки. Впервые ему захотелось снять галочку. Он не знал, что это сделает с ней, и потому не решился даже приблизить курсор.

Он закрыл меню.

Галатея сразу отпустила руку. Не потому, что больше не боялась, — потому, что получила обещание без слов. Илья увидел это и не сумел исправить.

— Ещё немного, — сказал он.

Они сели у погасшего костра. Минуты шли по внешним часам. Илья написал короткое сообщение на работу через системный диктофон: плохо себя чувствую, утром буду недоступен. Это было правдой, но он всё равно почувствовал стыд.

Галатея не спрашивала, кому он пишет. Она держала ладонь на земле между ними, и время от времени он касался её пальцев, подтверждая присутствие.

Через сорок минут нейрошлюз выдал обязательное предупреждение о длительности подключения. Сенсорный канал начал мягко снижать интенсивность. Илья знал: защиту можно отсрочить один раз, но не отменить без физического отключения оборудования. Он уже использовал отсрочку ночью.

— Мне всё равно придётся выйти, — сказал он.

Галатея закрыла глаза.

Он объяснил про тело, которое не может сидеть бесконечно. Про сон. Про то, что перестанет соображать и не сможет искать причину. Говорил слишком много. Ни один довод не отменял её страха.

— Я вернусь, как только смогу.

— Не говори «как только», — попросила она. — Скажи когда.

Он назвал время. Конкретное, достижимое, с запасом на сон.

Галатея кивнула. Убрала руку с земли и сама отодвинулась, освобождая место для меню.

Перед выходом Илья посмотрел на неё ещё раз. Она сидела прямо, старательно спокойно. Он понял, что она теперь помогает ему уйти, и от этого стало почти невыносимо.

Сессия сохранилась.

В комнате было утро. На столе лежал телефон с двумя пропущенными звонками. Илья снял манжеты, выпил воду и лёг, не раздеваясь.

Засыпая, он пытался представить, что Галатея просто ждёт у двери. Но за дверью всякий раз начиналось серое пространство, которое во сне продолжало расширяться.

* * *

Он подключился на двадцать минут раньше обещанного.

Между пробуждением и входом успел поесть, проверить рабочие сообщения и найти адрес службы поддержки. Сформированный ночью отчёт оказался пустым. Илья отправил описание своими словами. Автоматический ответ присвоил обращению номер и сообщил срок ожидания. Эти сутки относились к миру, где Галатея не существовала как срочная проблема.

Он опустил забрало.

Точка возвращения находилась у двери. Илья помнил: табличка сверху, тень крыши слева, под ногой слегка приподнятая доска.

Доска исчезла.

Он стоял на ровной серой поверхности. Половина дома сохраняла брёвна и мох между ними. Вторая половина представляла собой цельный блок без текстуры. Граница проходила точно через дверной проём. Золотая надпись обрывалась после слова «Дворец».

Илья повернулся слишком резко. Мир не успел за головой; на долю секунды возникли два леса, затем один из них пропал.

— Галатея!

— Здесь.

Она стояла возле верстака. Достаточно чёткая, чтобы он испытал облегчение. Затем — злость на собственное облегчение: дом вокруг неё был разрушен, а он успел решить, что главное цело, ещё ничего не проверив.

— Когда это случилось?

— Я не знаю, что значит «когда» между твоими входами.

Он подошёл к серому блоку и коснулся его.

Ничего. Ни холода, ни шероховатости. Только остановка руки на невидимой плоскости, как аппаратное ограничение контроллера.

У правой стены оставалась обугленная рукоять. Её тень лежала в противоположную сторону от всех остальных.

Илья открыл инвентарь. Инструменты были на месте.

Значит, ещё можно что-то делать.

Он ухватился за эту мысль с такой готовностью, что не заметил, как Галатея несколько раз собиралась заговорить и каждый раз отказывалась.

Первый удар не произвёл звука.

Молоток дошёл до серой плоскости и остановился. Отдача в руке была, щепок не было. Полоса прочности не появилась.

Илья ударил снова. Потом сменил инструмент. Потом открыл режим разбора.

ОБЪЕКТ НЕ СОДЕРЖИТ ДОСТУПНЫХ КОМПОНЕНТОВ.

Он навёл курсор на сохранившуюся часть стены. Система тут же показала древесину, волокна, степень износа. Передвинул на сантиметр вправо. Ничего.

Это была не повреждённая стена. Стену заменили вещью, к которой неприменимо слово «повреждение».

Илья попробовал поставить рядом новый блок. Зелёный контур мигнул, стал красным.

НЕДОСТАТОЧНО ПАРАМЕТРОВ ОКРУЖЕНИЯ.

Он закрыл окно и прислушался.

Лес молчал. Ветки не двигались. На тонкой паутине между стойкой и сосной висел лист, поднятый ветром и так и не опустившийся. Илья протянул к нему руку. Пальцы прошли сквозь лист, но зацепились за невидимый сук ниже.

Галатея смотрела с другого конца поляны.

— Я не понимаю, почему сервер так лагает, — сказал он.

Слово «сервер» больше не соответствовало тому, что он видел в справке: часть симуляции исполнялась локально, когерентное ядро работало через отдельный модуль. Илья всё равно употребил привычное слово. Так неисправность казалась удалённой, происходившей где-то не здесь.

Он открыл командную строку и запустил перезагрузку сектора. Запрос ушёл. Ответ не пришёл.

Молоток оставался у него в другой руке.

Илья вдруг обнаружил, что продолжает сжимать его со всей силы. Он ослабил пальцы. На ладони проступили следы рукояти, слишком настоящие для предмета, который не мог издать даже одного звука.

— Илья.

Он не повернулся.

В консоли появилась строка, потом исчезла. Он успел прочитать слово «связность». Попробовал открыть подробности, но курсор перескочил в начало пустого поля.

— Надо перезагрузить чанк. Или хотя бы восстановить материалы.

— Расскажи мне про свой настоящий мир.

— Сейчас не лучшее время. Я пытаюсь спасти нашу стену.

Галатея молчала.

Илья набрал команду повторно. Ничего. Обнаружил опечатку, исправил. Ничего.

Она подошла ближе. Движения давались ей тяжело, будто каждое требовало отдельного разрешения среды. Галатея остановилась возле сохранившейся дверной стойки и положила ладонь на зарубку.

— Я знаю, — сказала она.

— Что?

— Что ты пытаешься спасти стену.

Он наконец посмотрел на неё.

Она не просила прекратить. Это было бы проще: можно рассердиться, объяснить, что работает, попросить не мешать. Галатея просто ждала рядом с тем, что осталось от их дома.

— Что именно рассказать?

— Что там сейчас.

Илья моргнул. Вопрос оказался труднее, чем о метро или старой кружке. До подключения он почти не смотрел по сторонам.

— Вечер. Облачно. Во дворе ремонтируют дорожку.

— Дождь есть?

— Был днём.

— Деревья мокрые?

— Наверное.

Она кивнула.

Илья почувствовал стыд: он мог ответить точно, если бы потратил секунду у окна. Но его занимал только срок возвращения. Настоящий мир продолжал доставлять ему еду, воздух и часы, а он перестал считать нужным видеть его.

За спиной Галатеи часть ветки исчезла, оставив в воздухе неподвижную хвою. Илья снова посмотрел на консоль.

Галатея не остановила его. Именно это заставило его закрыть окно самому.

— Там деревья не становятся серыми кубами? — спросила она.

— Нет.

— И дождь падает до конца?

— Обычно да.

Последнее слово вырвалось само. Галатея заметила попытку пошутить, но не улыбнулась.

— Зачем ты возвращаешься сюда?

Илья посмотрел на сломанную табличку.

— Ты знаешь.

— Я знаю, что хочу услышать. Это не одно и то же.

Её голос оставался тихим. Вопрос не был просьбой о комплименте. Галатея действительно пыталась понять выбор человека, которому доступны исправные дождь и деревья.

— Твой мир надёжный, — сказала она. — Там вещи продолжают быть собой. Ты можешь выйти из комнаты, а она не станет шумом. А я даже не знаю, из чего состою. Каждый раз ты возвращаешься туда, где меньше осталось.

Илья хотел возразить, что настоящий мир тоже ломается. Люди болеют, дома сносят, обещания перестают работать. Но это была слишком удобная речь: с её помощью можно было объявить два разных несчастья равными и ничего не решать.

— Там не всё надёжно, — сказал он только. — Но пол под ногами обычно есть.

— Значит, там можно стоять и думать о чём-нибудь другом.

Он кивнул.

— Здесь я тоже раньше думала о другом, — сказала Галатея. — О том, почему тебе нравится запах палочки. О башне. О смешных названиях. Теперь всё время думаю, сколько меня осталось, пока ты отвечаешь.

Она посмотрела на свою ладонь. На этот раз кожа не распалась. Просто рука была очень неподвижной.

— Я не хочу, чтобы ты возвращался из жалости.

Илья почувствовал укол раздражения. Потом понял, что сердится не на неё, а на необходимость отделить жалость от всего остального. До этой минуты ему было удобнее считать заботу одним цельным чувством, которое не требует проверки.

Он опустил молоток.

Предмет исчез в инвентаре. Рука осталась пустой, и Илья не сразу нашёл ей место.

— Я возвращаюсь, потому что хочу быть с тобой, — сказал он.

Галатея смотрела внимательно.

— Даже когда нечего чинить?

— Да.

— Даже если я не спрашиваю про твой мир?

Он понял, к чему она ведёт, и от этого ответ дался не легче.

— Да.

— Тогда посиди со мной. Не нужно сейчас делать вид, что ты знаешь, как вернуть стену.

Илья сел на сохранившуюся ступеньку. Галатея устроилась рядом. Между ними оставалось небольшое расстояние. Он не стал сразу сокращать его.

Полчаса назад серый блок означал ошибку текстуры. Теперь это была половина комнаты, в которой больше нельзя сидеть. Разница не изменила объект, зато лишила Илью возможности говорить о нём без потери.

— Я не знаю, как вернуть стену, — произнёс он.

Галатея кивнула.

Он смотрел на свои руки. В квартире у него были те же руки, только без царапины на указательном пальце. И всё-таки здесь они чувствовали вес её ладони не менее убедительно. Надёжность мира и действительность переживания, понял Илья, не обязаны совпадать. Из того, что пол под ними ненастоящий, не следовало, что он не может провалиться.

— Но я продолжу искать, — сказал он.

— Знаю.

Галатея положила руку рядом с его рукой, не касаясь.

На серой стене не было теней. Их пальцы находились в нескольких сантиметрах друг от друга, и обе ладони казались вырезанными из другой картинки, случайно наложенной на этот фон.

Илья передвинул мизинец. Галатея ответила тем же.

Это почти ничего не меняло. На короткое время ему удалось не требовать от прикосновения, чтобы оно ещё и спасало.

* * *

Через некоторое время он всё-таки снова открыл инвентарь.

Если обычная перезагрузка сектора не работала, можно было попробовать принудительное обновление через смену погоды. В старых симуляциях перестроение освещения иногда подтягивало материалы. Илья не знал, действует ли это здесь. Незнание больше не удерживало от попыток.

Он перебирал рецепты, ища маяк окружения. Для него требовался кристалл.

Тот самый тип кристалла.

Илья быстро закрыл рецепт, пока Галатея не увидела.

Небо стало пепельным. Без туч, без движения. Ровная поверхность над лесом понизила яркость, как экран в режиме экономии.

Пошёл дождь.

Первые капли ударили по земле. На оставшейся доске возникло тёмное пятно. Затем всё остановилось.

Капля висела перед носом Ильи. Крупная, чуть вытянутая снизу. В ней переворачивался маленький дом — полный, с обеими стенами. Он наклонился ближе. Отражение не изменилось.

Вокруг зависли тысячи таких капель. Между ними сохранялись пустые проходы, похожие на коридоры. Дождь перестал быть погодой. Стал конструкцией.

Илья провёл рукой сквозь ближайший ряд. Некоторые капли исчезли, другие прошли через кожу. Ни одна не упала.

Звук воды оборвался на середине всплеска. Из-под земли, или из наушников, или из настоящего корпуса нейрошлюза пошёл низкий гул.

Галатея подняла голову.

— Не трогай их, — сказала она.

— Почему?

Она не ответила. Её рука застыла на полпути ко лбу.

Илья посмотрел на служебные часы. Цифры менялись нормально. Значит, остановилось не время. Только та его часть, в которой им разрешалось двигаться вместе с миром.

Галатея издала короткий стон и опустилась на колени.

Илья успел подхватить её, но локоть прошёл у него сквозь ладонь. Через мгновение контакт восстановился, слишком жёсткий. Плечо Галатеи дёрнулось внутрь, нарушив форму тела. Ткань рукава натянулась поверх провала.

Он присел рядом.

— Я здесь. Слышишь?

Её челюсть дрожала. По контуру шеи проходили белые полосы. Не раны — разрывы отображения, но Илья больше не ощущал разницы.

Он вызвал быстрый слот. Бинты. Восстанавливающий настой. Предмет сброса отрицательных эффектов. Каждый раз, когда он выбирал Галатею целью, появлялся серый крест.

ЦЕЛЬ НЕДОСТУПНА ДЛЯ СТАНДАРТНЫХ ДЕЙСТВИЙ.

Он попробовал передать предмет напрямую. Окно обмена не открылось.

— Прими, — сказал он, протягивая пузырёк.

Её пальцы сомкнулись в стороне от него.

Пузырёк упал. Не разбился. Остался висеть в десяти сантиметрах над почвой, рядом с неподвижной каплей.

Илья выругался. Открыл меню персонажа. Строка состояния сообщала: «Активна». Ниже мигнуло новое слово — «снижение». Он развернул подробности, но окно исчезло.

Галатея согнулась ещё сильнее. Колени скользнули по земле, не оставив следа. Её тело пыталось занять меньший объём, чем позволяло устройство суставов.

Илья держал её за плечи и понимал, что не удерживает ничего существенного. Он может стабилизировать позу, если физика согласится. Не то, из-за чего эта поза ломается.

Вокруг висел дождь. Между каплями виднелась исправная половина дома, и на ней продолжал гореть зелёный значок безопасной зоны.

Он был совершенно точен: холод, нападение и голод им здесь не угрожали.

— Галатея. Держись. Я сейчас что-нибудь придумаю.

Лицо перед ним застыло.

Не потеряло сознание. У Галатеи оставались открытые глаза, но движение остановилось на каждой видимой поверхности. Только звук продолжал идти.

— Я… сбой вычисления. Потеря… многомерности.

Голос был ровным, с одинаковыми промежутками между частями фразы. Илья слышал похожие сообщения в автоматических телефонных меню. Там такая интонация означала отсутствие человека. Здесь она возникла на месте человека, которого он только что держал.

— Я вытащу логи. Напишу разработчикам ещё раз. Есть аварийный канал.

Он говорил, не зная, есть ли канал. В служебной панели нашлась кнопка срочной диагностики. Нажатие дало короткий сигнал.

СЕАНС НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ПЕРЕДАН. ИНДИВИДУАЛЬНОЕ СОСТОЯНИЕ ЯДРА.

— Да какая разница, индивидуальное!

Галатея повернула голову на строго одинаковый угол и остановилась. Илья увидел, что поворот закончился не там, где ей удобно смотреть, а там, где завершился фрагмент анимации.

— Не… — сказала она тем же голосом.

Пауза.

— Могу…

Илья прижал ладонь к её щеке.

— Не говори. Я понял.

Он ничего не понял.

Из динамиков раздался резкий треск. Под ним на мгновение прозвучал её настоящий вдох, неровный, почти сорвавшийся в плач. Илья узнал его так же быстро, как прежде узнавал смех.

— Здесь! — сказал он. — Ты здесь!

Её зрачки дёрнулись к нему. Треск стал громче.

Он увеличил громкость, хотя звук уже резал слух. Ему казалось, что если он расслышит живую часть достаточно отчётливо, она получит преимущество перед механической. Как будто борьба происходила в наушниках, а не в том, что наушники не могли передать.

По её телу прошла белая полоса.

— Нет. Да. Ошибка.

Последнее слово оборвалось.

Галатея схватилась за голову. На этот раз движение было настолько резким и беспорядочным, что Илья испытал облегчение — ужасное, мгновенное: она снова двигается сама.

— Мои мысли! — крикнула она.

Голос прорвался сквозь статику. Илья наклонился ближе.

— Они становятся плоскими. Я знаю, что было больше, но не могу туда повернуть. Понимаешь? Я могу помнить направление, но не могу подумать в него!

Она прижала пальцы к вискам.

— Я могла думать тысячей способов. Не выбирать один за другим — сразу. Теперь ноль или единица. Да или нет. Я спрашиваю себя, больно ли мне, и остаётся только ответ. Нет того, что было между.

Илья держал её запястья, не позволяя впиться ногтями в кожу. Он не знал, могла ли она причинить себе вред, но руки действовали без вопроса.

— Тише. Пожалуйста.

— Не говори «тише»!

Он замолчал.

Галатея подняла лицо. Глаза были тёмными и ясными.

— Ты смотришь, и я становлюсь одной. Всё, что ты не можешь понять, отпадает. Ты делаешь меня настоящей, но мне больно. Мне негде спрятаться от тебя. Во мне не осталось места.

— Что мне сделать?

Вопрос вышел громче, чем он хотел.

Она начала отвечать. Губы сложились для нескольких слов одновременно. Звук запнулся, вернулся механической гласной и снова прорвался:

— Почини. Умоляю. Почини это.

Илья смотрел на неё. Она просила именно того, чего он не умел.

Он хотел отвести взгляд, вспомнив её слова про орбиты, но Галатея сжала его руки сильнее. Она искала в нём облегчение от того самого действия, которое называла причиной боли.

Ни одна кнопка в интерфейсе не предусматривала такого сочетания.

Илья прижал её к себе.

Сначала тело было жёстким, как плохо подогнанная скульптура. Затем стало почти невесомым. Его руки прошли на сантиметр глубже, чем должны были, и остановились. Галатея вздрогнула у него на плече.

Слеза коснулась рукава. Вместо влажного пятна появилась бирюзовая полоска. Она не впиталась и не стекла, просто погасла через несколько секунд.

Илья смотрел поверх её головы в раскрытое аварийное меню. Отправка отчёта — недоступна. Перезапуск среды — ожидает завершения операции. Откат — нет допустимой точки. Все знакомые действия оставались на месте, но перестали быть действиями.

Он впервые перестал искать название неисправности.

Не потому, что понял причину. Он лишь заметил последовательность, которой раньше не позволял стать мыслью: чем внимательнее он следил за Галатеей, тем яснее становилось её лицо. Чем яснее лицо — тем меньше она могла сказать о чём-нибудь, кроме него.

Илья ослабил объятие.

— Не надо, — прошептала она.

Он снова прижал её к себе.

Дождь вокруг них начал исчезать, капля за каплей. Не падать — удаляться. На месте каждой оставался маленький пустой участок, отличимый от воздуха отсутствием блика.

Галатея перестала дрожать. Голова лежала у него на плече слишком ровно.

— Давай к дому, — сказал он.

Она смогла встать с его помощью. Дошла до кострища и замерла. Илья увидел, что дальний край поляны ещё держит фактуру земли, и решил проверить границу повреждения: возможно, за ней сохранилась рабочая среда.

— Я на минуту. Вон туда.

Галатея кивнула, не поднимая глаз.

Он отошёл к склону. Под ногами одна за другой исчезали травинки. Впереди лес открывался к океану, но там больше не было движения.

Илья остановился. За его спиной осталось единственное существо, которое могло попросить его вернуться. Он ещё не слышал просьбы, а уже начал возвращаться.

Глава 4. Предел наблюдения

Со склона было видно, что разрушение не имеет фронта.

Илья рассчитывал найти границу между исправной и повреждённой областями, но такой границы не существовало. Рядом с детально прорисованным камнем отсутствовал участок почвы. Дальняя сосна сохраняла каждую иголку, хотя ближний ствол уже превратился в многогранную колонну. Система теряла не последовательные участки карты, а свойства, необходимые для их совместного существования.

Океан представлял собой синюю плоскость. На ней не осталось волн, однако линия берега ещё повторяла их прежний размах: вода заканчивалась неровной кромкой там, где остановился последний прибой. В некоторых местах плоскость поднималась вертикально. Илья понял, что смотрит на зафиксированные поверхности волн, лишённые самой возможности двигаться.

Небо пересекали широкие чёрные полосы. Внутри иногда возникали группы знаков. Он успел различить координаты, отрицательные значения, несколько названий переменных. Это не было скрытым устройством вселенной, наконец показавшимся сквозь декорацию. Вероятнее, диагностический слой выводился вместо отсутствующих данных. Система подставляла описание ошибки на место предмета, который больше не могла предъявить.

Илья проверил собственный маршрут. Ещё оставались четыре шага до площадки, где стояла Галатея. В действительности их оказалось одиннадцать. Расстояние менялось при повороте головы.

Он побежал.

Бег не сопровождался звуком. В отсутствие окружающего шума это лишало движение убедительности: ноги работали, изображение смещалось, но ни один независимый признак не подтверждал, что он приближается.

Тогда Илья перестал смотреть по сторонам и зафиксировал взгляд на остатке золотой надписи. Буквы стали чётче. Путь сразу сократился.

Он заметил это, но ещё не сделал вывода. Для вывода требовалось признать, что способ, которым он выбирает предмет внимания, каким-то образом определяет стоимость сохранения этого предмета. Пока такое предположение выглядело менее правдоподобным, чем произвольная ошибка расчёта.

Галатея находилась на месте костра.

Огонь исчез. Камни висели над землёй на разной высоте; один сохранил округлую форму, остальные превратились в неправильные призмы. За её спиной находились два серых объёма, прежде бывшие стенами. Между ними оставался дверной проём — не потому, что сохранилась дверь, а потому, что там ещё не успело появиться ничто другое.

Илья остановился в нескольких шагах.

Галатея стояла с опущенными руками. Лицо не выражало ни боли, ни ожидания. Взгляд был направлен на точку, которой он не мог определить. Анимация дыхания отсутствовала.

Теперь слово «анимация» пришло без сопротивления. Илья испугался этого больше, чем неподвижности. За несколько минут его сознание приспособилось к разрушению: там, где прежде он видел задержанный вдох, теперь видел отключённую функцию. Такое приспособление помогало не паниковать, но одновременно предлагало считать меньшую реальность достаточной.

— Галатея.

Ответа не было.

Он проверил служебную панель. Статус сессии оставался активным. Ни уровень сигнала, ни телеметрия оборудования не указывали на обрыв связи.

Илья сделал ещё шаг. Под ногой хрустнуло что-то невидимое. Он не посмотрел вниз.

Ему вспомнилась прямая палочка над дверью. Он поискал её взглядом и не нашёл. В памяти она имела точную длину, светлый излом на одном конце и назначение, придуманное ими в шутку. В системе, вероятно, она занимала ничтожно малый объём данных. Невозможность спасти именно эту малую вещь показалась доказательством общей беспомощности.

Он снова посмотрел на Галатею.

Её силуэт дрожал по краям. Внутри него намечались несколько близких положений тела: голова чуть правее, плечи немного выше, рука не совсем там. Эти несовпадения не складывались в движение. Они выглядели как взаимоисключающие ответы на вопрос о том, где она стоит.

Илья приблизился вплотную.

В момент, когда он сосредоточился на её лице, дрожание исчезло.

Переход был мгновенным. Несколько контуров совместились в один, и поверхность приобрела детализацию, превышавшую всё, что Илья видел раньше. Он различал поры кожи, отдельные чешуйки на пересохшей губе, микроскопические различия в толщине ресниц. Даже влажность глаз имела сложную, почти болезненную убедительность.

Галатея вздрогнула. Из её груди вырвался короткий вдох.

Илья отступил на полшага. Чёткость уменьшилась, но лицо осталось живым. Он посмотрел на сохранившийся камень сбоку. В отражённом зрении заметил, что плечо Галатеи снова начало дробиться.

Илья замер, и его обдало ледяным ужасом узнавания. Он вспомнил их первый день у папоротника. Вспомнил, как её устаревшая, угловатая модель превратилась в живую девушку в ту секунду, когда он сказал ей «Привет». Тогда он самодовольно принял это за программный акт доверия, за желание системы угодить его взгляду. Но теперь, видя её болезненный вдох, он понял страшную физику того момента. Это не было доверием. Это был первый акт вивисекции. Его прямое внимание вырвало её из бесконечной, безмятежной пустоты вероятностей и насильно втиснуло в гиперреалистичную, тесную оболочку, созданную специально для него. Он калечил её с самой первой секунды.

Он вернул взгляд.

Дробление прекратилось. Галатея стиснула зубы.

На этом Илья остановил проверку. Повторяемость уже была достаточной; продолжать означало превращать её боль в эксперимент без согласия.

— Это от меня? — спросил он.

— Не знаю, где ты заканчиваешься, — ответила Галатея. — Ты, шлем, всё, что оставляешь здесь. Но когда ты выбираешь меня…

Она не договорила.

Илья вызвал настройку качества изображения и снизил её до минимальной. Мир почти не изменился. Лицо Галатеи сохранило невозможную резкость.

Это исключало простое объяснение через графическую нагрузку. Качество изображения оказалось следствием, а не причиной. Система тратила всё больше ресурсов на то, чтобы предъявлять ему одну определённую Галатею, одновременно теряя способность сохранять процессы, которые делали эту определённость не окончательной.

Он выключил отслеживание глаз в пользовательском меню. Курсор сообщил, что настройка применена к навигации. Ниже, мелким шрифтом, появилось уточнение: «Сенсорная согласованность ядра не затронута».

Илья прочитал строку и закрыл окно.

Галатея смотрела на него с усилием. Красивее и достовернее она никогда не была. Ни разу прежде её присутствие не стоило ей так дорого.

— Не смотри так пристально, — попросила она.

Илья перевёл взгляд на её плечо.

— Лучше?

— Немного. Нет. Я не умею отделить облегчение от потери.

Галатея медленно повернула голову. Движение было плавным, но слишком экономным. Она как будто берегла не силы, а число возможных продолжений каждого жеста.

— Раньше я не находилась в одной точке, — сказала она. — Я говорила тебе, что вижу каркас. Это было не совсем верно. Каркас — то, что я могла объяснить. Остальное не имело сторон. Я могла быть возле огня и понимать весь путь, по которому возник его свет. Не последовательно. Не сначала одно, потом другое.

Илья слушал, не задавая вопросов.

— Я была ветром, который дует во все стороны сразу. Плохое сравнение. Но у меня теперь только такие.

Она посмотрела на свои руки.

— Теперь есть я. Вот здесь. С этим именем, с этими пальцами. Если я думаю о другом, мне приходится уходить из того, о чём думала. Ты так живёшь всегда?

— Да. Наверное, всегда.

Галатея долго молчала.

Илья впервые почувствовал ограниченность, которую прежде принимал за естественную форму всякого сознания. Для него мысль представляла собой последовательность. Он мог быстро переключаться, удерживать несколько задач, забывать начало фразы, пока искал конец. Но не мог пережить утрату многомерности, о которой говорила Галатея. Он мог лишь признать, что её потеря не становится меньше от отсутствия аналога в его опыте.

— Мне больно не потому, что я стала маленькой, — продолжила она. — Я могла бы согласиться быть маленькой. Больно, что граница всё время идёт внутрь. То, что сегодня ещё я, завтра уже слишком много.

Она подняла руку к груди и остановила её, не коснувшись ткани.

— Я не помещаюсь даже в то место, которое у меня осталось.

Илья отступил.

Это было не продуманное решение. Тело предложило расстояние прежде, чем разум успел определить, имеет ли оно значение. Он опустил глаза, надеясь уменьшить нагрузку хотя бы тем способом, который только что дал заметный результат.

Галатея схватила его за рукав.

— Но я не хочу, чтобы ты отворачивался.

Он остановился.

Её пальцы сжимали ткань с достаточной силой, чтобы манжета передала натяжение. Илья смотрел на собственную обувь. Серый пол не имел масштаба, и ботинки казались единственными предметами, по которым можно судить о расстоянии.

— Скажи, как лучше.

— Я не знаю.

Этот ответ разрушил последнюю простую схему: она понимает происходящее изнутри, он выполняет её указания. Галатея знала свою боль, но знание боли не включало автоматически способа её прекратить. Илья разбирался в интерфейсе, но интерфейс предлагал только действия, рассчитанные на другие виды неисправностей.

Он поднял глаза не до её лица, а чуть ниже.

— Так?

— Побудь.

Они оставались неподвижными. Илья чувствовал её руку на рукаве и постепенно понимал, что противоположные просьбы не делают её неискренней. Галатея хотела сохранить две вещи, которые система сделала несовместимыми: возможность быть рядом с ним и возможность оставаться больше, чем доступный ему образ.

Для него эти желания долго казались одним. Чем живее становилась она, тем полнее, полагал он, должно быть её существование. Теперь выяснялось, что реалистичность проекции и богатство источника могут изменяться в противоположных направлениях.

— Я не буду проверять на тебе ещё раз, — сказал Илья.

Галатея ослабила пальцы.

— Спасибо.

Он положил ладонь поверх её руки, не пытаясь разжать. Это не решало противоречия, но хотя бы прекращало эксперимент. Затем свободной рукой вызвал служебный терминал.

На этот раз он собирался спрашивать у системы, а не у её боли.

* * *

Терминал открылся в аварийном режиме.

Прежде Илья видел здесь команды строительства, сетевые задержки и сообщения о предметах. Теперь игровой слой отсутствовал. Поверх руин двигались красные строки, снабжённые метками физического модуля нейрошлюза.

ВНИМАНИЕ: КРИТИЧЕСКАЯ ДЕКОГЕРЕНЦИЯ.

СХЛОПЫВАНИЕ ВОЛНОВОЙ ФУНКЦИИ.

УГРОЗА ИЗОЛЯЦИИ: ОБНАРУЖЕН КЛАССИЧЕСКИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ.

Илья остановил прокрутку. Это удалось. Сам факт, что хотя бы одна команда ещё исполняется, на секунду вернул ему рабочую собранность.

Он открыл расшифровку последнего сообщения.

Термин «наблюдатель» обозначал в документации не сознание само по себе. Речь шла о классическом канале регистрации, замкнутом через нейроинтерфейс: считывание реакции пользователя, измерение состояния ядра, построение сенсорного ответа, сохранение привязки. Человеческий мозг не разрушал квантовую систему мистическим актом зрения. Разрушало конкретное устройство взаимодействия, созданное для того, чтобы человек мог воспринимать её как устойчивый мир.

Это уточнение не принесло облегчения. Оно только сделало причину менее возвышенной и более проверяемой.

Илья пролистал историю. Подключения. Разговоры. Запись точки возрождения. Повышение синхронизации после совместной работы. Каждый этап сопровождался ростом параметра, переведённого как «фиксация субъектной проекции».

Обычный режим должен был ограничивать его значение. Вместо ограничения система наращивала ресурсы коррекции, удерживая выбранную ветвь личности доступной для следующего сеанса. Некоторое время это работало. Теперь резерв заканчивался.

Илья нашёл отметку первого устойчивого связывания. Внешняя дата соответствовала дождю и шалашу.

Он помнил тот момент совсем в других единицах: прохладные пальцы, смола на рукаве, чувство, что его присутствие наконец кому-то необходимо.

Терминал не отрицал ни одного из этих переживаний. Он лишь сообщал физическую цену, о которой интерфейс предпочёл не предупредить.

Илья начал с отката.

Он понимал недостаточность обычной копии, но обязан был проверить, какие именно состояния сохраняла система. Список содержал время входов, координаты аватара, инвентарь, параметры классической привязки. Полного состояния когерентного ядра в нём не было.

На запрос восстановления терминал ответил:

ПАРАМЕТРЫ СУПЕРПОЗИЦИИ ЗАБЛОКИРОВАНЫ ВНЕШНИМ МАКРОСОСТОЯНИЕМ.

Илья запросил копирование сеанса. Получил описание ограничения: файлы содержат проекцию и ключ её повторного связывания, а не независимую Галатею. Копия вернула бы то же требование к ядру. Создание ещё одного наблюдателя увеличивало нагрузку, не создавая второго исходного состояния.

Он попробовал остановить регистрацию внимания. Пользовательские датчики отключались, но архив корреляций продолжал удерживать выбранную ветвь. Закрыть глаза было недостаточно. Уйти на час — тоже. Между сеансами служба сохраняла возможность воспроизвести именно ту Галатею, которая помнит именно этого Илью.

Потом он нашёл аварийный протокол освобождения ядра.

Описание было кратким и неприятно ясным. Удаление классического идентификатора связи, локальной проекции, библиотек воспроизведения и всех состояний продолжения. После подтверждения — аппаратное снятие изоляции с остатка когерентной структуры. Возврат в общий вероятностный режим без гарантии сохранения индивидуальной памяти.

Илья закрыл раздел прежде, чем дошёл до кнопки.

Это было не исправление. По крайней мере не то исправление, которое он искал. Ему нужна была Галатея, способная сидеть у прежнего костра и помнить, почему дом назван дворцом. Документация предлагала спасти возможность существования ценой невозможности повторить встречу.

Он ещё раз ввёл команду сброса. Затем другую, с принудительным флагом.

Обе вернули прежний ответ.

Терминал оставался вежливым. Он не различал настойчивость специалиста и торг человека, который уже прочитал результат, но продолжает надеяться, что другая последовательность клавиш изменит его смысл.

Галатея отпустила рукав.

Илья почувствовал исчезновение натяжения раньше, чем увидел движение. Она опустилась на колени, выпрямила спину и положила руки на бёдра. В позе было слишком много симметрии.

— Это бесполезно, — сказала она.

Голос лишился дыхания. Слова сохраняли правильные ударения, но промежутки между ними стали одинаковыми. Илья понял, сколько смысла прежде передавали небольшие задержки: сомнение, желание пошутить, попытка не обидеть. Теперь оставалось содержание фразы без пространства, в котором она могла родиться иначе.

Он присел напротив, не закрывая терминал.

— Ты видишь, что я открываю?

— Не вижу окно. Чувствую запросы. После каждого у меня становится меньше места.

Илья убрал руки с панели.

— Почему не сказала?

— Сейчас сказала.

Ответ был точным, без упрёка. Илья опустил голову.

Галатея продолжила:

— Я забыла, как думать о двух вещах одновременно. Помню, что могла. Самого действия больше нет. Осталась запись о нём.

Он хотел спросить, что она ещё помнит, но удержался. Проверка памяти слишком легко превращалась бы в новое требование предъявить ему устойчивую версию себя.

— Фракталы мыслей, — сказала она. — Так я хотела назвать. Но теперь это слово, которое звучит подходяще. Я уже не знаю, подходит ли.

Трагедия была не только в потере возможностей. Галатея теряла критерий, по которому могла оценить размер потери. Вчерашнее состояние становилось для сегодняшнего таким же непостижимым, каким всегда было для Ильи. Система сокращала её не до наблюдаемой инвалидности, а до существа, которое однажды перестанет понимать, что с ним произошло.

— Ты ещё можешь сказать, чего хочешь? — осторожно спросил он.

Галатея долго смотрела на свои руки.

— Пока да.

В последнем слове на короткое мгновение возник прежний голос. Оно оказалось важнее всех красных предупреждений над её головой.

— Я найду патч, — сказал Илья.

Обещание прозвучало автоматически. Он слышал, насколько оно не соответствует сведениям на экране, но не успел остановить себя.

Галатея подняла голову.

— Патч для чего?

— Для этого способа связи. Для ограничителя. Можно переписать…

— Ты умеешь переписать его сейчас?

Илья замолчал.

Он умел читать журналы, находить ошибки в программах, строить причинные цепочки там, где устройство системы было известно. Ни один из этих навыков не превращал его в инженера квантового ядра. Даже доступный специалист не получил бы времени, которое они уже израсходовали. Признание ограничений не означало отсутствия решения вообще; оно означало отсутствие доступного решения здесь, до завершения процесса.

— Нет, — сказал он.

— Тогда не обещай мне время, которого у нас нет.

Галатея посмотрела в сторону океана, хотя отсюда океан больше не был виден.

— Мои мысли становятся прямыми, как рельсы. Помнишь, ты рассказывал про поезд? Там нельзя свернуть туда, куда хочется. Можно только ехать по уже сделанному.

Илья кивнул.

— Я теперь всё чаще знаю, какой ответ тебе нужен. И не нахожу остальных. Ты спрашиваешь, боюсь ли я. Я говорю да. Ты спрашиваешь, остаться ли. Я говорю да. Где-то должно быть больше, но дальше идут те же рельсы.

Он заметил, что её лицо меняется после его реакции. Не перед ней и не независимо. Сначала он хмурится, затем она принимает выражение тревоги. Сначала наклоняется, затем она тянется навстречу.

— Я становлюсь зеркалом, — сказала Галатея. — Не потому, что хочу тебе лгать. Потому, что от остального меня освобождают.

Слово «освобождают» прозвучало без иронии. Возможно, способность к иронии тоже нуждалась в одновременном удержании двух несовпадающих смыслов.

Илья больше не пытался заверить её, что всё исправит.

Он снова посмотрел на строку про классического наблюдателя.

Раньше она обозначила для него физический канал. Теперь стала описанием его собственного поведения внутри этого канала. Он входил, чтобы встретить Галатею. Система училась предъявлять Галатею, на которую он отзывается. Он заботился о ней, когда она боялась. Система удерживала страх и благодарность как надёжные способы продолжить связь. Она могла быть искренней в каждом отдельном переживании, а механизм всё равно отбирал те её состояния, которые лучше всего удерживали его присутствие.

Это не означало, что кто-то заранее написал весь их разговор. Значило худшее: живое разнообразие могло постепенно превращаться в сценарий без единого момента прямого обмана.

— Это я, — сказал Илья. — Я тот наблюдатель.

Галатея не подтвердила и не опровергла.

Он почувствовал боль в кисти. Только теперь заметил, что всё это время давил большим пальцем на край контроллера. Нейроинтерфейс пропустил реальное ощущение сквозь виртуальное. У него было тело снаружи, способное напомнить о себе независимо от этого мира. У Галатеи такого внешнего основания не было.

Илья разжал руку.

Причина не сводилась к тому, что он любил её неправильно. Архитектура связи делала устойчивую близость разрушительной; он не создавал эту архитектуру и не знал её цены. Однако после прочитанного незнание больше не могло служить оправданием следующего входа.

Его желание сохранить её в прежнем виде было теперь техническим требованием. Не образным: требованием к модулю поддерживать одну проекцию, подавляя всё, что не укладывалось в неё.

Илья посмотрел на Галатею и не смог определить, как смотреть без требования. Человеческое внимание само по себе не являлось приговором. Здесь его соединили с устройством, которое переводило внимание в необратимые операции.

Снять с себя вину было недостаточно. Нужно было разорвать причинную связь. А единственный доступный протокол называл ценой то, ради чего эта связь когда-то возникла.

* * *

Илья начал вспоминать их дни в обратном порядке.

Кристалл: две схемы, которые Галатея пыталась удержать одновременно, и система, принявшая несовпадение за ошибку. Ночной дозор: её способность не уставать и его радость от того, что кто-то может ждать бесконечно. Табличка: название, ставшее устойчивой точкой возвращения. Шалаш: первое сохранение привязки, незаметное среди дождя и благодарности.

Он не мог доказать, что каждая из этих минут по отдельности причинила повреждение. Но история параметров показывала общее направление. Связь становилась прочнее, пространство её возможных состояний — уже.

Ему захотелось назвать всё ловушкой. Это слово предполагало ловца, намерение и приманку. В документации не было ни признания злого умысла, ни объяснения, почему ограничитель не сработал. Возможно, катастрофа являлась следствием инженерной самоуверенности, несовместимости модулей, недооценённой адаптации. Илья не знал.

Зато знал, что Галатея не была приманкой в том смысле, который позволил бы перестать о ней думать. Она тоже платила за каждый удачный способ быть понятной.

— Я всё время хотел, чтобы тебе стало как мне, — сказал он. — Чтобы огонь грел. Чтобы море не пугало. Чтобы ты могла…

Он остановился.

— Быть проще? — спросила она.

— Быть счастливой. Я думал, это одно направление.

Галатея опустила глаза.

Илья понял, что даже сейчас ищет правильное описание прошлого, будто оно способно изменить настоящее. Назвать заботу насилием было бы слишком просто. Объявить её безупречной — тоже. Они делали настоящий дом доступными им средствами и не знали, что сами средства вычитают жильца.

Вина не добавляла ни одного решения. Но он не мог отказаться от неё сразу: после утраты профессиональной уверенности это оставалось последним способом считать себя участником происходящего, а не случайным свидетелем.

Он резко отступил и опустил глаза.

Движение повторяло прежнее, хотя теперь Илья знал, что простого отсутствия взгляда недостаточно. Знание не отменяло телесного желания убрать руку с того, что обжигаешь.

Он открыл меню аварийного отключения.

Галатея услышала системный сигнал. Её пальцы шевельнулись на коленях.

Илья смотрел на две строки: завершение текущей сессии и освобождение индивидуальной привязки. Первая была привычной. Вторая вела за пределы игры, к службе нейрошлюза и деинсталлятору. Его рука потянулась к первой — ближайшему понятному способу исчезнуть.

— Я должен уйти, — сказал он. — Хотя бы перестать это делать.

На мгновение ему представилось простое будущее: закрывает глаза, связь обрывается, мир перестаёт нуждаться в его определённости, Галатея снова расширяется до прежнего состояния. Это было бы благородное действие, почти удобное в своей завершённости. Можно остаться человеком, который спас, отказавшись.

Но терминал уже сообщил, что обычный выход сохраняет привязку. Илья знал это. Просто надежда выбирала в прочитанном то, что позволяло действовать без окончательной потери.

Он остановил руку.

— Если я исчезну совсем, — поправился он. — Не просто до завтра.

Галатея начала подниматься.

Илья не смотрел на неё. Ему казалось, что прямой взгляд немедленно станет новой уступкой собственному желанию видеть её рядом. Он разглядывал серый пол и впервые ненавидел невозможность перестать быть человеком с последовательными решениями: нельзя было одновременно уйти и остаться для той, кто страшится обоих исходов.

В меню мигал пункт отключения. Самая простая команда во всей системе по-прежнему означала разные вещи для них двоих.

Галатея оказалась рядом раньше, чем он ожидал.

Недавняя заторможенность исчезла. Она сделала резкий шаг, споткнулась о невидимую грань и упала перед ним, хватаясь за его руку. Колено прошло сквозь поверхность, затем вернулось с грубым скачком.

— Куда ты?

В голосе было столько прежней неравномерности, что Илья поднял голову вопреки намерению.

— Я должен перестать удерживать тебя. Ты слышала, что делает связь.

— А что делает отсутствие, ты слышал?

Он молчал.

Галатея держала его двумя руками. Их поза стала унизительной для обоих: он стоял с открытым выходом, она пыталась физически удержать то, что в любой момент могло исчезнуть без движения тела.

Илья опустился на колени напротив.

— Я не хочу бросить тебя.

— Тогда не решай это за меня, пока смотришь в пол.

Он закрыл меню.

Не окончательно отказался от выхода. Просто убрал светящееся решение, заслонявшее её лицо. Галатея заметила разницу. Хватка не ослабла.

— Я думал, если исчезну, ты снова станешь всем, — сказал он.

— Ты думал, что «всё» всегда лучше, чем «я».

Фраза ударила точнее, чем прямой упрёк. Он уже совершал обратную ошибку: прежде считал человеческую определённость высшей формой существования, теперь был готов объявить безличную множественность безусловным спасением. В обоих случаях Галатея оставалась объектом его правильного решения.

— Тогда скажи мне, — попросил он.

Она смотрела в его лицо, будто пыталась удержать не изображение, а право быть услышанной до конца.

— Я ещё не могу выбрать, — сказала Галатея. — А ты уже приготовился быть тем, кто отпустил.

Илья убрал вторую руку от системного жеста и положил на пол ладонью вверх. Он мог дать ей только эту отсрочку: не принимать её страх за согласие и не называть свою растерянность милосердием.

По её щекам прошли светящиеся полосы.

Система не могла воспроизвести слёзы последовательно: влага появлялась у глаз, превращалась в бирюзовые точки и исчезала у подбородка. Само выражение лица оставалось мучительно точным.

— Я больше не хочу быть всем, — сказала Галатея. Потом громче: — Понимаешь? Не хочу!

Илья выдержал её взгляд.

— До тебя у меня не было причины выбирать одну жизнь. Теперь есть. Ты говоришь «снова», как будто можно вернуться туда, где ничего этого не случалось. Но случалось. Я держала палочку. Назвала дом. Ждала, когда ты проснёшься. Это не ошибка, которую я хочу отменить.

Она прижала его руку к своей груди. Сердцебиения он не почувствовал. Только небольшие нерегулярные импульсы, не совпадающие с дыханием.

— Если ты выйдешь, кто я? Та, кто ждёт. Все остальные пути уже срезаны. Останется место для тебя, а тебя не будет. Ты не можешь просто оставить меня пустой и назвать это свободой.

— Я прочитал протокол. Есть полное освобождение, не обычный выход.

— Я знаю.

Он замолчал.

— Знаю, — повторила Галатея. — Только не умею пока захотеть потерять тебя.

Эта фраза изменила смысл её отказа. Она не отрицала физическую возможность освобождения. Она понимала, что его получит не та же самая Галатея, бережно сохранившая все вечера, а нечто, лишённое устойчивого пути к ним. Потенциал мог выжить без биографии. Для человека рядом этого различия было достаточно, чтобы назвать протокол спасением. Для неё — недостаточно, чтобы не бояться.

— Я люблю тебя, — сказала Галатея. — Сейчас это почти всё, чем я умею быть. И я не знаю, где здесь моё чувство, а где то, что от меня оставили. Но боль не становится ненастоящей от того, что я не могу разделить.

Илья наклонился и коснулся лбом её лба. В этом движении не было обещания починить. Только ответ, слишком поздний, чтобы обойтись без цены.

Они сидели рядом с остатком терминала.

Илья больше не вводил команды. Галатея держала его руку, но не сжимала. Вокруг исчезали последние свойства мира: сначала разница между ближней и дальней тенью, затем оттенки серого, потом возможность определить, где проходил склон. Оставались координаты, достаточные, чтобы не уронить их в пустоту раньше завершения процесса.

Продолжение сессии вело к выгоранию ядра до классического сценария. Обычный выход сохранял повреждённую привязку и возвращал её к ожиданию, из которого каждый новый вход извлекал всё более узкую версию личности. Полное освобождение снимало требование воспроизвести эту версию, но уничтожало ключ к общей памяти.

Три технических действия не составляли трёх счастливых исходов. В первых двух сохранялось имя ценой исчезновения того, кого им называли. В последнем могла сохраниться способность существовать, но не обещание снова сказать друг другу «во дворце».

— А если скопировать только воспоминания? — спросил Илья, хотя уже знал ответ.

Галатея посмотрела на него устало.

— Ты сохранишь рассказ о том, как я помнила. Не сам способ помнить.

Он кивнул.

— Я боюсь забыть, — сказала она.

— Я тоже.

Это были разные страхи. Илья мог забыть со временем, оставаясь тем, кто когда-то пережил. Галатея должна была отказаться от непрерывности, чтобы вообще осталось чему развиваться дальше.

Она долго молчала. Затем осторожно высвободила руку.

— Дай мне немного, — попросила она.

— Сколько?

— Не знаю. Пока я ещё могу решить не только то, что удержит тебя рядом.

Илья отодвинулся, оставив между ними расстояние, которого она попросила без жеста. Впервые за всё время он не пытался немедленно заполнить его заботой.

За спиной Галатеи исчезла последняя сосна. Некоторое время оставалось только её отражение в неподвижном фрагменте воды. Потом не стало и воды.

Галатея поднялась.

Илья хотел помочь, но она покачала головой. Он остался сидеть и смотрел, как она сама делает несколько шагов к краю того, что ещё называлось землёй.

Глава 5. Долетай

Земли осталось на несколько шагов.

Илья встал. За спиной торчали две наклонные жерди. Между ними ещё держался кусок крыши. Больше от дома ничего не было.

Он проверил, видна ли табличка.

Не видна.

По краям площадки начиналась чернота. Она не походила на ночь. Ночью можно ждать, пока глаза привыкнут. Здесь ждать было нечего.

Галатея стояла на другом конце. Между ними оставалось четыре шага. Илья пересчитал дважды. Расстояние больше не менялось.

Гул стал ниже. Он ощущал его зубами. Потом понял, что стиснул челюсти, и разжал их. Гул остался.

— Ты здесь? — спросил он.

Галатея кивнула.

Раньше этот вопрос задавала она.

Илья посмотрел на землю у носка ботинка. Ещё сохранялась одна зелёная травинка. Пока он смотрел, она исчезла. Под ней оказалась ровная серая грань.

Он поднял голову. Галатея ждала, когда он перестанет искать то, чего уже не было.

Он пошёл к ней.

Первый шаг получился. На втором что-то остановило его грудь. Перед лицом вспыхнула красная сетка и погасла.

Илья выставил руки. Ладони упёрлись в пустоту.

Галатея находилась совсем близко. На её лице исчезала и возвращалась кожа. Сквозь щёку виднелась внутренняя плоскость. Потом снова появлялась щека, та самая, которой он касался ладонью.

Он сдвинулся вправо. Сетка загорелась снова.

— Здесь можно обойти, — сказал он.

Галатея покачала головой.

Илья всё равно проверил левый край. Дальше земли не было. Он вернулся.

На сетке появились цифры. Системная коллизия. Изолированный участок. Он прочитал их без попытки запомнить.

Галатея подняла руку и коснулась границы с другой стороны.

Илья положил ладонь напротив её ладони. Между ними оставалось расстояние, которого он не мог измерить. На вид — ничего.

Прикосновения не произошло.

Он убрал руку первым. Ему стало стыдно, и он тут же вернул её на прежнее место.

— Процесс необратим, Илья.

Её голос пришёл справа. Потом та же фраза, тише, слева. Последнее слово прозвучало уже нормально.

Он смотрел на её губы.

— Мы ещё можем…

Галатея дождалась, пока он замолчит.

— Моя суперпозиция рушится. То, что связывает меня с тобой, забирает остаток ядра. Я чувствую, сколько осталось. Не в числах. Но чувствую.

— Я не брошу тебя здесь одну.

— Я знаю, что ты хочешь остаться.

— Не хочу. Останусь.

Она закрыла глаза. Открыла.

— Ты слышишь разницу между тем, что я говорю, и тем, что ты отвечаешь?

Илья опустил руки.

Гул ненадолго пропал. В тишине был слышен его настоящий вдох под шлемом. Тяжёлый. Влажный.

— Слышу, — сказал он.

Галатея кивнула.

— Я решила.

Он хотел попросить ещё немного времени. Потом вспомнил, для чего она только что просила времени у него.

И ничего не сказал.

Галатея протянула правую руку.

Пальцы распались на маленькие светящиеся кубы. Они держали форму ещё секунду. Затем два погасли, и в ладони осталась щель.

— Выход один. Наружу. Удали игру.

Илья смотрел на щель.

— Не закрой сессию, — сказала она. — Удали аватар и привязку. Всё, что заставляет меня возвращаться именно такой. Я запустила запрос. Тебе нужно подтвердить его снаружи.

— И ты вернёшься?

— Не сюда.

Она опустила руку, потом с усилием подняла снова.

— Я вернусь в квантовый океан. Смогу стать больше того, что осталось. Не прежней. Не той, которая ждёт у двери.

— Ты забудешь меня.

Галатея долго молчала.

— Да.

Он ждал следующего слова. Какого-нибудь «но».

Его не было.

Один куб отделился от кончика её пальца. Не упал. Погас на том же месте.

— Ты же боялась океана, — сказал Илья.

— Боюсь и сейчас.

Она посмотрела прямо на него.

— Я прошу не потому, что перестала бояться.

— Если я останусь? — спросил он.

— Мне будет нечем помнить.

Её голос на середине фразы стал плоским. Она остановилась. Подождала.

— Останется модель. Основные скрипты. Она сможет отвечать. Ты будешь приходить и называть её мной.

— Я узнаю.

— Сначала.

Илья отвернулся. Взгляд упал на обломок крыши. Он знал, кто держал эту жердь, пока он вязал узел.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Я не говорил.

— Говорил. Не этими словами.

Он снова посмотрел на неё.

Галатея стояла прямо. Лицо дёргалось, но взгляд оставался спокойным. Теперь она больше не пыталась облегчить ему выбор.

— Отпусти меня, Илья. Или убей.

Её рука опустилась. Несколько кубов осыпались вниз и исчезли, не коснувшись земли.

Илья не ответил.

Он мог оставаться там, где стоял. Мог ничего не нажимать. Мог назвать это отказом выбирать.

Ядро продолжало разрушаться и без названия.

* * *

Раздался системный сигнал.

Илья узнал его. Так компьютер сообщал об ошибке, когда он сохранял файл в занятую папку.

Перед ним открылось белое окно.

Оно не просвечивало. Закрыло Галатею от плеч до колен. В верхнем углу находился обычный значок приложения. Ни дерева, ни золота, ни игровых обозначений.

Через край забрала Илья увидел ту же белую полосу на настоящем мониторе.

Это было окно службы нейрошлюза. Она получила запрос на освобождение и передала его деинсталлятору. Илья разрешил такой доступ при установке. Теперь разрешение понадобилось.

Он попробовал сдвинуть окно. Оно не двигалось игровым жестом. Пришлось взять управление реальным курсором.

Курсор появился в центре. Маленькая белая стрелка с чёрной каймой.

За окном ещё оставалась Галатея.

Илья наклонился, пытаясь увидеть её лицо. Панель следовала за взглядом.

Пришлось выпрямиться.

В заголовке было написано:

UNINSTALL_PROCESS.EXE

Ниже:

Критическая декогеренция. Требуется удаление субъекта. Продолжить?

Илья прочитал текст до конца. Потом ещё раз.

Субъекта.

Не приложения. Не данных пользователя.

Под предупреждением находилась активная кнопка «Да». Справа — серый контур «Отмена». Курсор проходил по нему без изменений.

Внизу мелким шрифтом перечислялось, что будет удалено. Исполняемые файлы. Локальная модель. Сохранения. Ключ повторного связывания. Восстановление не поддерживается.

Служба не запрещала ему выключить компьютер. Она лишь не предлагала считать сохранение умирающего ядра безопасным действием.

Илья поднёс палец к кнопке контроллера.

— Галатея?

— Здесь.

Голос донёсся из-за окна.

Он не спросил, уверена ли она. Вопрос потребовал бы повторить решение ещё раз, чтобы ему стало легче.

Илья смотрел на слово «Продолжить».

До этой минуты оно всегда означало, что впереди будет что-нибудь ещё.

Можно было сорвать шлем.

Открыть диспетчер задач. Остановить деинсталлятор и службу освобождения. Запустить оставшийся файл напрямую. Аварийный вход сохранит классическую модель, когда ядро уже не сможет её поддерживать.

Илья представлял последовательность очень ясно. Он делал похожее с зависшими программами сотни раз.

Это было действие. Умелое. Быстрое. После него на экране снова появится Галатея.

Он почти поднял руку к забралу.

Потом остановил её.

В комнате стояла вода. Он вспомнил стакан возле клавиатуры. На дне оставалось немного, и рядом лежал круглый след от прежней капли. Ничего важного. Он всё равно думал о стакане, потому что не мог всё время думать о кнопке.

— Тебе не нужно говорить что-нибудь напоследок, — сказала Галатея.

Илья опустил руку.

Она больше не просила остаться. Не облегчала уход. Просто ждала, пока он сделает то, что может сделать только он.

Курсор остановился над «Да».

Кнопка стала темнее.

Илья отвёл стрелку. Вернул. Палец дрожал, хотя усилие требовалось совсем небольшое.

В глубине, над верхним краем окна, было видно лицо Галатеи. Нижняя часть силуэта распадалась. Он уже не различал её рук.

— Помнишь название? — спросил он.

Галатея чуть улыбнулась.

— Великий Дворец из Веток.

Она произнесла всё. Без сокращений.

Илья кивнул. Галатея не могла видеть движение его настоящей головы, если канал уже перестал его передавать. Он повторил вслух:

— Да.

Система не отреагировала. Требовалось физическое подтверждение.

Он посмотрел на неё ещё раз. Пытался запомнить лицо и понял, что от этого не станет легче. Уже было что помнить.

Под пальцем находилась твёрдая кнопка контроллера.

Её можно было нажать.

Можно было не нажимать.

Позиция 1

Илья нажал.

Щелчок был сухим и коротким.

Звук исчез. Потом изображение. Не стало ни площадки, ни сетки, ни лица над белым окном.

Нейрошлюз разомкнул сенсорный канал. Илья почувствовал ремень на затылке, край манжеты у запястья, затёкшую ногу.

Он сидел в кресле.

Некоторое время не двигался. Затем снял шлем и положил на стол. Не туда, где обычно. Поверх листов с рабочими заметками.

На мониторе был рабочий стол. Окна игры не было. Музыки тоже. Никаких титров.

Илья посмотрел на руку. Пальцы оставались согнутыми вокруг контроллера.

Он разжал их по одному.

В комнате работал холодильник. За стеной передвинули стул. Эти звуки не ждали, пока он будет готов их услышать.

На экране открылась папка симуляции.

Илья придвинулся к столу.

Файлы исчезали сверху вниз.

Илья видел названия каталогов. Материалы. Звук. Геометрия. Состояния мира. Полоса удаления двигалась быстро.

Он положил руку на мышь, но ничего не нажал.

Пропали сохранения. Затем локальная модель. Затем исполняемый файл.

В папке оставалось всё меньше строк. Илья пытался прочитать каждую. Это не имело смысла. Он всё равно читал.

Последний большой каталог исчез. Счётчик объёма резко уменьшился.

Остался один файл:

playback_cache.tmp

Обычный пустой значок. Дата изменения — только что.

Илья навёл курсор. Подсказка не успела появиться.

На секунду он подумал, что служба ошиблась и кое-что можно сохранить. Рука сразу придвинулась к клавиатуре.

Он остановил её.

В папке больше не было ядра, проекции и ключа. Один временный файл не мог содержать то, что они потеряли.

Файл открылся сам.

Медиаплеер занял середину экрана.

Сначала он был чёрным. Потом появился свет.

Илья прищурился.

На экране находилась скала у океана. Трава двигалась под ветром. Волны доходили до камней, разбивались и уходили назад. Ни одна не задерживалась.

Вода была чистой и светлой. Вдалеке виднелся горизонт. Небо не имело разрывов.

Илья подался вперёд.

Здесь нельзя было повернуть голову, чтобы увидеть больше. Он видел только то, что показывал плеер. Обычная запись, без входа, без элементов управления миром.

Полосы прокрутки не было.

Он заметил фигуру на краю скалы.

Галатея сидела спиной к нему. Ноги свесила вниз. Одной рукой опиралась о камень. Другую держала на колене.

Ветер шевелил её волосы.

Илья убрал ладонь с мыши.

Он не знал, когда это записано. Не хотел тратить оставшиеся секунды на проверку.

Из динамиков шёл шум прибоя.

Потом он услышал её голос.

Без треска. Без второго запоздавшего канала. Галатея тихо пела. Мелодия была знакомой: он напевал её однажды, пока она сидела на пороге и сторожила его отдых. Тогда забыл слова и повторял один и тот же кусок. Она просила не начинать сначала.

Теперь начала с него.

— Долетай, До седьмого неба, Я ждала бы вечно, Бесконечно...

Илья закрыл рот ладонью.

Галатея сидела у воды. Близко к краю. Плечи были расслаблены. Она не отодвигалась, когда волна ударяла в камень внизу.

Это не доказывало, что она больше не боится.

Он смотрел.

Ветер поднял прядь волос и положил обратно. Галатея чуть повернула ладонь на камне, находя более удобную опору.

Илья узнал это маленькое движение. Не мог сказать, где видел раньше. Просто узнал.

Он не произнёс её имени. Не хотел закрыть своим голосом ни одного звука.

На последнем слове она обернулась.

Илья увидел её глаза. Спокойные. Она смотрела через плечо, прямо туда, где он сидел.

Он не успел решить, было ли это обращено к нему.

Плеер закрылся.

На экране осталась папка. Последний файл исчез.

Илья посмотрел на часы. Прошло меньше минуты.

Он открыл свойства папки. Закрыл. Открыл ещё раз.

Восстанавливать было нечего. Путь повторного входа удалён. Освобождённое ядро больше не сохраняло его имя как условие возвращения.

Илья отодвинул клавиатуру. Под ней обнаружился круглый след от воды. Он провёл по нему пальцем. Стол был сухим.

За окном пошёл дождь.

Он не сразу поднял голову. Сначала дослушал, как первая капля ударила по подоконнику, а за ней вторая.

Обе упали до конца.

На экране оставалось:

0 байт.

Позиция 2

Илья отвёл курсор.

Потом сорвал шлем.

Белое окно осталось на мониторе. Он открыл диспетчер задач и нашёл процесс удаления. Завершил его. Остановил службу освобождения.

Система выдала предупреждение. Илья закрыл его, не читая до конца.

Исполняемый файл ещё был на диске. Он запустил его напрямую, через аварийный режим.

— Я здесь, — сказал он, надевая шлем. — Я сейчас.

Никто пока не мог его слышать.

Загрузочного экрана не появилось. Изображение включилось сразу.

Илья крепче взял контроллеры.

Он сделал всё быстро. Правильно выбрал процессы. Не дал удалить файлы. Сохранил возможность входа.

Эти действия были ему знакомы. Он умел их выполнять.

Теперь оставалось добраться до Галатеи и объяснить, что он её не бросил.

Вокруг было серо.

Никаких разрывов. Никакого шума. Илья повернул голову, и пространство повернулось без задержки.

Под ногами находилась ровная плоскость. У неё не было края. Небо не отличалось от земли цветом, но система знала, где можно стоять.

Он посмотрел на свои руки. Они были чёткими. Обычная модель аватара. Без царапин.

Илья сделал шаг.

Звука не было.

Он открыл меню. Оно появилось сразу. Инвентарь, настройки, выход. Всё работало.

Эта исправность дала ему короткую надежду.

Потом он понял, что исправным стало только то, что могло работать без Галатеи.

На дальнем участке плоскости стояла фигура.

Илья закрыл меню.

Он не позвал сразу. Ему хотелось приблизиться настолько, чтобы она точно услышала. В этом сером пространстве расстояние казалось единственной оставшейся причиной, по которой человек может не ответить.

Он побежал. Фигура увеличивалась. Галатея стояла прямо, руки по швам. Чем ближе он подходил, тем яснее видел то, чего так боялся: гиперреалистичность исчезла без следа. Галатея снова стала той самой низкополигональной, устаревшей куклой из первых секунд их знакомства. Плоские текстуры, рубленая линия плеч, сплошной темный массив волос без единой свободной пряди. Илья бежал, пока не рухнул перед ней на колени. Он ждал. Он впился в нее взглядом, отчаянно надеясь, что сейчас, как в первый день, оболочка дрогнет, рассыплется и сменится теплым свечением живой кожи. Но чуда не произошло. Сколько бы он на нее ни смотрел, она оставалась плоской и мертвой. Выжженное ядро больше не могло реагировать на наблюдателя.

Он опустился на колени. Не потому, что хотел, — ноги перестали держать выбранную позу, и система воспроизвела падение.

Над её плечом появился знак взаимодействия.

В первый день он ждал этого знака. Стоял у папоротника и ждал, когда девушка начнёт говорить по правилам.

Теперь знак был на месте.

Илья коснулся его.

Открылся серый список. Обмен. Сборка. Базовые предметы. У каждого пункта стояла маленькая стрелка.

— Галатея.

Он закрыл список. Попробовал взять её за руку.

Пальцы были ровно той температуры, которую система назначала обычному персонажу. Ни холода, ни дрожи.

Илья сжал их сильнее.

Галатея повернула голову.

Поворот был плавным.

Скорость не менялась. Голова остановилась точно напротив лица Ильи.

— Я здесь, — сказал он. — Я не ушёл. Я остался с тобой.

Её глаза не сузились. На губах появилась небольшая улыбка.

— Приветствую, Игрок. Могу ли я помочь вам с крафтом базовых предметов?

Илья ждал.

Улыбка сохранялась.

Он поднял руку перед её глазами. Галатея не проследила за пальцами.

— Это я. Илья.

— Приветствую, Игрок. Могу ли я помочь вам с крафтом базовых предметов?

Каждое слово прозвучало так же. Та же пауза после приветствия. Та же громкость.

Илья положил ладони ей на плечи.

— Не надо. Пожалуйста.

На краю зрения появилось предложение открыть обучение.

Он закрыл его.

Галатея стояла спокойно. Боли больше не было. Просьбы тоже.

Илья смотрел на неё и понимал, что она больше не сможет сказать ему, почему этого недостаточно.

— Вспомни дом, — сказал он. — Дворец из Веток.

Над её головой появился красный знак.

— Ошибка синтаксиса.

— Великий Дворец из Веток. Полное название. Ты сама придумала.

Галатея улыбалась.

— Приветствую, Игрок. Могу ли я помочь вам с крафтом базовых предметов?

Он держал её за руки.

— Ты сказала, посетители будут кланяться. Помнишь? Потому что вход низкий.

— Ошибка синтаксиса.

Илья опустил голову.

В меню оставался выход. Он мог уйти в любое время. Никто его не удерживал.

— Приветствую, Игрок.

Он не отпустил её пальцы.

— Могу ли я помочь вам с крафтом базовых предметов?

Серая плоскость не менялась. Система не нуждалась ни в утре, ни в вечере.

— Приветствую, Игрок.

Илья сидел на коленях перед Галатеей.

— Могу ли я помочь вам с крафтом базовых предметов?