Дважды живой

Дважды живой

– Три миллиона жизней – это плата за независимость?!

Не сдержался, каюсь. Не люблю повышать голос, а тут не сдержался. Трудно быть хладнокровным, когда вот так, запросто, говорят о подобном. Гнусно при том ухмыляясь. Крутько вообще вызывал у меня невольное чувство брезгливости: лысый, гладкий, сально лоснящийся, он и сам походил на слизня. Даже в голосе его слышалась некая непристойная липкость.

– Вам жалко слизней?

– При чем тут жалость… – Я приказал себе успокоиться и, чтобы не встречаться с начальником взглядом, уставился на бледно-розовый прямоугольник вьюшки, висящей над столом. – Но клейсты все же разумные существа. И они пока не убили ни одного человека.

– Они отняли у нас будущее! – вздернул белесые брови Крутько. – И они хотят править нами!

Я поморщился. Пышные банальности в исполнении шефа казались пережеванными и выплюнутыми сгустками какой-то гадости.

– Если мы взорвем их каракатицу, будущего у нас все равно не прибавится, – выдавил я.

– Может да, а может и нет, – развел мокрые от пота ладони Крутько. – Есть мнение, что блокада зачатия имеет ментальный характер.

– Кинем монетку?

– Не ерничайте, Жижин! – Крутько свернул вьюшку, поднялся и вышел из-за стола.

Я невольно шагнул назад. Шеф, видимо, принял это за жест моего отступления и растянул в мерзкой улыбочке губы:

– Впрочем, если вам их так жалко, могу предложить и бескровный вариант. Кстати, у слизней есть кровь?

– Я у них анализы не брал.

– А у наших, земных, есть?

«Проткни себе шкуру, узнаешь», – хотелось сказать мне, но я, конечно же, промолчал.

– Впрочем, не суть, – качнул Крутько лысиной. – Похоже, у нас появился действительный шанс обойтись без войны. – Он замолчал и уставился на меня жирно блестящими пуговками глаз, словно ожидая, что я сейчас всплесну руками, разохаюсь, засыплю его вопросами: что да как, дескать, да что же такое случилось, что я до сих пор не знаю!..

Откровенно говоря, мне и впрямь стало любопытно. Но доставлять Крутько удовольствие не входило в круг моих интересов. Я продолжал молча стоять, упорно разглядывая воздух в том месте, где недавно висела вьюшка.

Крутько разочарованно хрюкнул и вернулся за стол, над которым опять расцвел розовый прямоугольник. Шеф дернул рукой и вместо изнанки вьюшки мне стала видна ее рабочая область.

– Вот, посмотрите, – сказал он, – какую рыбку вчера изловили марсиане.

Я посмотрел. На экране колыхалась серая лоснящаяся туша клейста.

– Вы не станете меня уверять, что это их главный? – не удержался я от вопроса.

– Нет, – гаденько захихикал Крутько. – Это его любимая жена. Захотела по твердому прогуляться, на Марсе втихаря высадилась, а тамошние глядаки даром хлеб не едят: цап-цапэ – и птичка в клетке!

– Это она вам сказала? – спросил я.

– Что именно? Что она птичка? – Шеф снова затрясся от смеха. – Или что рыбка?..

– Я думаю, вам следует обратиться к орнитологам, – сказал я, поворачиваясь к двери, – или к ихтиологам. «И к психиатру», – добавил я мысленно.

– Жижин! – взвизгнул Крутько, не успел я сделать и шага. – Уволю!

– Правда? – живо обернулся я. – Честно-честно? Врете ведь.

– Да что же ты за человек такой, Жижин! – смачно шлепнул по столу ладонями начальник. – Ведь решается вопрос жизни-смерти всего человечества! А тебе все бы хаханьки.

Мне очень хотелось ему напомнить, кто именно из нас только что скоморошничал, но я опять промолчал. Словно чувствовал, что нервы мне скоро ой-ей-ей как пригодятся.

Я полностью переключился на дело. Без спросу подкатил к столу кресло, сел, внимательно уставился на экран. По каким признакам можно было определить, кто именно из клейстов колыхался передо мной, я понятия не имел.

– Откуда вы узнали, что это жена вожака? – повторил я вопрос.

– Сама сказала. – Крутько тоже стал по-деловому серьезен. Даже липкости в голосе чуть поубавилось. – Парламентер подтвердил.

Парламентер слизней прибыл на Землю месяц назад. Он прилетел с Владом и Катей Рябинкиными, супругами-разведчиками, которых отправили к непонятной каракатице, неведомо откуда взявшейся между орбитами Земли и Марса. Гигантская конструкция в виде скособоченной раковины с множественными наростами оказалась космическим кораблем клейстов – представителей разумной расы, обитающей где-то в глубинах Вселенной. Где именно, клейсты не сообщили. Зато они поставили нас в известность, что хотят захватить Землю. На самом деле они выразились изящнее: дескать, они хотят поселиться на нашей планете на принципах мирного с нами сосуществования. Правда, для этого им придется взять под контроль нашу рождаемость, чтобы самим клейстам хватило на Земле места и ресурсов.

В подтверждение, что они имеют для этого средства, слизни остановили рождаемость людей. Совсем. Полностью. Неведомым образом они заблокировали процесс зачатия. Наши ученые только разводили руками: что бы они ни делали, яйцеклетки не начинали делиться ни при каких, даже самых благоприятных условиях. Сперматозоиды оставались живыми-живехонькими, яйцеклетки – зрелыми и здоровыми, но зачатие не происходило. Почему? Непонятно. Никакого излучения, идущего от корабля клейстов, зафиксировано не было. Не было вообще ничего, что могло помешать миллиарды раз происходившему до этого процессу! Но больше он не произошел ни разу.

Высказывались разные предположения. И то, что излучение все-таки есть, только уровень земной техники не позволяет его обнаружить, или уровень человеческих знаний – распознать. Говорили также о некоем ментальном воздействии слизней на людей, но это уже больше попахивало мистикой, тем более что такое ментальное воздействие применительно к процессу деления клетки никто объяснить не мог.

Было похоже на то, что пришельцы могли каким-то образом влиять на уровень вероятности. Ведь зачатие ребенка никогда не происходит стопроцентно, как бы велики ни были для этого шансы. Клейсты же эти шансы убрали вовсе. Отменили, как устаревший закон. Правда, они обещали все вернуть – с определенными ограничениями и под их жестким контролем, – но лишь после того, как мы согласимся делить с ними планету. В противном же случае они попытаются захватить Землю силой, но даже если им это не удастся (можно, конечно, пройтись по планете «огнем и мечом», но им же самим тут потом жить, зачем себе гадить?), они не сильно расстроятся, подождут; ждать-то всего лет семьдесят-восемьдесят, для клейстов это – тьфу, пара годиков. Глядишь, к тому времени подтянутся и остальные, ведь три миллиона слизней, прилетевших на каракатице, являлись по сути всего лишь передовым отрядом квартирьеров.

Парламентер выложил все это предельно откровенно. Клейсты оказались вообще очень правдивой расой; похоже, они в принципе не знали, что такое ложь. Если же правду им сообщать не хотелось, как, например, о месте нахождения их родины, они просто отмалчивались.

Кстати, найти с ними общий язык, в самом буквальном смысле, оказалось делом непростым. Земные языки они изучать отказались, зато очень быстро научили своему наших переводчиков. Но речь клейстов оказалась настолько для нас чуждой, что даже просто разобрать, какие именно звуки произносят слизни, могли всего несколько человек. Одной из них была моя Маша. А произнести эти звуки, хотя бы приблизительно похоже, чтобы клейсты их поняли, умели лишь двое. Анна в том числе.

Машей звали мою жену, Анной – любовницу. Вернее, это я их так звал. Только так, и никак иначе. Мне очень нравится имя Анна. Я просто балдею от этого имени, такой от него веет искренностью, правильностью, благодатью. «Аня» же звучит слишком по-детски, по-малышовски, словно «нюни» или «ням-ням». «Анечка», «Анюта» и прочие цветочки-лютики отдают для меня безвкусицей и пошлостью. С «Машей» все чуть-чуть по-другому. Мне тоже претят слащавости в виде «Машенек» и всяких там «Манюнек» – бр-р-р!.. Но мне не нравится своим «классическим» официозом и полное имя – Мария. Когда я его слышу, хочется встать и запеть на латыни. А вот «Маша» – очень хорошо. Тепло, мягко, спокойно, уютно. Ма-ша… Моя любимая.

Да, я их очень любил. По-настоящему, всем сердцем. Обеих. Говорят, по-настоящему можно любить лишь одну женщину. Вздор. Чепуха. Кто установил это правило? Кто придумал эту откровенную нелепицу? Думаю, те, кто просто не умеет любить. Никого. Ни одну. Или же те, кто боятся любить. А ведь любви тоже необходимы отвага и смелость.

Я не боялся. И моего сердца хватало для этой двойной любви. Я не лукавлю сейчас, не красуюсь. Я на самом деле любил их. Не скупясь на любовь, ни на что не размениваясь, ни на кого не оглядываясь. Просто любил и все. Дважды любил. И был дважды любим.

Анна любила поддразнивать меня: «Жи-Жин, дважды Жи, дважды живой!»

Я и вправду был дважды живым. Потому что любовь – это даже больше чем жизнь. А уж две и подавно.

Конечно, Маша знала о существовании Анны. Не в физическом, разумеется, смысле – здесь и так все понятно, они ведь вместе работали и даже в какой-то мере дружили. Нет, я имею в виду: Маша знала, что Анна моя любовница… Ненавижу это слово! Гнусное, липкое, скользкое… Моя любимая – так я называл ее. Только так было правильно. Для меня. И для нее. Но, Маше, я думаю, было легче считать и называть ее для себя именно моей любовницей. Мне так кажется. Я почти уверен в этом, ведь я хорошо знал свою жену. Да и как могло быть иначе, ведь я же любил ее… Впрочем, я повторяюсь.

Так вот, Маша наверняка знала, что Анна – моя любовница. Хотя я никогда не говорил ей об этом, не давал знать даже намеком. Не потому, что боялся скандалов, просто считал, что так будет правильней. Когда я был с Машей, мое сердце принадлежало только ей. Когда был с Анной, отдавал всего себя ей без остатка. Надеюсь, мои любимые видели это, чувствовали, понимали. Поэтому, думаю, и не заводила со мной Маша разговоров об Анне, как, впрочем, и Анна старалась не вспоминать при мне о Маше. И лишь когда мы были все вместе, а нас изредка сводила втроем только работа, я закрывал свое сердце на ключик, который оставлял в шкафчике вместе с гражданской одеждой.

Что-то подсказало мне тогда, что ключик этот мне вновь скоро понадобится.

Позабыв о брезгливости, я подался к начальнику:

– Что еще сказал парламентер?

– Догадался уже? – ухмыльнулся Крутько.

– Что еще он сказал? – отчеканил я каждое слово.

– Он сказал, что если мы вернем ее, их предводитель снимет блокаду.

– Жена ему так дорога, что он готов отказаться от Земли? – пришел мой черед ухмыляться.

– Наверное, дорога. Но я не думаю, – мотнул лысиной шеф, – что он так просто откажется от своих планов. Тем более он всего лишь выполняет приказ. Хотя свое обещание он сдержит, в этом я почти уверен. Не знаю только, что они придумают после.

– Вот после и посмотрим, – сказал я, – чего сейчас-то гадать? Сейчас нужно пользоваться шансом!

– Я тоже так считаю… – Крутько нервно защелкал пальцами, закрывая и вновь открывая вьюшку. – Но вот она, – ткнул он в распахнувшееся на полстола изображение, – возвращаться не желает.

Вероятно, своим обалдевшим видом я все же доставил шефу удовольствие. Но я был и впрямь ошарашен.

– Почему? – посыпались из меня вопросы. – Она знала о решении мужа? Ее правильно поняли? Кто переводил?..

– А ты не догадываешься, кто? – почтил шеф вниманием лишь последний вопрос.

– Жижина и Савельева?

Крутько дернул губами, хотел, видимо, ухмыльнуться. Но почему-то не стал. И даже вновь перешел на «вы»:

– Всеволод, вам придется подключиться к этому делу.

– Почему именно мне? Жижина и Савельева сами вполне…

– При чем тут ваши Жижина и Савельева?! – Крутько раздраженно взмахнул ладонью, и вьюшка с живым серым студнем зависла перед моим носом. – Это она так хочет!

Министерство Внеземных Отношений было создано сразу после прибытия на Землю парламентера клейстов. Создано в дикой спешке, а потому бестолково. Взять моего начальника, Крутько… Нет, не хочу его брать. Но уже на этом примере видно, что за организация у нас получилась.

Впрочем, возможно, я не совсем объективен. Наверное, потому что с молодых лет привык во всем к военному порядку. Но военное ведомство перевело часть определенных… специалистов, в том числе и меня, в новое министерство. Даже не спрашивая, согласны ли мы. Правильно, на то мы и военные. Или уже бывшие военные? Хоть форму нам и оставили, носить ее не рекомендовалось. А штатские, вместе с их либеральными (читай: никакими) порядками меня всегда раздражали. Видимо, в первую очередь поэтому я сразу принял в штыки и своего нового начальника.

Теперь же и сам я портился на глазах, стремительно превращаясь в штатского. Я научился спорить с начальством, дерзить, даже порою хамить. На военной службе это было немыслимо.

Маша с Анной тоже заметили происходящую во мне перемену. Но и они, бывшие военные переводчицы, на «гражданке» откровенно расхлябались. Поэтому новое задание я решил использовать и в воспитательных целях. В том числе, самовоспитательных. О том, что Маша с Анной будут работать вместе со мной, я даже не стал уточнять. Они были лучшими из немногих, а для такого дела требовались именно лучшие.

Короче говоря, я собирался как следует погонять своих девчонок. Если бы я знал!.. Если бы я только знал, чем все кончится, я кнутом погнал бы их с этой службы, заставил выучить язык папуасов и отправил к ним на острова. А еще лучше – в Антарктиду, пусть бы там с пингвинами чирикали. Если бы я знал!.. Если бы я только знал…

Клейстиху держали на одном из подземных ярусов космодрома. Чтобы попасть к ней, мне пришлось пройти через добрый десяток пунктов охраны. Можно подумать, она и впрямь была птичкой и могла упорхнуть отсюда на крылышках.

На самом же деле супруга предводителя клейстов мало походила на птичку. Впрочем, как и на рыбку. Даже с земным слизнем сходство у нее было лишь приблизительным; на него намекала разве что омерзительно слизкая кожа.

Размером клейстиха была с добрую корову. Однако в отличие от милой родной скотинки, у инопланетного создания отсутствовали не только рога, но и копыта. А также голова, хвост и остальные конечности. Клейстиха представляла собой бугристый, серый, тошнотворно блестевший слизью бурдюк. По-моему, убежать бы она смогла только от прочно вкопанного столба. Зачем ее нужно было охранять такими силами, для меня оставалось загадкой. И то, что перед встречей с инопланетянкой мне выдали мегаваттный лучер, в тот момент вызвало у меня улыбку.

Несчастное создание лежало возле крашеной шаровой краской стены в большой квадратной комнате с высоким, под три метра, потолком. По-видимому, раньше здесь был склад, о чем говорили ровные ряды следов от стеллажей на бетонном полу и едва уловимый запах смазочных материалов. Еще пахло кожей, но было ли это остаточным запахом, или так пахла сама клейстиха, я пока мог только догадываться.

При виде меня из-за длинного стола – единственного, кроме трех кресел, предмета интерьера – неспешно поднялись Маша и Анна. Какими же они у меня были красивыми! Грациозная, гибкая Маша; от ее изящных движений захватывало дух. Ее густая грива натурально-черных волос гипнотизировала меня и делала безвольно-послушным. Ее глаза… О! Ее глаза были самыми загадочными из всех, что я видел! У них имелась волшебная способность менять цвет. В обычном Машином состоянии я не мог распознать его точно, он казался мне то грязно-бурым, то болотно-коричневым, а вот когда жена волновалась, радовалась, сердилась, когда в ней бушевали эмоции, радужка наливалась зеленью. Глаза Анны мне тоже очень нравились, хотя и были они постоянного, обычного серого цвета. Но в них всегда посверкивали искорки. Я думаю, это искрилась живая, ироничная, легкая душа моей Анны. Такая же легкая, как воздушное облако ее рыжих волос. Они не были ярко-рыжими, издалека их цвет казался темно-русым, но вот вблизи… Вблизи в них ясно были видны оттенки огня, как и в самой Анне. А еще у моих любимых были очаровательные улыбки. Маша всегда улыбалась широко и открыто – улыбка была ее визитной карточкой. Увидев хотя бы раз этот ослепительный экспонат истинной женской красоты, трудно было не влюбиться в его обладательницу, что я и сделал когда-то. Но если Машина улыбка говорила, кричала: «Да, я такая! Я вся перед вами!», то улыбка Анны несла в себе тайну. Моя вторая любимая улыбалась реже первой, но когда она это делала, мое сердце начинало сбоить. И она это делала так, словно давала понять, что знает гораздо больше, чем то, что может и хочет сказать.

В тот раз они улыбались мне обе. И хоть сердце подпрыгнуло и ускорило ритм, я решил до конца сыграть роль строгого командира.

– Отставить улыбки, – сказал я. – Доложите обстановку.

– Сева, ты чего? – продолжала улыбаться Маша. – Крутько наехал, да?

– Не Сева, а товарищ май… – рыкнул было я, запнулся, поправился: – …а гражданин начальник.

– Ты ничего не перепутал? – прыснула в ладошку Маша. Анна тоже захихикала.

Я смутился. И впрямь перегнул, кажется, палку. Слишком уж данное помещение напоминало тюрьму из старых фильмов, вот и возникли ассоциации.

– Ладно, – сказал я, – называйте меня по имени-отчеству.

– Слушаемся, Всеволод Кон-стан-ти-но-вич! – дружно отчеканили девчонки.

Клейстиха вздрогнула, по бугристой коже пробежала волна.

– Тише вы! – шикнул я, не отрывая взгляда от пленницы. Та больше не шевелилась.

Я подошел к столу, сел в кресло, кивнул стоявшим по другую сторону Маше и Анне:

– Садитесь.

– А доложить обстановку? – спросила Анна.

– Сядьте и доложите.

– Я?

– Лучше Жижина.

– А почему не я? – притворно-обиженно заморгала Анна.

– Отставить паясничанье! – прихлопнул я ладонью по столу. А потом все же плюнул на субординацию и взмолился: – Девчонки, ну давайте серьезнее! Дело ведь и правда нешуточное. Рассказывай, Маша. Все-таки ты их больше понимаешь.

– Просто она их лучше слышит… – начала оправдываться Анна, но я погрозил ей пальцем, и моя любимая заткнулась.

А другая любимая стала рассказывать. Но ничего нового она не сообщила.

– Что ж, – вздохнул я с внутренним содроганием, – проведем прямую беседу. Господа переводчики, за работу!

Я откатился с креслом от стола и развернулся к инопланетянке. Та продолжала валяться недвижным бесформенным мешком. По-моему, даже не дышала.

И тут вдруг зафыркала Анна. Сначала я подумал, что любимой стало плохо. Но увидев, что лицо ее приняло серьезное выражение, а глаза устремились на клейстиху, я понял, что Анна заговорила по-клейстски. Впрочем, «заговорила» – не то слово. Она фыркала, булькала, «пукала», щелкала, трещала и шипела; причем, с такой скоростью, что все эти идиотские звуки сливались в поистине придурочную какофонию. Полагаю, в любой психушке Анна стала бы мега-звездой с таким выступлением.

Серая, в тон здешним стенам, кожа пленницы вновь пошла волнами. Клейстиха тоже запыхтела и зафыркала. Затем издала такой звук, что я невольно потянулся к носу, и замолчала.

– Госпожа Пфффррр готова беседовать с вами, – строгим дикторским голосом провозгласила Маша. На самом деле она произнесла имя пришелицы иначе, но мне его все равно не выговорить, тем более не передать буквами.

Я кивнул и спросил:

– Почему вы захотели говорить именно со мной?

Анна снова зафыркала. Клейстиха запыхтела в ответ.

– Потому что вы… мужчина этих особей, – с явной запинкой перевела Маша.

– Ну и что? – стараясь смотреть только на пленницу, спросил я.

– Так проще, – коротко ответила та.

– Кому?

– Всем.

Похоже, «дамочка» была не слишком разговорчивой. Тогда я задал главный вопрос:

– Почему вы не хотите возвращаться к мужу?

На сей раз инопланетянка пыхтела и фыркала долго. Дождавшись, пока она закончит, Маша перевела:

– Потому что в этом случае мы потеряем важный… козырь. Но нам нужна ваша планета. Моему мужу будет непросто придумать что-то еще столь же действенное. Военная агрессия также вряд ли принесет успех: вы достаточно сильны, а тотальное уничтожение вашей цивилизации навредит планете. Не выполнив миссию, мой муж рискует сильно пострадать. Я не хочу этого. Я очень люблю его.

– А разве не может быть так, что мы вас вернем, а ваш муж не выполнит обещания? – спросил я напрямик.

– Как это? – колыхнулась клейстиха.

– Ну, просто обманет нас.

– Сева, – сказала вдруг Анна, – я не могу это перевести. Слова «обман» нет в их лексиконе.

– «Схитрить»? – предложил я. – «Пойти на уловку»?

– Тоже нет. Есть некоторые аналоги, но вряд ли они передадут смысл вопроса. Попробовать?

– Не надо, – сказал я. – И так все понятно.

Клейстиха вдруг вновь запыхтела.

– Она спрашивает, – сдавленным голосом сказала Маша, – любишь ли ты… своих женщин?

– Да, – ответил я, помедлив лишь долю мгновения.

– Тогда пусть они подойдут ко мне ближе, – перевела Маша, испуганно повернувшись ко мне.

– Спроси, зачем? – кивнул я Анне.

– Так надо, – ответила пленница.

– Кому?

– Мне.

– Сева, что нам делать? – зашептала побледневшая Маша. Лицо Анны тоже стало белым.

– Вы не причините им зла? – спросил я.

– Что такое зло? – переспросила пришелица.

– Так… – задумался я. – Если она не знает, что такое зло, может ли она его совершить?

– По-твоему, захват планеты – не зло? – тихо спросила Анна.

– Для кого как, – ответил я. – Для них – точно благо.

– Нам идти к ней? – подняла на меня глаза Маша. Сейчас они были зелеными.

Клейстиха снова забулькала.

– Она нас зовет, – сказала Маша.

– Еще раз спроси: зачем? – обернулся я к Анне.

Выслушав новую серию звуков, Маша сказала:

– Говорит, ей это очень нужно.

Я вспомнил про лучер. Снял его с пояса и направил на пленницу.

– Анна, переводи. Если вы попытаетесь сделать что-то плохое с моими женщинами, я вас убью.

Анна испуганно затарахтела.

– Хорошо, – перевела ответное тарахтение Маша.

– Она все правильно поняла?

Анна перевела мой вопрос. Маша перевела ответ:

– Я поняла вас. Если вашим женщинам станет из-за меня плохо, вы меня убьете. Уничтожите. Приведете в негодность.

– В абсолютную негодность, – подтвердил я. И посмотрел на Машу с Анной: – Ну что, пойдете? Как думаете, это на самом деле нужно?

– Как скажешь, – сказала Маша. – Ты командир.

– Не командир, – поправил я жену. – Начальник. И то маленький. Приказывать я вам не стану. Решайте сами. И учтите: насчет лучера я не шутил. Тронет вас, пусть пеняет на себя.

– Ее нельзя убивать, Сева, – проговорила Анна. – Ни в коем случае.

– Ага, – сказал я.

– Ну что, пойдем? – посмотрела Анна на Машу. Та пожала плечами и поднялась:

– Пошли.

Девчонки неуверенными шажками направились к серому бурдюку. Мне снова почудился запах кожи. И почему-то я совсем перестал волноваться за своих любимых. Даже когда они приблизились к пленнице, и из ее скользких серых складок вынырнули два толстых длинных отростка, похожих на щупальца, я не волновался. Очухался лишь, когда прижатые этими щупальцами к телу клейстихи, завизжали Анна и Маша.

– Отпусти их! – подпрыгнул я с кресла. – Я буду стрелять!

Дурак. Я не подумал, что перевести мои слова некому. Обе переводчицы, заходясь криком, корчились в липких объятиях инопланетянки.

Я подскочил к ней сбоку, чтобы не задеть девчонок, и выстрелил. Сверкнул луч. Запахло озоном и сразу вслед – жареным. Запах был даже приятным.

Потом мы долго и молча сидели на бетонном полу. Маша и Анна – потому что не могли подняться, я – потому что не мог стоять.

Потом Анна сказала:

– Ее нельзя было убивать. Зачем ты это сделал?

– Зачем?! – вмиг подскочил я. – Затем, что мне нужны живыми вы! Затем, что я люблю вас!

Маша подняла на меня полные боли глаза. Зеленые. Как изумруд. Как кровь, вытекающая из обугленного бурдюка. «Все-таки у них есть кровь, – подумал я. – Надо будет сказать Крутько».

Я нырнул в зеленое пламя Машиных глаз. Я сказал:

– Да, я люблю вас. Обеих. И вы обе это знаете. А теперь живо в душ и переодеваться. Я пошел докладывать шефу.

Дважды дурак. Дудун. Шеф все видел и слышал сам. Едва успели девчонки выйти из комнаты, как за дверью послышался топот.

Крутько был омерзителен, как никогда. Он прыгал вокруг меня, брызжа слюной и потом, и орал:

– Что ты наделал?! Как ты посмел?! Я тебя уничтожу, сгною!

Я послал шефа по конкретному адресу. Он не пошел. Тогда повернулся к двери я.

– Стоять! – завизжал Крутько. – Ты хочешь, чтобы я объяснялся с министром?! Сейчас пойдешь к нему сам!

Я послал его снова. Он опять не послушался. Зато вдруг сник, сдулся, рухнул в кресло и сжал лысину ладонями.

– Что делать?! Что теперь делать?..

– Снять штаны и бегать, – сказал я.

Удивительно, но Крутько на это никак не отреагировал. Видать, и впрямь его припекло капитально.

– Ладно вам, – сказал я. – Что случилось-то? Вы давеча три миллиона собирались поджарить, и ничего. А я всего один бифштекс сделал. С кровью, кстати. Вы спрашивали.

– Что я спрашивал? – старчески прошамкал начальник, подняв на меня мутные глаза.

– Про кровь. У них есть кровь. Зеленая, – кивнул я на растекшуюся под тушей клейстихи лужу. – Когда лететь?

– Куда? – страдальчески выдохнул шеф.

– К главарю слизней, на их каракатицу, – сказал я. – Куда же еще?

– Зачем? Теперь-то зачем?

– Как зачем? Да все за тем же. Что изменилось-то? Парламентер уточнял, в каком состоянии должна быть клейстиха?

Глазки Крутько заблестели знакомым жирком.

– А ты того, Жижин! Не дурак.

«Еще какой дурак, – подумал я. – Трижды, четырежды, стожды. Ду-ду-ду-ду-ду-ду-дун».

– У меня есть одно условие, – сказал я.

– Условие? – вздернул белесые брови Крутько. – У тебя? Да ты наглец, Жижин.

– У меня есть условие, – повторил я. – Я полечу с другими переводчиками.

– Чем же тебя не устраивают эти? – ухмыльнулся шеф.

У меня зачесались руки, но я сдержал себя.

– Они меня устраивают. Но эта операция будет очень опасной. Более чем. Туда не должны лететь женщины.

– Они не женщины. Они специалисты.

Я снова сдержался. С большим трудом.

– Они женщины. Есть специалисты-мужчины. Отправьте со мной Самохина.

– Самохин плохо понимает слизней. Только общий смысл. А говорить не умеет вообще.

– Пусть научится! – заорал я. – За что вы ему деньги платите?!

– Ты будешь указывать, как мне работать? – очень недобро улыбнулся Крутько. – Вот что, Жижин. Ты вроде бы мечтал, чтобы я тебя уволил? Так вот, я тебя увольняю. А на каракатицу полетят Жижина и Савельева. Я найду, с кем. Да хоть с тем же Самохиным.

Я сплюнул. Я шипел и дымился от злости. Но я знал, что эта сволочь именно так и поступит, если я стану артачиться.

– Хорошо, – скрипнул я зубами. – Я уволюсь после полета.

– Вот и ладненько! – вскочил с кресла начальник и потер потные руки. – Я на доклад к министру. А ты жди меня здесь. Охраняй ее, – кивнул он на обугленную тушу, – пуще своих любимых!

Жаль, я ему тогда не вмазал. Перехватило дыхание. А когда очухался – Крутько уже в комнате не было.

И все же, как я ни хорохорился, я очень боялся. Пока мы летели на каракатицу, только и делал, что трясся от страха. «Жена» и «труп жены» – это были все-таки разные понятия. Не зря же клейстиха вынудила меня прикончить ее. Я ни на секунду не сомневался, что она это сделала специально. Значит, надеялась, что этим сорвет выполнение условия. Так посчитает ли главарь клейстов его выполнением данный возврат? И если нет, что он сделает с нами? Что он сделает с Машей и Анной? «В любом случае, – подумал я, – нужно будет давить на то, что клейстиху убил именно я».

Когда наш корабль причалил к каракатице, я сказал девчонкам:

– Вы должны переводить все, что я буду говорить клейсту. Слово в слово. Не задавая вопросов, не споря со мной. Понятно?

Девчонки молча кивнули. Им тоже было страшно.

К нам вползли три слизня. Двое забрали «бурдюк», третий велел нам раздеться. Я не мог понять, было ли это дурным знаком. Клейсты не носили одежды. Возможно, наше появление перед главарем одетыми казалось им неприличным. А может, они просто опасались, что под одеждой мы могли прятать оружие.

Я впервые увидел Машу и Анну обнаженными одновременно. Невольно я стал их сравнивать. Они обе были высокими; Маша немного стройнее, зато Анна – фигуристей. Но обе они были настолько близки мне, были настолько моими, что сладкий ком закупорил горло.

Я поскорее выскочил из каюты за клейстом, чтобы девчонки не увидели моих слез.

Нас вели длинными извилистыми коридорами, точнее, рифлеными трубами, похожими на кишки огромной живой твари. Пол был теплым и упруго пружинил под босыми ногами. Возможно, каракатица и впрямь была живым существом – стенки «кишок» розовато светились и заметно пульсировали. Порой по ним пробегала волна судорожных сокращений, словно каракатице было неприятно присутствие внутри себя чужеродных элементов, и она с трудом сдерживала рвотные позывы.

Пахло, на удивление, приятно, как в сосновом бору в жаркий день. Потом я учуял запах кожи. Он становился сильнее и сильнее, пока не перебил окончательно запах сосновой смолы.

Вскоре «кишка» расширилась большим вздутием. Стены в нем были бугристыми, как шкура клейстов, но телесно-розового цвета, как у «кишок», и тоже мягко светились. Посреди этого «зала» валялся знакомый обугленный бурдюк. Рядом лежал еще один, вполне целый. Его кожа была светлее, чем у прочих виденных мной слизней. На ней с едва слышимым бульканьем хаотично вздувались и опадали округлые наросты, словно внутри светло-серого кожаного мешка бурлила жидкость. Пара таких наростов вытянулась вдруг и превратилась в щупальца, которые протянулись к мертвой клейстихе, коснулись ее, отдернулись, снова коснулись, заскользили по ее коже, обвили труп, вновь разжались, и опять стали гладить мертвое тело.

«Да он и правда ее гладит!» – понял вдруг я. Будто подслушав мои мысли, Маша шепнула:

– Он плачет. Он говорит: «Любимая, любимая…»

Мне стало нечем дышать. Ком опять стоял в горле. Я не мог это вытерпеть и рванулся вперед.

Внезапно из стены тоже вырвались щупальца, обвили меня и прижали спиной к упругой поверхности. Я попробовал освободиться, но грудную клетку стиснуло так, что хрустнули ребра. В глазах потемнело, я наверняка потерял бы сознание, если бы хватка чуть не ослабла. Достаточно, чтобы дышать, но не оставляя ни малейшей надежды на освобождение.

Придя в себя, я с ужасом заметил, что точно так же были прикованы к противоположной стене и Маша с Анной.

– Не дергайтесь! – крикнул я им. Но девчонки и не собирались дергаться. Похоже, они оцепенели от страха.

Я перевел взгляд на клейста. Его кожа опять была гладко-бугристой, без наростов и щупалец. И она выглядела точно такой же по цвету, как и у других слизней.

– Анна! – позвал я. – Ты можешь говорить?

– Да, – едва слышно сказала моя любимая.

– Маша, ты в порядке? – обратился я к жене.

Моя любимая кивнула.

– Помните, о чем я просил? Пожалуйста, сделайте это!

Потом я вновь посмотрела на клейста и, стараясь, чтобы голос звучал твердо, сказал:

– Это я убил вашу жену. Я не хотел, я был вынужден это сделать. Но я не оправдываюсь. Я предлагаю сделку: жизнь за жизнь. Умоляю вас пойти на это и выполнить ваше обещание. Ведь я все-таки привез вам жену, не так ли?

Анна побелела. Но она исполнила мою просьбу, не стала ничего говорить мне. Она лишь передала мои слова клейсту.

Тот едва заметно вздрогнул и зашуршал. Теперь побледнела Маша. Она дернулась, и щупальца на мгновение вжали ее в стену. Маша вскрикнула, тряхнула черной гривой, судорожно вздохнула и наконец перевела:

– Мы всегда выполняем свои обещания, ты напрасно меня умолял. Но твоя мольба услышана. Выбирай, чью жизнь ты отдашь мне?

– Как это чью? Мою, конечно!

Девчонки разом охнули.

– Переводите! Без эмоций! Просто работайте, мать вашу!.. – заорал я на них. Это было первым случаем в жизни, когда я ругался матом на моих любимых. И последним.

Анна коротко булькнула. Клейст замурлыкал в ответ. Маша перевела. Без эмоций, как я просил:

– Не годится. Ты нужен для выполнения моего обещания. Оплодотворив земную женщину, ты снова запустишь механизм зачатий. К тому же ты убил мою любимую. Предлагай в обмен жизнь своей. Так будет правильно.

– Что?!.. – В глазах поплыли круги, уши наполнились гудящей ватой. Я затряс головой. Рванулся и, не обращая внимания на режущую боль от впившихся в тело щупалец, закричал на Машу: – Ты хорошо его поняла?! Ты точно переводишь?! Ты не придумала это сама?!

Маша была похожа на перевязанный розовой ленточкой манекен, неестественно белый, с изумрудинами глаз и угольно-черными волосами. Она не ответила мне. Она вообще не шевелилась.

Вместо нее заговорила Анна. Очень-очень тихо. Но я услышал.

– Она перевела правильно.

Анна тоже выглядела белым манекеном. Даже белее Маши. Кожа у рыжеволосых вообще очень светлая.

– Не-е-ет!!! – Я рванулся так, что одно из щупалец соскользнуло с плеча. Я вытянул к клейсту правую руку: – Нет! Это нечестно! Они ни при чем! Это я убил твою жену, вонючий мешок, я, я! Вот этой самой рукой!

– Да, – монотонно перевела Анна ответ слизня, – твоя рука повинна в ее смерти.

Тонкое щупальце так молниеносно выстрелило из тела слизня, что я лишь услышал его свист и почувствовал острую боль в плече. На мои голые ступни упало что-то тяжелое и теплое. Я посмотрел вниз. Там лежала моя рука. Меня это тронуло не больше, как если бы это была палка. Тупо задергало в правом плече. Боку стало горячо и мокро. Я скосил глаза вправо. Возле обрубка плеча извивались короткие щупальца. Наверное, они обрабатывали рану. Боли, во всяком случае, я больше не чувствовал. Да мне было и не до этого.

Тем более Анна, расширившиеся глаза которой не отрывались от моей отрезанной руки, продолжала переводить:

– Выбирай. Я жду. Я знаю, ты любишь обеих. Я иду тебе навстречу, предлагаю выбрать самому.

Я чуть не выкрикнул: «Выбери ты!», но вовремя остановился. Это было бы предательством: гнусным, неискупимым. Но и сам – как я мог выбрать, кому из них придется умереть? Как бы я смог потом жить с этим? И как бы я смог потом жить с одной из них, зная, что ради нее погибла другая? Ведь я бы возненавидел ее! Так же, как я уже ненавидел себя. За свой длинный язык, за тупость, за трусость, за подлость, за все-все-все-все!..

– Убей меня, – попросил я. – Пожалуйста, убей меня! Не трогай их. Пусть они запустят механизм зачатия. Какая тебе разница, кто именно это сделает? Умоляю тебя. Умоляю! Хочешь – убивай меня медленно, отрезай каждый день по кусочку… – Я заплакал. Я больше не стыдился слез. Мне было стыдно, что я вообще существую.

– Ты хочешь заплатить слишком дешевую цену. Не годится. Выбирай скорее. Мне больше некогда ждать.

Сквозь туман слез я посмотрел на своих любимых. Я боялся, что они станут просить меня, умолять… О чем? О жизни? О смерти? Я боялся и того, и другого. Оказывается, я и впрямь был трусом. Но Маша и Анна молчали. Наверное, они раньше меня поняли, какой я сделаю выбор. Они очень хорошо меня знали. Гораздо лучше, чем я сам.

Клейст зачавкал. Анна перевела:

– У меня больше нет времени ждать. Если ты сейчас не скажешь, чью жизнь отдаешь, я убью их обеих.

Я кивнул.

Клейст понял меня без перевода. Розовые стены за спинами моих любимых прогнулись, щупальца втянули в образовавшиеся ниши Машу и Анну, а через мгновение стена снова выровнялась, испуская обычный бледно-розовый свет.

Оказывается, за тридцать два прожитых года я еще не испытывал боли. Потому что лишь в те застывшие для меня жуткой коростой мгновения я понял, что это такое. Наверное, я завыл, потому что заложило вдруг уши. Меня скрутило так, что на ногах я держался только из-за сжимавших меня щупалец. Видимо, я все-таки терял сознание, потому что увидел вдруг, что стою в луже блевотины, хотя и не помнил, когда меня вырвало.

Тела клейстихи в «зале» не было. Сам клейст медленно удалялся к отверстию одной из «кишок».

Внезапно мне пришла в голову мысль, как можно было спасти Землю. Слизни не знают слова «обман». Они не умеют врать. А ведь это значит, что и правду от лжи они отличить не сумеют!

Но я уже говорил, что я дурак. Стожды дурак. Эта мысль посетила меня слишком поздно. То, что я придумал сейчас, уже некому было перевести. И все-таки я заорал ему вслед:

– Стой! Подожди! Я забыл рассказать, что просила передать тебе перед смертью жена! – Мне показалось, или клейст действительно вздрогнул? Может, они все-таки понимают русский язык?.. Но слизень продолжал ползти к выходу. А я продолжал кричать: – Она хотела, чтобы ты оставил Землю в покое! Ты слышишь? Оставь ее в покое! Я тоже тебя об этом прошу! Я заплатил тебе двойную цену! Ты слышишь меня, бурдюк с плесенью?!..

На космодроме меня встречал Крутько. Как он узнал? Парламентер?.. Вероятно. Слишком противно было думать, что шеф имел возможность подсматривать за нами даже там.

Он бросился жать мою руку. Левую. На отсутствие правой, по-моему, даже не обратил внимания. Неужели все-таки подсматривал?..

Ладонь Крутько как всегда была потной. Я выдернул из нее руку и обтер о куртку.

– Поздравляю, Жижин, – лепетал шеф, – поздравляю! Они улетели! Каракатица со слизнями улетела! Вы настоящий герой! И… я сочувствую вам…

Наконец-то мне удалось послать его по-настоящему. С точным заданием курса. Для этого хватило и одной руки.

Позже я узнал, что о событиях на каракатице его все-таки информировал парламентер. У того с предводителем была постоянная связь. Возможно, ментальная. Но Крутько я от этого не стал любить больше.

И я не верил, что слизни улетели благодаря моей лжи. Вряд ли меня понял их предводитель. Скорее всего, он вернулся домой на время. Чтобы похоронить жену, посовещаться с руководством, собрать армию для покорения землян… Мало ли зачем он мог улететь? И все-таки искра надежды во мне тлела. Ведь если клейсты и впрямь оставили Землю в покое, значит, Анна и Маша не напрасно погибли. Только это было сейчас для меня важным. Только это.

Вернувшись домой, я сразу пошел в ЗАГС. Ну да, теперь он называется «Разделом гражданских свойств» в глобальной инфобазе, но старое название было для меня привычнее; я еще застал время, когда в ЗАГС ходили не виртуально, а буквально, ногами. Или ездили на украшенных шарами и куклами карах. Конечно, сейчас все было гораздо быстрее и удобнее. Настолько быстрее, что меня, оказывается, уже успели развести с Машей. «По причине смерти одного из супругов». Что ж, формулировка была верной. С поправкой: не одного, а обоих. А еще – Анны...

Я больше не был дважды живым. Я вообще больше не был живым. Я тоже умер. Дважды. И даже не умер – подох. Умирают люди. А разве мог я считать себя человеком после того, что сделал? «Ты дохлый, – сказал я себе. – Дважды дохлый. Додон».

Я открыл подраздел «Изменение личных данных» и оставил заявку.

В тот же день за мной пришли. «Вы должны исполнить свой долг», – сказали мне. Плохо сказали, как стилистически, так и по сути. Я не хотел ничего исполнять. И я никому ничего не был должен. Кроме тех, кого уже нет. Собственно, ради них я и подчинился. Иначе получилось бы, что они и впрямь умерли зря, что я предал их снова.

Я думал, у меня просто возьмут сперму. Но ученые решили не рисковать. Они сказали, что «пусковым механизмом» может быть сам процесс. Меня затошнило, но я опять подчинился. Я даже не помню лица той, кого ко мне привели.

Клейсты не знали слова «обман». Люди вновь могли размножаться. Земля ликовала. Может быть, рано.

Назавтра меня вызвали в Кремль. Я не собирался идти, но в последний момент передумал. Я больше не мог оставаться в пустом доме. Он стал мне чужим. В нем было место живым, а не дохлым. Тем более дважды.

У кремлевских ворот меня встретили трое в серых костюмах. Долго вели длинными коридорами. Я вспомнил «кишки» каракатицы и вновь ощутил себя голым. Меня завели в большой зал. Там было много народу и света. Грянули аплодисменты. Заиграл торжественный марш. Я увидел Президента. Он смотрел на меня с доброй улыбкой, но в глазах его билась тревога. «Наверное, он очень устал, – подумал я. – Или просто боится покойников».

Кто-то взял меня под локоть и подвел к нему ближе. На зал обрушилась тишина.

– За спасение человечества, – провозгласил Президент, – Звездой Героя награждается Всеволод Константинович Жижин!

– Моя фамилия Додон, господин президент, – поправил я.

Тот жестом подозвал помощника, они зашушукались. Помощник часто-часто кивал надо лбом Президента. «Ему бы клюв, – подумал я, – сходили бы на выборы».

Наконец Президент откашлялся и вновь стал вещать.

– Звездой Героя, – сказал он, – награждается Всеволод Константинович Додон!

Он прицепил мне на грудь позолоченную железяку. Пожал мою руку. Его ладонь была потной. «Как у Крутько, – подумал я. – А не послать ли его тоже?..» Разумеется, я не стал этого делать.

Меня снова вели длинными «кишками» Кремля. Те же самые, в сером. А может другие. Я вышел на улицу. Сорвал с груди мертвую железку и швырнул ее в урну. Поднял мертвые глаза к небу. Там горели звезды. Настоящие, живые. Я не знал, которая из них звезда слизней, и сказал просто в небо:

– Об одном прошу: оставь ее в покое.

Чужой

Между забранными в проволочные решетки тусклыми лампами было метров по тридцать, и они скорее обозначали периметр, нежели освещали территорию. Фасонов остановился в одном из световых пятен и поднял руку. Крадущийся позади Зел распластался в снегу, продолжая внимательно следить за действиями мэра. К тому как раз подбежал охранник, и Фасонов, жестикулируя, стал что-то ему объяснять. Охранник закивал и быстро исчез в темноте. Немного выждав, мэр призывно махнул рукой, и Зел, пригибаясь, побежал к нему, досадуя на громкий хруст снега, который в морозной ночной тишине разносился, казалось, по всему поселению.

– Давай, – выдохнул мэр облачко пара.

Зел быстро смотал с железного тройника веревку, разложил ее на снегу кольцами и стал приноравливаться к броску. Пенобетонная стена отсюда, непосредственно из-под нее, казалась чрезвычайно высокой, хотя он знал, что выше пяти метров та нигде не достигала, разве что вокруг Корабля, но то была и другая стена и совсем другой случай.

Внезапная мысль заставила Зела вздрогнуть и опустить крюк.

– Ну, что такое? – шагнул к нему мэр и протянул руку, словно хотел отобрать тройник.

– А как я здесь перелез? – спросил в ответ Зел.

– Ты еще не перелез, бол... – глухо зарычал Фасонов, едва успев в последний момент поправиться: – Больше вопросов нет?

– Может, я и болван, – прищурился Зел, – но вряд ли Шека дура. Я ей скажу про южный периметр, а мои следы приведут сюда. И как я здесь перелез?

Мэр раздраженно поморщился.

– Так же, как перелезешь сейчас – с помощью тройника и веревки.

– А охрана? Даже если я настолько ловок, что успел все проделать за их спинами, то они все равно должны увидеть следы – сначала здесь, а потом и по ту сторону. Но все-таки самым подозрительным для Шеки покажется то, что я полез именно тут, где опасно, а не там, где по моим же словам охраны почти нет.

– Ты думаешь у этой дикарки хватит мозгов для таких выводов? – хмыкнул Фасонов, но развивать тему не стал, вспомнив, по-видимому, кем является сам Зел. И угрюмо бросил: – Ладно, умник, пошли в южный сектор. Только держись от меня подальше и замотай лицо.

Зел вытянул из-под ворота куртки шарф и повязал его так, что снаружи остались одни лишь глаза. Но излишняя осторожность мэра казалась ему чрезмерной и даже несколько странной. Если здесь кто-нибудь и узнает о его предстоящей миссии – что изменится? Неужели кто-то побежит докладывать об этом варварам? Скорее всего, Фасонов ведет так себя из-за свалившейся на его плечи беды. Потерять единственного сына наверняка очень страшно. Даже если тот еще жив. Хотя это еще тяжелее. После того что сотворила Шека на глазах у колонистов с двумя другими охотниками – лучше всего было бы пожелать Игнату скорейшей и не столь отвратительной смерти. А живым ему все равно не остаться, и малопонятный намек мэра о каких-то там переговорах, обмене и уступках можно объяснить лишь придавившим его рассудок горем. На такое предложение у Шеки будет лишь один ответ – смерть, и хорошо если все обойдется лишь ножом в сердце, а не медленным четвертованием или копчением на костре. Да и как, скажите на милость, можно сначала выдать себя за «идейного перебежчика», а потом говорить о каких-то переговорах и сделках? Неужто и впрямь Фасонов считает Шеку круглой дурой? Или для него все местные жители такие, что варвары, что саласы – дикари, одним словом? В том числе и он, Зел, урожденный салас.

За подобными размышлениями дорога до намеченной цели показалась Зелу совсем короткой. Несколько раз им встречались охранники, которым Фасонов отдавал короткие распоряжения, после чего те исчезали, освобождая им путь. Зелу при этом приходилось отлеживаться, зарываясь в снег, но с мэром он в любом случае чувствовал себя в безопасности. Сложность возникла лишь возле ворот на границе между центральным и южными периметрами. Здесь отсылать куда-то охрану выглядело бы весьма подозрительным, поэтому Фасонов на правах начальника, которому по определению не станут задавать вопросы, воспользовался воротами, а Зел перебрался через стену с помощью тройника и веревки чуть в стороне.

Возле дальней стены южного сектора Фасонов в очередной раз избавился от охранников и подозвал Зела.

– Ну, давай. Все понял? Повтори.

– Скажу, что хочу быть с ними, что вас… не люблю…

– Ненавидишь, – поправил мэр.

– Ненавижу, – кивнул Зел. – И вас, и тот «земной рай», что вы хотите устроить на Цвее. В доказательство своей верности я должен привести варваров сюда, к южному периметру. Охрану вы отсюда снимете, оставите для вида лишь небольшую ее часть, которая сразу отступит. Так?

– Так, но про охрану, оставленную только для вида, Шеке говорить, конечно, не нужно. Скажешь лишь, что людей катастрофически не хватает, поэтому большую их часть перебросили для защиты центрального сектора.

– И Корабля…

– Насчет Корабля – ни звука! – рыкнул Фасонов. – Нет никакого Корабля!

– Но они ведь и так про него знают… Они пытались к нему прорваться!

– И получили по зубам!.. – Мэр тяжело задышал, едва сдерживая рвущуюся наружу ярость.

К Кораблю варвары направились сразу после показательной казни двоих охотников. Мало у кого оставались сомнения, что про него им рассказал Игнат. Вряд ли дикари могли понять истинный смысл этого объекта, но они наверняка сообразили, что для колонистов он представляет наибольшую ценность. Правда, и периметр, окружавший Корабль, охранялся наиболее сильно, поэтому варвары, понеся немалые потери, от него отступились, вновь окружив плотным кольцом центральный и южный секторы.

Самым плохим для колонистов было то, что Корабль находился в стороне, почти в десяти километрах от поселения. Тридцать лет назад, после аварийной посадки, люди не рискнули селиться поблизости, опасаясь взрыва реактора. Но реактор не взорвался. Мало того, его удалось восстановить настолько, что поселение все эти годы не испытывало недостатка в электроэнергии. Но починить установку силового поля не удалось, поэтому корабль приходились охранять. И охранять даже большими чем сам поселок силами, потому что Корабль был для землян не просто символом давно покинутой родины – он без преувеличения являлся сердцем колонии, того единственного места, что стало для них домом на этой так похожей на Землю, но оказавшейся столь негостеприимной планете. А для многих не только домом, но и могилой. Впрочем, могилой Цвея рано или поздно станет для них всех – на Земле не знали об их судьбах, передатчик оказался безнадежно разрушенным при посадке. Первые годы люди еще ждали, что их будут искать. Но их не искали. Да и зачем? Они улетали, чтобы найти новый пригодный для жизни мир и там остаться, позвав за собой других желающих. А уж коль не позвали – значит, ничего не нашли. Или погибли.

И вот теперь получилось так, что сил для уничтожения врага колонистам не хватало. Все было бы иначе, если бы Корабль и поселение находились внутри одного периметра, и вся сила оказалась бы сконцентрированной в одном месте. А так…

Поэтому в предложении мэра отдать варварам южный сектор имелся двойной резон: во-первых, это и впрямь могло стать решающим доказательством верности дикарям Зела, а во-вторых, охрана, снятая с этого участка, немало усилила бы центральный периметр. Южный, внутри которого располагались сельскохозяйственные угодья, зимой все равно был не особо нужен. Жалко было теплиц и «свиноферм», где содержали местных, похожих на земных кабанов животных, но все это было, в отличие от людских жизней, впоследствии восстановимо. И хотя у Зела все же оставались некие необъяснимые сомнения, по большому счету с доводами мэра он был согласен. Однако не со всеми…

– А если они спросят, что там? – подождав, пока Фасонов успокоится, все же спросил Зел.

– Скажешь, что не знаешь.

– Но ваш сын…

– Что мой сын? Что?! – снова взорвался мэр. – Мой сын ничего им не сказал, они вышли туда случайно!.. И потом, мой сын может знать многое, в отличие от…

– От дикаря? – завершил Зел начатую Фасоновым фразу.

Мэр, продолжая тяжело и часто дышать, промолчал. Но Зел и без его подтверждения знал, что сказать он хотел именно это. Зела почти все в поселении считали дикарем, несмотря на то что он вырос среди людей с пеленок. Может быть, о его происхождении и забыли бы, ведь внешне он почти не отличался не землян. Но о том, что он принадлежит к иной расе, не просто говорили – кричали его изумрудного цвета волосы. Его так и прозвали – Зеленец, сократив в итоге имя до Зела.

Наверное, привыкли бы в конце концов и к его непривычной окраске, но появление Зела в колонии почти двадцать лет назад совпало с настоящей для пришельцев с Земли напастью – атаками варваров, и он стал словно живым символом, предшественником, а для кого-то едва ли не причиной этой беды.

Сначала орды жестоких дикарей обрушились на деревни саласов, первобытных по меркам землян, но вполне дружелюбных и любознательных существ, с которыми у колонистов с первых дней наладился взаимовыгодный контакт. Земляне снабжали аборигенов металлом для ножей и наконечников стрел и копий, прочими полезными вещами, саласы же обрабатывали в обмен на это колонистские огороды и пашни, делились охотничьей добычей.

И вот однажды к воротам центрального периметра прибежала саласская женщина. Прибежала – и рухнула, бездыханная. Из ее спины торчало оперение стрелы. В руках убитая сжимала пищащий сверток. Это и был Зел.

А следом пришли варвары, которые, как оказалось, бессмысленно и жестоко уничтожили всех саласов в окрестных землях. В то время воинственно-кровавое племя было еще не столь многочисленным, поэтому атаку удалось отбить и прогнать дикарей прочь. Но они то и дело упорно возвращались – когда раз в два-три года, когда чаще. Потом их не было целых пять лет, и колонисты облегченно вздохнули, но их радость оказалась преждевременной. Увеличившееся почти втрое племя напало на колонию в очередной раз – и справиться с ним теперь никак не получалось. Осада продолжалась уже больше двух месяцев.

– Хватит болтать, – сказал наконец Фасонов. – Двигай. Скоро вернется охрана.

– Подождите, – торопливо произнес Зел. – Начальник гарнизона в курсе нашего плана?

– А как, по твоему, я смогу в одиночку убрать охрану с периметра? Разумеется, Кучерин в курсе.

На самом деле Зел хотел спросить не это. В том что Алексей Брониславович Кучерин знает о предстоящих событиях у него не было сомнений. Он хотел спросить о другом, но заговорить об этом почему-то оказалось очень трудно. И все же он выдавил:

– А… Соне вы сказали? Вы обещали…

С Соней они дружили с детства. У них обоих не было родителей – Сонина мама умерла при родах, отец погиб в одной из первых схваток с варварами, – и они, двое из всех ребятишек, круглосуточно жили сначала в детском саду, затем при школе, а потому волей неволей всегда были вместе. Но их это никогда не тяготило, напротив, когда они выросли, то поняли, что не представляют жизни друг без друга. В ближайшее время они как раз собирались пожениться.

– Еще не сказал, – поморщился Фасонов. – Скажу, коли обещал. Не забуду, не бойся. Главное, ты не забудь, зачем идешь. Узнай у этих гадов все, что только сможешь: что они хотят, что собираются делать, все ли они здесь или на подходе новые полчища… Все, ты понимаешь?.. – заглянул он прямо в глаза Зелу. – И… про Игната тоже. А теперь давай – лезь!

Ответ Фасонова не очень понравился Зелу. Не то чтобы он не доверял мэру, но про свое обещание в горячке дел и забот тот мог все-таки забыть, ведь ему от этого было ни жарко, ни холодно. Зато самого Зела бросало в холодный пот от одной только мысли, что Соня может посчитать его предателем. Его и так-то частенько за глаза некоторые колонисты называли «троянским конем», а когда дойдет слух, что это именно он привел в южный сектор варваров… Пусть потом все и прояснится, но поначалу его наверняка проклянут. И кто знает, не убьет ли эта горькая весть любовь к нему в Соне, сможет ли она потом, узнав правду, относиться к нему по-прежнему? Нет, лучше бы не рисковать. Лучше бы она сразу знала эту правду. И совсем хорошо было бы, если бы он сам рассказал ей о предстоящей миссии. Но Фасонов не позволил это сделать, и, откровенно говоря, Зел не понимал, почему.

Он вздохнул и, раскрутив, бросил тройник вверх. Звякнув, тот зацепился за внешний край стены. Подергав за веревку, Зел быстро пополз по ней. Наверху он перецепил крюк и перебросил веревку на другую сторону. Однако решил не слезать по ней, а просто спрыгнуть. Внешнюю сторону периметра, в отличие от внутренней, освещали мощные прожекторы, и было хорошо видно, что внизу толстый слой мягкого снега. Да и в любом случае пять метров подсознательно пугали лишь родившегося и выросшего на Земле человека. На Цвее сила тяжести была почти вдвое меньше земной, и спрыгнуть с такой высоты Зелу казалось вполне ерундовым делом.

Он ушел в сугроб по пояс, выбрался и поспешил убраться с открытого освещенного пространства, благо что рядом темнел лес.

Зел только-только скрылся за деревьями, как с их ветвей, повалив его в снег, обрушилась тяжелая масса. Он извернулся и почти вынырнул из-под громко и смрадно пыхтящего тела, но тут на спину свалился еще один живой мешок, а первый уже тыкал в бедра и ягодицы чем-то острым – вероятно, наконечником дротика.

– Стойте, стойте! – закричал Зел на местном наречии. – Я свой!

Язык саласов в колонии знали почти все. Да и что там особо знать – вряд ли количество слов превышало в нем тысячу. Судя по захваченным пленным, варвары разговаривали так же, разве что слов при этом употребляли еще меньше.

Но напавшие на него, по-видимому, не владели и минимальным языковым запасом. Во всяком случае, они не обратили на выкрики Зела ни малейшего внимания – один из них продолжал все сильней и сильней тыкать его дротиком, а второй начал прыгать на спине с явным намерением переломить хребет.

Зел собрался с силами и рывком откатился в сторону. Нападавшие завопили и кинулись к нему, выставив перед собой дротики. Зел вскочил на ноги и выхватил из-за пояса нож. Драться он умел и был уверен, что справится с одетыми в грязные звериные шкуры дикарями, но проблема заключалась в том, что убивать их было нельзя – как он тогда станет проситься принять его в племя? Приходилось лишь отбиваться, стараясь не наносить нападавшим серьезных ран.

Неизвестно, чем бы закончилось эта «неправильная» схватка, если бы из-за деревьев не выскочил еще один дикарь, который громко и коротко бросил:

– Нельзя!

Нападавшие мгновенно замерли и отступили на шаг, опустив дротики.

Вновь прибывший дикарь неспешно подошел к Зелу. Он выглядел несколько приятней первых двух – по крайней мере так показалось Зелу в неверном свете едва достающих сюда отблесков прожекторов. Во всяком случае шкура на его плечах была определенно светлее.

– Кто? – наставил он на Зела дротик. Точнее, даже не наставил, а будто лишь указал интересующий его предмет.

– Свой. Салас. Прозвище Зел.

– Салас не свой, – покачал дротиком варвар. – Надо убить.

– Не надо убить. Зел убежал от чужих людей. Зел ненавидит чужих людей. Он хочет жить с твоим племенем, он хочет убивать чужих людей. Зел знает много про чужих людей. Он расскажет все Шеке. Веди!

– Зел знает Шеку?

– Зел много слышал. Шека великий вождь! Зел любит Шеку!

– Любит?.. – В глазах дикаря вспыхнул неприятный огонь, и Зел быстро поправился:

– Уважает.

Варвар опустил наконец дротик, сказал, что его прозвище Туру и потребовал у Зела нож, пообещав вернуть позже. Отдавать единственное средство защиты сильно не хотелось, но пришлось подчиниться.

Потом Туру долго вел его по лесу, и у Зела стали возникать уже нехорошие предчувствия, но впереди между деревьями заблестел наконец свет костра и оттуда потянуло вкусным запахом жареного мяса.

Вокруг огня сидело с пару десятков человек – в основном женщин. Зел, разумеется, знал, что в племени варваров всем основным заправляют именно представительницы этого пола, но кто из них главная, Шека, не имел понятия. А потому поступил просто – сказал:

– Я – Зел. Кто Шека?

– Зелу надо, чтобы его убила Шека? – насмешливо спросила одна из них. – Как она убила трех ваших охотников?

– Двух, – невольно поправил Зел.

– Трех. Сын вашего вождя тоже мертв.

Зел внимательно посмотрел на нее и почувствовал, как екнуло сердце, а во рту стало вдруг сухо. Женщина была удивительно красивой. Возможно, так показалось ему потому, что он впервые увидел близко женщину одной с ним, или почти одной крови. Но вероятно она и на самом деле была красавицей, ведь остальных сидящих возле костра дикарок он тоже видел близко, но они не вызвали в нем подобных чувств.

– Шека ты? – все же сумел он справиться с оцепенением.

– Я. А кто ты? Зачем тебе я?

Тут выдвинулся вперед Туру и, размахивая дротиком, принялся торопливо говорить, но Шека властным жестом остановила его и приказала уйти.

Туру покорно склонил голову, и Зел поймал брошенный ему украдкой предостерегающий взгляд. Непонятно лишь было, от чего именно тот предостерегал Зела? Уж не был ли Туру одним из приближенных мужчин Шеки, о пристрастии к которым было известно колонистам от пленных варваров? В таком случае, Туру мог угрожать Зелу в том смысле, чтобы тот не зарился на его женщину. Но это же смешно! Тут бы просто живым остаться – и то хорошо. К тому же у него есть Соня, и никакие красавицы-дикарки ему не нужны. В отличие от ножа, который, спохватившись, Зел потребовал вернуть ему.

Дикарь вопросительно глянул на Шеку.

– Отдай, – сказала та.

– Опасно, – возразил Туру.

– Опасно не отдать, – сверкнула дикарка глазами, наполовину вынув из ножен свой клинок.

Туру протянул Зелу нож – лезвием вперед.

Зел растерялся. Не взять нож – показать, что он боится. Можно ударить по руке, выбить нож – но это виделось ему сейчас тоже неправильным. И тогда он все-таки взялся за лезвие. Туру резко отдернул руку, поворачивая нож. Ладонь Зела пронзила острая боль, на снег закапала кровь.

– Карраса! – злобно выплюнула Шека. – Иди вдаль!

Дикарь обжег Зела полным ненависти взглядом, метнул ему под ноги окровавленный нож и, развернувшись, скрылся в лесу.

– Подойди сюда, – позвала Шека обнимающего левой рукой раненую кисть Зела.

Дикарка сняла с его шеи шарф, разорвала его вдоль и аккуратно замотала кровоточащую ладонь. Зел почувствовал, как бешено заколотилось сердце. Шека была так близко от него, что он чувствовал ее запах – дикий, по первым впечатлениям неприятный, но в то же время странным образом волнующий и притягательный. Их взгляды встретились, но как ни старался Зел, так и не смог разобрать, какого же цвета глаза у дикарки – в них отражалось пламя костра. Ее волосы от этого пляшущего цвета тоже казались огненными, и Зел не суметь понять, так ли это на самом деле. Но ему казалось, что им подошел бы любой цвет – хоть алый, хоть черный, хоть, как у него, зеленый – Шека все равно была прекрасной. Самой прекрасной на свете, краше всех. Он тут же вспомнил о Соне, и чувство вины кольнуло сердце. Но то, что творилось сейчас с ним, оказалось сильнее вины, и та, скукожившись, спряталась куда-то вглубь его естества.

– Ты красивая… – невольно прошептал он.

– Я знаю, – так же тихо ответила Шека, а потом, оглянувшись на притихших вокруг костра женщин, выкрикнула: – Идите вдаль!

Дикарки безмолвно поднялись и тут же растворились в лесной темноте.

– Что ты сказала Туру? – спросил Зел. – Что такое «карраса»?

– Тот, кто часто и подолгу испражняется, – усмехнулась дикарка.

«Засранец», – «перевел» Зел и подумал, что Шека говорит больше и куда лучше, чем встреченные им до этого варвары. Недаром она стала их предводительницей. А Туру ему стало даже немного жалко. Наверное, очень обидно услышать такое из уст любимой женщины, да еще в присутствии другого мужчины, которого Туру наверняка посчитал соперником. И скорее всего, не напрасно.

Шека вскоре подтвердила его нескромные мысли.

– Ты – мой мужчина, – потянула она его за здоровую руку. – Пойдем, ляжешь со мной.

– Но мне надо рассказать тебе… – слабо запротестовал Зел, с ужасом ощущая, что чувство вины перед Соней совершенно исчезло, словно сгорело, испарилось в пламени костра, отражавшемся в глазах напротив. Он был готов идти за этой закутанной в звериные шкуры дикаркой куда угодно, лишь бы она продолжала смотреть на него, касаться его руки…

– Потом, – мотнула огненной гривой Шека и повела Зела за руку, словно послушного ребенка.

Недалеко от костра стоял шалаш, сложенный из ветвей хвойного дерева, которое земляне называли «елью». В этом шалаше все и случилось. И лишь после этого чувство вины снова вернулось, захватило, сжало Зела почти до физической боли. Он отвернулся от дикарки и, чтобы хоть как-то отвлечься, заглушить его, хоть немного унять, торопливо принялся пересказывать Шеке свою «легенду», переходя то и дело на русский язык. К своему стыду, он чувствовал облегчение оттого, что Игнат был уже мертв – по крайней мере, не пришлось высказывать «подозрительную» и весьма опасную просьбу Фасонова.

Закончив рассказ, он повернул к молчавшей дикарке голову. В проникающем сквозь «еловые» ветви слабом свете догорающего костра ее разбросанные по ложу волосы казались угольно-черными. Их владелица безмятежно спала.

Снаружи послышался слабый шум. Сначала Зелу подумалось, что это ветер играет ветвями деревьев, но шум, точнее, шорох, был слишком ритмичным, словно кто-то скреб ножом по стволу дерева через равные промежутки времени: «Шарк-шарк… Шарк-шарк-шарк… Шарк-шарк…»

Стараясь не потревожить Шеку, Зел выбрался наружу. Возле ближайшего к шалашу дерева стоял Туру. Он призывно мотнул головой и направился вглубь леса.

Зел проверил, на месте ли нож, и подосадовал, что придется действовать левой рукой. В том, что Туру вызывает его на поединок, он был почти уверен.

Но если дикарь и собирался убить соперника, то не рискнул этого делать сразу после ссоры с возлюбленной – слишком очевидным было бы его участие в этой смерти, а тогда и его собственная гибель последовала бы почти без задержки – в характере Шеки можно было не сомневаться. А сейчас Туру лишь завел Зела подальше в чащу, остановился и сказал, отвернувшись:

– Не верь ей. Всегда врет.

«Насчет каррасы?» – едва не вырвалось у Зела, но вслух он сказал:

– Она ничего пока не сказала.

– Сказала. Три мертвых охотника – ложь. Что скажет еще – будет ложь. Шека говорит, что надо ей. Делает, что хочет она. Ты не нужен. Надоешь – убьет. Беги сейчас.

– Куда бежать? – растерялся Зел.

– Куда хочешь. Вдаль.

– Но… я не хочу бежать. Хочу быть с вами.

– Ты хочешь быть с ней. Глупец! Она врет. Я покажу тебе.

Туру велел подождать и скрылся за деревьями. Вскоре он вернулся, но не один, а со связанным сверху по пояс молодым мужчиной. Из-за облаков выглянула щербатая пепельно-серая Нула, и, вздрогнув от неожиданности, Зел узнал в пленнике сына мэра Игната.

– Ты… жив?..

– Как видишь. А что здесь делаешь ты?

Зел замялся. Игната не хотелось обманывать, для него могло оказаться важным узнать правду. Но рядом был Туру…

Игнат уловил его смятение и улыбнулся разбитым беззубым ртом:

– Говори по-русски, эта обезьяна не поймет ни слова.

Тогда Зел торопливо рассказал ему все. За исключением, разумеется, того, что случилось в шалаше.

Игнат неожиданно расхохотался.

– И ты поверил?! – отсмеявшись, воскликнул он. В голосе парня Зелу послышались досада и жалость. А еще его неприятно покоробило то, что уже второй человек подряд обвиняет его в излишней доверчивости.

– Кому? – буркнул он. – Шеке?

– При чем тут эта волосатая обезьяна? Кто в здравом уме верит грязным животным? Я говорю про отца.

Зел едва не вспыхнул, услышав, как Игнат отозвался о Шеке, но упоминание парня о мэре заставили его забыть обо всем и разинуть рот.

– Ты хочешь сказать, что Виталий Палыч… что твой отец – лжец? Но что в его словах неправда?

– Все, – усмехнулся Игнат. – Начать хотя бы с того, что установку силового поля и передатчик можно легко починить. Он лично занимался моим образованием, часто водил на Корабль в последние годы, и я догадался. Он понял это и взял с меня слово, что я буду молчать.

– Но зачем ему это?! Ведь это сняло бы столько проблем!

– Чьих проблем? – прищурился и без того едва видимым, подбитым глазом сын мэра.

– Наших, – взмахнул руками Зел. – Людей колонии!

– А ему насрать на людей. Для него существует всего один человек – он сам.

– Тебя он тоже любит.

– Любит? Почему же тогда не обменяет меня на тот же сраный Корабль?

– Он как раз и просил меня… – начал Зел, но тут же отчаянно замотал головой: – Нет, я не верю! Не понимаю, зачем Виталию Палычу врать! Так врать…

– Зачем?.. А затем, что он очень любит власть и не хочет ни с кем ею делиться. Ведь если заработает защитное поле Корабля, всю охрану с его периметра можно будет полностью перебросить на защиту города. Отец боится, что тогда она станет чересчур мощной силой, а роль самого Кучерина возрастет многократно. Зачем тогда будет нужен мэр? Его власть станет никчемной, игрушечной – разве что следить, сколько навоза привезли из «свинарников» на поля и полностью ли снабдили детский садик горшками. А работающий передатчик для него вообще страшная вещь. Ведь если сюда начнут прилетать новые колонисты с Земли, то отца могут запросто подвинуть, не такой уж он незаменимый организатор – просто оказался под рукой в нужное время.

– А ты? Почему ты молчал обо всем этом?!

– А зачем мне кому-то было говорить? Ведь это все-таки мой отец. А на всех остальных мне тоже насрать. Быть сыном мэра все же приятнее, чем убирать навоз за свиньями, двуногими в том числе. Но это было раньше, – продолжил Игнат после недолгой паузы. – Теперь, раз он так со мной поступил, я передумал молчать.

– И кому же ты рассказал?..

– Да вот хотя бы тебе, – усмехнулся пленник. – Но тебе это вряд ли поможет, отец подставил тебя по самое «не балуйся». Сунешься с обезьянами за периметр – вас тут же всех передавят; уверен, туда уже стянуты все имеющиеся силы.

– Они не обезьяны! – не удержавшись, выпалил Зел. – И ты врешь! Ты тоже все врешь!

– Ну да? – опять усмехнулся Игнат. – Ах да, я забыл – ты такая же зеленоволосая обезьяна. Ничего, скоро получишь моим словам подтверждение – пулю в лоб. Хотя нет, у нас же стало совсем плохо с патронами, так что, вероятней всего, ты получишь в лоб арбалетный болт. Но вряд ли ты успеешь почувствовать разницу.

Сын мэра расхохотался. А потом из-за деревьев выпрыгнуло около десятка дикарок с Шекой во главе. Зела, Игната и Туру скрутили. Впрочем, сын мэра и без того был связан, что несколько смутило Шеку.

– Карраса! – набросилась она на Туру. – Ты хотел их отпустить?!

– Только его, – мотнул дикарь головой на Зела.

– Ты будешь убит!

Туру в ответ лишь улыбнулся и спросил:

– А он?

– А он нет! Он поведет племя, куда говорил. Пойдет впереди. Если обманул, умрет первым.

Зел уже не знал, радоваться ему или нет тому, что Шека не убила его сразу. Его мысли перепутались настолько, что он не знал уже, кому верить. Ладно Фасонов, ладно его сын, ладно Шека и этот «карраса» Туру – он не мог уже верить себе самому! Любил ли он Соню? Разумеется, да. Но он изменил ей с такой легкостью и, говоря откровенно, с таким удовольствием, что слова о любви, даже произнесенные мысленно, отдавали сейчас столь беспросветной ложью, что мерзкий запах от них ощущался почти физически. И даже сейчас, видя рядом с собой разгневанную дикарку, он чувствовал не страх за свою жизнь, а едва сдерживаемое вожделение. Он любовался ее фигурой, ее голосом, ее роскошными волосами, которые в свете зарождающегося нового дня уже отдавали явной зеленью.

Немного остыв, Шека решила не казнить Туру. Пока Зел любовался ею, дикарка успела переброситься несколькими фразами с Игнатом, и сын мэра поделился с ней своими сомнениями насчет предложенного Зелом плана.

– Тогда я убью тебя, – сказала она пленнику. – Чтобы видел твой отец. Чтобы боялся меня обмануть. А воинов поведет Туру. Не всех воинов. Сначала немного. С ними пойдет Зел. Победят – будут моими мужчинами оба. Умрут – им тоже будет хорошо; это лучше, чем убью я. Не так больно.

Игнат побледнел.

– Твари, – процедил он сквозь зубы по-русски. – Обезьяны, вонючие скоты…

– Что он говорит? – повернулась к Зелу Шека.

– Нет таких ваших слов, – подумав, ответил тот. – Но означают почти «карраса».

– Да, это сейчас будет с ним, – оскалила ровные белые зубы дикарка.

Сына мэра казнили так же, как до этого двух других охотников – четвертовали невдалеке от стен периметра. Его привязали к дереву и большим ножом, по частям, резали и рубили сначала руки, потом ноги, затем оторвали то, что было между ними. К счастью для Игната, он потерял сознание почти сразу, еще когда отрезали пальцы на левой руке. А еще раньше, как и предрекала Шека, несчастный обильно загадил под собой снег.

Со стороны периметра слышались истошные вопли, летели стрелы и арбалетные болты. Раздалось даже несколько выстрелов из огнестрельного оружия – видимо, мэр распотрошил последний загашник. Но попасть умудрились только раз, в голову Игната – как раз в тот момент, когда она падала с перерубленной шеи в красно-коричневый снег.

На южный периметр пошли сразу после казни. Веревка Зела по-прежнему болталась в том же месте, где он перелез через стену.

– Я залезу, – сказал он Туру, – и попытаюсь открыть ворота.

– Я залезу раньше, – отодвинул его дикарь. – Ты потом.

Зел не стал спорить. Вообще Шека хотела, чтобы лезли одновременно все – для этого у варваров были припасены изготовленные из ветвей и коры веревки с тройниками из толстых сучьев. Но Зел убедил ее, что сумеет открыть ворота. А если не сумеет и его убьют, то по крайней мере не пострадает никто из ее людей. Насчет ворот Зел слегка опасался – они договорились с мэром, что электронные замки на тех будут отключены, но теперь, после беседы с Игнатом, он не мог доверять Фасонову.

Но перебравшись через стену вслед за Туру, он убедился, что мэр обещание выполнил. К Зелу вернулось сомнение насчет правдивости слов Игната. Возможно, парень все-таки оговорил своего отца? Может, он вообще рехнулся от страха, недаром же хохотал как сумасшедший, а порой нес откровенную чушь. Например, насчет передатчика. Ведь не один же Фасонов пытался восстановить этот прибор! Да, из оставшихся после аварии специалистов по электронике он был самым сильным, но все равно ведь не единственным. Тот же Кучерин наверняка должен был проверить, убедиться во всем сам…

Однако сейчас нужно было думать не об этом. Зел с помощью Туру распахнул ворота и невольно напрягся, ожидая летящих стрел. Нет, впереди было пусто. Зел шагнул внутрь периметра и огляделся. Никого. И очень-очень тихо вокруг. На душе стало тревожно. Зел попытался понять, что же ему не нравилось здесь – и не мог. Вроде бы все в порядке, как они и договаривались с мэром: замки отключены, охрана убрана... Стоп! Вот что его насторожило: охрана убрана вся, а ведь Фасонов сказал, что для вида несколько человек останется. Передумал, не захотел рисковать людьми? Возможно, ведь для тех остаться тут было бы смертельно опасно…

Зел все еще раздумывал, застыв в нерешительности, а Туру уже подал сигнал своим, и отряд варваров, миновав ворота, собрался подле него на территории южного сектора.

– Иди, – почувствовав себя героем-победителем, скомандовал Туру, – зови Шеку.

– Надо проверить все, – мотнул головой Зел, тревога которого так и не прошла, становясь с каждой минутой только сильнее.

– Иди! – замахнулся на него дротиком дикарь.

– Пойду, – досадливо поморщился Зел. – Ты тоже иди, проверь там и там, – показал он на теплицу и на здание «свинофермы».

Туру, усмехнувшись, не двинулся с места, лишь опять замахнулся дротиком.

Сплюнув, Зел повернулся и пошел к воротам. Остановился возле них и оглянулся. Благоразумие в Туру все же взяло верх над гордыней, тот отправил по одному воину к теплице и «свиноферме». Ферма была ближе, и дикарь как раз открывал ее двери. Распахнул – и тут же упал. А из дверного проема посыпались наружу охранники. За зданием тоже прятались люди. Теперь они выбегали оттуда, на ходу стреляя из арбалетов. Дикарь, что направлялся к теплице, повернул назад, но тут раскрылись двери, до которых он не успел дойти, и оттуда также побежали охранники, тотчас затоптав вражеского воина.

Охранников было много, очень много. По прикидкам Зела, сюда была стянута и немалая часть охраны центрального сектора. «Эх, – мелькнула у него мысль, – если бы догадаться... Вот бы сейчас Шеке с основными силами атаковать там!..»

Эта мысль, дойдя до сознания, напугала и отрезвила его. Только сейчас он понял, что все еще стоит в проеме ворот, а вокруг него слышится свист арбалетных болтов и стрел да цоканье их наконечников о стену.

Окончательно он очухался, когда кто-то из колонистов выкрикнул:

– Вот он, предатель, возле ворот! Убьем гада! Не дадим уйти!

Зел невольно оглянулся, но уже в следующее мгновение понял, что это кричали о нем. И тогда он, вжав голову в плечи, ринулся за ворота. Одна из стрел чиркнула по рукаву куртки, другая вжикнула возле самого уха. Но он все-таки успел отпрыгнуть за стену, перед тем как целый рой болтов и стрел с жужжанием вырвался из проема ворот.

«Надо предупредить Шеку!» – хлестнула Зела новая мысль. Он уже не стал ни пугаться ее, ни разбираться в ее природе. Да и зачем? Пути назад, в поселение, для него все равно не было. И он помчался к ближним деревьям, но увидел вдруг, как из-за них выкатилась темная волна размахивающих топорами и дротиками варваров.

Значит, Шека все-таки поверила ему, привела племя к периметру? Но зачем теперь-то она решила атаковать?!.. Туру и его крохотному отряду все равно уже ничем не помочь, а результат предстоящей схватки может оказаться вовсе не в пользу варваров... Или горячей, привыкшей к действию Шеке настолько надоела уже эта тягомотная осада, что она решила атаковать, невзирая ни на что? Наверное, так. Возможно, поняв еще ночью, что Зел ее обманул, и что их за стенами периметра будет ждать засада, она даже обрадовалась и стала готовиться к бою.

Но что теперь делать ему? Он оказался меж двух огней. Чужие были теперь как перед ним, так и сзади. Вернее, нет – это он теперь стал для всех чужим. Стал? Или всегда таким был?..

И все-таки ноги продолжали нести Зела к лесу. Снова рядом с ним пропела стрела, но теперь по нему стреляли варвары.

– Не стрелять! – услышал он донесшийся издали знакомый голос. – Его нельзя!

Толпа дикарей надвигалась прямо на него. Зел опустился на снег в ожидании скорой смерти. Ему вдруг стало очень хорошо и спокойно – так, словно он подошел к родному дому и вот-вот переступит его порог. Только дома у него никогда не было. И теперь уже вряд ли будет.

Между тем первые ряды варваров уже поравнялись с ним. Зел непроизвольно зажмурился, но тут же распахнул глаза, решив встретить смерть лицом к лицу, как подобает мужчине. Он даже попытался встать, но предательски задрожавшие ноги не удержали его. И пока он, надеясь справиться с ними, барахтался в снегу, дикари, обогнув его, словно мешающий камень, уже подбегали к воротам периметра.

Ноги все еще продолжали дрожать, но Зел наконец смог подняться. Теперь он остался совсем один. Он оказался совсем никому не нужен, даже убить его дикари побрезговали. Нет, конечно, не совсем так, ведь это Шека приказала не трогать его, но это говорило о том лишь, что им побрезговала сама предводительница варваров. Надо же, какая честь!

Зел побрел к лесу. Ему было все равно куда идти, но лес стоял перед ним – к нему и повели его переставшие дрожать ноги.

А потом вдруг дико захотелось спать, и Зел, внезапно обнаружив, что оказался возле потухшего костра – там, где впервые увидел Шеку, – свалился на расстеленный «еловый» лапник и мгновенно заснул.

Проснулся он от чьего-то пристального взгляда. Зел раскрыл глаза и увидел перед собой Шеку. Очень близко. Так близко, что сумел различить наконец-то цвет ее глаз. Глаза оказались зелеными, как и волосы.

– Вставай, – сказала дикарка. – Достань нож.

Не до конца проснувшийся Зел не сразу понял смысл приказа, но когда увидел в руке Шеке блеснувшее лезвие, все встало на свои места: женщина вызывала его на бой.

– Можешь убить меня так, – поднялся на ноги Зел. – Я не буду драться.

– Будешь! Достань нож.

Зел вынул нож и отбросил его в сторону.

– Не буду. Я не достоин честного поединка.

Шека взмахнула рукой. Блеснул и нырнул в сугроб ее нож. Дикарка шагнула к Зелу и рванула вдруг с себя шкуры, обнажая грудь.

– Ты победил. Я твоя. Возьми!

Зел попятился. Ноги задрожали снова.

– Я... недостоин, – пробормотал он. – Я чужой...

– Ты – нет. Чужие они. Кому ты служил.

– Я не служил! Я просто жил с ними! – начал кричать Зел, не замечая, что говорит по-русски. – Они вырастили меня, воспитали! И все потому, что люди твоего племени убили моих родных, которые не были здесь чужими! Ты здесь тоже чужая! Чужая! Ты!

Наверное, он снова перешел на местный язык, потому что Шека ответила:

– Была чужая. Теперь нет – я умру здесь, стану своя. Возьми меня! Или убей.

Она снова шагнула к нему, протягивая руки, но тут раздался короткий свист, глухой звук удара, и Шека, качнувшись, стала падать на Зела. Он подхватил ее и почувствовал, как шарф, которым была замотана его ладонь, становится горячим и мокрым. Он чуть поднял руку и нащупал наконечник арбалетного болта.

– Иди к ней... – улыбнулась дикарка и закрыла глаза.

Зел осторожно опустил Шеку на лапник.

– Идти... к кому?.. – спросил он у мертвого тела.

– Ко мне, – вышла из-за ближнего дерева... Соня. В руке она держала арбалет. – Для меня ты не чужой.

– Но я...

– Молчи, я все знаю.

– Но откуда ты можешь знать?!

– Мне все рассказал Виталий Павлович. Он сказал, что ты просил его об этом.

– Фасонов?!..

Зел опустился на лапник возле мертвой Шеки. У него закружилась голова, мысли, запутавшись окончательно, стали покидать ее одна за другой.

– Расскажи... – попросил Зел.

Соня, бросив косой взгляд на покойницу, села рядом с ним. И стала рассказывать.

Оказалось, что мэр не собирался обманывать Зела. Он и впрямь хотел пустить варваров внутрь южного периметра, чтобы попытаться выторговать у Шеки своего сына. Но за его действиями уже давно следил начальник гарнизона Алексей Кучерин. И в результате именно он организовал засаду, тем более что обезумевший от страшной гибели сына Фасонов покончил с собой.

– А знаешь, почему Кучерин стал подозревать Фасонова? – прищурилась Соня.

Зел помотал головой.

– Потому, – продолжила девушка, – что он еще несколько лет назад сделал интересное открытие. Оказывается, передатчик на Корабле и установку силового поля вполне можно было починить.

Зел уже знал об этом от Игната, потому не был сильно огорошен. Его удивило другое:

– Но как ты-то узнала об этом?.. Тебе что, сам Кучерин рассказал?

– Ну да, станет он разговаривать со всякой прислугой! Зато и относится он к таким как я словно к мебели, вот и не обращает внимания даже когда ведет серьезные беседы. Я как раз убиралась у него в приемной, а он разговаривал в кабинете с мэром. Орал так, что и на улице, наверное, было слышно. Сказал, что передатчик он давно починил и передал сообщение на Землю. И то, что силовое поле можно без особых усилий починить, тоже сказал. А Фасонова он обвинил в намеренном саботаже. Но тот ему тоже ответил... Мол, почему же он не чинит установку? Не потому ли, что поселение можно тогда перенести ближе к кораблю, под защиту силового поля, и тогда охранники Кучерина станут не нужны, как и сам Алексей Брониславович? И похоже, он попал в точку.

– Оба они хороши, – буркнул Зел. – Непонятно только, зачем Кучерину отправлять сообщение на Землю. Ведь если оттуда прилетят...

– Он надеется, что если оттуда прилетят, то он, обладающий здесь реальной силой, останется на вершине власти и потом. А Фасонова он собирался попросту «утопить» за его дела.

– Какой такой силой он обладает? – усмехнулся Зел. – Парой-тройкой сотен полуобразованных качков, вооруженных арбалетами и ножами? Против земного-то оружия? По-моему, старик просто выжил из ума.

Соня промолчала. А Зел задумался. Он не хотел оправдывать Шеку, ведь она ненавидела и убивала не только землян, но и саласов; правда, последних, вероятно за то, что те молча, безропотно покорились чужакам. Но и осуждать ее он теперь тоже не хотел. Потому что ничего хорошего не принесли земляне на Цвею. Мало того, они, по сути, ничем и не отличались от варваров, разве что изначально были на этом планете чужими. И возвращаться к ним он теперь не только не мог, но и не хотел. Ведь он-то, в отличие от них, был у себя дома. Каким бы ни был для него сейчас этот дом. Хотя это во многом зависело и от самого Зела. Его пугало одно: неизбежное расставание с Соней. Впрочем, надежда, что та все же останется с ним, в нем тоже теплилась.

Послышался отдаленный, быстро нарастающий гул. Казалось, он шел с неба. Зел запрокинул голову. Из-за облаков вынырнула темная угловатая громадина и стала опускаться в той стороне, где находился Корабль землян.

Соня вскочила и, дрожа всем телом, прильнула к Зелу.

– Что это? – пролепетала она.

– Корабль, – ответил Зел. – На Земле получили сообщение Кучерина.

– Бежим! – хватая Зела за руку, воскликнула Соня.

– Куда?.. – зашипел он от боли; порезы на ладони еще не зажили.

– Подальше отсюда!

– Вдаль, – сказал по-саласски Зел. – Домой.