Двадцать пять ошибок до рая

Глава 1

Дождь колотил по крыше бара «У Грязного Лу» так, будто хотел пробить череп этой жалкой планете. Я сидел в углу, рассматривая дно стакана. Там, в мутной жиже дешевого бурбона, отражалась моя жизнь — такая же пустая и коричневая.

В кармане помятой куртки лежало удостоверение санитара на имя Артура Вейна. Фальшивка, конечно. Но в больнице «Святой Иуда» всем было плевать. Там не смотрели на дипломы, там смотрели на то, сможешь ли ты отмыть дерьмо с кафеля и не блевануть, когда пациент из 3-й палаты начнет кашлять кусками собственных бронхов.

Я допил. Горло обожгло, и на секунду голоса в голове замолкли. Они не кричали — это заблуждение обывателей. Они шептали. Сухой, шелестящий звук, как будто тысячи тараканов бегают по сухому пергаменту. «Исправь это, Артур. Клетки ошиблись. Перепиши код».

Я вышел на улицу. Город выглядел как открытая рана: неоновые вывески пульсировали красным и желтым, а по тротуарам стекала грязная жижа. Я пошел в сторону больницы. Огромное здание из серого бетона высилось над районом, как надгробный камень.

Моя смена начиналась в полночь. Самое время для чудес и убийств.

На входе меня встретил старый Джо — охранник, у которого из живого остались только усы и привычка чесать задницу.

— Снова ты, Вейн? Чего такой дерганый? — прохрипел он, не отрываясь от кроссворда.

— Мало спал, Джо. Мир слишком громкий, когда пытаешься заснуть.

Я прошел в раздевалку. Мой шкафчик под номером 13. Внутри, за двойной стенкой, которую я сам приварил, хранилось мое сокровище. Маленькие стеклянные флаконы без этикеток. Внутри — мутная жидкость, смесь лития, тяжелых металлов и черт знает чего еще, что я синтезировал в подвале своего съемного клоповника, читая украденные медицинские атласы и эзотерические трактаты по алхимии.

Медицина — это ложь. Они пытаются вырезать рак, выжечь его радиацией, убить химией. Но они не понимают: рак — это не болезнь. Это эволюция, которая сбилась с пути. Клетка просто хочет жить вечно, и она жрет хозяина, чтобы прокормить это бессмертие. Чтобы остановить ее, не нужен скальпель. Нужен яд, который убедит клетку, что смерть — это единственный выход.

Я надел белый халат. На нем было пятно от кофе, похожее на очертания штата Мэн. Это было забавно.

— Вейн! — рявкнула старшая медсестра Миллер. Женщина-гора с глазами, в которых застыл лед пятидесяти лет разочарований. — В 412-й у парня агония. Смени простыни и вколи ему успокоительное. Доктор придет только утром. Если доживет.

«Если доживет». В этом месте это была стандартная молитва.

Я взял тележку. Колесико противно визжало: и-и-и, и-и-и.

В 412-й лежал Сэмюэль. Подопытный №1. Ну, технически, он был просто умирающим стариком, но для меня он был Чистой Страницей.

Я вошел. В палате было темно, только монитор пищал, отсчитывая секунды до финала.

— Сэмми, — прошептал я, наклоняясь над ним. — Слышишь? Код сломался. Но я принес патч.

Я достал из-под лотка со шприцами свой флакон. Мои пальцы больше не дрожали. Когда я касался иглы, мир обретал фокус. Я ввел иглу в катетер. Поршень пошел туго. Мутная жижа вошла в вену Сэмюэля.

Я сел на стул рядом и стал ждать. У меня было шесть часов до конца смены. Шесть часов, чтобы увидеть, как мой первый черновик изменит реальность.

В голове шептало: «Ты не проиграешь Артур, трупы станут твоей лестницей, откроют дорогу к жизни».

Я улыбнулся. Это была честная цена за победу над Богом.

Монитор у кровати Сэмюэля продолжал выстукивать свой монотонный ритм. Пик... пик... пик... Звук был похож на капающий кран в пустом доме, где произошло убийство. Сэмми не двигался. Его грудная клетка, обтянутая пергаментной кожей, едва приподнималась. Он был похож на мумию, которую слишком рано вытащили на свет, и теперь она медленно рассыпалась в прах.

Я смотрел на флакон в своей руке. Остатки сыворотки перекатывались по стеклу, оставляя белесый налет. Это была смесь из производных платины, украденной из лаборатории на нижнем этаже, и концентрированного раствора солей таллия. В теории, это должно было вызвать цитостатический шок — ударить по раковым клеткам так сильно, чтобы они забыли, как делиться. На практике... Ну, практика всегда пахнет мочой и страхом.

— Давай, Сэмми, удиви меня, — прошептал я.

Прошло двадцать минут. В коридоре послышались тяжелые шаги медсестры Миллер. Она шла, шаркая подошвами, и этот звук приближался, как приговор. Я быстро сунул пустой флакон в карман халата, а шприц сбросил в контейнер для биоотходов, завалив его кровавыми бинтами.

Миллер заглянула в палату. Её лицо в свете коридорных ламп казалось маской из серого пластилина.

— Еще дышит? — спросила она, даже не глядя на пациента. Её взгляд блуждал по стене, выискивая пыль.

— Еле-еле, — ответил я, делая вид, что поправляю капельницу. — Сердце держится на честном слове.

— Честное слово в этой дыре не котируется, Вейн. Заполни журнал и иди в 405-ю, там кто-то опрокинул судно прямо на чистый пол. Сделай это сейчас, пока дежурный врач не пошел на обход.

Она ушла, оставив после себя густой запах дешевого талька и мятной жвачки, которой она пыталась скрыть запах сигарет.

Я снова повернулся к Сэмюэлю. И тут это случилось.

Его пальцы, похожие на сухие ветки, внезапно дернулись. Сначала указательный, потом вся кисть. Монитор резко сменил ритм. Пик-пик-пик-пик!

Сэмми открыл глаза. Но это не было возвращением к жизни. Его зрачки расширились так, что радужки почти не было видно. Он глубоко, со свистом втянул в себя воздух, будто пытался проглотить всю комнату.

— Горит... — прохрипел он. Голос был таким сухим, что казалось, связки сейчас треснут. — Мальчик... внутри меня всё горит...

Я подался вперед, вцепившись пальцами в поручни кровати. Моё сердце колотилось где-то в горле.

— Где именно горит, Сэмми? В груди? В животе? Опиши мне. Это важно.

— Везде... — он начал выгибаться. — Как будто... как будто в вены залили расплавленный свинец... Убей меня... Пожалуйста...

Его лицо начало менять цвет. Сначала оно стало пугающе белым, а потом начали проступать пятна — ярко-красные, пульсирующие. Моя сыворотка начала действовать, но не так, как я надеялся. Она не атаковала опухоль. Она начала растворять его сосуды.

Я смотрел на это с холодным любопытством исследователя, хотя внутри всё сжималось от предчувствия краха. Мой «Черновик №1» превращался в кровавое месиво прямо у меня на глазах.

Вдруг Сэмми резко дернулся и схватил меня за руку. Его хватка была невероятно сильной для умирающего старика. Его ногти впились в мое предплечье, прорывая ткань халата.

— Ты... — прохрипел он, глядя мне прямо в душу своими безумными глазами. — Ты не человек... Ты...

Он не договорил. Изо рта хлынула густая, почти черная жидкость. Это была кровь, но она выглядела иначе — в ней плавали какие-то серые хлопья, похожие на вареную бумагу. Его легкие просто распались.

Монитор выдал длинный, непрерывный гудок. Пииииииииииии...

Я замер. В голове закричали тысячи голосов: «Провал! Ошибка в расчетах! Кадмий был лишним! Убери улики! Беги!»

Но я не бежал. Я стоял и смотрел, как жизнь уходит из его тела, оставляя лишь пустую оболочку, наполненную моим ядом. Я осторожно высвободил свою руку из его мертвой хватки. На моем халате остались багровые отпечатки его пальцев.

Нужно было действовать быстро. Если дежурный врач увидит эту черную жижу вместо нормальной крови, начнутся вопросы. Вскрытие в «Святом Иуде» проводили редко — слишком дорого и некому — но такой финал мог привлечь внимание.

Я взял тряпку и начал вытирать лицо Сэмми. Жидкость была липкой и горячей. Она обжигала кожу через тонкие латексные перчатки.

— Извини, Сэмми, — прошептал я, комкая окровавленную ветошь. — Математика — жестокая сука. В следующий раз я уменьшу концентрацию таллия.

Я выкатил тележку из палаты и направился к мусоросжигателю. В коридорах было пусто. Лампы дневного света мерцали, создавая эффект старого, дерганого кино. Мне казалось, что из каждой тени на меня смотрят глаза тех, кто еще не стал моими подопытными.

В мусоросжигателе ревело пламя. Я швырнул туда тряпки, перчатки и пустую ампулу. Огонь жадно слизнул улики моим первым провалом.

Когда я вернулся на пост, Миллер записывала что-то в журнал.

— В 412-й отстрелялся? — спросила она, не поднимая головы.

— Да. Минут пять назад. Сердце не выдержало.

— Туда ему и дорога. Одной койкой больше. Заполни протокол смерти, время поставь 03:15. И не забудь вымыть там всё до блеска.

Я кивнул. Мои руки больше не дрожали. Я чувствовал странное умиротворение. Первый подопытный был мертв, но он дал мне данные. Я видел, как реагирует тело. Я видел «черную кровь».

Я зашел в туалет, закрыл дверь на засов и достал из потайного кармана маленькую записную книжку в кожаном переплете. На первой странице было написано: «Проект: Генезис».

Я вывел твердым почерком: «Подопытный №1. Исход: летальный через 40 минут после введения. Причина: тотальный некроз сосудистой системы. Вывод: снизить содержание солей тяжелых металлов на 40%, добавить антикоагулянт. Мы идем в верном направлении. Боль — это просто шум на пути к тишине».

Я посмотрел в зеркало. Из него на меня глядел человек с запавшими глазами и бледной кожей. Артур Вейн, санитар, шизофреник, убийца. Или спаситель. Грань была такой тонкой, что я уже перестал её замечать.

До конца смены оставалось три часа. Город за окном продолжал гнить под дождем

Я вышел из больницы, когда серое небо начало наливаться цветом старого синяка. Дождь сменился мелкой, липкой изморосью, которая пропитывала одежду за считанные секунды. На остановке стоял какой-то бродяга, он дрожал и что-то бормотал себе под нос. Я посмотрел на него и подумал: «Твои клетки еще здоровы, приятель. Ты просто гниёшь снаружи, а не изнутри. Тебе повезло».

Автобус приполз через двадцать минут, визжа тормозами, как недорезанная свинья. Внутри пахло мокрой шерстью и дезинфекцией — запах, который стал моей второй кожей. Я сел в самом конце, прислонился лбом к холодному стеклу. Мои мысли были заняты Сэмюэлем. Его смерть была неаккуратной. Слишком много спецэффектов. «Черная кровь» — это перебор. Это значит, что реакция пошла по пути окисления, а не регенерации.

Мой район назывался «Тихая Гавань», но это была злая шутка. Здесь жили те, кто уже не надеялся на плавание — люди, чьи якоря застряли в иле из долгов, наркотиков и отчаяния. Дома здесь выглядели как гнилые зубы в челюсти покойника.

Я поднялся на четвертый этаж. В подъезде воняло жареным луком и мочой. Мой замок заедал, пришлось толкнуть дверь плечом.

Моя квартира — это была не квартира. Это был алтарь. В центре единственной комнаты стоял кухонный стол, заваленный ретортами, воронками и пачками химикатов, купленных на черном рынке или украденных из больничной аптеки. На подоконнике в ряд стояли книги: справочники по токсикологии, атласы патологической анатомии и старый, засаленный том «Божественной комедии» Данте. Я считал его лучшим учебником по медицине.

Я скинул куртку и сразу подошел к столу. Сон? Сон для тех, у кого в голове тишина. У меня же там шел бесконечный симпозиум.

— Кадмий... Кадмий убивает слишком быстро, — прошептал я, открывая блокнот. — Он блокирует ферменты, но делает это грубо, как мясник с тупым топором.

Я достал из холодильника, где рядом с пачкой дешевых сосисок лежали образцы тканей, маленькую банку с серой пылью. Оксид мышьяка. В малых дозах он может стимулировать кроветворение. В больших — превратить внутренности в кисель. Весь секрет в балансе. Как в хорошем коктейле, который ты пьешь, зная, что утром будет плохо, но сейчас тебе чертовски хорошо.

Я зажег спиртовку. Пламя было бледно-голубым, почти невидимым при утреннем свете. Я начал смешивать компоненты.

1.Дистиллированная вода.

2.Соли платины (основа, которая должна была «запереть» рак).

3.Мышьяк (стимулятор).

4.Глюкоза (приманка, ведь рак обожает сладкое, он жрет сахар, как толстый ребенок конфеты).

Пока раствор закипал, я открыл бутылку дешевого виски «Old Crow». Первый глоток продрал горло, напомнив, что я всё еще жив. Второй — помог сосредоточиться.

Вдруг в дверь постучали. Это был не вежливый стук. Это был грохот кулака по тонкому дереву.

— Вейн! Я знаю, что ты там, ублюдок! Отдавай деньги за прошлый месяц или выметайся к черту!

Это был Грейди, мой лендлорд. Человек, чье лицо напоминало помятую карту дорог, по которым ездили исключительно грузовики с навозом.

Я подошел к двери, не открывая ее.

— Грейди, я на работе. Приходи в субботу.

— Сегодня суббота, ты, обдолбанный санитар! Открывай, или я вышибу эту щепку!

Я вздохнул. Мне нужны были деньги на новые реактивы, а не на оплату этого склепа. Я посмотрел на стол, на кипящую «Сыворотку №2». Если я его впущу, он увидит лабораторию. А Грейди слишком туп, чтобы понять величие науки, но достаточно хитер, чтобы сдать меня копам за вознаграждение.

Я открыл дверь на цепочку. В щель просунулся красный нос Грейди.

— У меня нет всей суммы, — сказал я тихо. — Возьми пятьдесят долларов и проваливай. Остальное во вторник.

— Пятьдесят? Ты издеваешься? Твоя дыра стоит двести пятьдесят!

— Грейди, посмотри на меня.

Я приблизил лицо к щели. Мои глаза, красные от бессонницы, с расширенными зрачками, заставили его замолчать. В них было что-то такое, что обычно видят люди за секунду до того, как их машина сорвется в обрыв.

— Я работаю в морге, Грейди. Я каждый день вижу, как из людей вынимают потроха. Ты хочешь, чтобы я вспомнил, как это делается, прямо здесь?

Грейди отпрянул. Он пробормотал что-то про «ненормального психа», выхватил пятьдесят долларов и почти убежал по коридору.

Я закрыл дверь и вернулся к столу. Сыворотка приобрела странный, золотистый оттенок. Она выглядела красиво. Почти благородно.

— Подопытный номер два, — произнес я в пустоту комнаты. — Тебе повезет больше, чем Сэмми. Ты получишь золото в вены.

Я набрал раствор в шприц и аккуратно положил его в футляр для очков. Мой рабочий день закончен, но моя настоящая работа только начиналась.

В голове снова зашелестело: «Артур. Помни, ты близок к результату».

Я лег на кровать прямо в одежде. Закрыл глаза. Мне снился рак. Огромный, пульсирующий зверь с тысячей ртов, который медленно обгладывал земной шар. И у этого зверя были глаза моей матери.

Я проснулся от собственного крика, который застрял в глотке, превратившись в хрип. В комнате было темно, только неоновый крест с аптеки напротив мигал, заливая мои инструменты мертвенно-зеленым светом. В голове гудело, как в трансформаторной будке. «Ты близко… Лекарство уже близко….» — пульсировало в висках.

Я поднялся, пошатываясь. На языке — вкус прогорклого жира и старой меди. Виски не помог, он просто сделал кошмары более четкими. Я посмотрел на футляр для очков, где лежала «Сыворотка №2». Золотистая жидкость в шприце казалась единственной живой вещью в этой бетонной коробке.

Смена начиналась через час. Я не стал умываться — вода в этом доме пахла ржавчиной и хлоркой, от которой чесалась кожа. Я просто надел чистый халат поверх грязной футболки и вышел в ночь.

В «Святом Иуде» этой ночью было неестественно тихо. Даже Миллер не орала — она сидела на посту, уставившись в одну точку, и ее лицо напоминало пересушенную воблу.

— В 308-ю перевели новую, — буркнула она, когда я проходил мимо. — Молодая девка. Лимфома. Четвертая стадия. Прогнозы — до утра не дотянет. Не трать на нее много времени, просто следи, чтобы не вывалилась из кровати, когда начнутся судороги.

Молодая. Лимфома. Подопытный №2.

Кровь прилила к лицу. Молодой организм — это идеальное поле боя. В нем еще есть за что цепляться, клетки еще помнят, как сопротивляться, в отличие от трухлявого Сэмюэля.

Я толкнул дверь 308-й.

Ее звали Элиза. Ей было около двадцати, но рак стер возраст, оставив только острые скулы и огромные, лихорадочно блестящие глаза. Ее волосы выпадали клочьями, обнажая бледную кожу головы, похожую на яичную скорлупу.

— Ты... врач? — ее голос был тонким, как волосок.

— Нет, Элиза. Я тот, кто выносит мусор. Но сегодня я принес тебе кое-что другое.

Я подошел ближе. Пахло фиалками и гнилью — странная смесь, которую выдает тело, когда иммунная система окончательно сдается. Я достал шприц.

— Это экспериментальное средство, — сказал я, и это была чистая правда. — Оно может помочь. Или может прекратить всё это прямо сейчас. Ты хочешь, чтобы это закончилось?

Она посмотрела на шприц, потом на меня. В ее глазах не было страха. Там была пустота, такая глубокая, что мне на секунду захотелось самому прыгнуть в нее и не возвращаться.

— Хуже... уже не будет... — прошептала она.

Я кивнул. Я ввел иглу. Золотистая жидкость медленно ушла в вену.

Я сел на край кровати. Мои пальцы коснулись ее холодного запястья. Пульс был слабым, как биение крыльев бабочки в банке.

Прошло десять минут. Двадцать.

Внезапно Элиза выдохнула. Громко. Резко.

Ее тело напряглось, как натянутая струна. Я затаил дыхание. Неужели снова «черная кровь»? Неужели я снова увижу, как распадается человек?

Но Элиза не посинела. Напротив, на ее щеках появился румянец. Странный, неестественно яркий, почти оранжевый.

— Мне... мне жарко... — сказала она. Она начала сбрасывать одеяло. — Артур, мне очень жарко!

Ее пульс под моими пальцами начал ускоряться. Он стал таким частым, что превратился в одну непрерывную вибрацию.

— Терпи, Элиза. Это клетки. Они просыпаются.

И тут начался ужас.

Ее кожа начала идти буграми. Это не были судороги. Казалось, под кожей ползают мелкие грызуны. Опухоли на шее — огромные узлы лимфоузлов — начали пульсировать. Я смотрел, не отрываясь. Это было то, чего я ждал: реакция!

Но реакция была слишком агрессивной. «Сыворотка №2» не убивала рак. Она дала ему бесконечное топливо. Клетки начали делиться с безумной скоростью.

Элиза закричала. Это был не человеческий крик — это был визг металла по стеклу.

Она схватилась за шею. Я увидел, как кожа на ее горле натянулась и... лопнула. Не от крови, нет. Оттуда полезла белая, пористая масса, похожая на монтажную пену. Рак рос так быстро, что вырывался наружу, игнорируя границы тела.

— О Боже... — выдохнул я.

Я должен был что-то сделать. Задушить ее? Вколоть воздух в вену? Если Миллер зайдет и увидит это «чудовище», которое еще минуту назад было девушкой, мне конец.

Но я не мог пошевелиться. Я был заворожен. Это была жизнь в ее самом чистом и самом уродливом проявлении. Неконтролируемая, жадная, абсолютная.

Элиза затихла через минуту. Масса из ее горла заполнила рот, лишив ее возможности дышать. Она умерла от удушья собственными клетками. Она превратилась в бесформенный кокон из плоти и опухолей всего за пять минут.

В коридоре послышались шаги. Миллер.

Я сорвался с места. Схватил простыню и накрыл Элизу с головой. Белая ткань мгновенно начала пропитываться какой-то желтоватой жидкостью.

Дверь открылась.

— Вейн, что тут за шум? — Миллер застыла на пороге. — Почему она так странно выглядит под простыней?

Я стоял между ней и кроватью, загораживая обзор. Мой мозг работал как компьютер, перебирая варианты.

— У нее... — я сглотнул. — У нее случился резкий отек Квинке. Аллергическая реакция на больничный препарат. Она... она раздулась за секунды. Не подходите, это выглядит... неприятно.

Миллер поморщилась. Ее брезгливость была сильнее ее любопытства.

— Опять эти дешевые дженерики, — проворчала она. — Ну и черт с ней. Смерть зафиксирована?

— Да. Прямо сейчас. Я... я сам отвезу ее в морг. Не надо вызывать дежурную бригаду, я справлюсь.

Миллер пожала плечами и ушла. Ей было плевать на еще одну смерть в «Святом Иуде».

Я остался один с тем, что осталось от Элизы. Я осторожно приподнял край простыни. Там не было лица. Только бугристая, быстро остывающая масса.

Я достал блокнот. Моя рука дрожала, но я заставил себя писать.

«Подопытный №2. Исход: летальный. Ошибка: гиперстимуляция роста. Мышьяк в сочетании с платиной создал эффект ядерного синтеза внутри клеток. Рак не погиб, он победил тело. Вывод: полностью исключить мышьяк. Нужно что-то, что будет не подгонять, а подавлять. Возможно, стоит попробовать производные свинца или ртути. Нужно найти способ замедлить время внутри клетки».

Я выкатил каталку в темный коридор. В голове снова шептали голоса, но теперь они смеялись.

«Двадцать три, Артур. Осталось двадцать три шага по телам, прежде чем ты найдешь свою истину».

Я вез каталку, и мне казалось, что под простыней что-то всё еще продолжает шевелиться.

Я стоял в подвале больницы, где вонь стояла такая, будто здесь сдохли все надежды человечества сразу. Морг «Святого Иуды» находился в конце длинного туннеля, по которому постоянно текла какая-то ржавая вода. Я сгрузил то, что осталось от Элизы, в холодильную камеру №14. Металл лязгнул, как гильотина.

— Спи спокойно, принцесса, — пробормотал я. — Ты послужила науке больше, чем все эти накрахмаленные идиоты наверху.

Мне нужно было уходить, но я чувствовал, что за мной наблюдают. Из тени за штабелями пустых кислородных баллонов выплыла фигура. Это был Барни — ночной сторож морга, человек-крыса с вечно слезящимися глазами и кожей цвета сырого теста. Барни знал всё, что происходит в подвале. И, что хуже всего, он знал цену молчанию.

— Тяжелая смена, а, Арти? — пропищал он, вытирая руки о грязный передник. — Видел я, что ты туда засунул. Какая-то она... бугристая. Не как обычные покойники.

Я медленно повернулся к нему. Рука в кармане сжала пустой шприц. Если этот ублюдок начнет болтать, мой проект закончится в камере для буйных.

— Рак бывает разный, Барни. Этот был голодным. Сожрал девчонку целиком.

— Ну-ну... — Барни подошел ближе. От него пахло формальдегидом и дешевым джином. — Я вот что думаю. Врачам сверху будет интересно узнать, почему у их пациентов тела превращаются в мешки с костями за одну ночь. Или, может быть, это будет интересно полиции?

Я почувствовал, как внутри меня что-то щелкнуло. Голоса в голове запели в унисон: «Убей его. Он — помеха. Он — грязь под ногтями Генезиса». Но я сдержался. Убийство санитара — это шум. Мне нужна была тишина.

— Сколько ты хочешь, Барни?

— Сто баксов в неделю. И пузырь «Джим Бима» по пятницам. За то, что я буду следить, чтобы твои «бугристые» друзья уезжали в крематорий без лишних вопросов.

Это была половина моей зарплаты. Но у меня не было выбора.

— По рукам. Но если хоть слово вылетит из твоей гнилой пасти — я вколю тебе то же самое, что вколол ей. И ты будешь смотреть, как твои собственные кишки вылезают через уши.

Барни сглотнул и кивнул. В его глазах промелькнул страх. Он понял, что я не просто псих. Я псих с миссией.

Я вышел из больницы. Город задыхался в смоге. Мне нужно было золото. Не то золото, что блестит на шеях сук в дорогих клубах, а хлорид золота. Мощный катализатор. Но где его достать санитару с пустой мошной?

Я знал одно место. «Ломбард и Сын». Владельцем был старый еврей по имени Исаак, который за лишний цент продал бы родную мать, если бы она не сгнила в Польше сорок лет назад.

Я зашел в лавку. Звякнул колокольчик. В воздухе висела пыль и запах старой меди. Исаак сидел за бронированным стеклом, рассматривая через лупу какой-то механизм.

— Вейн. Снова ты. Опять ищешь детали для своего «вечного двигателя»?

— Исаак, мне нужны реактивы. Те, что используются для аффинажа. И мне нужно старое золото. Лом, коронки — что угодно.

Исаак прищурился.

— Это дорого, Артур. У тебя вид человека, который завтракает объедками.

— У меня есть информация, — я придвинулся к стеклу. — Я знаю, когда в «Святой Иуда» привезут партию морфина. На следующей неделе. Охрана — один сонный старик.

Я лгал. Я сам собирался забрать этот морфин, но мне нужно было золото сейчас. Эксперимент №3 не мог ждать.

Исаак долго молчал. Потом полез под прилавок и достал маленькую коробочку.

— Здесь три грамма. И раствор соляной кислоты. Если обманешь меня, Артур... я найду тех, кто вырежет тебе печень без наркоза.

Я схватил коробочку и выскочил на улицу. Сердце колотилось. Теперь у меня было всё.

Я бежал к своему дому, не замечая, как прохожие шарахаются от моего безумного взгляда. В голове уже выстраивалась формула. Никакого мышьяка. Только золото и свинец. Благородный металл должен был усмирить хаос.

Я ворвался в свою комнату. Грейди снова орал что-то за дверью, но я его не слышал. Я зажег горелку.

— Смотрите, ублюдки, — прошептал я, глядя на реторту. — Сейчас родится бог.

Я начал процесс. Растворение золота в «царской водке» — это зрелище, достойное ада. Рыжий дым начал заполнять комнату. Я кашлял, вытирая слезы рукавом, но не отходил.

Через час у меня был раствор №3. Он был прозрачным, как слеза ребенка, но тяжелым, как могильная плита.

Я лег на пол, потому что ноги больше не держали. С потолка капала вода, оставляя на кафеле пятна, похожие на лица моих жертв. Сэмюэль... Элиза...

— Еще совсем немного, — прохрипел я, проваливаясь в беспамятство. — Всего пару трупов до спасения мира.

Мне приснился прокурор. Женщина. Она стояла надо мной с петлей в руках и улыбалась.

— Ты думаешь, золото спасет тебя, Артур? — шептала она. — Золото только делает гроб дороже.

Я проснулся в холодном поту. Пора было идти на смену. Пора было искать №3.

Я проснулся от того, что в лицо мне светило злое, желтое солнце, пробивавшееся сквозь слой вековой пыли на окнах. Голова раскалывалась. В комнате всё еще стоял кислый запах «царской водки» и жженого металла. Я посмотрел на стол: «Сыворотка №3» застыла в шприце идеальной, прозрачной каплей. Она выглядела слишком чистой для этого гадюшника.

Я встал и подошел к зеркалу. Лицо осунулось, кожа приобрела землистый оттенок, а под глазами залегли тени, в которых можно было спрятать пару центов. Я выглядел как ходячий реквизит для похоронного бюро. Но внутри... внутри пел мотор.

На работу я шел пешком. Транспорт в этом городе был придуман для того, чтобы люди привыкали к тесноте гроба. Мимо проносились машины, обдавая меня грязью из луж, а я думал о структуре клетки. Рак — это восстание. Клетки решают, что им больше не нужен общий план, они хотят строить свою собственную, хаотичную империю. Моя задача — стать диктатором. Подавить бунт любой ценой.

В «Святом Иуде» пахло пролитым супом и жжеными лампами. На посту сидела не Миллер, а молоденькая медсестра Кэрри. Она была здесь всего неделю, и в ее глазах еще теплился этот идиотский огонек сострадания, который тухнет в этой больнице быстрее, чем окурок под дождем.

— Ой, Артур, ты сегодня рано, — улыбнулась она. У нее была щербинка между зубами.

— Мир не ждет, Кэрри. Кто у нас сегодня в «листе ожидания»?

Она вздохнула и открыла журнал.

— В 408-й совсем плохо. Мистер Гиллан. Рак простаты, метастазы в кости. Он кричит всю ночь, морфий его уже не берет. Доктор велел просто... ну, ты понимаешь. Смачивать губы водой и ждать.

Я кивнул. Мистер Гиллан. Подопытный.

— Иди, Кэрри, выпей кофе. Я посижу с ним, — сказал я максимально мягко, хотя мой голос прозвучал как скрежет ржавой пилы.

— Ты такой добрый, Артур. Редко встретишь такого санитара.

Если бы она знала, что скрывается за этой «добротой», она бы выпрыгнула в окно.

Я зашел в 408-ю. Запах здесь был тяжелым — смесь пота, старой мочи и того самого сладковатого аромата разложения, который не спутаешь ни с чем. Гиллан был крупным мужчиной, вернее, тем, что от него осталось. Его тело под простыней напоминало гору узловатых коряг. Он не кричал. Он издавал сухой, прерывистый звук, похожий на треск ломающихся веток.

— Гиллан, — позвал я.

Он повернул голову. Его глаза были затуманены катарактой и болью.

— Смерть? — прохрипел он. — Ты пришла?

— Нет, старина. Смерть сегодня взяла отгул. Я принес тебе кое-что покрепче морфия.

Я достал шприц с золотистой основой. В этот раз я добавил туда соединение ртути и свинца в микроскопических дозах. Это должно было замедлить метаболизм, усыпить рак, усыпить саму жизнь на время, достаточное для того, чтобы химия сделала свою работу.

Я ввел раствор медленно. Гиллан даже не поморщился. Его вены были твердыми, как жгуты.

Я сел рядом и достал блокнот. Время пошло.

15 минут — ничего. Пульс ровный, слабый.

30 минут — дыхание стало глубже. Хрипы исчезли.

45 минут — Гиллан внезапно открыл глаза. На этот раз взгляд был осмысленным.

— Мне... мне не больно, — сказал он. Это было произнесено обычным, человеческим голосом. Не хрипом, не стоном.

Мое сердце подпрыгнуло. Неужели?

— Где боль, Гиллан?

— Она ушла. Просто... выключилась. Как будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Я прикоснулся к его животу. Опухоль, которая раньше выпирала твердым камнем, как будто стала мягче. Я чувствовал, как внутри него идет борьба. Но это не был хаос, как у Элизы. Это была тишина. Мертвая, тяжелая тишина.

— Я хочу пить, — сказал он.

Я принес ему воды. Он выпил целую кружку, его кадык жадно ходил вверх-вниз. Я смотрел на него и чувствовал себя творцом. Я только что отодвинул край бездны.

Но триумф длился недолго.

Через два часа Гиллан начал бледнеть. Его кожа стала приобретать оттенок серого мрамора.

— Артур... я не чувствую ног, — тихо произнес он.

— Это нормально, тело отдыхает, — соврал я, хотя видел, что кончики его пальцев начали чернеть.

Ртуть. Я переборщил со свинцом и ртутью. Они убивали не только рак, они начали блокировать проводимость нервных окончаний и останавливать кровоток в конечностях. Тело Гиллана начало умирать с краев, стремясь к центру.

Я смотрел, как некроз ползет вверх по его рукам. Черные пятна расползались, как чернила по промокашке. Это не было больно — нервы были мертвы. Он просто сидел и смотрел, как его руки превращаются в гнилое дерево.

— Что это, сын? — спросил он, глядя на свои почерневшие кисти.

— Это цена, Гиллан. За тишину надо платить.

К утру Гиллан был мертв. Он умер во сне, без единого стона. Рак в нем затих, но вместе с ним затихло и сердце, отравленное тяжелыми металлами.

Я стоял над его телом, когда в палату заглянула Миллер.

— О, отмучился? — зевнула она. — Слава богу. Запиши время.

Я молча кивнул. В моем блокноте появилась новая запись:

«Подопытный №3. Исход: летальный через 7 часов. Достигнуто: полное купирование болевого синдрома, остановка роста опухоли. Причина смерти: системная интоксикация тяжелыми металлами. Вывод: металлы нужно вводить в органической связке. Нужен носитель. Что-то, что доставит яд только в раковую клетку, не трогая остальное».

Я вышел в коридор. Навстречу мне шла Кэрри.

— Артур, ты выглядишь ужасно. Иди поспи.

— Да, Кэрри. Я посплю.

Я шел к выходу, и мне казалось, что стены больницы сжимаются. Я был так близко. Я чувствовал вкус победы — он был горьким, с привкусом ртути.

Я зашел в ближайший бар и заказал двойной бурбон. Руки дрожали.

— Эй, приятель, у тебя всё нормально? — спросил бармен, вытирая стойку вонючей тряпкой.

— Всё просто отлично, — ответил я, глядя в свое отражение в зеркале за стойкой. — Я просто пытаюсь понять, сколько еще нужно черного цвета, чтобы получить белый.

В этот момент дверь бара открылась, и вошел человек в сером плаще. Он не был похож на местных. Слишком прямой, слишком внимательный взгляд. Он сел через два стула от меня и заказал кофе.

Я почувствовал, как волоски на загривке встали дыбом. Инстинкт параноика, который спасал меня в психушках, сработал безотказно. За мной начали присматривать.

Человек в сером плаще не шевелился. Он пил свой кофе, глядя прямо перед собой, но я чувствовал его внимание каждой порой кожи. В баре было шумно — кто-то орал про ставки на скачки, кто-то глухо рыдал в углу, — но между нами образовалась зона вакуума.

Я допил бурбон, чувствуя, как он падает в пустой желудок тяжелым комом. Нужно было уходить. Если это коп, он ждет, когда я проколюсь. Если это кто-то другой… что ж, в этом городе «другие» обычно приходят, чтобы закопать тебя в строительный мусор.

Я вышел на улицу. Дождь перестал, но воздух был густым и властным. Я не пошел домой. Я сделал крюк через три квартала, путая следы, как старый лис. В голове крутилась мысль: «Носитель». Мне нужен был белок. Что-то, что рак примет за своего.

Я зашел в старую аптеку на окраине, где аптекарь, дряхлый старик с дрожащими руками, продавал рецептурные препараты без лишних вопросов, если ты клал на прилавок лишнюю десятку.

— Мне нужен альбумин. И сыворотка крови, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Для чего это тебе, сынок? — прошамкал он, копаясь в ящиках.

— Для жизни, дед. Для очень длинной и мучительной жизни.

Вернувшись в свою каморку, я запер дверь на все засовы. Я не зажигал свет. В полумраке, при свете одной лишь спиртовки, я начал новый процесс. Эксперимент №4 должен был стать иным. Я решил использовать альбумин как троянского коня. Я «одевал» свои молекулы тяжелых металлов в белковую оболочку. Рак должен был сожрать это, думая, что получает обед, а получить пулю в затылок.

Но мне нужны были новые подопытные. Гиллан и Элиза были случайными жертвами системы. Теперь мне нужна была система внутри системы.

На следующую смену я пришел с новым планом. В «Святом Иуде» была палата №6. «Яма». Туда свозили тех, о ком забыли все: бездомных, беглых преступников без документов, стариков без родственников. Там не было камер, а дежурные врачи заглядывали туда раз в сутки, просто чтобы проверить, не пора ли вызывать труповозку.

Я вошел в «Яму» в три часа ночи. Запах здесь был такой, что даже у меня перехватило дыхание — гниль, пот и застарелая безнадега.

На дальней койке лежал человек, чье лицо было сплошной коркой шрамов. В его карте значилось просто: «Джон Доу №4». Рак легких. Последняя стадия.

Я подошел к нему. Он не спал. Его дыхание было похоже на хруст сухого снега.

— Хочешь дышать, Джон? — тихо спросил я.

Он посмотрел на меня. В его взгляде не было ничего, кроме животной жажды облегчения. Он кивнул.

Я достал шприц. Новая сыворотка была мутной, опалесцирующей. Я ввел её прямо в плечевую вену.

— Теперь жди. Это будет не так, как раньше.

Я сидел рядом с ним четыре часа. Я не вел записей — я запоминал каждую секунду.

Через час его дыхание выровнялось. Хрип исчез.

Через два часа он сел. Его глаза, раньше тусклые, начали светиться странным, лихорадочным блеском.

— Мне... мне лучше, — прошептал он. — Я чувствую... я чувствую силу.

Я коснулся его груди. Хрипов не было. Опухоль, которая раньше сдавливала легкие, как будто съежилась. Это был успех? Мое сердце забилось в бешеном ритме.

Но на третьем часу началось «неожиданное».

Джон вдруг схватил меня за горло. Его сила была нечеловеческой. Его ногти впились в мою кожу, и я почувствовал, как мир начинает темнеть.

— Что ты... со мной... сделал? — прорычал он. — Внутри меня... что-то живет! Оно не умирает! Оно требует!

Я пытался вырваться, но он прижал меня к стене. Его кожа начала приобретать странный, серовато-стальной оттенок. Моя сыворотка с альбумином сработала слишком хорошо. Она не просто убила рак, она начала менять структуру его мышечной ткани, насыщая её металлами.

— Отпусти... — прохрипел я.

В этот момент дверь палаты открылась. На пороге стояла Кэрри. Она увидела, как «умирающий» пациент душит санитара. Она вскрикнула и выронила поднос с лекарствами. Звон разбитого стекла эхом разнесся по коридору.

Джон Доу №4 обернулся на звук. Он отпустил меня и прыгнул в сторону Кэрри. Он двигался со скоростью голодного зверя.

Я вскочил, хватая тяжелую металлическую утку с соседней тумбочки. Я ударил его по затылку со всей силы. Джон упал, но не потерял сознание. Он рычал, пытаясь подняться. Его челюсть неестественно выпирала.

— Беги, Кэрри! Зови охрану! — крикнул я, наваливаясь на него всем весом.

Когда прибежал Джо и еще двое санитаров, Джон Доу №4 уже затих. Его сердце не выдержало такой резкой перестройки организма. Он умер от обширного инфаркта, но его тело... оно было твердым, как камень.

— Что здесь произошло, Вейн? — Джо тяжело дышал, глядя на труп.

— У него случился психоз, — ответил я, вытирая кровь с шеи. — Такое бывает при метастазах в мозг. Он набросился на меня, я защищался.

Кэрри стояла в углу, дрожа всем телом. Она смотрела на меня, и в её взгляде я прочитал то, чего боялся больше всего. Подозрение.

Эту ночь я провел в отделении полиции, давая показания. Они поверили в версию с психозом — для них Джон Доу был никем. Но когда я выходил из участка, я снова увидел тот же серый плащ. Человек стоял через дорогу и курил, глядя прямо на меня.

Я понял: петля затягивается. Мои эксперименты становились всё более непредсказуемыми. Рак менялся. Он учился бороться с моими ядами, превращая моих подопытных в нечто… иное.

Я пришел домой и открыл блокнот.

«Подопытный №4. Исход: летальный. Эффект: мутация мышечной ткани, резкое повышение агрессии. Носитель-альбумин эффективен, но требует стабилизатора. Я на пороге. Я чувствую это. Но за мной следят».

Я вырвал страницу и сжег её. В голове шептало: «Будь осторожнее, Артур. Ты не единственный, кто ищет формулу. Но ты единственный, кто готов за неё убивать».

Шея болела так, будто меня пытались повесить на колючей проволоке. Синяки от пальцев Джона Доу №4 налились чернотой. Я сидел на кухне, прикладывая к горлу холодную бутылку виски — пить его я уже не мог, желудок сворачивало узлом от одной мысли об алкоголе. Мне нужна была ясность. Ледяная, хирургическая ясность.

В дверь постучали. Три коротких, неуверенных удара. Это был не Грейди — тот ломился, как танк через кустарник.

Я подошел к двери, сжимая в руке кухонный нож.

— Кто?

— Артур, это я... Кэрри.

Я помедлил, потом открыл. Она стояла в своем светлом пальто, промокшем под вечной моросью, и выглядела так, будто не спала неделю. В руках она сжимала сумочку, костяшки пальцев побелели.

— Мне нужно поговорить с тобой. О том, что случилось ночью. О Джоне.

Я впустил её, не убирая нож, просто спрятал его за спину. В комнате было темно, пахло химикатами и плесенью. Кэрри поморщилась, но зашла.

— Врачи делали вскрытие, Артур, — сказала она шепотом, глядя в пол. — Короткое, формальное, просто чтобы закрыть дело. Но я... я была там. Помогала патологоанатому.

Я застыл.

— И что?

— Его ткани... они не были похожи на человеческие. Скальпель шел с таким трудом, будто он резал старую резину, смешанную с песком. И кровь. Она не свернулась. Она была серой.

Я подошел к ней ближе. Она отпрянула, наткнувшись спиной на мой стол с ретортами.

— И что ты хочешь этим сказать, Кэрри? Что я какой-то алхимик? Что я превращаю бездомных в статуи?

— Я видела шприц, Артур. Перед тем как он на меня прыгнул, я видела у тебя в руке шприц. Его нет в протоколе улик. Куда ты его дел?

Ее голос дрожал, но в нем была сталь. Эта девочка была умнее, чем я думал. Опаснее.

— Уходи, Кэрри. Ты переутомилась. Смерть Джона была несчастным случаем. Психоз, понимаешь?

— Нет, — она подняла глаза, и в них блеснули слезы. — Я проверила архивы. Сэмюэль, Элиза, мистер Гиллан... Ты всегда был рядом, когда они умирали странно. У Гиллана почернели руки, хотя у него был рак простаты. У Элизы... Артур, что ты с ними делаешь?

Я почувствовал, как голоса в голове начинают выть. «Заставь её замолчать. Она разрушит Генезис. Она — опухоль на твоем плане».

Но я не мог. Не сейчас.

— Я пытаюсь их спасти, — сказал я, и мой голос прозвучал так искренне, что я сам почти поверил. — Медицина бросила их гнить. Я — их последний шанс.

— Ты убиваешь их! — вскрикнула она.

— Они и так мертвы! — я сорвался на крик, ударив кулаком по столу. Стекло зазвенело. — Все, кто входит в «Святой Иуда» с четвертой стадией — уже трупы! Я просто даю их смерти смысл. Я ищу код.

Кэрри смотрела на меня с ужасом. Она поняла, что перед ней не просто санитар, а человек, который перешел черту, откуда не возвращаются. Она медленно попятилась к двери.

— Я должна рассказать доктору. Или полиции.

— Тебе не поверят, — сказал я вслед. — Ты — новенькая. Я — опытный работник. У тебя нет доказательств.

Она выскочила за дверь, и я услышал, как её каблуки застучали по лестнице.

Я остался один. Нужно было действовать быстро. Если она пойдет к руководству, мне конец. Но был еще один фактор.

Я подошел к окну и осторожно отодвинул занавеску. На другой стороне улицы, под фонарем, стоял человек в сером плаще. Он не прятался. Он просто стоял и смотрел на мои окна. В руке он держал мобильный телефон.

Это был не коп. Копы работают группами, они шумят, они ломают двери. Этот ждал.

Вдруг мой телефон — старый аппарат, стоящий на тумбочке, — зазвонил. Я вздрогнул. Кто мог мне звонить в два часа ночи?

Я поднял трубку.

— Алло?

— Мистер Вейн? — Голос был тихим, сухим, как шелест змеи в траве. — У вас есть то, что нам нужно. Но вы делаете это слишком грязно. Столько трупов... это привлекает ненужное внимание.

Я сжал трубку так, что пластик хрустнул.

— Кто это?

— Друзья прогресса. Мы наблюдали за вашими опытами с золотом и альбумином. Очень... смело. Но Кэрри — это проблема. И мы можем помочь вам её решить. Или мы можем решить проблему вместе с вами. Выбирайте.

Я посмотрел на человека на улице. Он поднял руку и помахал мне. Жест был почти дружелюбным, но от него повеяло холодом морга.

— Что вам нужно? — спросил я.

— Формула №4. И все ваши записи. Взамен вы получите лабораторию, о которой даже не мечтали. Настоящих подопытных, а не больничные отбросы. И тишину. Полную тишину.

Голоса в голове зашептали: «Ловушка. Они заберут формулу и вскроют тебе череп, чтобы посмотреть, как ты до этого додумался».

— Мне нужно время, — сказал я.

— У вас есть час, Артур. Через час за вами приедет машина. Либо вы садитесь в неё с тетрадью, либо... — голос прервался короткими гудками.

Я положил трубку. Времени не было. Я схватил свою записную книжку и швырнул в сумку остатки реактивов. Но я не собирался сдаваться этим «друзьям». Если они думают, что я — просто сумасшедший санитар, которого можно купить за новую реторту, они ошибаются.

Я знал, что Кэрри сейчас пойдет в больницу. Она решит забрать карты пациентов в качестве доказательства. Она подставится под удар.

Я выбежал из квартиры через черный ход, спрыгнул с пожарной лестницы в вонючий переулок. Мне нужно было в «Святой Иуда». Не для того, чтобы спасать Кэрри. А для того, чтобы провести эксперимент №5. Самый важный.

Я должен был испытать лекарство на себе. Потому что рак — это не только то, что жрет тело. Это то, что сидит у меня в голове. И только я мог стать идеальным подопытным.

Я бежал по темным переулкам, прижимая сумку к груди. Воздух входил в легкие рваными кусками, обжигая горло. Город вокруг казался гигантским механизмом, который вот-вот захлопнется, раздавив меня, как таракана. «Святой Иуда» высился впереди — бетонный айсберг в океане смога.

Я знал черный вход через прачечную. Замок там всегда был разболтан, достаточно было сильно дернуть. Внутри пахло паром, хлоркой и мокрыми простынями. Огромные центрифуги стояли неподвижно, похожие на спящих стальных зверей.

Мне нужно было в архив, на четвертый этаж. Если Кэрри там, она совершает самоубийство. «Друзья прогресса» не оставят свидетелей, которые знают о «серой крови».

Я поднялся по служебной лестнице, минуя посты. В коридорах горел дежурный свет — тусклый, желтушный. На четвертом этаже я замер. Дверь в архив была приоткрыта. Из щели падал тонкий луч фонарика.

Я скользнул внутрь. Запах старой бумаги и пыли забил ноздри. Между стеллажами, заваленными папками, сидела Кэрри. Она лихорадочно перелистывала карты, ее пальцы дрожали, а лицо было белым, как мел.

— Кэрри, — прошептал я.

Она вскрикнула, выронив папку. Листы разлетелись по полу, как крылья подбитых птиц.

— Артур! Уходи! Я вызову полицию!

— Заткнись! — я шагнул к ней и зажал ей рот рукой. — Послушай меня внимательно, если хочешь дожить до рассвета. За мной следят. И за тобой тоже. Те люди в серых плащах — это не полиция. Если они найдут тебя здесь с этими документами, ты не доедешь до участка. Ты просто исчезнешь.

Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых плескался первобытный ужас. Я медленно убрал руку.

— Что ты... что ты несешь? — всхлипнула она.

— Они хотят формулу. И они зачищают всё, что может их скомпрометировать. Ты — улика, Кэрри. Живая, говорящая улика.

В этот момент в конце коридора послышался глухой звук. Тяжелый, размеренный топот ботинок. И это был не один человек. Минимум двое.

— Они здесь, — я схватил Кэрри за локоть и потащил вглубь архива, за самые дальние стеллажи, где хранились записи тридцатилетней давности.

Мы забились в узкую щель между шкафами. Я чувствовал, как колотится её сердце. Мое собственное, казалось, затихло, готовясь к прыжку.

В архив вошли. Свет фонариков разрезал темноту, шаря по полкам.

— Вейн? — Голос был тем самым, из телефона. Сухой шелест змеи. — Артур, не будь идиотом. Мы знаем, что ты здесь. Отдай нам тетрадь и девочку, и мы позволим тебе закончить работу. В нормальных условиях. С неограниченным бюджетом.

Я чувствовал, как Кэрри задрожала. Она посмотрела на меня, и я увидел в её взгляде немой вопрос: «Ты отдашь меня им?».

Я промолчал. Голоса в голове спорили. «Отдай её, Артур. Она — балласт. Без неё ты договоришься. Без неё Генезис будет жить».

— Артур, — снова раздался голос. — Мы нашли твою квартиру. Твой лендлорд, мистер Грейди... скажем так, он был не очень разговорчив, пока мы не объяснили ему серьезность ситуации. Теперь он спит. Навсегда. Ты действительно хочешь такой же судьбы для этой милой медсестры?

Кэрри зажала рот ладонями, чтобы не закричать. Грейди мертв. Маховик завертелся.

— У меня есть условие! — крикнул я, не высовываясь. Мой голос эхом отразился от стен.

— Слушаю тебя, — шелест приблизился. Они были уже в десяти метрах.

— Я ввел себе препарат! Эксперимент №5! Если вы убьете меня сейчас, вы никогда не узнаете, как он работает в живом организме. Я — единственный носитель данных.

Это была ложь. Я еще ничего не вводил. Шприц лежал в сумке. Но это был мой единственный козырь.

Наступила тишина. Тяжелая, как могильная плита.

— Ты лжешь, Артур, — наконец произнес голос. — Но это интересная ложь. Выходи. Давай проверим твою кровь.

Я посмотрел на Кэрри.

— Когда я выбегу, беги к пожарному выходу. Не оглядывайся. Иди в полицию, к прокурору, к дьяволу — куда угодно. Но не возвращайся домой.

Я не ждал ответа. Я выхватил из сумки флакон с дезинфицирующим спиртом и зажигалку. Резко выкатился из-за стеллажа и швырнул самодельную «бомбу» в сторону лучей света.

Вспышка! Пламя жадно лизнуло старые папки. Архив вспыхнул за секунды — сухая бумага горела как порох.

— Беги! — заорал я Кэрри.

В дыму и огне я увидел две фигуры. Они были высокими, в длинных плащах и противогазах. Один из них поднял руку, и я увидел блеск металла. Хлопок — пуля свистнула у моего уха, раздробив деревянный шкаф.

Я бросился в другую сторону, опрокидывая стеллажи, создавая лабиринт из горящей бумаги. Огонь ревел, пожирая историю болезней тысяч людей. Это было красиво. Очищение пламенем.

Я выскочил в коридор, задыхаясь от едкого дыма. Кэрри нигде не было видно. Надеюсь, она успела.

Я бежал к процедурному кабинету. Мне нужно было место, где я смогу сделать это.

Я ворвался в кабинет, запер дверь и придвинул к ней тяжелый шкаф с медикаментами. Снаружи уже выли сирены — пожарные или полиция. В дверь начали ломиться.

— Вейн! Открывай! — это был уже не шелест, а яростный крик.

Я достал из сумки шприц. Сыворотка №5. Самая чистая. Золото, литий, белковый носитель и... капля крови Элизы, которую я сохранил. Рак должен встретиться с лекарством в моем теле.

— Ну что, Артур, — прошептал я, глядя на иглу. — Посмотрим, кто из нас выживет.

Я вогнал иглу в вену и нажал на поршень.

В ту же секунду дверь разлетелась в щепки под ударами топора.

Мир вспыхнул белым пламенем. Не снаружи, а внутри меня. Мои клетки закричали. И в этом крике я впервые услышал не шепот безумия, а симфонию порядка.

Белый свет не гас. Он вибрировал внутри глазных яблок, превращаясь в гул сотен электрических проводов. Я чувствовал, как по венам течет не кровь, а расплавленное серебро. Моё сердце сделало один мощный удар, от которого, казалось, треснули ребра, а потом замерло. На целую вечность. Или на секунду.

Потом пришла боль. Она не была похожа на ту, что чувствовали Сэмюэль или Гиллан. Это была боль перерождения. Каждая клетка моего тела, пораженная ядом безумия и раком, который я тайно вынашивал в себе (я знал, я всегда знал, что та опухоль в моем легком — это лишь вопрос времени), начала сжиматься.

Дверь окончательно рухнула. Сквозь пелену дыма и искр я увидел фигуры. Но это были не «люди в сером». На их куртках желтыми буквами горело: FBI.

— Брось шприц! Руки за голову! На пол, ублюдок!

Я хотел рассмеяться, но изо рта вылетела лишь кровавая пена. Я упал на колени. Мои кости скрипели, как старые корабельные мачты. Я видел, как один из агентов — молодой парень с испуганными глазами — подошел ко мне и ударил прикладом в висок.

Тьма была милосердной. Она пахла старым виски и тишиной.

Я очнулся в коробке. Стены из холодного, серого бетона, отполированного до блеска тысячами спин, которые бились об него в припадках отчаяния. В углу — вонючая дыра вместо унитаза. Сверху — лампа в стальной сетке, которая никогда не гасла.

Мои руки были в наручниках, прикованных к железному кольцу в стене. Я попытался пошевелиться. Тело ощущалось странно. Тяжелым, плотным, будто мои мышцы заменили на свинцовые тросы. Но боли не было. Совсем.

В голове стояла тишина. Та самая, которую я искал всю жизнь. Шепот прекратился. Тараканы в черепной коробке сдохли.

Тяжелая стальная дверь лязгнула. Вошел человек. Не тот змей из телефона. Это был мужчина средних лет в помятом костюме, с лицом, похожим на сушеную сливу. За ним шел конвой.

— Артур Вейн, — произнес он, садясь на табурет, привинченный к полу. — Ты понимаешь, где ты находишься?

— В аду, — мой голос был хриплым, но четким. — А вы, должно быть, младший черт.

— Ты в федеральной тюрьме особого режима. Меня зовут федеральный агент Миллер. Нет, не родственник твоей старшей медсестры, хотя характер у меня не лучше.

Он положил на колени папку.

— Двадцать пять трупов, Артур. Двадцать пять человек, которых ты превратил в химические отходы. Мы нашли твои записи в подвале. То, что не сгорело в архиве. Ты ведь знаешь, что тебя ждет?

— Я нашел лекарство, — сказал я, глядя ему прямо в зрачки. — Вы не понимаете. Я стер рак с лица земли.

— Ты стер двадцать пять жизней, — отрезал Миллер. — Твой «подопытный №26», парень по имени Генри... Мы нашли его в палате. Он был без сознания, весь в этой твоей золотистой дряни. Врачи говорят, он не жилец. Его органы отказывают один за другим.

Я дернулся. Цепь звякнула.

— Нет. Он выживет. №26 был идеальным. Я сбалансировал формулу. Кровь Элизы дала антитела, литий стабилизировал распад...

— Заткнись, — Миллер поморщился. — Твой адвокат придет через час. Государственный. Потому что никто в здравом уме не возьмется защищать мясника, который ставил опыты на людях в государственной больнице. Прокурор уже точит топор. Она хочет смертную казнь. И, честно говоря, я ей помогу.

Он встал и пошел к выходу.

— Погодите! — крикнул я. — Где Кэрри? Она жива?

Миллер остановился у двери. Его взгляд стал жестким.

— Медсестра Кэрри в реанимации. Надышалась дымом, когда ты поджег архив. Если она умрет — это будет двадцать шестая смерть на твоем счету. И тогда никакие сказки про «лекарство» тебе не помогут.

Дверь захлопнулась. Лязг металла отдался в моих зубах.

Я остался один. Я закрыл глаза и прислушался к себе. Внутри меня, в самой глубине грудной клетки, где раньше жила ноющая боль от опухоли, теперь было... ничего. Пустота. Чистое пространство.

Я начал смеяться. Тихий, сухой смех, который перешел в кашель.

Они думали, что поймали меня. Они думали, что я — просто сумасшедший убийца. Но я знал правду. Моя формула работала. Я чувствовал, как мои собственные клетки обновляются, как металлы встраиваются в структуру ДНК, создавая новую форму жизни.

Через два дня пришел адвокат. Худой, потный парень в дешевом пиджаке по имени Сэм. Он выглядел так, будто его только что вырвали из объятий ночного кошмара.

— Мистер Вейн... Артур... Я ваш защитник. Нам нужно проработать линию невменяемости. Это ваш единственный шанс избежать иглы. У вас в анамнезе шизофрения, лечебницы... Мы скажем, что вы не понимали, что делаете.

Я посмотрел на него как на надоедливое насекомое.

— Уходи, Сэм.

— Что? Но Артур, прокурор настроена решительно. Она собирает показания родственников жертв. Они хотят разорвать вас на части!

— Мне не нужен адвокат. Я откажусь от защиты. Я сам буду говорить в суде.

— Это самоубийство!

— Нет, Сэм. Это триумф. Скоро вы узнаете о Генри. И когда вы узнаете — весь мир узнает, что я сделал.

Я выставил его за дверь.

Вечером того же дня надзиратель, швыряя мне поднос с баландой, проворчал:

— Слышь, «доктор Смерть». Там по телеку говорят, тот пацан из твоей больницы... Ну, Генри. Он очнулся. Врачи говорят — чудо. Рак исчез. Весь. С концами.

Сердце пропустило удар.

— Он жив? — выдохнул я.

— Жив-то жив. Только орет постоянно. Говорит, что лучше бы он сдох.

Надзиратель ушел, а я сел на пол, прислонившись к холодной стене. Моя улыбка была шире, чем рана на горле Джона Доу.

Я победил. Лекарство существует. Теперь они обязаны меня выпустить. Они не могут казнить человека, который спас человечество. Прокурор проиграет. Весь этот цирк с судом станет моей коронацией.

Зал суда напоминал старый склеп, который наспех проветрили и заполнили людьми в тяжелой, пропотевшей одежде. Воздух был пропитан ненавистью — густой, осязаемой, как копоть от дешевых свечей. Я сидел в клетке из оргстекла, мои руки были свободны от наручников, но тяжесть в теле никуда не делась. Я чувствовал себя статуей, отлитой из ртути и греха.

Прокурор — Элеонора Васкес — вошла в зал так, будто она была самой Смертью, только в строгом синем костюме. Её каблуки выстукивали приговор по дубовому полу. Цок. Цок. Цок. Она не смотрела на присяжных. Она смотрела на меня. В её глазах не было жалости, только холодный расчет мясника, присматривающего место для надреза.

— Встать, суд идет!

Судья Харрис, старик с лицом, похожим на обветренный утес, занял свое место. Он посмотрел на меня поверх очков, и я увидел в его взгляде брезгливость, которую обычно вызывают раздавленные на дороге крысы.

— Подсудимый Вейн, — проскрипел Харрис. — Вы подтверждаете свой отказ от услуг адвоката? Вы понимаете, что в случае вынесения обвинительного приговора по статьям об умышленном убийстве двадцати пяти человек, прокуратура будет требовать высшую меру — смертную казнь?

Я встал. Мои суставы не скрипнули. Я чувствовал в себе такую силу, что казалось, могу пробить это стекло лбом.

— Ваша честь, мне не нужна защита. Защита нужна тем, кто виноват. Я же совершил то, чего не смог добиться ни один институт в этом мире. Я принес лекарство.

В зале поднялся гул. Родственники погибших вскрикивали, кто-то рыдал, кто-то выкрикивал проклятия. Васкес даже не обернулась. Она медленно подошла к трибуне.

— Ваша честь, — её голос был низким, бархатистым и смертельно опасным. — Подсудимый называет «лекарством» ядовитый коктейль из тяжелых металлов, который буквально растворял внутренности его жертв. Мы представим суду отчеты патологоанатомов. Сэмюэль Грин — некроз сосудов. Элизабет Коул — неконтролируемая мутация тканей. Генри Гиллан — системное отравление ртутью. Артур Вейн не врач. Он — садист, который нашел в больнице «Святой Иуда» идеальный загон для своих кровавых игр.

— А как же Генри? — я перебил её, подавшись вперед. — Вы забыли про подопытного номер двадцать шесть! Генри жив. Рак отступил. Вы не можете это отрицать, Васкес!

Она медленно повернулась ко мне. На её губах заиграла едва заметная улыбка — тонкая, как лезвие бритвы.

— Генри жив, мистер Вейн. Это правда. И обвинение вызывает его в качестве ного свидетеля.

Зал замер. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Генри здесь? Он подтвердит мой успех. Он станет моим билетом на свободу.

Тяжелые двери в конце зала открылись. Санитары вкатили кресло-каталку. В нем сидел парень. На первый взгляд — чудо. Его кожа была чистой, он прибавил в весе, его волосы начали отрастать. Но когда его подкатили ближе, я увидел его глаза.

Они были не человеческими. Зрачки были расширены настолько, что радужки почти не осталось, а сами белки приобрели легкий, фосфоресцирующий желтый оттенок. Он не смотрел на людей. Он смотрел в пустоту, и его пальцы непрерывно выстукивали по подлокотнику какой-то сложный, рваный ритм.

— Мистер Генри, — Васкес подошла к нему. — Вы слышите меня?

Генри медленно повернул голову. Движение было резким, птичьим.

— Да... — голос был металлическим, лишенным интонаций.

— Скажите суду, как вы себя чувствуете? Болит ли у вас что-нибудь?

— Боли... нет, — Генри замолчал, а потом вдруг начал мелко дрожать. — Но есть шум. Тысячи голосов в клетках. Они хотят наружу. Артур... Артур открыл дверь, но не сказал, как её закрыть.

Я вцепился в края своей клетки.

— Генри! Ты здоров! Скажи им! Рак исчез!

Генри посмотрел на меня. В его желтых глазах промелькнула искра узнавания, а за ней — такой глубокий, черный ужас, что мне на секунду стало трудно дышать.

— Ты не убил его, Артур, — прошептал Генри, и его голос разнесся по залу в абсолютной тишине. — Ты сделал его сильнее. Он больше не ест меня. Теперь мы — одно целое. И мы... мы очень голодны.

Васкес победоносно посмотрела на присяжных.

— Ваша честь, медицинская комиссия установила, что мистер Генри находится в состоянии глубокой, необратимой психопатической деградации, вызванной изменением структуры мозга. Подсудимый не вылечил его. Он создал монстра. Он превратил человека в биологическую бомбу с часовым механизмом.

Я рухнул на скамью. В голове снова зашелестело. Но это были не старые голоса. Это был новый звук — скрежет металла о металл. Моя «Сыворотка №5» внутри меня отозвалась на слова Генри.

— Я требую для мистера Вейна смертной казни через инъекцию, — холодно произнесла Васкес. — И я сделаю всё, чтобы эта инъекция была сделана из тех же препаратов, которые он вводил своим жертвам. Око за око.

Я посмотрел на свои руки. Под кожей, там, где проходили вены, начал проступать едва заметный золотистый блеск. Суд превращался в фарс, а моя свобода — в иллюзию.

В ту ночь в камере я не спал. Я смотрел на луну через решетку и чувствовал, как внутри меня что-то растет. Не рак. Что-то гораздо хуже. И это «что-то» очень хотело познакомиться с прокурором Васкес поближе.

Приговор прозвучал как удар топора по сырому дереву. «Виновен». По всем пунктам. Присяжные не совещались и двух часов — им хватило одного взгляда на желтые глаза Генри и на мои руки, которые я больше не мог держать спокойно. Судья Харрис назначил дату казни через месяц. Слишком быстро? Нет, в этом штате для «особых» мясников процедуру умели ускорять.

Меня перевели в Блок «Эхо». Камера смертников. Здесь стены были толще, а тишина — тяжелее. Воздух казался наэлектризованным. Я сидел на койке, прислонившись затылком к бетону, и слушал. Не голоса. Я слушал, как внутри меня перестраивается материя.

Моя кожа стала сухой и плотной, как пергамент, пропитанный воском. Еда, которую мне приносили, казалась на вкус как опилки. Зато я начал чувствовать запахи… нет, не запахи. Я чувствовал химию. Я знал, из чего состоит суп, просто по вибрации молекул в воздухе. Консерванты, хлор, свинец в старых трубах.

Васкес приходила ко мне дважды. Она не должна была этого делать, но её торжество требовало зрителя. Она стояла за бронированным стеклом, безупречная, холодная, с запахом дорогого парфюма, который для меня теперь вонял жженой резиной.

— Ты проиграл, Артур, — сказала она, прикуривая тонкую сигарету, хотя в блоке было запрещено курить. Ей было можно всё. — Твоё «чудо» сейчас в закрытом боксе спецлаборатории. Генри больше не говорит. Он только царапает стены. Его ногти стали твердыми, как алмаз. Знаешь, что мы сделаем?

Я молчал, глядя на её горло. Я видел, как пульсирует её сонная артерия. Тук-тук. Тук-тук. Слишком медленно. Слишком уязвимо.

— Мы вскроем тебя сразу после казни, — продолжала она, выпуская дым в сторону вытяжки. — Твоё тело — это единственный экземпляр удачного синтеза. Мы заберем формулу из твоего костного мозга. Но ты этого уже не увидишь. Тебя убьет твоё же творение. Я лично распорядилась, чтобы в состав инъекции добавили компоненты твоей «Сыворотки №5». Мы проверим, как быстро она дезинтегрирует ткани в смертельной дозе.

— Ты не понимаешь, Элеонора, — прошептал я. — Золото не дезинтегрирует. Оно укрепляет.

Она рассмеялась. Короткий, злой смех.

— Мы проверим это в следующий четверг. Спи крепко, «доктор».

Дни потекли как густая смола. Я перестал спать. Мои глаза больше не закрывались — веки стали слишком жесткими. Я проводил часы в медитации, направляя потоки того, что теперь заменяло мне кровь, к жизненно важным центрам.

На тринадцатый день ко мне пришел охранник. Это был не Джо. Это был огромный детина с лицом, на котором интеллект даже не ночевал. Он швырнул мне газету через щель в двери.

— На, читай, ублюдок. Твой приятель Генри вчера сбежал.

Я вскочил.

— Сбежал? Из спецлаборатории?

— Разорвал стальную дверь, — охранник сплюнул. — Убил троих охранников. Просто прошел сквозь них. Его ищут все штаты. Говорят, он теперь не человек.

Я снова сел. Внутри меня что-то удовлетворенно заурчало. Генри был моим лучшим учеником. Он понял то, чего не поняла Васкес: лекарство от рака — это лекарство от смерти. Но чтобы жить вечно, нужно перестать быть человеком.

— А теперь — последняя трапеза, — ухмыльнулся детина. — Заказывай, что хочешь, Вейн. Завтра утром ты отправишься в ад.

Я посмотрел на него. Его кожа казалась мне такой тонкой, такой прозрачной. Я видел движение его мышц, видел страх, спрятанный за наглостью.

— Мне не нужна еда, — сказал я. — Принеси мне стакан воды. Обычной воды. С большим содержанием железа.

Он ушел, ворча под нос. Я знал, что Генри придет. Он не мог не прийти. Мы были связаны одной цепью молекул, одним золотым кодом.

Ночь перед казнью была самой тихой в моей жизни. Я чувствовал, как тюрьма дышит. Триста человек в камерах, их страхи, их болезни, их гниющие тела. И среди этого — я. Островок совершенства в море распада.

В три часа ночи свет в блоке внезапно мигнул и погас. Включились аварийные красные лампы, заливая коридор цветом свежей крови. Послышались крики, топот ботинок и... звук разрываемого металла. Кррррч.

Это не был взрыв. Это был звук, с которым гигантский консервный нож вскрывает банку.

Я встал и подошел к двери своей камеры. Красный свет играл на моих руках, которые теперь отливали тусклым, матовым блеском.

В конце коридора появилась фигура. Это был Генри. Но он больше не был тем парнем из суда. Он стал выше, его плечи раздались, а кожа в свете аварийных ламп казалась чешуйчатой, металлической броней. Его желтые глаза светились в темноте, как два лития.

Он подошел к моей камере. Охранник, тот самый детина, выскочил из дежурки с дробовиком.

— Стоять! — заорал он, вскидывая оружие.

Генри даже не обернулся. Он просто взмахнул рукой — быстро, почти незаметно. Пальцы Генри прошли сквозь грудную клетку охранника, как сквозь мокрую бумагу. Дробовик упал на пол с глухим стуком. Охранник смотрел на свою дыру в груди с недоумением, пока его сердце, зажатое в когтях Генри, не перестало биться.

Генри разжал кулак. Окровавленный кусок мяса упал на пол.

— Артур... — его голос теперь звучал как скрежет тектонических плит. — Я пришел... за формулой. Она не закончена. Внутри меня... пустота. Мне нужно... больше.

Он ухватился за стальные прутья моей двери. Мышцы на его руках вздулись, и я услышал, как бетон вокруг петель начал трескаться.

— Нет, Генри, — тихо сказал я. — Ты здесь не для того, чтобы спасать меня. Ты здесь, чтобы стать финальным ингредиентом.

В этот момент в коридоре вспыхнули прожекторы. Тяжелые ботинки спецназа загрохотали по кафелю. Васкес стояла за спинами бойцов, в защитном шлеме и бронежилете.

— Огонь! — скомандовала она.

Залп из десяти винтовок заполнил коридор грохотом. Пули рикошетили от тела Генри, выбивая искры, но он даже не пошатнулся. Он только обернулся к ним, и в его желтых глазах вспыхнула ярость, не имеющая ничего общего с человеческой.

Я понял: это мой шанс. Но не на побег. На завершение великого труда.

Коридор превратился в кипящий котел из свинца и криков. Спецназовцы палили в упор, воздух густел от пороховых газов. Пули впивались в тело Генри, но вместо брызг крови из ран вылетала мелкая серая пыль и искры. Он стоял как скала, принимая на себя всё железо мира, и его желтые глаза горели ненавистью, которая копилась в каждой клетке, пока рак жрал его в больничной койке.

— Прекратить огонь! — сорвала голос Васкес. — Вы его так не остановите! Используйте газ!

Из-за спин бойцов вылетели гранаты. Белый, едкий дым мгновенно заполнил блок «Эхо». Это был не обычный слезоточивый газ — я почувствовал в нем примесь нервно-паралитического состава, усиленного катализаторами. Васкес подготовилась. Она знала, что химия — единственный язык, который мы понимаем.

Генри закашлялся. Его металлическая гортань издала звук, похожий на скрежет тормозов поезда. Он начал оседать, его когти царапали пол, вырывая куски бетона.

Я смотрел на это сквозь прутья, и внутри меня всё пело. Я не чувствовал действия газа. Мои легкие больше не нуждались в чистом кислороде — «Сыворотка №5» адаптировала меня к любой среде. Я был венцом. Я был богом в грязной тюремной робе.

— Генри! — крикнул я. — Посмотри на меня!

Он поднял голову. В его мутном взгляде отразился я.

— Они хотят забрать твой код, Генри. Они хотят сделать из нас оружие. Ты — прототип. Я — оригинал. Но вместе мы — конец их цивилизации.

Я просунул руки сквозь решетку. Мои пальцы, ставшие длинными и жесткими, коснулись его шеи. Я чувствовал, как под его кожей пульсирует та самая золотистая жижа.

— Отдай мне это, — прошептал я. — Верни формулу творцу.

В этот момент спецназ двинулся вперед, надев противогазы. Но Васкес была быстрее. Она вышла из-за их спин, держа в руке странный прибор — длинный пневматический инъектор.

— Отойди от него, Вейн! — крикнула она. — Ты думал, я хочу тебя убить? Глупец. Мне не нужна твоя смерть. Мне нужен твой метаболизм. Генри — это всего лишь сырье. Но ты... ты носитель чистого штамма.

Она нажала на спуск. Игла инъектора пробила мне плечо. Я не почувствовал боли, только холод. Ледяной холод, который начал гасить золотой огонь в моих венах.

— Это ингибитор, Артур, — Васкес подошла вплотную к решетке, сняв маску. Её лицо было искажено триумфом. — Мы разработали его в той самой лаборатории, где держали Генри. Он замораживает твою мутацию. Ты не умрешь. Ты будешь жить вечно. В стеклянном кубе. Мы будем отрезать от тебя куски каждый день, чтобы изучать регенерацию. Ты станешь бесконечным источником материала для новой элиты. Никакого рака для богатых. Никакой смерти для тех, кто может за это заплатить.

Я смотрел на неё и видел не прокурора. Я видел еще более страшного монстра, чем я сам. Она была олицетворением системы, которая жрет всё, даже чудо, превращая его в товар.

Генри издал последний вздох. Его тело начало стремительно распадаться, превращаясь в кучу темного, тяжелого металла. Код внутри него самоуничтожился, не желая доставаться им.

— Нет... — прохрипел я. Мои мышцы начали слабеть. Золотой блеск под кожей тускнел. — Вы не понимаете... это нельзя контролировать...

— Мы будем контролировать тебя, — Васкес кивнула бойцам. — Вскрывайте камеру. Осторожно. Он — самый дорогой актив государства.

Дверь сорвали с петель. Меня подхватили под руки. Я был тяжелым, как статуя, но бессильным. Меня тащили по коридору, мимо трупа охранника, мимо останков Генри.

Васкес шла впереди, её каблуки снова выстукивали ритм: Цок. Цок. Цок.

Мы вышли на тюремный двор. Там уже ждал черный вертолет без опознавательных знаков. Ночь была холодной, звезды казались острыми осколками льда.

— Куда... куда вы меня везете? — спросил я, чувствуя, как сознание начинает уплывать.

— Туда, где нет судей и присяжных, Артур, — Васкес обернулась, и я увидел, что её глаза тоже начали менять оттенок. Едва заметно. Тонкая золотая кайма вокруг зрачка.

Она уже приняла первую дозу. Она и те, кто стоял за ней.

Я закрыл глаза. В голове больше не было тишины. Там снова зашелестели тысячи голосов. Но это были не голоса безумия. Это были голоса клеток. Они смеялись.

Ингибитор Васкес не остановил процесс. Он просто сжал его, как пружину. Рак внутри меня не исчез. Он превратился в нечто абсолютно новое. Мышечная ткань, кости, нервы — всё это больше не было человеческим. Я был спящей бомбой, которую они сами несли в свой бункер.

— Спи, Артур, — услышал я голос Васкес, когда меня затолкнули в чрево вертолета. — Твоя настоящая работа только начинается.

Вертолет оторвался от земли. Тюрьма внизу казалась крошечной коробкой, полной муравьев. Я смотрел на свои руки в наручниках. На ногтях проступал черный налет некроза, смешанный с золотом.