Леонид Жилеев

Дубликат

Пролог

Леонид Жилеев

Дубликат

О книге

От составителя

Издание подготовлено в память об авторе на основе оригинальных опубликованных текстов цикла «Дубликат». При подготовке первой редакции текст прошёл бережную текстологическую подготовку: устранены технические опечатки, пунктуация и орфография приведены в соответствие с нормами русского языка. Авторский слог, атмосфера, лексика персонажей, структура глав и оригинальный стиль повествования сохранены полностью без сторонних сюжетных правок и дописок.

Дисклеймер и правовая информация

Данное издание является некоммерческим любительским литературным произведением (фанфиком), созданным в ознакомительных и архивных целях. Все права на оригинальную вселенную, визуальные образы, сеттинг лагеря «Совёнок» и базовых персонажей принадлежат компании «Soviet Games» и создателям новеллы «Бесконечное лето». Художественное оформление обложки и внутренние иллюстрации созданы на заказ специально для данного произведения. Все права на визуальные материалы принадлежат их авторам.

Издание распространяется свободно и бесплатно.

Коммерческое использование запрещено.

Первый женский голос.Ну что, значит, так и поступим. Давайте тогда ещё раз проговорим всё. Начну с себя: энергия — с внешней подпиткой проживём без ограничений, без внешней подпитки придётся необитаемые узлы отключать; снабжение — синтезаторов хватит лет на двести; связь с материком — я одну телефонную линию оставляю здесь и факс на ней, если там найдут, что сказать умного, то пусть попытаются; связь между нами — телефоны есть, но, сами понимаете, не всегда работают.

Первый мужской голос.Управляющие системы исправны, Город и Имитатор я только что протестировал — в порядке.

Первый женский голос (перебивая).Ты всё ещё намерен жить как пионеры?

Первый мужской голос.Уж сколько раз говорилось — да. И давайте оставим эту тему. У меня всё.

Второй мужской голос.Шлюз перекрыт, маяк разобран. Пробиться к нам снаружи физически нереально даже через теплообменник. Через Имитатор, в виде сознания-наездника, — насколько я понимаю, тоже.

Первый мужской голос.Не совсем. Я не могу полностью перекрыть обмен информацией. Поэтому подсадить наездника кому-то из пионеров возможно…

Второй мужской голос (бурчит под нос).Понятно, кому.

Первый мужской голос.…Но канал я зажал настолько, что полноценно можно перекинуть только одну персону, и та будет распределена между двойниками. Кстати, очень хорошая Гауссовская кривая получается. Остальные персоны будут недееспособны.

Второй мужской голос.Ну, одного как-нибудь отследим. У меня тоже всё.

Второй женский голос.Пионерам оставляем двухнедельный цикл под наблюдением мониторов. Тех, кто необратимо выпадает из цикла, либо переносим в Город, либо в незанятые узлы, либо предлагаем присоединиться к нам, либо предлагаем эвакуацию на материк.

Второй мужской голос.Почему нельзя оставлять таких в узлах? Почему вообще не отключить все эти циклы?

Второй женский голос.Во-первых, есть риск, что всё посыпется.

Первый женский голос.Подтверждаю.

Второй женский голос.Спасибо, я сама. А во-вторых, если отключить циклы, то здесь половина, чей мозг ещё не развит, скатится до уровня животных, а вторая половина — дети от семи до семнадцати, что бы у них в голове спрятано ни было. Я не рискую их отпустить в свободное плавание, мне их жалко. Поэтому только циклы. А кто вырастет из циклов, тем уже самим решать свою судьбу. Если хотите, это как экзамен на аттестат зрелости. И не думайте, что мне это нравится — циклы эти.

Первый женский голос.В таком случае послезавтра расстаёмся. Вы были не самые дисциплинированные подчинённые, но вы оказались очень хорошими людьми. Всем нам удачи.

Вот такой сон я вижу последнее время. Хотя почему — вижу? Изображения же нет, только голоса. Причём голоса кажутся до боли знакомыми, кажется, ещё чуть-чуть, и узнаю их обладателей.

А есть и другие сны. Впрочем, я уже запутался и не знаю, что считать сном, а что — реальностью. Моё бытие у себя дома? Моё пребывание в пионерском лагере?

Извольте. Первый вариант реальности: текущий год — две тысячи седьмой, действующее лицо — Персунов Семён Семёнович, двадцати семи лет, незаконченное высшее, эникейщик, живёт один. Из дома выходит всё реже и реже, предпочитая общаться дистанционно. Вариант вроде бы приемлемый, но, чёрт, я в нём совершенно не уверен.

А вот второй вариант: конец восьмидесятых, тот же самый Персунов Семён Семёнович, но семнадцати лет, пионер, пионерский лагерь «Совёнок». Почему именно «Совёнок», а не какая-нибудь «Юная смена» — я не знаю. И семнадцатилетние пионеры никого в этом лагере не смущают, так же как и бронзовый памятник неизвестному мне мужику по имени Генда на центральной площади этого лагеря. Звучит как бред, но это так. И этот вариант мне кажется, несмотря на всю его бредовость, гораздо более правдоподобным. Даже несмотря на то, что в этом варианте реальности присутствуют как минимум трое моих двойников и намёки одного из них на множество таких лагерей. Поэтому я и пытаюсь действовать, исходя прежде всего из этого варианта. Тем более что первый вариант давно уже не напоминал о себе.

И точка, где сходятся оба эти варианта, — автобус маршрута четыреста десять.

И чему верить? Моей памяти? Реальности, данной мне в ощущениях? Снам?

Который час? Смотрю на будильник и сам же себе отвечаю: без десяти минут пять утра. Самое подходящее время для начала операции.

Осторожно встаю, стараясь не скрипеть кроватью. Прислушиваюсь к дыханию вожатой: нет, всё тихо. Начинаю одеваться. Если проснётся, то скажу, что на пробежку. Так, надо будильник перевести на час вперёд, а то бегать в пять утра — это не то, что должен делать порядочный пионер. И не забыть потом обратно стрелки переставить.

Всё, оделся. Тихо-тихо, но не забыв прихватить с собой будильник, выскальзываю в утренний сумрак. Ключ от сарая с вёслами — в кармане, будильник — в руках. Вперёд, во имя… Не знаю я, во имя чего, но вперёд.

Лагерь стоит на берегу протоки большой реки, название которой мне неизвестно. Боюсь, что оно неизвестно и остальным обитателям. По крайней мере, ответы на этот вопрос можно разделить на три кучки: первая — это «Ты что, издеваешься? Такие вопросы дурацкие задаёшь»; вторая — «Ой, нам называли в первый день, но я забыла»; третья — это изящный или, что равновероятно, неуклюжий перевод темы.

Чтобы добраться до пристани, мне нужно преодолеть метров пятьсот примерно на юг и пересечь

По тропинкам или по асфальту? Смотрю направо, в сторону домика Лены и Мику, смотрю налево, на ближайшие кусты, и сворачиваю направо же, на асфальт. Маловероятно, что меня сейчас кто-то увидит, а идти тропинками — это значит делать большой крюк. Времени жалко.

С чего всё началось? Если верить моей памяти, конечно, то можно выстроить вроде бы стройный и непротиворечивый вариант. Вроде бы. Выстроить. Стройный. Непротиворечивый. Ни разу не фантастический.

Жил-был эникейщик Семён. Девушки нет, друзей нет, квартира досталась от бабушки, университет бросил на третьем курсе, в армию не взяли по здоровью. Любимое занятие — висеть на анонимных досках, переписываясь с себе подобными. Не любимое, конечно, но это всё, на что его хватает. Днём — на работе, вечером — где-то на имиджбордах. Зарплаты хватает на еду и одежду, а окружающий мир давно уже не интересует. На винчестере — скачанные и не просмотренные фильмы, непрослушанная музыка, непрочитанные книги, непройденные игры. Даже на игры уже не хватает сил и желания. Иногда ещё аниме глянет, а ведь когда-то был фанатом. Социофоб. Хикка. Как ещё назвать? Не знаю, сами придумайте.

«Так и помрёшь эникейщиком?» — это меня однокурсник спросил, когда уговаривал на встречу потока приехать. Зачем я там? Но однокурсник был очень настырным и, кажется, поставил себе целью вытащить меня на эту встречу.

Если бы я считал себя какой-то значительной фигурой, я бы задался вопросом о том, кому надо было так активно меня уговаривать поехать на эту встречу. И ещё: почему на остановку пришёл именно этот автобус — древний, дребезжащий и разваливающийся на ходу ЛиАЗ, которых уже почти не осталось?

Вот и пристань, вот и сарай с вёслами. Тот ли я ключ украл со связки вожатой? Тот. Захожу в сарай, и вовремя. Славя. Ранняя пташка. Славя — первая, кто всегда меня встречает по приезде, и так получилось, что она, не зная того, пришла меня проводить. Слежу в щёлку, как пробегает мимо меня девушка в сторону домика Рыжих. Пробежала. Это хорошо, это славно. А мы выбираем вёсла. Выбираем те, что ближе лежат. Сейчас запру сарай, сломаю ключ в замке, чтобы сразу не открыли, и… и всё.

Символично. Первый человек в лагере, которого я вижу, — это Славя. И вот она же — надеюсь, последний.

Представьте себе: Семён Персунов, образца декабря две тысячи седьмого года, садится вечером в ЛиАЗ в своём городе, чтобы уехать на встречу с однокурсниками. Проще было согласиться приехать, чем послать подальше, а когда пришло время ехать, в голове мелькнуло: «Почему бы и нет?», вот он и поехал. По дороге Семён засыпает, а просыпается жарким июньским днём восемьдесят непонятного года в «Икарусе», стоящем перед воротами пионерского лагеря. Истерика, попытка дозвониться хоть куда-нибудь, наконец, с обречённым спокойствием он выходит из автобуса, подходит к воротам, а там — этакая русская красавица (ну действительно же красавица, хоть картину пиши).

— Привет! Ты, наверное, только что приехал? Меня Славя зовут. Вообще-то полное имя — Славяна, но все зовут Славя. И ты зови.

И завертелось. Внезапно оказывается, что этому Семёну семнадцать лет и он приехал в пионерский лагерь последний раз после школы. Вот только сбежать из этого лагеря не получается. А все попытки Семёна прояснить ситуацию ни к чему не приводят, и Семён за пару дней сдаётся: «Чёрт с вами, раз вы считаете, что я пионер, значит, я пионер», — тем более что в зеркале-то он видит себя семнадцатилетним.

А через неделю внезапно смена заканчивается. Все пионеры на том же самом «Икарусе» едут в некий мифический «райцентр», едут долго, по дороге все засыпают, и Семён просыпается в своём городе. На следующий день после той самой встречи однокурсников. Или за несколько дней до той самой встречи однокурсников. Или за несколько недель, или за несколько лет. Тут возможны варианты. И проще всего считать всё пережитое сном. А потом снова подходит время встречи («Пять лет выпуска же, Сём, я всех обзвонил, тебя только не хватает!»), и Семён опять садится в автобус, чтобы проснуться перед воротами пионерского лагеря. И так цикл за циклом. Да, забыл сказать: в каждом текущем цикле память о предыдущем у Семёна стирается, и он так и бегает по кругу, как трамвай между двумя конечными остановками — «Город» и «Лагерь».

Так я сначала и жил, а потом начал что-то вспоминать по кусочкам. И когда просыпался перед воротами «Совёнка», уже знал, что меня ждёт.

Исход

(книга первая)

Хочет хоть кто-то укрыть меня пледом?

I. Пионер

Скри-и-ип — пауза, скри-и-ип — пауза, скри-и-ип — пауза… Что ж ты не смазал уключину маслом, а, пионер? Сколько я уже здесь? Не скажу точно. Сейчас кажется, что все бесчисленные циклы слились в один, бесконечной длины. И за этим бесконечным циклом ещё маячат воспоминания о прошлой жизни. Вот строчка из песни моего детства вспомнилась.

Греби, пионер, греби. Может, эта попытка удастся. Не зря Пионер вчера опять уговаривал к нему присоединиться — что-то он знает. Или догадывается. У Семёна хорошо получилось, но это не наш метод. Тоже, между прочим, фраза оттуда. Или всё же отсюда? Не скажу: смешались в кучу конелюди…

А чем я рискую? В худшем случае опять проснусь в автобусе, но на новую попытку, наверное, силы воли уже не хватит. Слишком уж я вложился в этот побег. И тогда что? Или отдаваться Пионеру, или постепенно превращаться в фонового персонажа.

Итак, Пионер. Представьте себе, что вы сидите на лавочке, отделавшись от очередного поручения вожатой, и вдруг перед вами неожиданно появляется совершенно незнакомый вам человек. Лагерь маленький, и за несколько дней уже все лица примелькались. А тут новый человек. Лица у него, кстати, не видно никогда — оно всегда в тени, при любом освещении. Так вот, появляется перед вами и начинает вещать. Причём вещать так, такими словами, что чувствуешь себя ничтожнейшим дурачком.

Если отвлечься от формы, то содержание послания Пионера следующее: лагерей, оказывается, не один десяток. Лагеря эти совершенно одинаковые, заселены одинаковыми людьми, а сами находятся в параллельных мирах. Вот только обитатели эти, кроме наших с Пионером двойников, — вовсе не люди, а безмозглые куклы, действующие по программе. И что он, Пионер, провёл над куклами массу различных опытов и готов ответить за свои слова, а для

Теперь о фоновых персонажах, или ещё о Пионере, или о Семёне и девочках?

Я, конечно, Семён. И Пионер, если уж мы двойники, — Семён. Но был ведь ещё один двойник, и я считаю, что он единственный из нас заслужил настоящее имя. Семён, который Семён, да. Был же ведь ещё Палач, но о нём сейчас не хочу.

В общем, в лагере я давно, не помню уже сколько циклов, и большую часть времени я занимаюсь тем, что готовлю свой побег или пытаюсь отсюда сбежать.

Первые циклы для меня потеряны. Сколько их было? Ну, наверное, не меньше двух десятков. Если пытаться их восстановить, то, зная себя, я, вероятно, или просиживал дни на остановке, тщетно ожидая автобуса, или уходил пешком по дороге, которая снова приводила меня к ненавистным воротам, или пробирался через бесконечный лес.

Проблема была ещё в том, что с каждым новым циклом у меня на 90 % стиралась память и оставался только эффект дежавю. Что-то вспоминать я начал только когда впервые нашёл вечером третьего дня очередного цикла на автобусной остановке свою записку: «Ты здесь не просто так!», которую цикл назад, в день отъезда, сам себе написал в каком-то порыве отчаяния и засунул под колесо автобуса. Видимо, она поправила мои извилины, поскольку память стала возвращаться с каждым циклом всё полней и полней. Или, может, это один и тот же цикл, но проживаемый многократно? Философский вопрос.

Тогда же и познакомился и с двойниками: Пионером и Семёном. С Семёном я встречался позже, всего один раз, а Пионер приходил ещё. Манил какими-то перспективами: «слияние лагерей», «прорыв в реальный мир», ещё чем-то, предлагал присоединиться к нему. Тогда я ещё не знал, что значит «присоединиться», но присоединяться пока отказался. Впрочем, Пионер не обиделся и сказал, что его предложение остаётся в силе.

Ну вот. А я каждый цикл пытался сбежать и каждый раз просыпался в ненавистном автобусе. В самом начале меня на какое-то время ещё закидывало в старую квартиру, а потом неизвестный мне режиссёр исключил эту сцену как лишнюю и не несущую смысловой нагрузки.

Вот тогда я и попытался придать своим попыткам системный характер. Я спёр у вожатой «План мероприятий на лагерную смену» и на чистой стороне одного листа в первый раз нарисовал схему окрестностей лагеря.

Проблема была ещё в том, что из одного цикла в другой тогда не удавалось пронести ничего, оставалось только тренировать свою память. Я обычно долго пялился в собственноручно нарисованную схему, а потом пытался воспроизвести её по памяти. За этим занятием меня и застал Толик.

Толик. Вообразите себе лысого пионера лет сорока с брюшком (именно так: лысый пионер лет сорока и с брюшком), с хитроватыми глазками на круглом лице, ведущего себя, как капризный четырёхлетка. Больше всего он напоминал мне великовозрастного дебила, жившего со старенькой мамой в соседнем доме. Говорил он, Толик, только несколько слов, где ночевал — неизвестно, но в столовую приходил самый первый, а уходил самым последним. Впрочем, вреда от него никому не было, максимум — раздражение от назойливости.

Так вот, оторвав глаза от плана лагеря, я неожиданно наткнулся взглядом на Толика. Толик, оказывается, бесшумно подкрался ко мне, долго наблюдал за моими потугами, а поняв, что он замечен, отбежал на безопасное расстояние и захохотал, что-то лепеча и показывая на меня пальцем. А затем поймал мой взгляд и неожиданно одобрительно подмигнул. В дальнейшем Толик избегал меня и либо начинал кричать, привлекая внимание вожатой, либо, опять же с криком, убегал. Вот такой вот Толик.

А ещё через несколько циклов я обнаружил, что могу передавать сам себе информацию и материальные предметы.

Началось с информации. Будучи тогда пионером скрытным и осторожным, я старался ничем не выделяться и не нарушать установленные ритуалы: играл в карты, просыпал линейку, спасал Шурика, подписывал обходной… Так вот, как-то зайдя с обходным в библиотеку, я взял памятную книгу, раскрыл её и обнаружил загнутый уголок страницы, обнаружил и замер. Пришла и ушла Лена, библиотекарь Женя уже не просто рычала, а в полный голос орала на меня, выгоняя из библиотеки. А я стоял с этим томиком Шопенгауэра в руках и всё вспоминал, как я сам машинально загнул эту страницу на второй день прошлого цикла. Я молча поставил книгу на место и так же молча вышел, забыв про обходной. Разум мой начал свою неспешную работу и предложил мне провести ещё один эксперимент. На следующий день, день дискотеки, я сманеврировал так, чтобы нас с Ульяной отправили вечером в библиотеку — я ведь был уже пионер со стажем и все необходимые для этого ритуалы выполнил, не задумываясь. Так вот, оттарабанив Ульянке положенную страшную историю, я подождал, пока девочка уснёт, и вложил в Шопенгауэра записку самому себе — разумеется, со словами: «Ты здесь не просто так». На тот случай, что если кто и найдёт её, кроме меня, то решит, что это юмор такой, философский.

С передачей материальных предметов получилось тоже случайно и в том же цикле. Выполняя ритуал поиска Шурика, мы со Славей забрели в забой в шахте под старым лагерем. Как всегда, там лежал пионерский галстук Шурика. И тут до меня дошло: «А Шурик-то в галстуке! А этот откуда взялся? Если Шурик и потерял его здесь, то неизвестно когда». И следующая мысль: «Надо попробовать!» Тут же я сунул свеженайденный галстук в карман, а из кармана на пол полетел конфетный фантик.

Как я ждал следующего цикла! Как я бежал в библиотеку! Как я бежал спасать Шурика! И не зря. Ещё несколько циклов я потратил на эксперименты. В общем, вышло, что объём передаваемой информации ограничен одним листочком бумаги, а масса сохраняемых предметов должна быть не более четверти килограмма. И на том спасибо.

Вот на этом предварительный этап работы штаба по подготовке побега и завершился.

Поднимаю глаза. На берегу появился первый провожающий. Тёмные волосы и короткая стрижка, больше отсюда не разглядеть. Женя или Лена? Мысленно молю местное божество, чтобы это оказалась Женя. А то с Лены станется кинуться меня вплавь догонять. С Лены и с Ульяны.

Но если за рыжуху я не боюсь, то Лена дольше трёх минут на воде не продержится, начнёт тонуть, и мне придётся поворачивать обратно и

Ну, раз уж речь зашла о девочках, то продолжу о девочках. Ну и о мальчиках тоже. Славя, Женя, Лена, Ульяна, Алиса, Мику, Шурик, Электроник. Про Толика я уже рассказал. Есть ещё два представителя персонала: вожатая Ольга Дмитриевна и доктор Виола. Почему-то остальные пионеры и персонал лагеря так и не отложились в памяти, несмотря на множество прожитых циклов.

Славя. Как я уже сказал, классическая русская красавица. Хоть сейчас на картину Бориса Васильева, если бы не одно «но»: не тянет Славя на эпическую героиню, никак не тянет. С её слов, живёт в большой семье где-то на далёком севере. Очень добрый и улыбчивый человек. Желающий всем помочь и всех обустроить. Этакая старшая сестра или тётушка для всех пионеров «Совёнка». Хроническая активистка. Председатель совета дружины, председатель совета старшего отряда, и прочая, и прочая, и прочая… Неофициальный заместитель вожатой. И всё-таки она не лидер, а вечный заместитель. Кажется, что в ней всё просто и понятно, если не видеть за её улыбками чудовищное одиночество. И пионеры, и вожатая одинаково далеки от неё. Для одной она не более чем полезный помощник, для других — вечный раздражитель. Все видят в ней функцию и не более. И ей приходится уходить за территорию, чтобы там искупаться в одиночестве и побыть самою собой. Может, именно поэтому Славя и пытается сблизиться со мной, стоит мне чуть расслабиться и показать к ней интерес.

Лена. Второй человек, которого я вижу по прибытии в лагерь. Худенькая девочка с непропорционально большой головой, которую делает ещё больше копна чёрных, с каким-то фиолетовым отливом, волос, собранных в четыре хвостика. И зелёные глазищи, которые распахиваются, кажется, в испуге. Это потом уже понимаешь, что испугать Лену — это надо сильно постараться. Очень многослойный человек. Скромница и трусиха, визжащая при виде саранчи и вздрагивающая от уханья совёнка. Может очень тонко чувствовать окружающих, очень развита способность к самонаблюдению. И внезапно такие эмоциональные всплески, что становится опасной для себя и окружающих, в том числе и физически опасной. Не может попасть ракеткой по воланчику, играя в бадминтон, но при этом постоянно таскает при себе нож и, кажется, умеет им пользоваться. Умеет манипулировать окружающими, не испытывая моральных терзаний, старается этим не пользоваться, но если нужно, то не остановится. В каждом цикле влюбляется в Семёна. А мне от этого жутко неловко. Нет, Лена мне нравится, тут другая причина дискомфорта, о которой позже.

Женя. Библиотекарь-общественник. Вообще лагерь очень странный даже в деталях. Я всё-таки хоть чуть-чуть, но застал эту эпоху. На такое количество пионеров здесь должно быть минимум четверо вожатых, директор, завхоз, старший пионервожатый, врач с медсестрой, кочегар, физрук, электрик, радист, сантехник и персонал кухни. Да, и все руководители кружков и библиотекарь должны быть взрослыми людьми. А на деле здесь только вожатая, доктор Виола и кухня. А всё остальное или не ломается, или происходит само собой, или делается силами пионеров. Так вот, возвращаясь к Жене. Один из моих двойников обозвал её Жужелицей. Ну, жужелица и есть, с фасетчатыми глазами и фиолетовыми надкрыльями. Волосы почти того же оттенка, что у Лены, с завитком, вечно торчащим вопросительным знаком над короткой причёской; жёлтые, почти как у кота, глаза, спрятанные за круглыми очками; заработанный в боях с книгами сколиоз; хотя если захочет и если дать пинка, или если она сама захочет дать пинка, то может двигаться красиво и собранно; ну и характер — злобный книголюб-педант-одиночка. Ей почти хорошо в библиотеке, пока не появляются редкие читатели, приносящие шум и беспорядок в её пещеру, поэтому Женя, кажется, делает всё, чтобы не подпускать пионеров к своей сокровищнице. Хотя если она тебе доверяет, она может быть ужасно милой.

Отвлёкся я на размышления. Оглядываюсь на остров: правильно ли плыву? Правильно. Смотрю на берег: число провожающих увеличилось. К Жене добавились Электроник, Славя и вожатая. Кворум есть — выездное заседание Комитета по предотвращению побегов пионеров объявляю открытым.

Ольга Дмитриевна, вожатая. Очень красивая девушка лет двадцати пяти. (Вообще здесь, кажется, нет некрасивых — ещё одно доказательство искусственности здешней вселенной.) Каштановые волосы ниже плеч, зелёные глаза, фигура — девяносто-шестьдесят-девяносто. Моя соседка по домику. Как бы нет ничего странного в том, что соседом двадцатипятилетней красавицы оказался семнадцатилетний пионер. По крайней мере, с точки зрения местных обитателей. Самодур, или, как сказали в одном фильме, «самодура». Взбалмошная особа, слепо следующая уставам, регламентам и инструкциям. «Незанятый пионер — потенциальный преступник» — это, кажется, её фраза. Поэтому лучше всего — это не попадаться вожатой на глаза, если не хочешь лишней работы. Но при этом она ленивая и все свои начинания не доводит до конца. Из-за лени же больше предпочитает валяться где-нибудь с книжкой, вместо того чтобы контролировать исполнение своих поручений.

Электроник. Вообще-то он Сыроежкин, и зовут его Сергей, так что происхождение прозвища, надеюсь, понятно. Он даже внешне — копия этих близнецов, сыгравших пионера и робота. Один из двух членов кружка кибернетики, воздыхатель Жени. Очень… Я не знаю, послушный, что ли. Или нет — безотказный и ещё боязливый. Никогда не нарушает никаких правил, а в случае конфликта предпочитает спастись бегством. Никогда не даёт сдачи. Я не пробовал ставить опыты, но о том, чтобы Электроник ударил первым, речи вообще быть не может.

Шурик. Руководитель кружка кибернетики. Человек, полностью поглощённый наукой, правда, наука эта ограничена уровнем журналов «Юный техник» и «Техника — молодёжи». С остальными пионерами пересекается только в столовой, а так практически всё время проводит в кружке, где на пару с Электроником собирает робота. Робота женского пола, с кошачьими ушами и хвостом. Где тут психоаналитики пробегают? Есть тут для них клиент. Каждый четвёртый день моего пребывания в лагере Шурик сбегает в местные подземелья (тут бомбоубежище есть и старая шахта, и всё это связано в один лабиринт), откуда мне приходится его вытаскивать. Внешне очень похож на персонажа, сыгранного актёром Демьяненко. В сочетании с именем и увлечённостью наукой — вот и прозвище.

Плечи начали слегка ныть. Но пока всё терпимо. Физически я не в лучшей форме, поскольку начинаю каждый цикл я в том состоянии, в каком впервые попал сюда, но технику

Семёну повезло в том, что он всегда считал девочек людьми, и даже если и сомневался, то всегда возвращался к этой точке зрения. Может, поэтому он и сумел на них опереться и выпрыгнуть назад, в реальный мир. Да ещё и увести пятерых за собой. Не знаю, что там с ними стало — по крайней мере, доступные мне воспоминания Семёна обрываются на этом моменте.

Я же так не могу. Я же вижу их отличия от настоящих людей. В поведении, в отношении к окружающему миру, в отсутствии любопытства ко всему не предусмотренному их программой, в жёсткой привязке к миру лагеря. Всё, что за забором лагеря, — не существует либо находится в области легенд, существование же лагеря не подвергается сомнению. Все разговоры о жизни вне лагеря пресекаются, все вопросы об этом игнорируются. Просто секта какая-то. Но откуда тут секта, и чему они поклоняются? Даже Ульяна никогда не пыталась посмотреть, не задавалась вопросом: «А что там, за забором?» Есть и ещё отличия, но они уже не так бросаются в глаза.

Я как-то, вспомнив кинематограф, назвал местных обитателей репликантами. Интересно, мечтает ли Славя об электроовцах? Или что там у них дома, на холодном севере, держат в кулацком хозяйстве?

Хотя если не отклоняться от программы и ритуалов, с ними может быть довольно приятно и интересно. Они милы и очаровательны, умны и образованны, тактичны и деликатны — да-да, даже Женя и Алиса тактичны и деликатны, если найти к ним правильный подход. Правда, есть причины, по которым я больше не завожу с ними близких отношений. Никогда. Слишком дорого платить приходится. Однажды Лена убила себя… Из-за меня, да. Но тогда же я и понял, что девочки мои — они личности, пусть и искалеченные рамками дурацкой программы, и чем больше они со мной, тем больше, в пределах цикла, очеловечиваются, и тем больнее мне их становится потом терять. Но и абсолютно один я существовать не могу, как выяснилось, человек — всё-таки животное общественное. Поэтому я дружу здесь со всеми разом и ни с кем по отдельности. Стараюсь дружить со всеми разом и ни с кем по отдельности, получается плохо. Вот и сейчас я же не зря вспомнил про Лену и Ульяну, когда увидел первого провожающего на берегу.

Пионер и Палач — те тоже считают, что это не люди. Но для тех двоих девочки остались всего лишь автоматами.

Часто же общение моё с аборигенами ограничивалось попытками поставить обитателей лагеря словами, вопросами или поведением в ситуацию, не предусмотренную программой, оставаясь при этом в рамках неких этических норм, чтобы не ставить никого в неловкое положение. А потом смотреть, как управляющая программа будет выкручиваться. Иногда бывало довольно весело, а чаще грустно. Нельзя так издеваться над людьми, пусть даже и искусственными. Хотя есть слабенькая надежда, что я хоть чуть-чуть, но расшатывал таким способом организованную здесь систему.

Ольга Дмитриевна долго всматривается в меня, что-то кричит и машет руками. Слов не разберу, но отрицательно мотаю головой. Вожатая поворачивается к Электронику, о чём-то говорит ему, тот кивает и убегает в сторону клуба. Остальные молча смотрят в мою сторону. Очень хорошо. Продолжаем греблю.

Нынешняя ситуация, кстати, идёт вполне по сценарию «Побег пионера из лагеря», но вот предусмотрен ли там вариант побега водным путём?

Чем я ещё занимался в рамках подготовки побега?

Ну, начал с разведки, с разведки прежде всего лагеря, на что потратил несколько циклов. В первый день это делать очень удобно и, главное, санкционировано вожатой. Обошёл весь лагерь и заглянул в каждое помещение. Всё отразилось на плане лагеря, который сейчас лежит в шахте, и, надеюсь, больше он мне не понадобится.

Потом пошли радиальные выходы по окрестностям. Тут началась первая чертовщина с пространством. Два-три километра от забора, в общем-то, всё нормально, а потом начинает крутить. Держишь нужный курс по Солнцу и по компасу, а всё равно ходишь кругами, возвращаясь каждые пятнадцать минут к одному и тому же месту.

Шахту и бомбоубежище облазил целиком и полностью — ничего там нет. Примитивный лабиринт в самой шахте, старый забой, выход под памятник и ещё один выход под гипсового пионера у главных ворот. Все остальные туннели завалены.

Но всё это время требует, поэтому заняло не один десяток циклов.

Кстати, конечно, не стоит думать, что я с безумными глазами только и делал, что носился с карандашом, компасом и бумагой по окрестным лесам, нанося местность на карту, но внутрилагерный лес я обследовал именно так, предложив ОД организовать кружок ориентирования.

Довольно часто я просто бездельничал, наслаждаясь отдыхом. Или как-то пять циклов подряд я брал попеременно у Алисы и Мику уроки музыки. Между прочим, в Мику погибает великий педагог, несмотря на все её, м-м-м… особенности. С удивительным терпением она за пять недель научила обезьяну довольно сносно играть на гитаре. Так вот, на следующий цикл я на третий день не пошёл подметать площадь, а устроил для Алисы концерт. Она-то не знала, что сама меня и выучила. Просто опять захотелось отклониться от сценария и пошутить над местным режиссёром и создателем лагеря. Я играл и пел, сперва один, потом мы вдвоём, потом подошла Мику — какая же музыка без Мику. Репертуар — всё, что помнил, и всё, что, по моим прикидкам, должны были здесь оценить. Хронологически получилось от их эпохи до второй половины 90-х. По жанрам — и бардов, и рок, и что полегче. Оказалось, что помню я довольно много. В общем, вечером вместо дискотеки случился нежданный концерт для всего лагеря. Правда, Шурик утром всё равно потерялся. А в итоге я обнаружил, что информация-таки может просачиваться от цикла к циклу, потому что с тех пор Алиса всегда учила меня играть «Тридцать первую весну», утверждая, что эта песня ей приснилась — целиком, со словами и музыкой. Иногда мне кажется, что они все о чём-то догадываются. Здорово ведь подходит к ситуации: «А я пропала без вести в японских лагерях… Я в этом марте, в этом марте навсегда…»

На берегу пока тихо и спокойно. Ольга Дмитриевна совещается со Славей, поглядывая в мою сторону, Женя присела на песок чуть в стороне, подошли Алиса и Ульяна, разглядывают меня.

Ульяна. Она же «девочка-ракета». Самый младший пионер из старшего отряда — едва-едва четырнадцать или, может, чуть меньше. Медно-рыжие волосы собраны в два неплотных пучка, которые действительно напоминают ракетные сопла. Веснушки, озорная улыбка, синие

Алиса. Алиса Двачевская, прозвище «ДваЧе», которое она не любит и за которое Сыроежкин каждый цикл зарабатывает фингал под глазом. Рыжеволосая нонконформистка с редкими по цвету янтарными глазами. Вечная надменная улыбка и взгляд свысока. Вторая гитара «Совёнка». Хамка, нахалка, грубиянка, хулиганка. А если присмотреться, то оказывается, что вторым слоем идёт очень чувствительная девочка, которая просто не умеет быть женственной — не научили. И на настоящую хамку она не тянет — натура не та. Так и болтается между двух берегов, то хамя вожатой и ставя фингалы бедному Электронику, а то рыдая от непонимания или от неразделённых чувств, или просто от грустной мелодии или красивого заката. Очень боится выражать свои чувства, считая себя слабой в эти моменты.

Ульяна радостно машет мне обеими руками. Приятно всё же, что кое-кто здесь меня одобряет.

Пионер вот меня не одобрил. Он считает, что нужно объединить усилия, а не распылять силы поодиночке. Когда Семён уезжал на автобусе, мы все так или иначе пришли его проводить, тогда я и увидел этих «объединивших усилия». Пионер называет это «коллективным разумом». Только использует его почему-то исключительно сам, полностью уничтожив личности соратников.

Раз уж рассказал о Пионере, то коротко расскажу и о Палаче. Это тоже мой двойник. Изначально — просто несчастный, повредившийся умом одиночка. Где-то и когда-то он решил, что во всём нашем больном мире реальна только одна Женя, выделил её из всех обитателей и, от цикла к циклу, жил для неё в мире своих личных иллюзий. А когда иллюзия оказалась разрушена, сорвался с тормозов и пошёл крушить местную реальность и её жителей. Так в порыве гнева бьют тарелки об стену. А после начал таким образом мстить непонятно кому. Он методично разрушал в течение недели один лагерь, убивая обитателей, его выкидывало в другой, потом в третий. В общем, пока система не мобилизовалась, он успел натворить дел. Чингисхан и Чикатило в одном флаконе. А система показала, как она может самосохраняться. Палача убивали несколько раз в течение одного цикла. Его убивали, но он за несколько часов восстанавливался, затем его снова убивали. Если проводить аналогии с компьютером, то обычная смена цикла похожа для нас на перезагрузку через кнопку «Пуск», а в этом случае было грубое выдёргивание шнура из розетки. Я так предполагаю, что такой варварской процедурой система обнуляла его память. А когда он стал безопасен, система подсунула ему фантом, отвечающий его представлениям о Той Самой Девочке, и выпнула в специально созданную копию реального мира.

Это натолкнуло меня на две мысли. Первое — то, что я, в общем-то, занимаюсь тем же самым, чем и Палач: разрушаю местную реальность, только я делаю это «силами добра» — ага, пусть будет «добра», мне так приятнее. И второе — то, как перезагружали Палача, говорит о том, что искусственны не только девочки, но и мы сами.

Вот теперь можно провести аналогии и различия между нами: Семён считал человеком себя и считал людьми девочек; Пионер считает человеком только себя, а все остальные, включая и двойников, для него не более чем полезные автоматы; Палач людьми считал себя и свою пассию, а к остальным относился как к предметам обстановки. Ваш же покорный слуга не считает здесь настоящими людьми никого. По идее, где-то должен быть ещё один спятивший пионер, который считает окружающих реальными, а себя — репликантом. Просто для полноты картины.

Может, здесь и корни моих и Семёна симпатий к девочкам. Оба мы считаем, что мы с ними одной крови. А ещё я надеюсь, что тест Войта-Кампфа я пройду.

Кстати, не спрашивайте меня, откуда я столько знаю о Палаче, Семёне и Пионере. Просто знаю, как и они знают обо мне, — не всё, но многое. Нужно только правильно вспомнить. И эта общая, как доступ на FTP-сервер, память для меня — ещё одно доказательство нашей нечеловеческой природы.

— Семён, немедленно вернись!

Подымаю глаза: у вожатой в руках мегафон, а у Слави — бинокль. Вот за чем бегал Электроник.

— Семён, вернись!

Ага: «Я всё прощу!». Загадываю — если скажет сейчас: «Я всё прощу!», то вернусь.

— Пионер не должен так себя вести!

Мимо! Прощайте, Ольга Дмитриевна, вы ошиблись, я не «Пионер», я — «Вояджер»! Славя смотрит на меня в бинокль. Не могу помахать ей рукой, чтобы не сбиться с ритма гребли, поэтому пытаюсь мило улыбнуться. Вероятно, не получилось: Славя опускает бинокль и отворачивается.

На берегу собралась, похоже, вся компания. Не хватает только Мику и доктора Виолы.

Мику. Мику Хатсуне. Мама у неё японка, а папа — русский инженер. Именно так — не просто инженер, не просто русский, а русский инженер. Видимо, это что-то значит в этом мире, не знаю. Невысокая изящная девушка с почти европейскими чертами лица. Очень длинные волосы, окрашенные в бирюзовый цвет, в тон с глазами, и собранные в два хвоста. Музыкальный гений. Кажется, нет ни одного инструмента, на котором она не умеет играть. А ещё она поёт. А ещё она танцует. Просто кладезь талантов (я серьёзно). Видимо, человек очень хороший. А я так и не смог с ней нормально общаться по одной-единственной причине: Мику очень много и очень быстро говорит. Пока я успеваю услышать и осознать одну фразу, Мику обрушивает на меня ещё десяток, я теряюсь под этим напором и убегаю. Даже когда я брал у неё уроки игры на гитаре, это было… мучительно.

Доктор Виола. Виолетта Церновна Коллайдер. Просто Виола. Брюнетка

Вот, кажется, и все здешние обитатели. Все прочие — просто статисты, никакого влияния на моё здешнее житьё не оказывающие.

И какие будут дальнейшие действия провожающих? Ага, отвязывают лодки и бегут к сараю за вёслами. Ну-ну, замок я испортил, а пока догадаются разбить окно, пока по одному веслу передадут наружу… В общем, время пока есть. Оглядываюсь на остров: совсем близко. Можно ещё повспоминать.

Я не сразу пришёл к идее побега по воде. Сперва я захотел угнать «Волгу», живущую перед столовой. Как потом выяснилось, «Волга» была не живущая перед столовой, а умершая там. Но тогда я этого не знал, а поскольку в технике понимал чуть менее чем ничего, то отдался на обучение в добрые руки кружка кибернетиков. Долго Электроник мучился, но привил мне некоторые знания и навыки владения инструментом. Кстати, в их дуэте Шурик — голова, но руки — это на 99 % Сыроежкин. И то, как он каждый раз за цикл успевает сделать робота из барахла, вызывает восхищение. Ироничное отношение к Электронику у меня не пропало, но уважение к концу курса автослесарей определённо появилось. В общем, с «Волгой» у меня не вышло. Оставался только водный маршрут. Идею сделать воздушный шар и улететь на нём я оставил на сладкое — как тему для будущей беседы с психиатром.

До того я, как сухопутное существо, здешним бассейном особо не интересовался и на острове бывал только собирая землянику, а тут взял лодку и сплавал. Если описывать коротко, лагерь стоит в бухте, образованной излучиной реки. Два острова полностью прикрывают эту бухту от фарватера. Чтобы пионеры не расплывались на лодках, от одного края бухты к другому через острова протянут трос толщиной с мою руку, на плаву трос поддерживается брёвнами, а на островах и на берегу концы троса закреплены к бетонным блокам размером с микроавтобус. Вдобавок на фарватере постоянно дует ветер, прижимающий к островам, а течение довольно сильное и выносит всякий плавучий предмет к берегу примерно в километре от границы лагеря. В общем, ни вплавь, ни на вёслах.

Вот тут-то меня и заела тоска, вот тут-то я и устроил тот концерт, о котором вспоминал недавно.

А после я ещё раз сплавал на остров за земляникой и, пока Лена дремала на моём плече, долго разглядывал в бинокль железнодорожный мост. И ещё раз, и ещё раз.

Каждое утро в 9-32 к мосту подходит поезд: тепловоз и четыре вагона. Останавливается на тридцать секунд на насыпи перед мостом и идёт на другой берег. До моста примерно три с половиной километра вдоль по реке — правда, против течения, но боковой ветер мне поможет. И вот как-то так, легко и просто, пришло озарение, и в голове сложился готовый план.

Я ещё походил в кружок к кибернетикам, но уже как основатель, руководитель и единственный участник судомодельного кружка. Выторговал там себе целый верстак, за которым для виду что-то строгал. А сам больше читал литературу по парусному делу — в библиотеке нашлось несколько журналов, брошюр и что-то вроде «Альманаха юного туриста». И вот через пятнадцать минут я собираюсь презентовать публике своего уродца из свежеугнанной лодки, двух вёсел, срубленных вчера здесь же на острове двух ёлочек и украденной в музыкальном кружке (прости меня, Мику) портьеры. Ну, знающие люди будут ржать и плеваться, а «я художник, я так вижу».

Лодка упёрлась форштевнем в берег. Сейчас бедный бес подлезет под кобылу и попытается перетащить её на сторону фарватера.

Гляжу на пристань: там начинается погоня. По драматизму и комедийности напоминающая сцену погони шахматистов за Остапом на лодках. Смотрю на это безобразие, прикидываю скорость, делю на перегрузку лодок, умножаю на энтузиазм — минут тридцать у меня есть.

Всё, за работу.

…Лодка волоком перетащена вокруг бетонного блока на фарватер, мачта из весла и парус из портьеры готовы — осталось только поднять, можно оглянуться ещё раз на лагерь, и вперёд. Время поджимает, поезд ждать не будет. Чёрт, не утопиться бы на последнем этапе. Будет обидно.

Я едва успел. Приткнул лодку около насыпи, схватил рюкзак, схватил портьеру — ткань плотная, можно укрыться, вдруг не успею и придётся ждать ещё сутки — и, рискуя сорваться, пополз вверх по крутой насыпи. На насыпи оказалась небольшая деревянная платформа да заколоченная будка билетной кассы. Притормаживающий поезд дал гудок, я на всякий случай махнул машинисту рукой, дождался остановки состава и полез в первый вагон. Как только я поднялся, состав дёрнулся, и мы поехали.

В вагоне было пусто и пыльно, только сквозняки гоняли скомканные фантики и какие-то старые бланки. Проехали реку, за окнами до самого горизонта легла степь, где-то разбавленная невысокими холмами. Я огляделся: старый-старый плацкартный вагон с деревянными рамами и дерматиновыми лавками, выкрашенный изнутри масляной краской салатного цвета. Ни следа присутствия проводника, ни одного пассажира, кроме меня. На передней стенке вагона висел фанерный лоток с трафаретной надписью «Расписание». Из лотка выглядывал край брошюры — взял поглядеть. Забавно, но все станции назывались одинаково: «О/п „Пионерлагерь“» — ну, чего-то этакого я и ожидал, не может быть, чтобы всё так просто закончилось. Ехать до ближайшей оставалось ещё около восьми часов. Смотреть в окно скоро наскучило, чаю никто не предлагал, я расстелил на лавке бывший парус, завернулся в него и уснул под стук колёс.

А проснулся в автобусе. В глаза мне светило солнце, ворота лагеря были приоткрыты, а в нос бил застарелый запах пожарища.

II. Славяна

Вагон раскачивается и скрипит, прямо как в стихотворении. Но ни плакать, ни петь не хочется, хочется сидеть и вспоминать. Мы прожили со Славяной четыре цикла, и нас в конце концов раскидало. И вот уже три десятка циклов прошло, каждый — в одну неделю, а тянулись каждый как год. Четыре цикла вместе, и вот уже тридцать — в серых и одинаковых лагерях поодиночке.

Лагеря, кстати, не такие и одинаковые. Изменения очень медленные, по одной какой-то детали, но происходят от локации к локации. Появился остановочный павильон перед воротами: сперва деревянный, потом металлический, потом кирпичный. Ворота из

Заснув в поезде и проснувшись в автобусе, я подскакиваю с кресла. Вернее, пытаюсь подскочить и валюсь назад. Ноги оказались связаны вместе, а руки — притянуты к туловищу. Когда мгновение паники проходит, оказывается, что никто меня не связывал, оказывается, что я всего лишь закутан, как в кокон, в портьеру из музыкального кружка. Очевидно, что как я заснул в вагоне, так и был перенесён в салон автобуса.

Вы когда-нибудь пытались выпутаться из кокона, сидя в кресле междугороднего автобуса? Не пытайтесь: это скучное занятие, чреватое синяками. Наконец я освобождаюсь и выхожу в проход между сиденьями. Рюкзак мой оказывается тут же, на соседнем ряду, а больше нету ничего. Смотрю из автобуса в разных направлениях: вроде бы всё по-прежнему, вроде бы привычный пейзаж за окнами, да и запах гари почти исчез, и если не принюхиваться, то и не заметен. Достаю из рюкзака будильник, который украл у вожатой: получается, я бежал из лагеря часов десять назад; смотрю на Солнце: оно явно клонится к западу. Думаю, что мне делать. Прежде всего надо поесть — в рюкзаке у меня сухой паёк, позаимствованный в бомбоубежище: сухари, запаянные в полиэтилен, и плоские банки без маркировки. Открываю одну банку: оказалась перловка с мясом. Пока ем холодную кашу, запивая водой из фляги, размышляю о дальнейшей программе действий. Что мы имеем: во-первых, из личного опыта, моего и двойников, если не выходить из автобуса, то ничего и не будет, хоть вечно сиди — будешь в нём как в стазисе сохраняться, просыпаясь каждый раз во второй половине первого дня. Я так подозреваю, что автобус в этот момент никому, кроме нас, и не виден — ведь не видела же его Ольга Дмитриевна тем дискотечным вечером. Во-вторых, если я сейчас выйду из автобуса, то внутрь я уже не попаду, и для меня начнётся течение цикла. В-третьих, Славя выйдет меня встречать только в тот момент, когда я подойду к воротам ближе чем на двенадцать метров. Я и такие опыты проводил. Было весело, встав напротив ворот и медленно делая шаги длиной в одну ступню, приближаться к воротам и наблюдать, как с той стороны мелькают то синие глазищи, то русые косы. При этом девочка явно не понимала, что её приводило к воротам. В-четвёртых, неизвестно, как меня встретят в лагере, ведь побег как минимум частично, но удался. Мне, в отличие от прошлых циклов, оставили и пионерскую форму, и рюкзак с содержимым. Кстати, о содержимом: лезу в карман, достаю телефон, смотрю на время и на уровень заряда. Благодетели, телефон зарядили — низкий вам поклон. Связи, естественно, по-прежнему никакой нет, время приблизительно совпадает с показаниями будильника. В общем, выгружаться придётся, но сразу в лагерь я не пойду, хотелось бы осмотреться. Ещё раз прохожу по салону, смотрю — ничего не забыл? Пустая банка вызывающе смотрит на меня, рука тянется выбросить её в урну, но я бью себя по рукам, укладываю портьеру в рюкзак — вдруг пригодится, закидываю рюкзак на плечо и выпрыгиваю из автобуса. Чтобы меня не было видно из ворот, сразу же прячусь за остановочный павильон. Стоп. Откуда здесь павильон? Нету здесь никакого павильона! Но он есть. Четыре столба, с трёх сторон обшит досками, сверху шиферная крыша, внутри, на дальней стенке, укреплена лавочка, и вся эта красота выкрашена в густо-зелёный цвет. Получается… Это не мой лагерь! То есть что это я, например, к Пионеру в гости приехал? Физически, а не как фантом, на поезде, да. Не знаю, для чего служит поезд, но, наверное, и для этого.

Интересно, хозяева дома? Точнее, «хозяин». Знаком ли я с ним? А если не знаком, то как он относится к своим двойникам? А к двойникам, появившимся в материальном виде?

В любом случае застревать здесь я не намерен, но ночевать и питаться где-то надо, потому что водный транспорт нужно ещё подготовить. Можно, конечно, уйти в бомбоубежище, но этот вариант меня не радует. Сыро там и давит на психику. Ну и с местным Шуриком объясняться всё равно придётся.

Размышляю, как поступить. Если я сейчас сунусь в ворота, Славю с большой вероятностью принесёт сюда же. Как она отреагирует на меня — неизвестно. Идти в старый лагерь и проникать в «Совёнок» через бомбоубежище долго и утомительно, и так после утренней гребли всё тело болит. Решаю обойти лагерь вдоль забора: если дыры в заборе на своих местах, то проникну через них, если нет — то через хозяйственные ворота.

Зашёл в итоге через задние ворота. С этой стороны запах гари совсем не чувствуется. Народу тоже нет никого. То есть совсем. Справа от меня — спортивный комплекс, слева — пляж. Обычно хоть кто-то в это время там да присутствует. Сейчас же нету никого. Прохожу мимо столовой, выхожу к Генде и тут на площади встречаю Славю.

Только это совсем не знакомая мне Славя. Косы обрезаны, выражение лица серьёзное, вообще всё вместе — и лицо, и фигура, и движения, и позы, когда Славя останавливается, говорят о какой-то застарелой проблеме. И в общем как-то взрослее она выглядит, что ли. Увидев меня, Славя едва не роняет вёдра — да, забыл сказать, она тащит от пристани в сторону своего домика два ведра с водой, — дёргается, будто хочет убежать, потом пересиливает себя, опускает вёдра на землю, несколько нервно улыбается мне и делает шаг навстречу.

— Привет. Ты зачем приехал? Лагерь же закрыт.

Вот те здрасьте, такого за всю свою местную жизнь я ещё не встречал. Как это «закрыт»?

— То есть как закрыт? А меня вот сюда привезли.

Говорю совершенно искренне, удивление моё велико, и его хватает и на меня, и на того пионера, чьё место я сейчас занимаю.

— А вот так. Тебя должны были предупредить. Вожатая в райцентр звонила, а потом ещё на почту, телеграмму давала.

— А что случилось?

— Здесь… был… один…

— Я точно не знаю, почему, это в прошлую смену ещё было, но здесь пожар был! Вожатая повезла остальных пионеров в другой лагерь, а меня оставила здесь — присмотреть. Я же её помощница вроде как.

— Понятно, а я вот ничего не знал и приехал. И что теперь делать? Где этот другой лагерь, и как в него добираться?

Ну не говорить же барышне, что я как раз и сбежал из другого лагеря.

— Ой, ну это на автобусе. Вожатая за мной приедет, рабочих привезёт, а ты вместе с нами тогда и уедешь. Да, я забыла — я Славяна. Все меня Славей зовут, и ты зови.

Эту фразу я уже слышал много раз… И меня кто-то тянет за язык.

— Это имя тебе не идёт, можно я буду звать тебя Славяной?

— Можно. Наверное.

Отвечает после паузы, слегка ошарашенно. Представляю себе, какая работа была проделана, чтобы выдать мне этот ответ, и улыбаюсь.

— А я Семён. А когда автобус будет?

— Ну, я не знаю, через неделю, может быть, а может быть — послезавтра. Ну, пойдём, тебе надо же где-то разместиться.

Славяна берёт одно ведро, смотрит на второе, вопросительно смотрит на меня, я, вняв её безмолвной просьбе, беру второе ведро, и мы идём. Идём через площадь, идём мимо медпункта, идём к её домику, там оставляем на крыльце вёдра, и Славяна ведёт меня дальше.

На ходу спрашиваю:

— А зачем тебе вода?

— Ну, насос из скважины не качает, а ручным качать долго. Поэтому из скважины только для еды и питья. А умыться или постирать приходится из реки таскать. Тебе тоже так придётся, потом ведро в столовой возьмёшь. Да ты не бойся, вода в реке чистая.

Подходим к «моему» домику. Славяна отцепляет от связки ключ, отдаёт мне.

— Вот, здесь ты будешь жить. Вообще-то это домик вожатой, но в других домиках сейчас всё равно ничего нет, только кровати с голыми сетками. Ты располагайся пока, а я приготовлю поужинать.

— Спасибо, а тебе не трудно будет? Ты же не ждала меня, а я вот так взял и на голову тебе свалился.

— Ой, что ты, знаешь, какая у нас дома семья большая и хозяйство. К тому же давай завтра я готовлю, а послезавтра — ты.

— А продуктов хватит?

— Хватит, не бойся. Можешь погулять сходить, осмотреться. Я, когда всё готово будет, радио включу — ты в столовую приходи.

С тем и расходимся. Я заглядываю в домик, закидываю рюкзак под кровать, убеждаюсь, что в шкафу есть комплект белья, и иду осматривать местные достопримечательности.

Иду через площадь к главным воротам и натыкаюсь на источник горелого запаха. На месте душевой — обгорелые развалины: провалившаяся крыша, обугленные стены, лопнувшие стёкла в кочегарке. Захотел подойти, но посмотрел на себя в белой рубашке, шортах и сандалетах и передумал. Завтра спрошу у Славяны, где взять рабочую одежду.

Дошёл до ворот, выглянул наружу — автобуса, естественно, нет — и не торопясь пошёл обратно. Когда подошёл к общим кружкам, подумалось: вот сейчас выйдет Лена — но нет. Потянул дверь — не заперто. Ну и разгром, всё перевёрнуто, кошкоробот недоделанный в углу валяется. Шкафы распахнуты, под ногами что-то блестит, чуть не наступил. Нагибаюсь: стёклышко из очков Шурика. Всё чудесатее и чудесатее… Интересно, что здесь произошло? Или пожар так внезапно случился, что пришлось всё бросить и бежать на автобусе? Оглядываю ещё раз помещение. Вроде бы, несмотря на разгром, ничего не пропало, а мне, собственно, только инструмент и нужен. Завернул на пристань — там всё как обычно, только лодки не на плаву, а вытащены на берег. Тут включается лагерное радио, и сигнал зовёт меня в столовую.

В столовой пусто, все столы сдвинуты, кроме одного — на нём сковорода с жареной картошкой, два пакета кефира, чайник и тарелка с горой булочек. Славяна встречает меня в белом фартуке поверх своей формы.

— Ты извини, я не ожидала, что ты приедешь, поэтому сегодня только картошка, зато я булочек напекла для тебя.

Сидим, ужинаем. Булочки вкусные — ну, других у Славяны, очевидно, и быть не может. Славяна поглядывает на меня, а я всё никак не могу определить выражение её лица. После ужина ещё немного сидим, пытаюсь расспрашивать её о лагере, но та неожиданно запирается. Односложные либо уклончивые ответы не радуют, поэтому я суюсь мыть посуду, но Славяна отмахивается, говорит:

— Послезавтра твоя очередь будет — тогда и помоешь.

Даёт мне эмалированное ведро и отправляет на реку, набрать воды для себя. На ведре надпись красной краской: «Компот». Пока набирал воды с пристани, чуть его не утопил. Надо будет спросить у Славяны, как она это делает. На площади опять встречаю Славяну, и опять она в первый момент вздрагивает, увидев меня. Торопливо желает мне спокойной ночи и убегает к себе. Я ещё немного стою на крыльце своего домика, слушаю, как потрескивает, остывая после дня, его крыша, потом захожу внутрь.

В этом домике ничего не изменилось: те же плакаты на стенах, та же мебель, только шкаф Ольги Дмитриевны пустой. Застилаю постель, разбираю рюкзак, ставлю на стол будильник. Рядом стоит его местный брат-близнец: слегка пожелтевший циферблат, круглый корпус, покрытый голубой эмалью, даже сколы на эмали примерно совпадают. Завожу оба будильника, ставлю рядом. Интересно, завтра утром узнаю свой? С этой мыслью и засыпаю.

Несмотря на необычность ситуации, на то, что здесь нет никого, кроме нас, и на непонятное поведение Славяны, основные события цикла всё же совпадают — вернее, я нахожу соответствие между своим повседневным опытом и здешними событиями. То есть Славяна всё так же бегает по утрам и всё так же подметает площадь; я, конечно, не бегаю с обходным, но в библиотеке оказываюсь на второй день; а на третий день Славяна просит меня помочь в уборке лагеря. На мой вопрос: «Кому это сейчас нужно?» — виновато улыбается и говорит, что распорядок такой и уборка всегда по средам. А чтобы нам было веселее, она притаскивает откуда-то магнитофон, и мы подметаем площадь под музыку, а когда площадь заканчивается, я приглашаю её на танец. На четвёртый день некому было теряться, но, опять же, выкраиваю время проверить шахту именно тогда. В общем, какие-то аналогии нормальному течению цикла можно найти и здесь. А вот поведение Славяны архистранное. Она то жмётся ко мне, как собачонка, то прячется где-то от меня — как

Утром я пошёл на пристань с целью выбрать лодку посимпатичнее. Я решил не мудрить и опять уйти водным путём. Был, конечно, риск, что не выпустят, но я решил, что раз мои тайники за все циклы не были прикрыты, то и здесь опасаться нечего. Опять же, и Славяну нисколько не взволновали мои слова, и ключ от сарая с вёслами она отдала мне без вопросов, как я и ожидал. Потом только, позже, Славяна подошла на пристань и попросила свозить её на остров за земляникой.

Я свозил Славяну на остров, поглазел в бинокль на мост, удостоверился во времени прибытия поезда.

Остаток дня я таскаю инструмент на пристань, таскаю туда же материалы, рисую на бумажке то, что я хочу (спасибо Электронику — научил, что любая работа начинается с проекта), готовлю обед на двоих, так как сегодня моя очередь. Славяна тоже возится на кухне, обещает на ужин угостить вареньем. Говорю ей, что рассчитывал на торт. Даже развеселилась чуть-чуть. Ужинаем оладьями и вареньем — Славяна всё-таки чудо. Благодарю её, мою посуду, обещаю завтра наловить рыбы — завтра я ещё здесь — и ухожу обратно на пристань. Там вожусь до позднего вечера. Почему-то захотелось сделать хорошо, хотя, конечно, лодку всё равно придётся бросить.

Когда начало темнеть, пришла Славяна. Разделась и ушла нырять с пристани. Получалось красиво. Потом сидела, долго смотрела, как я работаю. Долго не могу решиться заговорить — наконец решаюсь.

— Не хочешь прогуляться в одно место?

Девушка вздрагивает, смотрит на меня, а в глазах страх, и шепчет:

— Куда?

— Здесь рядом, не дальше ворот. Хочу тебе кое-что рассказать и показать.

Подымаюсь, беру её за руку, Славяна встаёт и идёт со мной, покорная, как кукла.

Затянул я с этим, долго решался, уже почти совсем стемнело. Ну, фонари горят — не потеряемся. А может, так даже и романтичнее выйдет.

Обратившись к памяти Семёна, рассказываю историю их отношений. Очень подробно, про каждый день, водя по памятным местам лагеря. Славяна постепенно оживает и начинает слушать — если не с интересом, то хотя бы не пропуская мимо ушей. Дохожу до шестого дня, делаю паузу, думаю, насколько подробно описывать интимные сцены, и тут замечаю, что Славяна плачет. Поворачиваюсь к ней лицом, осторожно беру за локти и прижимаю её к себе. Она утыкается лицом мне в грудь и ревёт, ревёт, ревёт…

Наконец в перерывах между приступами плача выясняется: оказывается, Славяна что-то частично помнит из предыдущих циклов, и у этой Славяны всё было не так. Из раза в раз в них повторяется одна и та же ситуация: Славяну оставляют присматривать за лагерем, а вожатая везёт пионеров в другой лагерь. Две недели Славяна в лагере совершенно одна, ничего не делает, только спит, ест и раз в день обходит лагерь. В конце второй недели приезжает Ольга Дмитриевна, забирает Славяну, и они уезжают. В автобусе Славяна засыпает, и ей снится, что она и другие пионеры отдыхают в «Совёнке», когда в лагерь приезжаю я. После этого пионеры начинают исчезать один за другим, пока не остаёмся я и Славяна. Последнее, что помнит Славяна из сна — это то, что она, ещё живая, заперта в душевой, вокруг — тела пропавших пионеров, а я поджигаю душевую снаружи. А самое последнее — это то, как на неё падает горящий потолок и вспыхивают волосы. В этот момент Славяна всегда просыпается, просыпается в автобусе, стоящем перед воротами «Совёнка», в автобус заходит вожатая и объявляет, что в лагере случился пожар, что сгорели душевая и кочегарка, и сейчас все поедут в другой лагерь. А Славяна, как помощница вожатой, останется здесь присмотреть за лагерем, пока Ольга Дмитриевна не привезёт рабочих. Славяна выходит из автобуса, тот разворачивается и уезжает, а уже в домике, глядя в зеркало, девочка обнаруживает отсутствие кос. Так было всегда, и это Славяну нисколько не удивляет.

Так повторяется бесчисленное количество циклов, когда в лагере появляюсь я. И в Славяне неожиданно просыпается жажда деятельности — как я понимаю, это моё появление запускает сценарий «Семён в „Совёнке“». Хочется подметать площадь, кормить меня булками, плавать на остров за ягодой, играть со мной в карты. Да просто, помимо программы, после того как неделю провёл в лагере в полном одиночестве, хочется общаться и общаться. А с другой стороны, Славяна помнит свой сон, пугается, решает, что сны начинают сбываться наяву, и с тоской, тревогой и обречённостью ждёт именно вечера пятого дня, когда всё и случилось. Хочет убежать, но мир за пределами лагеря для неё не более близок, чем поверхность Луны. А ко мне на пристань она пошла, чтобы доказать самой себе, что это всё сон и нечего бояться, а когда я её позвал прогуляться — вот тут она, бедная, и испытала настоящий смертный ужас.

Но этот же страх и освобождает её, и, пока я рассказывал ей романтические истории, она начинает по-настоящему осознавать себя и вспоминать свои циклы. И главное то, что кошмарный сон — он, оказывается, вовсе не сон, кстати. Очень похоже на моё пробуждение, только у меня было всё не так страшно.

Пока Славяна всё это рассказывает, тоже в подробностях, я проматываю доступные мне куски памяти Палача и нахожу похожие эпизоды. Значит, я попал в один из искалеченных им лагерей.

Я, к сожалению, так и не научился ободрять, утешать и успокаивать перепуганных девушек, поэтому долго смотрю Славяне в глаза. Потом спрашиваю:

— Хочешь ещё одну историю? Только страшную, почти как у тебя.

Бедная, бедная моя Славяна кивает. Раньше я воспоминания Палача абстрактно воспринимал, да ещё и через его больное восприятие. А сейчас, встреть я его физически, наверное, попытался бы убить, хотя большого смысла и нет. Он же, во-первых, просто не поймёт,

Снова вожу Славяну по лагерю, обратившись к памяти Палача, а этот день и у него очень чётко прописан, и все мы это чувствовали. Всё-таки связь между нами, двойниками, реально существует. Веду опять от кружков к площади, подробно рассказываю, кто где стоял и что делал — просто следственный эксперимент какой-то. При этом говорю от лица Палача в первом лице — думаю, я имею к этому некоторые основания.

«Вот здесь я прошёл, а вот здесь меня ударили в первый раз. А ты била меня метлой, пока не сломался черенок, тогда ты начала колоть меня обломком и проткнула мне лёгкое. А я полз вон в том направлении, а вы все били меня, пока я не умер в первый раз. А через полчаса я воскрес и пополз дальше, и вы опять убили меня уже вон там». И так далее…

Провожу Славяну в лес, оттуда к медпункту, оттуда опять в лес, оттуда к остановке. Славяна сначала мне не верит, а потом проникается. Вижу, что совсем запугал девушку, и начинаю ей рассказывать опять про неё и Семёна, недорассказанные шестой и седьмой день, и историю ухода Семёна и отъезда его и девочек в город на автобусе — тут доступные мне воспоминания Семёна обрываются, и приходится заканчивать историю. Славяна молчит. А я спрашиваю:

— Ну и который я, по-твоему, настоящий? Первый, второй, третий или тот, который тебя сейчас за руку держит и пытается с тобой контакт наладить? И которая ты настоящая, кстати, тоже?

Молчит. Но, кажется, меня больше не боится. Вдруг утыкается лицом ко мне в рубашку и опять начинает плакать. Подвожу Славяну к лавочке, садимся, прижимаю к себе, осторожно говорю всякую ерунду, жду, пока выплачется.

— Семён, что с нами происходит?

— Кто бы мне об этом рассказал.

Рассказываю Славяне всё, что знаю о лагерях, о двойниках, о себе, о Семёне, о Палаче с Пионером. Подробно, по её просьбе, ещё раз рассказываю об уходе Семёна. Эта Славяна мне верит, в отличие от той, что уехала с Семёном. Так ведь и информации я на неё вывалил кучу, и сама она специфические воспоминания имеет. Не рассказываю только свою теорию о репликантах. Решил всё же поберечь девушку.

Уже поздно, идём от площади к домикам, держимся за руки. Подходим к домику Славяны, и она не прощается, как обычно, а легонько тянет за собой меня вовнутрь. Не скажу, что я этому не рад. Так заканчивается пятый день.

Шестой день проходит в полном расслаблении с моей стороны. Я просыпаюсь поздно, Славяна ещё дремлет на моём плече. Осторожно целую её в висок, высвобождаюсь и выхожу на крыльцо. Давно отвык от сигарет, а тут захотелось. Стою, вспоминаю ощущения. Скрипит дверь позади, выходит Славяна, обнимает меня, прижимается щекой мне между лопаток. Происходит диалог примерно такого содержания:

— Ты когда уплываешь?

— Не знаю ещё — наверное, завтра.

— А может, останешься?

— Тебе грустно и одиноко?

— Конечно, причём уже сейчас, а ещё я боюсь. Вдруг опять проснусь без памяти, как ты рассказывал. И опять в том цикле.

— А поплыли вместе?

И на седьмой день этого цикла мы пробуем сбежать в первый раз. До моста доплываем без приключений, садимся в поезд, в поезде, как водится, засыпаем и просыпаемся в автобусе, каждый в своём. Слава богу, что в одном цикле. В первом варианте Славяниного цикла. Сперва она одна, а через неделю появляюсь и я.

Надо было видеть, как менялось её лицо, когда она меня узнала. Кажется, в тот момент я в неё и влюбился. Неделя в лагере, в котором в первый раз за вечность никого не убили. Повторяем полностью оригинальный сценарий наших отношений, но утром в день отъезда бежим речным путём. В этот раз мы готовились вдвоём, было легче и проще подготовиться. Вот только Лена, кажется, нас видела. Но она и в оригинальном варианте видела.

Добрались до моста даже с запасом по времени, вытащили лодку на берег, Славяна углядела удобную тропинку, ведущую на насыпь. Тот же поезд, тот же пыльный вагон. Действительно тот же. У меня вошло в привычку метить места, где я побывал. Так вот, метка на месте. Сели на лавочку, Славяна привалилась ко мне на плечо и незаметно уснула. А следом за ней так же незаметно засыпаю и я.

Просыпаемся в автобусе, каждый по отдельности. На этот раз — во втором варианте Славяниного цикла, в том, в котором душевая сгорела. Всё-таки сгорела. И опять просыпаемся с интервалом в неделю.

Неделя счастья, пытаемся бежать, возвращаемся в предыдущий вариант цикла. Подумываем, не бросить ли всё, не остаться ли в этих циклах навсегда со Славяной, но вспоминаю историю одного пионера. Того, что стал Палачом. Решаем ещё раз сбежать, и нас раскидывает по разным лагерям. И вот уже тридцать циклов один.

Я успел рассказать Славяне о тайниках — малом, в Шопенгауэре, и большом, в шахте. Договорились на случай, если нас раскидает, что будем ставить на странице метки — тоненько, твёрдым карандашом в нижнем углу листа: я — «См», она — «Сл». Договорились, что будем в большом тайнике оставлять записки. Ещё я успел показать Славяне, как обращаться с лодкой, но не знаю, сумеет ли она.

Пока никаких известий. Единственное — кроме нас, оказывается, кто-то уже как минимум дважды проходил эту дорогу. По необходимости внимательно просматривая нужную страницу, я в каждом лагере обнаруживаю, что в первой строчке ногтем подчёркнуто одно и то же слово, а в правом верхнем углу страницы кто-то выдавил углубление остро заточенной спичкой.

Ну и, оказывается, можно не воровать лодки. Оказывается, достаточно, пройдя по берегу в сторону моста, просто войти в воду, отойти подальше и проплыть метров тридцать против течения, или зайти по грудь и пройти метров пятьдесят, или зайти по пояс и пройти метров двести. Ну правильно, нужно же воде куда-то течь.

Вот так вот. А я пока еду в поезде дальше, и пора вздремнуть до следующего цикла. И ещё совершенно не представляю, что мне делать потом. Ведь не могу же я так бежать бесконечно? Чем этот вариант лучше повторения одного и того же лагеря?

III. Инверсия

В этот раз я просыпаюсь до того, как автобус останавливается у ворот «Совёнка», и сразу замечаю, что в автобусе я не один. Какой-то парень в зимней куртке дремлет на переднем сиденье автобуса. Первая мысль была: «Вот чудак, с какого полюса он приехал?» Потом я понимаю, что вижу своего двойника, причём вижу ни по его, ни по моей инициативе. Я не умею связываться со своими двойниками — Пионер всегда приходил сам. Семён, когда уходил, видимо, что-то разворошил в здешней механике, так что нас всех спонтанно выносило к нему. Палача я чувствовал, причём, похоже, лучше всех из нас, но никогда не встречался лицом к лицу, и слава богу. И ещё при всех встречах мы воспринимали друг друга как фантомов. Очень реальных, но фантомов, и физически дотронуться друг до друга, наверное, не смогли бы. Этот же двойник мне кажется абсолютно реальным, а во-вторых, похоже, что он меня вовсе не замечает. Пока я так размышляю, автобус останавливается, шипит сжатый воздух, открывая дверь, замолкает двигатель. От всего этого двойник просыпается и прилипает к окну. Это какой-то или неопытный двойник, или же ещё не вернувший свою память, судя по тому, как он крутит головой и перебегает с одной стороны автобуса на другую, от окна к окну. Я сижу в предпоследнем ряду, да ещё и спинка кресла откинута, так что двойник меня пока не замечает, а во мне сейчас борются альтруист и прагматик. С одной стороны, хочется похлопать его по плечу, рассказать, что его ожидает, каких ошибок он может избежать и чем всё закончится и опять начнётся — для двойника, естественно, не для меня, — а с другой — не думаю, что двойник сейчас адекватно воспримет моё к нему обращение. Да он либо усомнится в собственной вменяемости, либо обвинит меня во всём случившемся. Только драки с самим собой мне ещё не хватало — в общем, стоит поберечь свою нервную энергию и физическое здоровье.

Пока я так размышляю, двойник всё решает за меня. Он хватает пакет с кресла и решительно направляется к выходу, на ступеньках оглядывается и встречается взглядом с моим отражением в водительском зеркале. Брови его взлетают вверх, он хочет остановиться, но накопленная инерция заставляет его сделать последний шаг из автобуса. Всё, обратно он войти не сможет, и снаружи меня тоже не видно.

Парень какое-то время пытается попасть в автобус, потом мечется по стоянке, потом сидит на бордюре в позе мыслителя, наконец встаёт и решительно направляется к воротам.

А у меня появляется мысль пошутить над Славей — я уверен, что здесь тоже Славя, а не Славяна, — пошутить над Славей и в очередной раз над системой. Хватаю свой рюкзак и выгружаюсь из автобуса вслед за двойником.

Мой двойник уже успел дойти до ворот и просочиться вовнутрь, а Славя ему навстречу, между прочим, так и не вышла. Ладно, не всё ещё потеряно. Бегу вдоль забора до тропинки в старый лагерь, чтобы пройти на территорию там. Мне сейчас нужно оказаться на пристани до того, как там окажется Славя. Подхожу к калитке — это даже не калитка, а просто разрыв в заборе, через который проходит тропинка, — и тут меня убивают.

Что-то с хрустом бьёт меня в позвоночник, мои ноги подкашиваются, и я падаю лицом в хвою. Лежу, не чувствуя ни тела, ни конечностей, перед глазами одиноко зеленеет пробившаяся сквозь хвою травинка, слышу осторожные шаги, непонятные треск и шорох, потом моё тело трогают, видимо, веткой. Я делаю такой вывод, исходя из того, что слегка изменяется направление моего взгляда. Потом опять слышны лёгкие шаги, переходящие в бег. Паники нет, я верю Пионеру, что воскресну самое позднее в следующем цикле. Палач вообще вон через полчаса воскрес в первый раз. Глаза закрываются сами собой, и я постепенно отключаюсь.

Прихожу в себя уже ночью, лёжа на спине. Чувствую щекой тепло костра, слышу треск пламени. Открываю глаза и резко сажусь. То есть, я же парализованный и не должен был сесть! Но нет, руки и ноги слушаются, да и сел я достаточно активно. Верчу головой и цепляю взглядом сидящую напротив фигуру — моего двойника. Он сидит на упавшем дереве, подложив под себя куртку, молча смотрит на меня и не предпринимает никаких действий. Хотя враждебности от него и не исходит, но под его изучающим взглядом мне становится неуютно.

Эта неловкость, скорее всего, отражается на моём лице, потому что двойник прерывает наконец молчание и произносит:

— Я пока прогуляюсь, посмотрю, что там в лагере происходит. Вернусь через час.

С этими словами двойник поднимается и уходит. Некоторое время я ещё слышу его шаги, потом их заглушает шум леса.

Посидев ещё немного, я встаю и отправляюсь к озеру. Хочется, действительно, привести себя в порядок после воскрешения. Тут же у костра стоит мой рюкзак; достаю из него спортивный костюм, бельё и иду к озеру. Раздеваясь, обнаруживаю на рубашке небольшую треугольную дырочку — видимо, сюда мне и прилетело.

После водных процедур присаживаюсь в стороне от костра, так, чтобы меня не было видно с тропинки, и начинаю думать о ситуации. Что мне известно? Во-первых, пришельцев здесь убивают, а это какой-то новый сюжетный ход в спектакле. Во-вторых, я впервые оказался в одном лагере с двойником во плоти; возможно, кстати, что именно он меня сюда и притащил. В-третьих, с большой вероятностью меня убил кто-то из девочек — это если судить по звуку шагов. В-четвёртых, в-пятых… Да ни черта мне на самом деле не известно, кроме того, что меня подстрелили на тропинке в старый лагерь, а пришёл в себя я в лесу у костра. Тогда поставлю вопрос иначе: как мне себя вести? Как мне себя вести в течение той недели, что у меня есть? Решаю для начала послушать своего двойника. Ведь зачем-то же он меня сюда притащил.

Выбираюсь к костру, достаю из рюкзака две банки: одну откладываю в сторону — для двойника, вторую открываю — оказалась гречка, чуть сдвигаю прогоревшие дрова в сторону и пристраиваю банку на раскалённую землю. Поужинав кашей пополам с золой и запив всё это тёплой водой из бутылки, укладываюсь на спину, предварительно подстелив куртку двойника и используя рюкзак в качестве подушки. Какое-то время жду двойника, разглядывая созвездия, и незаметно для себя засыпаю.

Разбудили меня непонятные и неидентифицируемые звуки. Осторожно открываю глаза: барсук. Здоровенная серо-чёрно-белая скотина, мало похожая на

Оглядываюсь. Костёр прогорел, но небо уже посерело, так что света хватает. Двойника моего так и нет. Собираю рюкзак, подумав, оставляю двойникову куртку, отряхнув и повесив на сучок. Сна нет, спал всего часа четыре, а выспался неплохо; умываюсь в озере и решаю тоже сходить к лагерю на разведку. С рюкзаком идти несподручно, поэтому решаю рюкзак припрятать в старом лагере.

Пока всё это проделывал, пока шёл к старому лагерю, довольно заметно посветлело, и начала выпадать роса. Перед поляной, окружающей старый лагерь, у меня развязывается шнурок; я приседаю и наблюдаю занятнейшую картину: из здания, слегка пригибаясь, выходят Ульяна и Алиса, каждая что-то несёт в руках. Идти они стараются бесшумно, останавливаются через каждые два-три десятка шагов и внимательно оглядываются. Мне не нравится ни их поведение, ни то, что они держат в руках, поэтому я замираю, сидя на корточках и стараясь не дышать. К счастью, я прячусь в стороне от тропы и не особо заметен между кустами. Когда девочки проходят мимо меня, я узнаю в их руках арбалеты — очень неплохо сделанные арбалеты. А у меня начинает болеть позвоночник.

Очень мне не нравится та мысль, что это Ульянка влепила мне стрелу между лопаток, но кино нужно досматривать до конца. Пропускаю девочек по тропинке, а сам осторожно начинаю красться следом. Я, конечно, выдающийся ниндзя, выдающийся с другого конца шкалы мастерства, но и эти амазонки тоже не великие следопыты. В общем, мы друг друга стоим. Так, пригибаясь, прячась за кустами, кое-где залегая, мне удаётся сопроводить девочек до лагеря. К счастью, они предсказуемы и делают остановки, чтобы оглядеться, через равное количество шагов.

Перед входом в лагерь они останавливаются, внимательно смотрят на что-то у себя под ногами, потом осторожно это «что-то» перешагивают и, расслабившись и уже не оглядываясь, спокойно идут по лагерю. Я, подождав, пока девочки скроются из виду, подхожу к забору и обнаруживаю две тонких проволоки, пересекающие тропинку. Проволоки протянуты в одном сантиметре от земли, слегка присыпаны хвоей и расположены так, что если не знать, куда наступать, одну из них порвёшь обязательно. Более толстый изолированный провод, довольно неплохо замаскированный, тянется от проволок куда-то в сторону кружка кибернетиков. В общем-то и понятно, что без кибернетиков здесь не обошлось; наверное, арбалеты — тоже их рук дело.

Время — пять часов утра; самое то, чтобы намечать планы на день, на цикл и на жизнь. Пячусь от тропы вдоль забора до ближайших кустов, устраиваюсь на рюкзаке и начинаю усиленно думать.

Для начала пересчитываю запасы. Я имею: нож, украденный на кухне, три банки консервов, чуть меньше литра воды и пакет сухарей. В кармане рюкзака: обмылок, полотенце, полкоробка спичек, листов десять писчей бумаги — это всё тот же многострадальный «План мероприятий на смену». Мне нужно: найти для себя норку; пополнить запас продуктов; питьевая вода, одежда, очки и мотоцикл… стоп-стоп-стоп — последние два пункта вычёркиваем; желательно попасть в библиотеку, в шахту и таки понять, что здесь происходит. Да, сейчас второй день цикла, если здешний календарь совпадает с моим. Уже через час лагерь начнёт просыпаться, потом завтрак, линейка, а пионер Семён должен после линейки бегать с обходным листом и вечером сыграть в карты. Но как жаль, что меня здесь нет.

Пока я так размышляю, лагерь действительно начинает просыпаться. Слышны чьи-то голоса, хлопнула дверь в одном из ближайших домиков, и зашуршали подошвы по асфальту — обитатель отправился на пробежку. Совсем рядом неожиданно зашипела рация, голос Электроника произнёс: «Тропинка в старый лагерь — сигнализация исправна». И удаляющиеся шаги. Может, языка надо было взять? Шурик — он, конечно, поумнее будет, но Электрон безусловно информированнее. Нет, оставим игры в войну профессионалам. Больше всего я хочу продержаться ещё четыре дня, собрать кое-какую информацию и свалить отсюда. Даже стрела в позвоночнике почему-то не заставила меня смотреть на местных амазонок как на врагов. Мне кажется, что устраивать тут сейчас боевые действия — это всё равно что разбивать кувалдой розетки за то, что полез менять лампочку, не отключив от сети, а тебя ударило током. Воспитательный эффект по отношению к розеткам будет тот же, хотя розетки я, конечно, разнесу. Поэтому сегодня мы идём читать Шопенгауэра.

Во сколько там сегодня линейка? Кажется, в 11–00, и Женя на ней присутствует. Вот чтобы Женю зря не тревожить, в 11–00 мы в библиотеку и сходим — правда, без обходного, но до этого момента ещё четыре часа. Второе — это где бы выкопать норку. Можно было бы зарыться в бомбоубежище, но у этого варианта куча минусов: девочки ходят в старый лагерь как к себе домой, то есть люк в полу отпадает; памятник Генде, пожалуй, тоже — по понятным причинам; решётка под статуей у ворот требует взлома, а гаечные ключи и отвёртка находятся в ведении кибернетиков. Лезть в бомбоубежище всё равно придётся, но пока нужно какое-то решение, которое никому не придёт в голову. И тут меня посещает мысль, я её прогоняю, но она опять возвращается, и я решаю попробовать. Душевая! Она не работает, поскольку в состоянии вечного ремонта, в неё никто не ходит, а расположена она, можно сказать, в самом центре лагеря. Возможно, в ней есть вода, а если и нет, то умывальник с кранами — вот он. Рядом и памятник, и площадь, и кружки, если что понадобится. Днём буду спать, а ночью — делать свои чёрные дела. Пока облизываю эту мысль, звучит сигнал к завтраку. А ведь хочется нормального завтрака-то, а, пионер?

Так я ничего и не решил — вернее, решил действовать с осторожностью и по обстоятельствам. Поэтому, выждав ещё десять минут, захожу в лагерь. Крайние пять домиков — все пусты: обитатели на завтраке. Прохожу мимо них и сворачиваю на поперечную аллею в сторону кружков. На крыльце приюта кибернетиков сидит парочка. Мальчик с девочкой — совсем ещё малышня, лет семь-восемь. Сидят на корточках, лицом друг к другу, о чём-то разговаривают, мальчик что-то чертит палочкой. Заметили меня, замолчали, смотрят с любопытством. Глаза светлые, стрижки одинаковой длины, ещё даже и не пионеры, а октябрята.

— Привет, зайцы!

— Здравствуйте. Только мы не зайцы — мы Серёжа и Оксана.

— А у нас задание! Мы автобуса ждём!

— И куда же вы ехать собрались? Вас что, в лагере обижают?

— Да не-ет, никто нас не обижает — это же у нас задание такое: автобус ждать.

— Ну вот дождётесь вы его — и дальше что? И кстати, а завтракать-то тоже нужно, кто за вас завтракать будет? Есть-то хотите?

Серёжа добросовестно отвечает, что есть они хотят, но завтрак для них возьмут, поэтому позавтракают они, когда их сменят или придёт Шурик или Электроник; что в лагере идёт игра в «Зарницу», и если приедет автобус, тогда нужно спрятаться в кустах и смотреть; что если из автобуса выйдет шпион, то Серёжа останется следить из кустов за шпионом, а Оксана побежит и предупредит кого-нибудь из старшего отряда — кого первого встретит.

— Ну и как, много шпионов поймали?

— Сегодня никого не поймали, потому что автобуса не было, а вчера старший отряд двоих поймал!

— И где же они?

— А их расстреляли сразу! Они же шпионы!

И вот услышанное мне совсем не понравилось. Я не знаю, что там в голове у аборигенов, но детей в это втягивать я не позволю. «Зарница», значит, с расстрелом шпионов из арбалетов. А предателей вешают, наверное, за шею — высоко и коротко. Медленно начинаю заводиться.

— А вы кто?

Вопрос застаёт меня врасплох, и я ляпаю первое, что приходит в голову:

— Я? Я физрук новый.

А в глазах у зайцев недоверие.

— Никакой вы не физрук — физруки старые, а вы молодой!

Приходится выкручиваться. Как же хорошо, что на мне спортивный костюм.

— Ну, то есть не совсем физрук. Я в физкультурном техникуме учусь на физрука, а меня на практику сюда прислали, тренером футбольной команды.

— А вы кого будете тренировать?

— Да всех, кто согласится. Хотите — могу и вас. Приходите.

Ответ зайцам нравится, и они начинают рассуждать между собой, что теперь-то они Ульянку точно обыграют.

Подходят кибернетики — дети замечают их первыми и бегут навстречу с докладом. Шурик слушает их, посматривая на меня, потом отпускает детей и, поправляя очки, идёт ко мне навстречу, Электроник держится у него за плечом в одном шаге. Я встаю с крыльца, расправляю плечи, делаю строго-доброжелательно-приветливую морду лица. Всё это — чтобы казаться повыше, постарше и посолиднее.

— Здравствуйте, а вы давно приехали?

— Я не приехал, я пешком пришёл, — честно отвечаю.

— Пешко-ом?

— Ну да, — начинаю врать, — на вчерашний автобус не успел. Пришлось в райцентре на вокзале на скамейке ночевать, а сюда уже на попутке добрался. А последние два километра — пешком.

Смотрю в глаза кибернетикам и представляю себе, как шелестят сейчас перфокарты в их головах. В эту эпоху ведь были перфокарты? Надо помочь бедным репликантам.

— Мне, наверное, к начальству здешнему нужно. Где оно у вас обитает?

В глазах Шурика читается облегчение: есть на кого спихнуть ответственность.

— Да, конечно, идите к вожатой — она или в столовой, или у себя, или на площади уже. Да вот, Сыроежкин вас проводит.

— Я провожу, — охотно соглашается Электроник.

— Да, меня Семён зовут. Не уверен, что нужно по отчеству — я вроде молодой ещё.

— Шурик.

— Электроник — ну, это прозвище такое, а вообще я Сыроежкин.

— А вожатую…

— А вожатую — Ольга Дмитриевна. Ну, пойдёмте скорее.

«Штирлиц — Центру: первый этап внедрения прошёл успешно. Приступаю к легализации». Наверное, будь я действительно шпионом, я бы дал именно такую шифровку. Электроник неспешно ведёт меня по главной аллее в сторону столовой, попутно рассказывая мне о местных достопримечательностях. Про «Зарницу» и ловлю шпионов — ни слова. Ну и я помалкиваю — я же только что приехал. Когда выходим на площадь, вижу, что навстречу нам решительным шагом идёт Ольга Дмитриевна; за вожатой, как два телохранителя, — Алиса с Ульяной, а перед ней бегут мои утренние зайцы. Увидели нас, показывают пальцами.

— Это, очевидно, вожатая? — спрашиваю.

— Да, а с ней Алиса Двачевская — помощница вожатой, и Ульяна — твой конкурент по футболу.

Весь мой прошлый опыт говорит, что с вожатой нужна решительность. Поэтому подхожу к ней и, глядя в глаза, здороваюсь, представляюсь и рассказываю свою легенду.

— А я не могу вас принять, — после некоторой паузы заявляет Ольга Дмитриевна. — Во-первых, где ваше направление на практику? А во-вторых, мне вас просто негде поселить. Хотя, конечно, тренер нам бы не помешал.

С сожалением вру в ответ дальше, вру и не знаю, на чём попадусь.

— А разве мои бумаги не у вас? Мне в райцентре сказали, когда я спросил о бумагах, что пакет вам уже отправили.

— Вчера была машина с почтой, и вчера же я разговаривала с райцентром — ничего про вас не было сказано.

— А вы с кем разговаривали? С райкомом комсомола и районо, наверное? Меня-то комитет по физкультуре и спорту к вам направил, они же и бумаги посылали. Может, сегодня придут? А жить я и в тренерской могу.

— Ну, я не знаю, — кажется, смягчается вожатая. — Давайте сделаем так: я вас без ваших бумаг принять тренером не могу, поэтому запишу вас как простого пионера. Жить вы будете в тренерской — всё равно больше негде, и обязанности тренера выполнять будете. А как приедут ваши бумаги, тогда и оформим всё как надо. Сейчас Алиса вам выдаст постель и ключ от спортзала, а в одиннадцать приходите сюда же на линейку. А ты Алиса, как всё сделаешь, можете с Ульяной идти спать до обеда, на линейку не ходите.

— Ура! — Ульянкин голос за спиной, прямо над ухом.

Оказывается, пока я беседовал с вожатой, рыжуха незаметно переместилась мне за спину и, не иначе, готовила какую-то пакость нехорошую.

Алиса отцепляет ключ от связки и со словами «Ну, пошли, чего встал как пень!» поворачивает в направлении склада. Я остаюсь на месте — хамство нужно пресекать в зародыше:

— А теперь ещё раз и вежливо.

— Двачевская! — моя реплика сливается с восклицанием вожатой.

Алиса считает нужным пойти на попятную:

— А что, ему лет не больше, чем мне — может, мне его ещё и по имени-отчеству звать?

— Он тренер, а ты тут пионерка! — это вожатая.

— Персонально вы будете обращаться к тренеру по имени и отчеству, — это уже я.

— Он тренер, а я помощница вожатой! Да и какой он тренер?! — ну, тут она, конечно, права: тренер я никакой, но Алиса-то об этом не знает и не узнает. До конца цикла я справлюсь.

— Двачевская, хватит, на твоё поведение

— Пойдём…те, — Алиса отдаёт мне ключ от спортзала и с прямой спиной, не оглядываясь, идёт к складу.

На складе пыльно, маленькие оконца под самым потолком не дают достаточно света, так что стеллажи теряются в полумраке; пятачок для посетителей ограждён от основного помещения барьером. Алиса поворачивает крутилку выключателя и со словами «Ждите здесь» исчезает в проходе между стеллажами. В слове «ждите», конечно же, присутствует крошечная пауза между слогами, но формально придраться не к чему.

Алиса чем-то грохочет в глубине склада, двигает какую-то мебель, что-то роняет и в конце концов появляется со стопкой белья и одеялом в руках. Кидает всё это на барьер: «Забирайте!», а сама открывает амбарную книгу и записывает в неё выдачу.

— Самое рваное, надеюсь, выбрали? — моя улыбка сейчас слаще мёда.

Молчит, только глаза сверкают. Был бы арбалет под рукой, застрелила бы.

— До встречи, — говорю ей, выходя со склада, и упираюсь взглядом в Ульяну.

Ульяна сидит на корточках напротив складских ворот на другой стороне аллеи и очень внимательно наблюдает за ними. Правую руку при этом Ульяна держит на чём-то, лежащем рядом с ней в высокой траве. Смотрю на неё, смотрю на приклад этого «чего-то», молча разворачиваюсь и иду в спортзал, своей прямой спиной напоминая сам себе Алису.

Спортзал выглядит необжитым и каким-то разорённым, что ли. Не надо и не хочется, но для поддержания легенды придётся навести порядок, хоть символический.

Тренерская — каморка без окон размером три на пять метров напротив раздевалки. Всё убранство тренерской составляют канцелярский шкаф, старый шифоньер, выглядящий тут совершенно чужеродным предметом, письменный стол и пара стульев с истёртыми коленкоровыми сиденьями. Интерьер украшают какие-то пожелтевшие почётные грамоты и дипломы. В шифоньере — о чудо! — лежит пара новёхоньких вьетнамских кед — моего, кстати, размера. В ящике стола — секундомер и свисток. Ну всё, теперь я настоящий тренер, у меня даже свисток есть. Кидаю в угол тренерской рюкзак, затаскиваю из кладовой два мата и кладу на них простыни с одеялом — это будет моя кровать на ближайшие три-четыре ночи. Живот бурчит и просит завтрака, а мозг просит сна; вспоминаю поговорку: «Если хочется покушать — ляг, поспи, и всё пройдёт». Поскольку в одиннадцать линейка, достаю из рюкзака будильник, выставляю время и заваливаюсь спать.

Однако заснуть не получается. Лежу на матах, смотрю в потолок, ворочаюсь и всё пытаюсь понять причины столь «тёплой» встречи и откровенно недоверчивого, а где-то даже и враждебного отношения аборигенов. Что там зайцы мне говорили про шпионов? И про то, что их расстреляли, кстати. Понятно, что малышам поставили задачу, доступную их пониманию, но копать нужно сюда. Нет, ничего не приходит в голову, нужно искать дальше. Где тот наивный, ничего не понимающий пионер, который больше всего хотел искать ответы? Вот он, лежит на матах и слушает, как кто-то осторожно ходит по спортзалу и трогает дверь тренерской. Трогает дверь тренерской?! В замок кто-то осторожно пытается вставить снаружи ключ, но ничего у него не выходит: ключ с моей стороны не довёрнут до конца и мешает операции. Я, стараясь не шуметь, поднимаюсь с постели, осторожно прохожу и встаю сбоку от двери, соображая, где взять что-нибудь тяжёлое для встречи дорогого гостя. В этот момент звенит будильник; когда он замолкает, шорохов уже не слышно. Быстро отпираю замок и рывком распахиваю дверь — никого.

Наскоро приняв душ (что удивительно, но душ работает), иду на площадь.

На площади уже собрался весь лагерь, пионеры стоят отдельными кучками и общаются между собой. Нет только Ульяны с Алисой — ну да, им же разрешили отоспаться. И Славя, Славя меня смущает — я пытаюсь понять, что не так, и кстати вспоминаю, что помощницей вожатой здесь Алиса. Подошла Ольга Дмитриевна, время — без пяти одиннадцать, и за эти пять минут она вываливает на меня список своих хотелок. Лагеря меняются, но желание запрячь Семёна покрепче не оставляет Ольгу Дмитриевну в любой её ипостаси. Ольга Дмитриевна желает, чтобы я составил план спортивных мероприятий; чтобы я вёл две секции — одну утром, для малышей, другую вечером, для старших; чтобы я через день, по очереди с ней самой, дежурил на пляже; чтобы я взял на себя подготовку к походу, который состоится через три дня; и чтобы я, коль уж записан как пионер, непременно влился в отрядную жизнь и не забыл подписать сегодня обходной лист, каковой лист она мне и передала. На это я отбиваюсь таким образом: что смысла в плане спортивных мероприятий я не вижу, но можно взять общий план и выделить там отдельно спортивную часть; что я согласен и приехал тренировать футбольную команду и не против, если это будут малыши, тем более что двое желающих у меня уже точно есть; какую секцию вести со старшим отрядом — я не знаю, но подумаю о гребле; что через день дежурить на пляже я не смогу, поскольку тогда слетит программа тренировок, но подменять её там по мере необходимости я совсем не против; что про поход она должна мне рассказать поподробнее; что мне влиться в отрядную жизнь — это значит записаться в секцию к самому себе и самого себя тренировать; и что обходной лист я непременно подпишу. Одним словом, веду себя как мастер компромиссов.

Наконец начинается линейка. Вожатая отдаёт подобие команды: «Лагерь, по отрядам… Становись!» — на что пионеры выстраиваются в какое-то подобие строя. Вожатая зачитывает план мероприятий на неделю и на сегодня, представляет меня пионерам, малыши кричат «Ура!», а старшие глядят с подозрением, хотя и не проявляют явной враждебности. Понимаю, что нужно что-то сказать, начинаю мямлить про Олимпиаду (кстати, а она уже была?), про то, что путь к золотым медалям начинается с дворовых команд; наконец моя пятиминутка позора заканчивается. Линейка тоже заканчивается, пионеры расходятся, на площади остаётся только старший отряд, вожатая и я. Вожатая объявляет пионерам, что пока мои бумаги не пришли, я буду приписан к их отряду, а я «знакомлюсь» с ребятами. Ну, пионеры как пионеры — те же, что и в прочих лагерях, с небольшими отличиями, конечно, но в пределах разумного. Лена, Мику, Женя, Шурик и Электроник, отсутствующие Алиса с Ульяной, отличается только Славя. Не хочу рассказывать о грустном, а если коротко, то представьте себе куклу Барби. Представили? Как форму, так и содержание. Ну, глаза красивые, да. Я писал о фоновых персонажах раньше, а вот

Постоял, подумал, куда пойти; в принципе, можно было там же, на площади, у Жени и Сыроежкина обходной подписать, но уж больно хотелось в библиотеку и в кружок кибернетики заглянуть — посмотреть, чем они там занимаются. Начал с библиотеки. То есть не с библиотеки, а с осмотра Генды. Генда вечен и нисколько не меняется от лагеря к лагерю. Кажется, сбрось его с постамента, и вся система лагерей разрушится и исчезнет. Интересно, это случилось бы, получи тогда Алиса не порох, а, скажем, нитроглицерин? Тоже мысль: я вот обзываю всех марионетками, а кто-то из них, возможно, считает марионеткой меня. И тогда Двачевская не зря Генду взорвать хотела, и кибернетики не зря кошкоробота мастерят? Ладно, отвлёкся я, Генду разглядывая. Памятник как памятник, копия самого себя в других лагерях, решётка привинчена на четыре болта, болты и решётка проржавели насквозь. Если взять с пожарного щита топор, то сорвать с болтов решётку представляется вполне возможным. Пока памятник разглядывал, площадь совсем опустела. Пора-таки идти в библиотеку.

В библиотеке меня ждал сюрприз. Не знаю, когда, но Славяна здесь побывала. Я рад хотя бы тому, что она выскочила из череды этого бесконечного повторения — очень я, оказывается, боялся, что её в моё отсутствие опять затянет в этот двухстадийный кошмар. А ещё, судя по меткам, в этом лагере просто не страничка в трудах философа, а стена в соцсети какая-то. Незаметно глажу пальцем автограф Славяны, аккуратно ставлю книжку на место. Интересно всё же, как между собой общались Славяна и её местный аналог? Заходит Лена с книжкой — всё та же Маргарет Митчелл. Лена всё так же вскидывает руки к лицу, всё так же говорит тихим голосом, всё так же легко краснеет — в общем, ничего нового. Обстановка, прямо скажем, для меня новая, а люди — те же. Надо бы похвалить книжку, но опасаюсь возможных отдалённых последствий. Выходим вместе из библиотеки и расходимся по своим делам. Кто куда, а я в столовую.

Пожилая повариха в столовой ворчит, что «опоздавших кормить не обязана», но, смилостивившись, оделяет обедом.

Сажусь в дальний угол. Странно, но здешняя кормёжка отличается от того, что я ел в «Совёнке» до сих пор. Вроде всё те же самые стандартные блюда, но вкусно. Или после консервов, или, я не знаю, душа в них чувствуется, что ли. Смотрю на мелькающую в окне раздачи повариху — она как раз выглядывает, мы пересекаемся взглядами — и киваю ей, благодаря. Повариха внимательно смотрит на меня, меняет на мгновение суровое выражение лица на ответную улыбку — пожалуйста, мол, — опять суровеет и закрывает окошко. Что-то мне её мгновенная улыбка напомнила, но не пойму, что.

Поел, тщетно подождал Ульяну — нет её: или раньше приходила, или спит. Не то чтобы хотел ей перца в компот насыпать, но вопросы к ней были.

В кружке кибернетиков было интересно. Интересно было то, что меня в него записаться не приглашали, а скорее даже наоборот.

— Ты ведь не собираешься к нам записываться?

— Нет, я только обходной…

— Хорошо, хорошо, давай сюда.

— И, ребята, если мне что-то для спортзала сделать нужно будет, вы поможете?

— Конечно, конечно… Держи обходной, пока.

А ещё вызывал интерес верстак, накрытый одеялом. Что-то от меня явно прятали.

Остаток сумасшедшего дня прошёл тихо и спокойно. Поужинав, пионеры кучковались около столовой — не знаю, может и с целью в карты поиграть. Алиса с Ульяной меня явно избегали. Я, сославшись на дела в спортзале, ушёл к себе, запер спортзал изнутри на ножку от стула и завалился спать сразу после ужина — за двое суток разом.

Утром третьего дня проснулся рано и лежал в постели, составляя график на сегодняшний день. Что там у нас сегодня: уборка лагеря; спортгородок, очевидно, поручат мне убирать с малышами; и в конце дня дискотЭка. А мне нужно попасть в библиотеку — или со Славей, простите, с Сашей, после обеда, или вместо дискотеки с Ульяной. Учитывая личность Саши, первое — сомнительно. Вздыхаю: значит, придётся ругаться с Ульяной и убирать столовую. Ну, может, оно и к лучшему.

Пора вставать. Линейка, завтрак; перед линейкой беру инициативу в свои руки и напрашиваюсь на уборку спортгородка. Во главе роя мелюзги идём на спортплощадку, там распределяю роли и обязанности, в том числе и для себя самого. Как ни странно, но мне это нравится, тем более мелюзга здешняя на первый взгляд ничем не отличается от людей, в отличие от ребят постарше. Работы не так и много, и заканчивается она довольно быстро — стою, любуюсь результатом. Кто-то дёргает меня за рукав, оглядываюсь — мои вчерашние зайцы.

— Семён, а когда мы начнём играть в футбол?

А ведь и верно. За эти три дня меня никто не расшифрует, что-то из своей практики я ещё помню, так почему бы и нет? Набираю в грудь воздуха и делаю объявление:

— Кто хочет научиться играть в футбол — подойдите ко мне!

Желающих набирается девять человек; объявляю им, что завтра начнём заниматься по-настоящему, а сегодня проведём пробное занятие; кто после этого до завтра не передумает — тех запишу. После этого запускаю команду футболистов на разминку, а сам отдаю зайцу-Серёже ключ от спортзала и отправляю их с Оксаной за мячами. Вот у меня уже и любимчики появились. А кстати, что же я покажу им после разминки-то? Сомнения мои разрешает Ульяна, появившаяся с компанией ребят постарше. Появляется и сходу предлагает сыграть с ними. Всё-таки общий сценарий написан для всех лагерей: сказано «Ульяне играть с Семёном на третий день» — значит, будет играть. И ещё это единственный день, когда Ульяна появляется в обществе ровесников. В остальные дни она либо со старшими, либо сама по себе. Ну, не буду на этом останавливаться.

Поиграли. Первый тайм я не вмешивался, а просто приглядывался к своим «футболистам». Как ни странно, но два гола они умудрились забить. На второй тайм сам вышел на поле — Ульяна тут же потребовала удалить из моей команды четверых игроков, после торга сошлись на удалении двоих. Добровольцев на удаление не нашлось, поэтому тянули травинку. Проигравшие жребий едва не плакали — пришлось поручить им внимательно следить за игрой, с тем чтобы потом мне всё рассказали. Ульянка

— Играть они действительно не боятся. Но если от ваших игр кто-то из них хоть как-то пострадает, то я очень строго накажу тех, кто их в это втянул.

— Ты! Ты! Ты!!! Ничего не понимаешь и не знаешь! — Ульяна взрывается и через стол бросается на меня.

Перехватываю её руки, а она пытается ударить меня головой и достать под столом ногами. В ходе борьбы столик опрокидывается, и все тарелки оказываются на полу. Достаётся и соседним столикам, и пионерам, сидящим за ними. Я только отбиваюсь, а Ульяна всё ещё продолжает на меня нападать. Этим танцем мы наконец привлекаем внимание Ольги Дмитриевны.

— Ну и что всё это значит?

Оставаться в компании Ульяны больше необходимого у меня нет никакого желания, поэтому вину я беру на себя.

— Прошу прощения, Ольга Дмитриевна, мы несколько эмоционально поспорили о сегодняшнем футболе. Это полностью моя вина, и я всё тут сам уберу.

— Нет. Убирать будете оба! — после крохотной паузы решает Ольга Дмитриевна.

Ну, оба так оба. За уборкой молча распределяем роли: я таскаю битую посуду, девушка моет пол. Друг друга избегаем и стараемся взглядами не встречаться, разговариваем коротко и только по делу. Наконец всё прибрано. Я смотрю на Ульяну и говорю:

— Если планируешь украсть конфеты, то я конфетам не сторож, а тебе не помощник.

Ульяна возмущённо фыркает и гордо выходит из столовой, ни слова не говоря. А ведь мне с ней в библиотеку ещё вечером идти.

А я иду на кухню — сдать работу поварихе и извиниться ещё раз.

Повариха зычно командует на кухне всеми своими двумя помощницами и выглядит весьма впечатляюще, если не сказать угрожающе. Она выходит в зал, окидывает взглядом поле недавней битвы, недобро смотрит на меня и собирается что-то сказать. А я действую на опережение и, глядя ей в глаза, говорю:

— Вы уж простите, баба Глаша, не ожидал я от Ульяны настолько бурной реакции.

Я вспоминал со вчерашнего дня, где я видел эту повариху, где я видел эти мгновенные переходы от суровости к улыбке и обратно к суровости, но вспомнил только это заглазное прозвище «баба Глаша», и точно знаю, что под кажущейся суровостью прячется очень добрый человек. Баба Глаша вздрагивает, долго смотрит мне в глаза, а потом уже совершенно неожиданным тихим голосом говорит:

— Надо же, остались люди, кто ещё помнит… Ставлю вам зачёт, студент. И заходите после ужина ко мне в каморку.

IV. Сессия

До ужина ещё час — неплохо бы просто прогуляться. Стою на крыльце, выбираю направление. Вспоминаю, что проигнорировал в этот раз музыкальный кружок, эстраду и медпункт. Всё равно нужно и с Мику, и с местным аналогом Виолы познакомиться. Уже вывел для себя теорию, что среди пионеров есть фоновые персонажи, каких большинство; есть, скажем так, средние, вроде девочек или вожатой; а есть весьма примечательные личности — кажется, здешняя баба Глаша тому пример. И, похоже, знакомая мне Виола — из таких. Но третьей категории мало: один-два человека на несколько лагерей, а большинство — как раз из первой. Вот и здешний доктор меня не порадовала.

— Здрасьте.

— А занозу можете вытащить? А то пострадал при наведении порядка на вверенной территории…

Равнодушно протёрла спиртом, равнодушно вытащила занозу, равнодушно прилепила пластырь. Сказала:

— Если что — обращайся.

Ни тебе «раздевайся… пионер», ни тебе изысканных недомолвок и иносказаний, когда не поймёшь, это тончайший намёк или всё так и нужно понимать, как сказано. Так, в портрете некоторое внешнее сходство присутствует — и всё.

Пошёл к сцене. Сцена пустая, гитара в углу прислонённая. Огляделся по сторонам — нет никого. Поднялся на сцену, уселся в уголке на стул, сижу — струны перебираю. Вспоминаю тот концерт в первом «Совёнке». Настроение совершенно грустное: что-то рассыпается вокруг меня, и лагеря болеют, и их обитатели меняются не в лучшую сторону. Интересно, как дела сейчас в первом моём лагере? И кто там на моём месте? И вообще, я в этом лагере всего третий день, а устал как за все предыдущие циклы. И ведь, главное, ни черта же не понятно: к чему вся эта война, к чему мне арбалетный болт в позвоночнике — кстати, я так и не выяснил, чей это персональный подарок, зачем отстреливать Семёнов, — зачем рисковать и подставлять мелких? Да куча вопросов, и, кстати, кто такая баба Глаша? Ладно, хватит ныть. Вышел на дорогу — так глупо останавливаться. Пара бодрых аккордов, и ставлю гитару, где стояла. На ужин пора.

— А вы неплохо играете.

Поднимаю глаза — Алиса. Удивительно тихая и вежливая. Хотя как раз неудивительно — как раз нормальный для неё перепад настроения. «Ещё бы я плохо играл. Сама же меня и учила», — думаю я, а говорю совсем другое.

— Успокоились, Ваше Бунтарчество? Давай уж на «ты», если не на спортплощадке.

— В… Ты извини меня за вчерашнее. — Пауза, а дальше шёпотом: — И за другое тоже прости.

И убежала.

«Вот тебе и раз, — подумал Штирлиц». Если я правильно понял, то теперь я знаю, кто так метко стреляет из арбалета. А я на вторую грешил.

Пора ужинать. Подсаживаюсь, как положено, к кибернетикам — всё равно других мест нет.

— Ну, как работа? — спрашиваю.

— Более-менее, а твои как дела?

— А что мои? Спортплощадку прибрали, столовая чистая, Ульянка злобная.

— Ты на танец её пригласи, чтоб подобрела.

— Спасибо, я с ней за обедом уже вальсировал — кажется, все видели.

— Ага, смотрелось неплохо.

Так и поужинали, маскируя подозрения разговорами ни о чём.

А мне пришло время идти на аудиенцию к бабе Глаше. Непонятно почему, но чувствую себя как перед первым экзаменом в первую сессию. Выжидаю двадцать минут после ужина и иду сдаваться.

Баба Глаша живёт здесь же, при кухне, в маленькой каморке. Кровать, стол, тумбочка, шифоньер, шкаф с книгами и два стула. Всё чистенько, покрывало, фарфоровые статуэтки, белые кружевные салфетки, фотографии на стенах. В общем, типичное бабушкино жильё. А пахнет, кстати, кофе. Пока бабы Глаши нет, я разглядываю её каморку и

Заходит баба Глаша — нет, уже не баба Глаша, к этой нужно по имени-отчеству, — приносит кофейник и две чашечки. Первый раз за всё время здесь вижу кофе, о чём и говорю хозяйке, а та отвечает, что кофе здесь не растёт, а запасы кончаются и не восстанавливаются, и скоро и вовсе его никто не увидит.

Сидим, беседуем. Как я потом понял, Глафира — как выяснилось, Денисовна — под видом беседы вытянула из меня всю историю моих здешних похождений и изрядный кусок моей биографии. Сама же рассказала довольно мало, но всё же кое-что. Оказалось, что баба Глаша знакома с Виолой, что она знает и про Пионера, и про Палача. Когда рассказал о своей лодочной эпопее, последовала реплика:

— Редко у кого удачно получается — вы молодец.

Славяна здесь была за два цикла до меня, приехала на автобусе со всеми — и со всеми же уехала. О причинах отстрела Семёнов говорить отказалась:

— Это неважно, вам уже ничего не угрожает. Хотите разобраться — можете разобраться сами.

Спросил о двойниках, получил совет не обращать внимания:

— Это проекции — они могут стать материальны только в ваше отсутствие, а вообще, если тут останетесь, то ещё и не такого насмотритесь.

Законы здешнего мироздания тоже передо мной не раскрылись. А закончилось всё довольно интересно.

— У меня для вас традиционно две новости. Как, вы говорите, вас зовут?

— Семён.

— Помню. Так вот, Семён, мне нравится направление, по которому вы движетесь, но… Но, к сожалению, больше я вам ничем помочь не смогу. Вы должны сами, понимаете, сами разобраться с самим собой. Ну а после вся моя помощь будет иметь чисто технический характер. — Долгая пауза. — Я не хочу, чтобы вы считали меня вредной старухой, но у меня здесь есть печальный опыт преждевременной помощи не готовому к ней… человеку.

Крошечную паузу перед «человеком» я заметил. Благодарю бабу Глашу за кофе и в этаком, несколько загруженном состоянии отправляюсь на площадь. В голове ходит по кругу только одна мысль, что поваром в «Совёнке» не стать без докторской степени по физике.

Когда пришёл на площадь, дискотека уже приближалась к экватору. Ольга Дмитриевна заметила меня первой.

— Семён, Семён, почему вы не танцуете?

— Ну, во-первых, не хочется, а во-вторых, я не в форме… — показываю на свой спортивный костюм. — Лучше дайте ключи от библиотеки — там, говорят, книги неразобранные.

Всё-таки в мелких пакостях есть своя прелесть. И растерянный взгляд вожатой: «Как? Почему? Он же должен возмутиться!» стоит того, чтобы им полюбоваться. Я же ведь ничего такого не сделал, нет? Я просто сам попросился туда, куда вожатая хотела меня отправить в наказание за разгром столовой. Правда вот Ульянке отвертеться не удалось.

— Ульяна, подь сюды! Ты награждаешься двумя часами принудительных работ в библиотеке!

А пока Ульянка пробирается к нам, готовя возмущённую отповедь, ОД тихо обращается ко мне:

— Семён, я очень рада, что вы мне помогаете, и нисколько не жалею, что приняла вас в лагерь. Алиса — хорошая девочка, но вы же видите, какая она, а без помощника я просто задыхалась. Спасибо вам большое.

Говорит, похоже, совершенно искренне, а мне теперь гадать, то ли она от себя это сказала, то ли это программа в ней говорит.

— А вы бы Ульяну помощницей назначили. Говорят, ответственность дисциплинирует. Но не всех.

— Вот именно, что не всех и не всегда. И Ульянка — не тот случай.

Хихикаем оба. Всё же и внутри вожатой тоже человек живёт.

Подходит, наконец, Ульяна, дымящаяся и разбрасывающая искры, как небольшой вулкан. Но не успевает сказать и слова, как на неё обрушивается Ольга Дмитриевна.

— Ульяна! Без разговоров! За то, что ты в столовой устроила, — вот тебе наказание! Вместо танцев пойдёте в библиотеку книги перебирать!

— Ну и пожалуйста, всё равно уже надоело! Я…

Трогаю пальцем Ульяну за плечо, и она сбивается с речи.

— Пошли? Мы чужие на этом празднике жизни.

Та только рычит в ответ.

До Ульянкиного домика и оттуда в библиотеку идём молча, обижаясь друг на друга, каждый по своей стороне аллеи.

В библиотеке темно — похоже, выбило пробки, но искать их среди ночи нет никакого желания.

— Где тут свечи хранятся? — спрашиваю Ульяну.

Та зыркает на меня, лезет в шкаф и кидает в мою сторону упаковку со свечами. Едва успеваю поймать свечи, как тем же путём ко мне отправляется коробок со спичками. Ужас — открытый огонь в библиотеке, а куда деваться?

— Я хочу извиниться перед тобой за одну вещь.

У Алисы хватило сил на извинения за большее — значит, и у меня хватит. Обращаюсь к Ульяне как к взрослой. И, наверное, даже не к ней, а к той рыжухе, что провожала меня в первый удачный побег. Ульяна, впервые за два дня нашего знакомства, заинтересованно смотрит на меня.

— Я использовал тебя в своих целях и намеренно спровоцировал скандал в столовой. Ты тут совершенно непричастна и можешь идти куда хочешь. Я скажу завтра, что ты мне помогала, только вожатой в ближайший час не попадайся на глаза для собственного спокойствия.

— Вот теперь-то я точно никуда не пойду! Давай колись, что тебе в библиотеке надо! Сам меня втравил, и сам отсылает!

Странно, но Ульяна, похоже, совершенно не обиделась на меня.

— Да вот, хочу Шопенгауэра на ночь почитать.

Демонстративно беру с полки

— Я всё равно не уйду, буду дожидаться, пока ты что-то сделаешь.

— Как скажешь, — говорю ей, а сам быстро ставлю нужную мне пометку на нужной странице.

Хочешь не хочешь, но придётся углубляться в прошлое «Совёнка». Кажется, баба Глаша об этом намекала. Она, правда, предлагала догадываться самому, но если подсознание будет одаривать меня озарениями в нынешних дозах, то, когда я начну разбираться во всём, я уже забуду, с чего начал. Вывод: нужно поискать документы — должен же тут быть какой-то архив. Что и где здесь можно поискать? В домике вожатой искать бесполезно, нету там никаких бумаг, кроме «Плана мероприятий», не к ночи будь помянут. В административном корпусе? Ни разу не видел, чтобы туда кто-то заходил, но проверить нужно. В медпункте? Там могут быть только медицинские карточки обитателей, и то вряд ли, судя по поведению здешней докторицы. Здесь, в библиотеке? Сомнительно, но раз уж я здесь, поискать нужно. Где ещё? В старом лагере? Его, похоже, покинули достаточно внезапно, может, что и бросили. Ну и, конечно, в бомбоубежище. Там точно в шкафах что-то было. Ну и вот он, ещё один источник сведений, сидит, на меня смотрит.

— Где Алиса сейчас? В старом лагере?

— …

— А ты почему с ней не пошла?

— Да ну их, эти дежурства. Сколько ночей там провели, и всё зря.

— Ну, не скажи — меня вы очень удачно подстрелили.

Ульяна вспыхивает, набирает полную грудь воздуха — ну, думаю, сейчас будет орать, — а она какое-то время сдерживается, а потом неожиданно начинает реветь. Кажется, у меня после побега открылся талант: доводить до слёз обитательниц лагеря — сперва Славяна, потом Ульянка. Ну и что мне со всем этим делать? С плачущим источником информации, я имею в виду. Я же не профессионал какой — я простой, э-э-э… пионер, в меру ленивый, в меру умный, в меру тупой. Больше всего мне нравится куда-нибудь зарыться и не высовываться в большой мир. Смотреть свои «японские мультики», как их обозвали однажды, пытаясь меня оскорбить, и никуда не дёргаться. А лагерь вынуждает меня постоянно к каким-то действиям здесь и сейчас, никакого удовольствия я от этого не испытываю, но «влиться в пионерскую жизнь» — это ещё хуже. Вот теперь я что, должен Ульяну допрашивать? Нет, Пионер бы нашёл, что делать. Да и я, если покопаюсь в доступной мне части его памяти, тоже найду, но не хочу. Эти амазонки слишком похожи на обитательницмоеголагеря.

Пока так самоедствовал, Ульяна проплакалась.

— Мы не хотели! Мы только напугать хотели и взять в плен. Алиса хотела тебе над головой в дерево выстрелить, а я её нечаянно толкнула. А когда мы подбежали, ты уже умер. А потом мы испугались и ничего никому не сказали!

И всё это прерывается всхлипываниями и соплями.

— Интересно мне знать, зачем вы собирались брать меня в плен? И кого вы вообще там караулили? Каких таких «шпионов»? Я, возможно, даже и прощу вас, но в обмен на полную информацию. Кстати, я шпион или нет, как ты думаешь?

— Наверное, нет… Я не знаю.

Из рассказа Ульянки вырисовывается довольно любопытная картина жизни в здешнем лагере. Кстати, она — да и, наверное, не только она одна — частично помнит прошлые циклы, но считает их воспоминаниями о прошлых сменах. То, что при этом от смены к смене ей всё четырнадцать лет, её нисколько не удивляет. «Значит, всё-таки репликанты», — думаю я. Так вот, сразу по приезде в лагерь им объявляют, что кругом враги, которые только и мечтают, что захватить «Совёнок», что лагерь нужно охранять, что нужно выслеживать и отлавливать шпионов. Мастерятся арбалеты (Электроник), протягивается сигнализация (Шурик), выставляются посты (Алиса и Ульяна), запускаются патрули (Лена и Саша — та Саша, которая недо-Славя), наблюдатели (мелюзга), вся информация стекается для анализа к Жене, а ОД осуществляет общее командование. Какой-то недоделанный параноидальный милитаризм на грани фарса. Почему фарса? Потому что то, как я легализовался в здешнем лагере, говорит о… не знаю, о чём, но то, что в реальной жизни я бы так не смог, — это совершенно понятно. Что за рассказ Аркадия Гайдара, в который я вляпался на этот раз? И я, получается, по всем признакам как раз и есть тот шпион, мечтающий похитить военную тайну! Меня, то есть моего аналога, здесь, кстати, нет. Иногда издалека видят какую-то фигуру, часто в зимней одежде, но ни поймать, ни поговорить, ни подстрелить не удаётся; эта фигура ещё более подогревает шпиономанию. Спрашиваю про Славяну. Да, — говорит, — была здесь в позапрошлую смену девочка, похожая на Сашу как родная сестра, ей здесь не понравилось, ни с кем она не подружилась, а в последнюю неделю всё на остановку ходила автобус встречать. Тут рассказ прерывается.

— Так это она тебя ждала?

— Ну, видимо, так, а мы, как видишь, разминулись на две смены.

Вот интересно: если я Ульянке расскажу про себя, про свою жизнь, про лагеря, про своих двойников, про её двойников, она тоже вспомнит всё? Кажется, это называется инициацией. И мне потом беспокоиться ещё и о ней, потому что она обязательно сбежит отсюда, потому что нормальному, осознавшему себя человеку крутиться в кольце этих циклов невыносимо. Да ещё и с Ульянкиным характером. Это только баба Глаша может, да и то неизвестно, какая она в молодости была. Что-то не готов я пока к такому повороту, отложу-ка я свою часть нашего диалога на неопределённый срок. Тем более должок за ними: нефиг стрелять в незнакомых людей. Пусть лучше и они пока не живут, а существуют.

— Семён, а что было, когда… когда мы… мы тебя…

— Убили, — заканчиваю за неё фразу. — Ничего не было, я очнулся в лесу на поляне.

— А мы думали с Алисой, что ты зомби или ещё мертвяк оживший какой, мстить пришёл. Алиса даже из своих серебряных серёжек два наконечника для стрел сделала — один мне, один ей.

— Передай Алисе, что она зря испортила серёжки. Серебро — оно от вампиров и оборотней хорошо помогает, а прочим особо не вредит.

Кажется, Ульяна поняла шутку; по крайней мере, более напуганной, чем есть, она не выглядит. Она вообще не выглядит сильно напуганной. Заплаканной, немного смущённой,

— Семён, а я всё равно теперь от тебя не отстану, ведь зачем-то же ты в библиотеку пришёл!

— Ну я же тебе уже объяснил: Шопенгауэра почитать и порядок на полках навести.

— А что же тогда не наводишь?

— Да вот, выбираю, с какой полки начать, — говорю Ульяне, а сам хожу между шкафов и ищу что-нибудь, что выделяется из общей массы трудов теоретиков коммунизма и библиотеки образцового пионера.

Нет, заход сюда был неудачным. Так постепенно добираюсь до люка в полу. Ставлю свечку на пол, а сам, кряхтя, поднимаю крышку за приделанное кольцо. Ульяна тут же оказывается рядом.

— Ой, что это? Я слышала, что в библиотеке погреб есть, но ни разу не видела. А давай посмотрим, что там?

— Ну, видишь ли, дело в том, что нас сюда отправили книги перебрать, а не по погребам лазить. Тебя-то точно за это без конфет оставят, если Женя или вожатая узнают, — говорю в ответ, а сам делаю вид, что хочу закрыть крышку.

— Ой, ну Семён, ну пожалуйста, мы же не скажем никому!

Всё-таки с Ульяной удобно и предсказуемо.

— Ну, хочешь посмотреть — спускайся и посмотри, я наверху тебя подожду.

Ульяна мигом скатывается по лесенке.

— Ну, что там?

— Банки какие-то на полках, мешки.

— Книг нет? Перебирать ничего не надо?

— Какие книги? В погребе? — смеётся Ульянка.

Самому любопытно — спускаюсь в погреб. Книг действительно нет, зато есть общая тетрадь, придавленная одной из банок. Вынимаю тетрадь, листаю — какие-то формулы пополам с текстом и рисунками. Сворачиваю тетрадку в трубочку и сую в карман — дома разберусь. Пока всё разглядывал, Ульяна уже выбралась наверх и, приплясывая, ждёт меня там. Поднимаюсь за ней, закрываю люк.

Всё же мне нужно попасть в административный корпус, а Ульяна, похоже, от меня действительно не отстанет.

— Ты спать не собираешься?

— Не-а! — и улыбка до ушей.

М-да, нужно было или запирать её в погребе, или что-то ещё. Хотя говорят, что если с явлением нельзя бороться, его нужно возглавить. Тем более, помощник нужен не только вожатой.

— Ты здесь дольше меня — ты когда-нибудь видела, чтобы в административный корпус кто-то заходил?

— Нет, он же на замке всегда. Даже Ольга Дмитриевна если что-то делает, то или у себя в домике, или в столовой. А что?

— Да вот, думаю, если мы уж с тобой правила нарушаем и лазим без спросу в разные места, почему бы и туда не сходить? Дискотека ещё час как минимум продлится — времени вагон.

Взрыв восторга и столько обожания в глазах, что мне просто неудобно. Да, приключения — это то, чего рыжухе и не хватало.

Уходим из библиотеки. Когда проходим мимо медпункта, Ульянка останавливается.

— Подожди, я фонарик возьму!

С профессиональной просто ловкостью просачивается в открытую форточку и через две минуты возвращается с фонариком. Я в это время успеваю спрятать изъятую в погребе тетрадь в какую-то щель под тем же окном. Обойдя по большой дуге площадь, мы добираемся до административного корпуса, я подсаживаю Ульянку около каждого окна, а она пробует форточки. Наконец на четвёртом окне находим форточку прикрытую, но не запертую. Всё так же просачивается вовнутрь, открывает шпингалеты и впускает меня.

Осматриваюсь. Первое впечатление: похоже, что мы зря сюда влезли. Большое помещение, вдоль противоположной стены в специальной стойке какие-то флаги, перед флагами на подставке барабаны и… горны — вспомнил слово. Направо и налево — двери кабинетов. Начинаю обход. Кое-где двери заперты, а там, где нет, — обычные канцелярские кабинеты, побольше, поменьше, но ничего тайного, и пустые внутри, как будто в них никто никогда не работал.

— Семён, а что ты тут ищешь?

Если бы я знал. Я, наверное, и не узнаю, даже если меня носом ткнут. Кабинет начальника лагеря такой же пустой, но чуть побольше прочих. На стене план лагеря и окрестностей. Всё хорошо, но вокруг лагеря на плане синим карандашом проведена окружность — примерно там, где начинает сворачиваться пространство.

— Ульян, а что тут нарисовано на плане?

— Где?

— Да вот же, линия.

— Нету тут никакой линии.

— Ну, нет — так нет.

Вот так нами и управляют. И выбирают, что нам можно видеть, а что нет.

Вздыхаю, снимаю план со стены, скатываю его в трубочку.

— Надо же что-то взять на память. Пошли?

— Пошли. А ты точно не шпион?

— Точно, шпион я. А ты можешь рассказать мне главную тайну вашего лагеря? Секрет горохового супа, который попадает под конвенцию о запрещении химического оружия!

— Да ну тебя! Дурак!

— Ульяна, я понимаю, что мои действия выглядят странными, но могу дать тебе честное слово, что все они касаются только меня. Так хорошо?

— Да. Так хорошо.

Ульяна действительно выглядит удовлетворённой ответом. Точно, я попал в какой-то рассказ Аркадия Гайдара. Выбираемся тем же путём, что проникли внутрь.

— Ну что, до завтра?

— Семён, а можно я у тебя переночую?

Глаза в пол, ножкой асфальт ковыряет.

— Вообще-то нет, но если расскажешь, в чём проблема, то, может, и помогу твоему горю.

— Алиса в старом лагере сейчас, а я боюсь одна ночевать.

— Ну, если нас с тобой поймают в тренерской, это будет грандиознейший скандал, меня опять расстреляют из арбалетов, а тебя запрут в погребе до конца смены и будут кормить исключительно гороховым супом. Поэтому у тебя четыре выхода. Или ты всё-таки спишь у себя в домике, или я попробую договориться с вожатой, чтобы ты переночевала у неё, или я сейчас провожу тебя в старый лагерь к Алисе, или ты всё-таки идёшь со мной и ночуешь в кладовой на матах. Что ты выбираешь?

— Я с тобой!

М-да. Если на третий день перебираешь книги в библиотеке, то ночевать тебе с Ульяной. Ещё одно жёсткое правило. Кстати. Я же помню, как боялась Алиса в шахте, сейчас ей одной тоже должно быть невесело.

— Ну, пошли.

Опять обходим по большой дуге площадь, подходим к спортзалу.

— Заходи, я сейчас.

Отдаю ключ от тренерской, отдаю украденную карту, а сам бегом, по задам, к медпункту — достать тетрадку — и бегом назад. Прибегаю: Ульяна в кладовке устраивается на матах.

— Вот что, девушка, иди-ка ты в тренерскую — и без разговоров.

Идёт, как ни странно, без разговоров и возражений. А я забираюсь в кладовую — благо там есть и стол, и стул, — после чего раскрываю тетрадку.

V. Введение в специальность

Вчера отправил Ульянку спать в тренерскую на

Снился мне бункер под старым лагерем, стол, а скорее пульт с наклонной столешницей, какие-то старомодные приборы. Я сидел на таком же жёстком и неудобном стуле, как у меня в кладовой, позади меня и чуть справа — я не видел, но знал точно — ещё один стул и стол. За тем столом сидела девушка, с которой я там, во сне, хорошо знаком. Наверное, она мне даже нравилась. Может быть, и я ей тоже. Но вот как её зовут, я не помню сейчас и не помнил во сне — сон такой, ничего не поделаешь. Перед девушкой тетрадь, такая же, как та, что я забрал из библиотеки. Девушка её старательно заполняла. А потом я понял, что сейчас произойдёт несчастье, и я знаю, как этому несчастью помешать. Но решил сперва спасти девушку. А для этого надо было встать и вытолкнуть её из бункера в коридор. Именно вытолкнуть, а не попросить уйти, а всё потому, что я не помню её имени. Но я не смог, по законам сна, ни встать, ни заговорить. И тут загремел звонок аварийной сигнализации. Бункер как-то незаметно превратился в погреб под библиотекой, а звонок сигнализации сменился звонком будильника.

Это не звонок, а будильник. Поискал рукой вокруг себя, но не смог его найти. Постепенно просыпаясь, сообразил, что звук идёт откуда-то сверху и то нарастает, то ослабевает. Сел. Бабах! Мам-ма! Что-то прилетает мне в лоб, и будильник замолкает. Вместо будильника теперь слышен исключительно жизнерадостный смех, а я просыпаюсь окончательно.

Эта рыжая проснулась раньше меня, взяла мой будильник, привязала его к лампочке над моей головой, запустила звонок и отправила будильник качаться, как маятник. А когда я, полупроснувшийся, подскочил, траектория моей головы пересеклась с траекторией будильника. Было больно.

— Ах ты!.. — запускаю в Ульянку тетрадью. Даже попал. Злость прошла, а Ульянка перестала хохотать, подходит и садится рядом со мной на мат.

— Семён, ну прости, я не хотела, чтоб ты ударился, я только хотела, чтобы ты проснулся.

— Сколько время?

— Шесть утра.

— Зачем? До подъёма ещё час, до линейки ещё два часа, а до завтрака ещё три!

— Ну ты же не хотел, чтобы нас вместе в спортзале поймали, а вожатая раньше встаёт — может прийти. И Алиса скоро вернётся, а меня нет в домике — она волноваться будет.

— А зачем для этого меня-то будить?

— Ты же запираешься всегда, когда спишь, на ключ, вот я и подумала…

— Подожди, а откуда ты знаешь, что я запираюсь? Так это ты в первый день приходила?

Молчит, покраснела, глаза опустила, сейчас заревёт.

— Имей в виду, я уже видел, как ты ревёшь, ничего нового я уже не увижу. Можешь, конечно, пореветь, но лучше рассказывай спокойно.

Ульяна делает несколько вдохов и, прерываясь, но всё же удержавшись от рыданий, продолжает:

— Ну да, это я приходила. Мы решили… Я хотела тебя…

Длинная пауза. Прихожу Ульяне на помощь и, вопросительно глядя на неё, провожу пальцем поперёк своего горла. Ульяна только молча кивает несколько раз.

— А смогла бы?

— Я… Я не знаю.

Всё-таки разревелась, сидит, уткнувшись мне носом в бок, и всхлипывает, а я размышляю. Если Ульянка действовала от себя, как личность, то не факт, что смогла бы, а вот если была под программным принуждением, то вполне. Кстати, не факт же, что и Алиса случайно в меня попала из арбалета. Может, Алиса и не хотела, а наверняка и не хотела, но управляющая программа заставила, а уж потом их мозги интерпретировали эти действия как несчастный случай. И ещё повторяется старая история: Ульянка в моём обществе стремительно очеловечивается. Надо как-то прекратить этот процесс, если смогу, чтобы потом не было мучительно больно. Вот тут я и сплоховал, тут мне и не хватает сил оборвать отношения.

— Семён, ты не сердишься на нас?

— Ты знаешь, кое-что зная о вас, я не сержусь. Но я ещё не решил, что мне с вами делать.

— А что ты знаешь о нас?

Ляпнул не подумав — пришлось выкручиваться.

— Вот когда решу, как с вами быть, тогда и узнаете. Ну, давай, поднимайся и дуй домой к себе, а то действительно сейчас Алиса придёт. Только умойся, хоть вон в душевой.

Наконец выпроваживаю Ульянку, смотрю, как она бежит к себе в домик, на ходу махнув мне рукой, прежде чем свернуть на главную аллею и скрыться, возвращаюсь обратно в спортзал и действительно запираюсь. Бережёного бог бережёт, что бы там ни говорила баба Глаша. До линейки ещё полтора часа, лезу под душ, под холодный поток: вода льётся сверху из бака, установленного на крыше, который нагревается на солнце, а в полседьмого утра душ, конечно же, холодный. После душа сажусь наконец-то за тетрадку. Вчера-то я сонный был, а в погребе просто её бегло проглядывал. А сегодня утром мне отчего-то страшно тетрадку открывать. Сижу несколько минут, тупо верчу манускрипт в руках, наконец решительно открываю на первой странице. Пф-ф-ф… Вся моя решительность сморщивается, как старый воздушный шарик. Какая-то неизвестная мне девушка писала в этой тетрадке черновик отчёта о практике в пионерском лагере «Совёнок». Позвольте, но как же формулы и графики? Переворачиваю тетрадку и открываю с другой стороны: конспект лекций по физике, не более. Закрываю тетрадку и прячу её в рюкзаке, надо будет потом выбросить незаметно. Однако, пора на линейку.

Уже запирая спортзал, соображаю, что неплохо бы прикинуть, что делать сегодня. Собственно, нужно покопаться в старом лагере и в бомбоубежище, а ещё тренировать октябрят — сам напросился и сам же пообещал, деваться некуда. Исходя из этих двух дел, буду импровизировать остальное.

Ещё на подходе к площади меня перехватывает Ульяна. Опять Ульяна! Исключительное зрелище — встревоженная Ульяна.

— Что стряслось у тебя?

— Семён, Алиса потерялась.

— То есть как «потерялась»? Из старого корпуса не пришла, что ли?

— Да. Должна была прийти к линейке, а её нет до сих пор.

— Ну, «до сих пор» — это полчаса всего. Может, задержало что-нибудь. Может, к завтраку подойдёт. Вожатой сказала?

Нас прерывает начало линейки, поэтому приходится слушать ежедневную порцию чуши от Ольги Дмитриевны. Я задрёмываю под её бубнение и едва не просыпаю вопрос, обращённый ко мне.

— Семён, какой у вас на сегодня план работы?

— Ну, э-э-э, до обеда планировалась тренировка с младшим отрядом, а после обеда могу подменить вас на пляже, и вы позавчера про секцию для старших говорили — хочу лодки проверить. Но, Ольга Дмитриевна, мне Ульяна сказала, что Алиса до сих пор не вернулась. Маловероятно, конечно, но вдруг случилось что. Может, поискать её?

Вожатая, подумав несколько секунд:

— Двачевская просто заснула на посту! Я хочу, когда она наконец проспится и появится, лишить её звания своей помощницы и попросить вас взяться за эти обязанности. Вы можете её поискать, но, конечно, не в ущерб работе по вашему плану.

Линейка закончилась, а меня сразу же берут в оборот мои зайцы.

— Семён. А тренировка сегодня будет?

— Будет, будет, после завтрака жду вас на поле.

На завтраке присаживаюсь рядом с Ульяной. Ульяна кислая, вяло ковыряет вилкой в каше. Похоже, кроме неё, исчезновение Алисы никого не волнует.

— Так и не появилась?

— Нет.

— А раньше бывало такое? А в прошлые ц… смены? — чуть не проговорился.

— Нет, никогда.

— Ладно, давай подумаем, где она может быть.

— Да что думать-то? В старый лагерь идти надо!

А я поддаюсь Ульянкиной панике — по крайней мере, даже не соображаю, что, в сущности, Алисе ничего не грозит. Ну, воскресла бы самое позднее в следующем цикле — и это в самом худшем случае. А тут начинаю прикидывать варианты: вдруг она где-то со сломанной ногой ползёт в лагерь, истекая кровью и обливаясь слезами, и прочую чушь. А ведь мог бы отделаться от Ульянки, отправить на поиски её одну, в конце концов, а сам — спокойно дотянуть до конца смены и свалить на поезд. Ничего этого в голову не приходит. Но, правда, и свой интерес у меня тоже есть.

— Давай сделаем так: я сейчас проведу тренировку — обещал, деваться некуда. А ты пока принеси альпинистскую верёвку — метров двадцать, мощный фонарь, бутербродов, воды, спички, упаковку бинта и рюкзак — всё это тащить.

Не знаю, зачем я столько всего перечисляю — наверное, подсознательно хочу, чтобы Ульянка подольше побегала.

— Фонарь, верёвку, рюкзак… Ага, я побежала!

Надо же, как мало надо, чтобы человека успокоить — ребёнок вернулся в привычное состояние прямо на глазах.

А я иду на стадион, вспоминая всё, что знал о тренировках футболистов. Октябрята не подвели: явились все, кто вчера записался. Чертыхнулся про себя, что не взял никакой бумажки — хоть бы так имена запомнить. Ну, двоих я знаю, а остальных пока только в лицо. Запускаю разминку, потом раздаю мячи из кладовой, объясняю и показываю, как правильно вести и отбирать мяч. Неожиданно увлекаюсь — удивительно, но и октябрятам нравится, поэтому приход Ульяны встречаю с сожалением. Командую конец тренировки и разрешаю остаться на поле и поиграть.

Ульянка приносит всё заказанное, кроме верёвки. Верёвка есть в клубе, но кибернетики упираются и согласны отдать только мне лично. Идём в клуб.

— Вы пошто боярыню обижаете, старцы? Пошто шпагату пожалели? Ведь не корысти ради.

— Не корысти, говоришь? Верно, не корысти ради, а пакости для.

— Вот видишь, Ульяна, какая у тебя здесь репутация? И признайся, что не на пустом месте.

Верёвку мне всё же дают, предварительно поглумившись, а потом Шурик спрашивает:

— Вы и правда собрались Алису искать?

— А что? Остальные-то не шевелятся.

— Ну, у нас как бы свои дела.

Шурику, похоже, стыдно. Он переглядывается с Электроником, перемигивается с ним о чём-то, потом идёт к верстаку и сдёргивает с него одеяло.

— Вот, возьми — испытаешь в полевых условиях.

Мама моя дорогая! Арбалет. Арбалетище! Средневековье, мракобесие и джаз! Здоровенная дура весом — осторожно поднимаю — уж никак не меньше десяти килограмм. Материала, пошедшего на приклад, хватит на пару буратин. Дуга, похоже, из рессоры той несчастной «Волги», что стоит у столовой. Рядом полено, насквозь пробитое цельнометаллической стрелой.

— Только стрелы береги: их всего пять штук.

— А как вы его натягиваете?

— Вот! — предъявляется механизм, переделанный из автомобильного домкрата.

Представляю себя в шахте с этим чудовищем. Мало того, что он здесь нафиг не нужен, так и таскать на себе его — приятного мало. Но свой отказ объясняю другой причиной:

— Ребята, пока я его заряжу, меня десять раз голыми руками убьют — лучше ножик какой дайте.

Вот так, укомплектовавшись, спасательная экспедиция в лице пионера и пионерки в полдень четвёртого дня наконец выходит из базового лагеря.

Два идиота топают в старый лагерь. Был бы я мудрецом — я бы ещё вчера догадался, что этим всё закончится, ведь даже к мысли этой подходил, но увы. Мы — спасательная экспедиция, неофициальная, просто Чип и Дейл. Ульяна, хоть и девочка, но явно не Гайка, а я — не Вжик и не Рокфор, так что только Чип и Дейл, ну а спасаем мы тогда кого? Как там бестолкового полицейского звали — Малдун? Наверное да, его: рыжий, худой и вляпывается куда-нибудь. Только этот Малдун женского пола — мисс Малдун, или Малдун-тян. Нет, Малдун-тян не поймут — дикие же люди. На обратном пути расскажу им какую-нибудь историю про Чипа и Дейла, выдав за собственное сочинение. Да, Чип и Дейл — «Слабоумие и отвага». Кстати, отвага в данном случае — это не про меня.

Нас никто не провожает. Мелюзга живёт своей жизнью; вожатая убеждена, что мисс Малдун проспала и сейчас просто прячется, а я бы ещё на её месте проверил сохранность единственной в лагере бутылки водки; остальные пионеры заняты своими делами. И где же тот отрядный коллектив, в который мне предлагалось влиться? Сейчас разбудим мисс Малдун, отправлю амазонок в лагерь, а сам пошарю по кладовым и шкафам — наверху и в бункере.

— Семён, а ты почему арбалет не взял?

— А вам он хоть раз понадобился? Кроме единственного случая.

— Ну вот, ты нас так и не простил. А мне что теперь, самой застрелиться?

— Не поможет.

— Семён, расскажи про ту девочку, которую ты искал.

— Зачем?

— Ну интересно же. Ты её любишь, да? Как вы с ней познакомились?

Ага, сейчас расскажу, особенно последний пункт — ты же задумываться начнёшь, вспоминать всё, а потом ещё и вспомнишь, и в себя придёшь. И что с тобой делать после этого? Не за собой же по лагерям таскать. Молчу, не отвечаю.

— Семён,

— Что?

— Мы пришли.

И правда, сквозь просвет между кустами уже видно здание старого лагеря, а во-о-он там я шнурок завязывал, когда первый раз амазонок увидел. До здания — метров пятьдесят по открытому пространству, а я стою и не решаюсь шагнуть. Так и представляю себе, как арбалетный болт прилетает в меня с чердака. Со страху чего только не сделаешь. Объясняю Ульянке, почему мы встали, та пренебрежительно фыркает, потом выходит на поляну, свистит в два пальца — мне аж завидно становится, что я так не умею, — и с криком: «Алиса, это мы!» — бежит к зданию. А я опять представляю себе картину со стрелой с чердака — на этот раз по Ульянке. Ульянка, однако, добегает без происшествий и сейчас стоит на крыльце, приплясывает и меня ждёт. Мне рюкзак бежать мешает, поэтому иду спокойно, но подлое ожидание выстрела осложняет жизнь. Иду, не сводя глаз с чердака.

— Ты почему так медленно шёл? Меня слепни всю съели уже!

Заходим внутрь. Днём старый лагерь являет собой печальное зрелище мерзости запустения. Никакой мистики. Ульяна несётся на чердак, перепрыгивая через три ступеньки; я, внимательно оглядываясь, поднимаюсь следом. На чердаке девочки устроились совсем неплохо: тропинка просматривается из окна почти до самого «Совёнка», из другого окна видна река, кусок берега с замусоренным пляжем и тот самый железнодорожный мост на горизонте. Умилительно выглядит веночек, лежащий на подоконнике. Вчерашний или позавчерашний, судя по цветам. Всё на месте, но Алисы нет. Я даже поискал глазами пустую бутылку — Алисе такое вполне могло прийти в голову, но нет.

— И где она, по-твоему, может быть?

— Я не знаю, Семён… Я думала, она здесь.

Ну, я тоже на это надеялся, что девушка просто проспала линейку и завтрак, а сейчас отсиживается, пока вожатая не остынет. А проспать есть на чём — вон в углу матрас с одеялом; кстати, одеяло аккуратно сложено: либо им этой ночью вообще не пользовались, либо уже встали, собрались и ушли.

— Ну и что дальше будем делать? Где искать?

Возвращаемся назад, заглядывая в каждую дверь. Я наконец-то уяснил для себя планировку здания. На втором этаже две спальни — видимо, мальчиков и девочек, — холл и комната вожатого. На первом этаже ещё две спальни, столовая с каморкой поварихи и пара комнат помельче — или кружки там какие были, или медпункт. По дороге поднимаю все бумаги, какие попадаются на глаза. Старые детские книги без конца и без начала, обрывки газет, накладные на постельное бельё. Похоже, что тридцать-сорок лет назад здесь был самый обычный пионерский лагерь. Это если забыть о бомбоубежище, конечно. Какие-то заинтересовавшие меня бумаги сую в рюкзак: вечером буду разбираться. Ульяна косится в мою сторону, зло сопит, но помалкивает.

— Теперь мы с чистой совестью можем сказать, что Алисы здесь нет. Давай думать, где ещё она может быть.

— Может, в бомбоубежище? — Ульяна показывает на люк в полу.

Люк, кстати, расчищенный — его явно открывали недавно. Алиса — одна в бомбоубежище, без фонаря, в полной темноте? Сомнительно.

— Вы там были? Далеко заходили?

— Нет, недалеко: пока люк было видно, дальше не ходили. Алиса не захотела.

— Как ты думаешь, почему не захотела с тобой, а одна вдруг захочет? Ты вот тоже боишься в домике одна ночевать. Давай дальше думать. Тропинка в лагерь одна; разминуться мы не могли; в ваших шпионов, прости меня, но я просто не верю, потому и арбалет не взял. Вам мозги дурят, а вы и ведётесь.

Открыли люк, покричали, позвали Алису, закрыли люк. Сидим молча, размышляем. Я вспоминаю про своих двойников — как их баба Глаша назвала, «проекции», — про анонимные проекции и дальше — вплоть до самого Пионера. Копаюсь в его памяти, но никакого намёка на здешний лагерь не нахожу. В любом случае озеро, кажется, стоит проверить. Сама Алиса туда вряд ли сунется, а вот с посторонней помощью — вполне. Озеро, кстати, на плане лагеря не обозначено, так что аборигены о нём могут и не знать. Предлагаю Ульянке подождать здесь, а сам собираюсь к выходу.

— Я здесь одна не останусь! Я с тобой!

— Ну, пошли. Страшно, что ли? Ты ж не боишься одна ночью по лесу шастать, я знаю.

— По лесу не боюсь, а тут — жутко. Кажется, что те пионеры никуда отсюда не уехали.

До озера днём пятнадцать минут хода. Осторожно выглядываю на памятную поляну: никого. Вот кострище позавчерашнее, вот пустая консервная банка, вот зимняя куртка висит. Ульяна притихла и жмётся позади. Пока оглядываюсь, на противоположной стороне зашевелились кусты, и на поляну выходит Лена. Господи! Лена-то как здесь? Потом вспоминаю слова Ульянки, что Лена тут вроде как в патруле. Потом вспоминаю привычку Лены незаметно подбираться. Лена оглядывается вокруг и, не заметив нас, неслышно ступая, подходит к дереву, снимает с него зимнюю куртку и удаляется в ту же сторону, откуда пришла.

Алисы на поляне явно нет и никогда не было. Других укромных мест в округе я не припомню. Есть ещё одно озеро, где любила купаться Славя, но до него довольно далеко. Возвращаемся к старому лагерю.

— Давай пройдём ещё раз вдоль тропы и посмотрим внимательно — может, следы какие увидим.

— Давай.

Возвращаемся к «Совёнку» по тропе: я — по правой стороне, Ульянка — по левой, отвлекаясь на всё, что вызывает подозрения. Наконец Ульяна что-то находит и зовёт меня.

Подбегаю: Ульяна стоит перед дырой в земле — из дыры тянет сыростью. Сразу вспоминаю поиски Шурика в прошлой жизни. Падение Алисы в обрушившийся туннель — это тоже часть сценария?

— Стой, отойди от края!

Достаю верёвку: надо же, пригодилась. Привязываю к дереву и так, держась за верёвку, подхожу к краю дыры. Осторожно заглядываю вниз, потом уступаю место Ульяне. Похоже, мы нашли то, что нужно. На полу — куча свежей земли, и на этой куче ясно видны отпечатки. Кто-то свалился сверху, потом встал, опираясь на руки, потом сошёл с неё на твёрдый пол, оставив следы от сандалий.

Зовём Алису поодиночке и дуэтом. Реакция нулевая. Хочешь не хочешь, но придётся лезть. Проверяю ещё раз, как держится верёвка, и спускаюсь через провал в туннель. Следом Ульянка спускает на верёвке рюкзак, а за рюкзаком спускается сама. До поверхности метра четыре — без верёвки явно не выбраться.

— Куда пойдём искать? В какую сторону?

Расходиться сейчас явно не стоит, даже в шутку этого не предлагаю. Рассуждаю вслух:

— Назад — выход к бункеру и через бункер к

И, уже обращаясь к Ульяне:

— Ну что, пойдём для начала назад? Алиса, конечно, люк не открывала, но, может, где в туннеле сидит, или разминулись мы с ней.

Подёргал ещё раз верёвку, нацарапал на стене туннеля стрелку, и пошли. Через пятьдесят метров натыкаемся на брошенный разряженный арбалет: похоже, мы на верном пути.

— Ульян, как вы арбалеты заряжаете, они же тугие?

— Вдвоём. Одна держит, вторая тянет. — И, после паузы: — Семён, а ты всё-таки шпион. Откуда ты всё тут знаешь?

— Я не шпион, просто я тут уже был (мысленно дополняю, что десятки раз был), а память у меня хорошая.

— Семён.

— Что?

— А когда ты тут был, если позавчера только приехал?

— В прошлой жизни. Мы уже пришли. Видишь свет, видишь дверь?

Металлическая дверь со штурвалом, над дверью тускло светит дежурная лампочка; берусь за штурвал и начинаю крутить. Механизм туго, но идёт, наконец замок щёлкает, и дверь слегка отходит. Бункер ярко освещён — во всяком случае, после туннеля; на стеллажах всё те же приборы, всё то же барахло в шкафах, двухэтажные кровати вдоль одной из стен, и на одной из кроватей, уткнувшись лицом в стену, лежит Алиса.

Ульяна сразу же бросается к ней, а я осматриваюсь ещё раз и подхожу к шкафу с книгами. Да, похоже, здесь есть чем поживиться. Оборачиваюсь назад — Алиса зло смотрит на меня.

— Ты это ищешь? — в меня летит какая-то книжка.

Ловлю, кидаю её, не глядя, на стол, а сам скидываю со спины рюкзак.

— Ты долго тут сидеть собираешься? Имей в виду, на этот бункер я сам глаз положил, и… я здесь был раньше тебя.

— Давай-давай, командуй, я же робот, а «робот должен исполнять приказы человека, если это не противоречит Первому закону».

— Ты что, сюда забралась Азимова читать? Так у него ещё и Нулевой закон есть. Хотя эту часть, кажется, ещё у вас не перевели. А уж как ты три дня назад по Первому закону потопталась — я просто молчу.

Надоело мне прятаться, умалчивать и уклоняться — гори оно всё огнём. Захотелось залезть на памятник и начать раскрывать глаза пионерам и персоналу.

— Во-первых, психиатров здесь нет, а я лечить тебя не собираюсь! Хочешь быть роботом — будь им! Во-вторых, — кидаю в Алису пакет с бутербродами, — ешь! Зря, что ли, тащил? Как поешь — пойдём в лагерь, по дороге расскажешь, что там тебе в голову взбрело, а от вожатой я тебя прикрою. А я пока почитаю, чем ты там в меня запустила. Мне твои истерики за все циклы уже вот где! То орёт, то ластится — сейчас узнаю, какая муха тебя укусила. Робот она! Вы не роботы, вы просто болванчики какие-то. Знала бы ты, как мне надоела ваша еженедельная амнезия! Ваше идиотское поведение! В моём телефоне интеллекта больше! «Где мы находимся? — Где-то на юге». «А когда автобус придёт? — Тебе что, здесь не нравится?» «Какое сегодня число? — А тебе зачем?» «А откуда ты приехала? — С холодного севера». «Синюю линию на карте видишь? — Какую линию?» И на каждый, на каждый простой вопрос следует идиотский ответ ни о чём. В каждом цикле каждого лагеря! Только встретишь живого человека — сразу же раскидывает и не найти! Только приведёшь в чувство кого-то из вас, кучу сил, нервов, душу свою тратишь на это — и бац! — через неделю она опять как робот ходит, ничего не помнит, ничего не знает, и весь сценарий повторяется! И ведь притом вы же люди — я же вижу! Я сам в вашей шкуре не знаю, сколько времени пробыл. Знаешь, как это обидно, когда понимаешь наконец,какты существуешь? А двойники эти: один микрогитлер — свою империю строит; второй — маньяк, садист и убийца, и то, что это на почве несчастной любви, — я что, его пожалеть должен? Слёзы ему вытереть? А то, что вами управляет, почему-то просто стёрло ему память и отправило в ссылку со всеми удобствами. Ему стёрло, а мне забыло — живи с этим, дорогой пионер! Нашёл бы автора всей этой комедии — голову в задницу бы ему засунул, перегнув через спину!

Ору на девчонок, ещё долго ору. Наболело за столько времени. Алиса что-то сказать пытается, Ульянка просто испуганно смотрит. Алиса мне, по большому счёту, безразлична, а вот Ульянку я зря напугал. Думаю об этом, пока набираю воздуха, и мне становится стыдно. Истерика, конечно, вышла шикарнейшая, но мне всё равно стыдно — нельзя так.

— Простите меня! — говорю девушкам, ставлю рядом с пакетом с бутербродами термос с чаем — надо же, как Ульянка расстаралась, а я на неё орал.

Сам беру стул, беру со стола ту книжку, которой Алиса в меня запустила, и ухожу в предбанник, прикрыв за собой дверь. В предбаннике прижимаюсь лбом к влажной бетонной стене и некоторое время просто стою. Наконец сердце успокаивается, а я устраиваюсь на стуле под лампочкой и начинаю читать, сперва просто чтобы остыть, но потом постепенно вчитываюсь.

«Объект „Убежище“. Справочник для руководства страны». Введение на половину книжки, и дальше всё подробно по алфавиту и по разделам. Что я понял и как я понял:

Вся эта красота начала создаваться сразу после войны и предназначалась для спасения высшего руководства в условиях ядерной зимы. Были созданы вот такие лагеря, то есть изначально лагерь был один, но, во-первых, академики научились сворачивать пространство в пузырь, потом научились создавать устойчивые системы из таких пузырей, а потом научились размещать в каждом пузыре по копии лагеря вместе с копиями обитателей. Так и представил себе пионеров, подвергающихся углублённому медосмотру, а параметры самых здоровых из них записываются на большие катушки с магнитной лентой. Отличие копий от прототипов на уровне биологии или там физики справочник толком не объяснял, да я и не понял бы, а отличия на уровне сознания были следующими: каждая копия обладала несколькими уровнями самосознания и свободы воли, от абсолютного выполнения программы до самостоятельного принятия решений, однако все они могли управляться с центральных ЭВМ лагерей и главной ЭВМ — да, так

Задумываюсь: похоже, что с развалом СССР лагеря начали жить собственной автономной жизнью. Найти бы этих академиков и засунуть их в здешние циклы — так, чтобы они всё понимали, всё знали, но не могли отсюда выбраться.

А ещё есть вопрос: «Я-то кто?» — стиранию памяти не подвержен, внешнему программному управлению, надеюсь, тоже, но то, что я не член Политбюро, я больше чем уверен. И ещё вопросы: откуда я знаю бабу Глашу, кто она такая и какую ответственность несёт за происходящее?

Девушки сидят за дверью, о чём-то тихо разговаривают, слов отсюда не разобрать, да и не надо. Оставляю все вопросы на потом, поднимаюсь со стула и захожу обратно в бункер. Девушки поели, что уже радует, — сидят рядышком, на меня поглядывают. Глаза красные — по понятным причинам.

— Пошли, до «Совёнка» я вас доведу, вещи свои заберу, а потом разбежимся — живите, как знаете.

Подбираю свой рюкзак, кидаю туда «Справочник» и направляюсь ко второму выходу. Однако проникнуть в старый лагерь не удалось: выход из бункера оказался заблокированным. Алиса хмыкает и говорит вполголоса:

— Вот потому я здесь и оказалась.

— Это карма твоя такая, — отвечаю ей.

Смотрю на девушек внимательно:

— Лучше идёмте со мной, всё равно вас на верёвку подсадить кто-то должен.

Этот аргумент убеждает: девчонки наконец встают с кровати и всем своим видом показывают полную готовность двигаться. Возвращаемся к провалу; я же прихватил с собой ещё и фомку — сейчас отправлю девушек наверх, а сам пройдусь по шахте и выберусь через Генду.

Однако, за всё время наших похождений наверху уже стемнело, сквозь провал одиноким глазом светит какая-то звезда. Интересно, здесь те же звёзды, что дома, или тоже искусственные? И где именно, кстати, мой дом? Может, он вообще здесь?

— А ты помнишь свой дом? — Алиса подаёт голос.

Разговаривает — это хорошо: значит, не насмерть обидел. А ведь два часа назад ещё думал, какая мне разница, но вот успокоился, и оказалось, что есть она — эта разница. И ещё, я, выходит, вслух про звёзды сказал — совсем плохой стал, однако.

— Помню, Алис, очень хорошо помню.

— Завидую. А я вот свой — почти нет: пыльный южный город с населением в сто тысяч, квартира в двухэтажке, двор, огороженный сараями. Турник, верёвки для белья, сосед с мотоциклом возится. А Ульяна вон свой вообще не помнит.

— Ну, так я и постарше вас буду, хотя если я помолодел лет на десять, то, может, и вы. Ладно, хватит лирики. — Дёргаю верёвку: — Ну, кого первую подсадить?

— Подожди, а тебя кто подсадит? Мы-то тебя не вытащим.

— А я уж сам как-нибудь, ножками по коридорам.

— Э, нет, так не пойдёт. Мы с тобой!

— Ага, мне-то оно надо, а вам-то зачем? Ваших шпионов там нет, прошу поверить мне на слово.

— Да что ты с этими шпионами! Они не наши, и… Спасибо тебе…

— Не за что — если соскочите, вы, может, ещё проклянёте меня за всё, так что считайте, что мы в расчёте за… вы поняли, за что.

— А расскажи ещё?

— О чём?

— Ну, о себе, о других лагерях, о нас в тех, других лагерях.

— Ага, о девочке той расскажи, наконец, — Ульяна тоже включается в диалог.

— Тебе ещё рано об этом слушать, — отвечаю строгим голосом. — Да ещё и от педагога, — сам не выдерживаю, сам же и фыркаю. — Ну, хотите слушать — слушайте.

Пока идём до провала из коридора в шахту и там до первой развилки, рассказываю о себе, о своей жизни до «Совёнка», о попадании сюда.

Алиса всё так же боится коридоров и туннелей. Когда спускались в провал, категорически отказалась спускаться первой или последней, чтобы не оказаться одной.

— Слушай, что за фобия у тебя глупая? Сама-то понимаешь, что страх на пустом месте?

— Нет у меня никакого страха!

А сама жмётся поближе, всё норовит между мной и Ульянкой спрятаться. Переглядываюсь молча с рыжухой.

— Ну да, боюсь я тёмных коридоров! И сколько помню, всегда боялась.

— Всё нормально. Все мы чего-то боимся.

Когда дошли до первой развилки, я задумался. К Генде — налево; в забой, куда мне надо — направо; выход под пионеров у ворот — назад через провал и дальше по коридору. Неохота все тайники вот так вот взять и выдать, но, наверное, придётся. Я только что решил этот лагерь на девчонок оставить, целиком, и надеюсь, что они его к нормальной жизни вернут. Плюс двойники мои про свойства бункера ничего не знают — надеюсь, девчонки смогут этим воспользоваться.

— Запоминайте дорогу. Вообще выход — налево, но сейчас нам два раза направо.

В забое всё так же сыро и темно, и белеет придавленная камнем записка.

Славяна гораздо суровее, но где-то в ней спит Славя. Вот и записка оказалась очень тёплая и ламповая, совершенно в Славином стиле. Представляю себе её улыбку, улыбаюсь сам, прячу записку в карман, достаю из другого кармана заранее заготовленную свою: «семён, 35 цикл от выхода». Дописываю ниже «Славяна, мы встретимся» и прижимаю тем же камнем. Имя моё так и написано, с маленькой буквы. Всё же у меня Семён ассоциируется с тем, который ушёл, а я же — непонятно кто, как там баба Глаша назвала — «проекция»? Ну, тоже неплохо, не хуже «репликанта».

— Это мы сейчас в почтовом ящике и камере хранения побывали. От цикла к циклу здесь можно сохранить небольшие вещи.

Двинулись обратно, до первой развилки и дальше к Генде. По дороге рассказываю девушкам о Семёне, кстати, и о его гареме, и о том, как он уехал на автобусе. От Семёна перехожу к

— И не вздумайте вздыхать, что, мол, романтика! Этот романтик вырезал десятка три лагерей. Есть у меня подозрения, что это как раз те лагеря, по которым я проехал перед вашим, и что они сейчас восстанавливаются заново. Лагеря в порядке, но обитатели их, двойники ваши… Сашу вашу вспомните — так вот, с ними всё ещё хуже.

Лекция прерывается небольшим расширением в коридоре. Садимся передохнуть. Сразу же понимаю, что хочу есть и спать. Прошлую ночь толком не поспал, да ещё и Ульяна разбудила, и не ел ничего, кроме завтрака; надо было хоть сухой паёк в бомбоубежище взять — всё равно запас походный пополнять надо.

— Семён, а расскажи про девочку-то, это от неё записка?

— От неё. Я вам про пионера-романтика только что рассказывал. Так вот, она — уцелевшая обитательница лагеря с другой стороны ареала этого романтика. Если ещё раз к вам попадёт, уж отнеситесь к ней хорошо. Славяна её зовут, если забыли, и она — двойник вашей Саши.

Дальше идём молча, ещё несколько поворотов налево, и вот она, старая дверь. Перед тем как открыть дверь, на мгновение замираю: вдруг Шурик там.

— Долго ещё?

— Нет, почти пришли. Мы сейчас где-то под кочегаркой. Нам вон в ту дверь и дальше по коридору.

Пройти по коридору до конца, подняться по скобам, взломать решётку — с фомкой и дурак сломает решётку, — и здравствуй, газон, здравствуй, площадь! Воздух, небо, звёзды… Падаем все втроём на траву и некоторое время просто смотрим на небо. Сейчас к себе и спать; надо будет сказать завтра вожатой, что Алиса в дыру в земле провалилась, а верёвка послужит доказательством. А ещё поужинать было бы совершенно неплохо; можно у Алисы ключи от столовой попросить, но вдруг баба Глаша не спит, а общаться мне с ней совершенно не хочется. Поэтому будем доедать сухой паёк. Нехотя поднимаюсь на ноги, собираюсь попрощаться, но урчащий живот меня опережает. Неловкая пауза с моей стороны, а Алиса реагирует первой:

— Ты же не ел с утра! Идём к нам — мы тебя покормим!

Хватает меня за одну руку, тут же Ульянка хватает меня за другую, и обе синхронно тянут меня к домику.

— Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь… Ведите, кормите. Рюкзак только подберу.

Ульяна оглядывается на Генду:

— Надо же, никогда бы не подумала, что там люк.

Лагерь давно спит. Будильник в спортзале, телефон — я уже и не помню, где оставил и когда оставил, но по ощущениям первый час ночи. Лечь бы спать до двух, хоть просплю часов пять тогда. Жара отпустила, всяческие ночные насекомые и птицы летают над головами. Наши три пары ног слышно, наверное, даже на спортплощадке. Сейчас ещё Ольга Дмитриевна придёт к амазонкам на огонёк — будет весело, но, надеюсь, она всё же спит.

Внутри домик амазонок в точности такой, как и в прочих лагерях. Ульяна лезет в шкафчик и достаёт батон колбасы и полбуханки хлеба, Алиса лезет в свою тумбочку и достаёт — нет, не бутылку «Столичной», а электрочайник.

— Садись — кормить тебя будем, спаситель ты наш, а ты пока рассказывай дальше.

— Ты знаешь, что вы двое, не считая Славяны, — первые здесь, кто мне поверил? Правда, Лена ещё вроде бы поверила Семёну, но это только предположение.

— Ты нам зубы не заговаривай, лучше ещё что по делу расскажи.

А по делу — утомили они меня, голова не соображает уже вовсе, только бы добраться до подушки, не возбуждает даже та мысль, что милитаризм здешних обитателей и отстрел семёнов связаны с реакцией общелагерного центра управления на Палача. Просто потом, когда тревогу отменили, это забыли довести до здешних обитателей.

Оглушительно зеваю. Однако, сегодня доброта здешних амазонок не знает границ. Меня приглашают остаться на тех условиях, что девушки спят на одной кровати, а я — на другой. Сил никаких нет — даже на пошлые шутки. Выключаем свет и засыпаем.

VI. Контрольная

Спали мы, во всяком случае я, совершенно без сновидений, и, не испытывая угрызений совести, проспали и подъём, и линейку, едва успев к завтраку. Ульяна, как самая активная, подскочила без десяти восемь: «Народ, а мы на линейку идём?». На что получила резонный ответ: «Ты что, мать, с дуба рухнула?», после чего в домике всё опять затихло ещё минут на сорок. Господи, какое, оказывается, удовольствие — спать на кровати. Напроситься к девкам в постоянные квартиранты, что ль?

Пока идём к столовой, Алиса коротко рассказывает о своём приключении. Она провалилась в коридор ещё позавчера утром, отойдя с тропинки по… — ну, в общем, отойдя с тропинки. И в результате просидела в этом бункере больше суток и уже совсем отчаялась. Чтобы как-то занять себя, начала читать литературу, оставленную в шкафах, и наткнулась на «Справочник», ну а после прочтения конкретно про меня она решила, что я один из создателей лагеря, прибывший для каких-то своих нехороших целей.

— Страшно было?

— Очень. По коридору шла и зажигалкой светила — было страшно, а потом, когда зажигалка кончилась и пришлось на ощупь идти, — ещё страшнее, и потом, когда поняла, что дверь открыть не смогу и обратно по коридору тоже не смогу себя заставить пройти. Подумала, что так там в бункере и останусь. А когда «Справочник» почитала, стало просто горько и тоскливо.

Хочется ещё порасспрашивать Алису, но на входе в столовую нас перехватывает Ольга Дмитриевна.

— Явились, голубчики! Ну и что вы все трое скажете в своё оправдание?

Я только успеваю сжать локоть Алисы и выдвигаюсь вперёд. Не имеет смысла провоцировать бесполезный скандал.

В принципе, реальных рычагов у вожатой нет, вся её власть держится на традиции и программном обеспечении, поэтому мы стоим молча, я спокойно смотрю в лицо вожатой и жду, когда она выдохнется. Берегу цветы своей селезёнки. Насколько я понимаю вожатую, ей давно уже всё равно, чем занимаются подопечные, и сегодняшняя, например, предполагаемая выволочка задумывалась более для приличия, соблюдения тех же традиций и, возможно, по требованию управляющей программы, хотя я сомневаюсь, что программе есть до этого дело. Наконец Ольга Дмитриевна выдыхается и, пообещав, что подумает, что ей с нами делать, милостиво допускает нас к завтраку. Царица. Тут мы с девочками расстаёмся: они идут за один столик, я за другой. По дороге к окошку раздачи меня вылавливают, ну

— Всё-всё будет, не беспокойтесь. После завтрака на футбольном поле.

Баба Глаша посматривает на меня, как будто что-то ждёт, но я, поздоровавшись с ней, делаю вид, что не понимаю намёков.

На футбольном поле хорошо. Разминка, проверка вчерашнего материала: у кого-то не получается — этих запускаю по вчерашней программе, кто-то хорош — тем начинаю показывать простейшие удары по мячу. Один малёк отсеялся, зато пришли двое новых. Нас теперь десять человек. Ну нравится, оказывается, мне это! И мелюзга нравится — кажется, это единственные нормальные люди здесь; надо будет порасспросить их осторожно, что они знают, чего не знают. Командую «стоп» тренировке, разрешаю просто поиграть. А сам вообще задумываюсь о своей прошлой жизни. Может, вот то, чем я должен был заниматься? Тренировать мелюзгу? Не знаю, но я давно не получал такого удовольствия. Просто стою и наблюдаю за игрой, иногда подсказывая.

Насладиться жизнью мне не дают: ко мне подходят Лена с Сашей.

— Семён, — это Лена, и дальше долгая пауза. Лена краснеет, смотрит то под ноги, то на меня — в общем, делает всё, как делала в остальных лагерях.

— Семён, нам нужно собрать ягоду.

Нет! Боже мой! Это уже становится похоже на какую-то комедию. Торт в честь чудесного спасения! Земляника на острове, сахар у кибернетиков, мука в библиотеке и бутылка пива в медпункте. Везти на тележке в столовую, всё тщательно перемешать, запечь и скормить Ульяне. Истерично хихикаю.

— Что? — Лена испуганно смотрит на меня. Испугалась ли она на самом деле — я не знаю. У меня давно уже сложилось убеждение, что настоящая Лена ни черта не боится.

— Нет, ничего, всё хорошо. Только скажи мне: о какой ягоде речь?

Лена на мгновение недовольно морщится.

— О землянике.

— А растёт она на острове?

— Да. А откуда ты знаешь? — Лена поднимает глаза, и, кажется, я вижу в них лёгкое удивление. — Но если ты не хочешь, то мы…

Почему бы и не сплавать на остров? Тем более — не только за земляникой. Я ещё не решил, как я буду действовать дальше в этом лагере и как уйду отсюда, но на мост, на заграждения поглядеть стоит. Заодно и лодки гляну.

— Да так, говорят. Поплыли на остров, Лен. Саша, а ты с нами?

— Я? Да, — Саша от неожиданности вздрагивает и краснеет.

Всё это время она, видимо, до слёз заинструктированная Леной, молча стояла чуть поодаль и только демонстрировала голубые глазищи и разные варианты улыбки. Господи, как она всё-таки похожа на Славю. Хотя, конечно, она и есть Славя, то есть будущая Славя. А Славя — будущая Славяна. Отличия только в имени. А я будущий, да и бывший тоже — кто?

— Ну что, через полчаса на пристани? — Лена отвлекла меня от размышлений.

— Да, давай через полчаса. Корзинки с вас.

Через полчаса мы отходим от пристани в направлении острова. Непонятно, почему я так уставал, когда в первый раз сел в лагере на вёсла. Физическая форма не изменилась — она сбрасывается в каждом цикле, значит, дело только в технике. Сейчас эти пятьсот метров кажутся лёгкой прогулкой, только ладони, непривычные к вёслам, уже начали гореть.

Корзинок только две.

— Саша, бери корзинку и начинай собирать ягоду с того конца острова. А мы с Семёном начнём отсюда. На середине встретимся, — Лена обращается к Саше мягко и настойчиво, как к воспитаннице специнтерната.

— Хорошо, — Саша, улыбнувшись, берёт корзинку и исчезает между берёзами.

Плантация земляники «Остров Ближний» функционирует на полную мощность. Даже с нашими способностями потомственных горожан мы в четыре руки довольно быстро наполняем корзину. Подумалось ещё, что в свете прочитанного в «Справочнике» правильнее сказать «генератор земляники». Незаметно мы выходим на противоположный берег острова — вот и берёза с кривым стволом. Та или не та, что на фото у бабы Глаши, — не знаю. Не знаю, сколько живут берёзы, а уж тем более здесь, но очень похожая. Вот и мост виден, а вон и бетонные блоки — якоря для тросов — на противоположных концах острова. На половине расстояния от блока до нас, похоже, мелькает красный галстук Саши.

— Надо бы помочь Саше, а то нас двое, а она одна.

— Что? Нет, не надо — она легко одна справится. Она очень… старательная и ответственная. К тому же она знает, что нужно встретиться на середине, а если мы пойдём ей навстречу, она может растеряться.

— А ты не находишь, что ты совсем её загоняла?

— Я? Нет… Она… Ей нужно давать работу, а то она без работы совсем глуп… В общем, так ей лучше.

— А в прошлые смены как?

— Ещё хуже было, сейчас немножко получше. Видишь, её уже одну можно отпускать что-то делать.

— Ей общаться с вами больше нужно, ты не находишь? А вы её в патруле прячете.

Лена молчит, а я, слегка подпрыгнув, усаживаюсь в изгиб берёзового ствола. Лена поднимает глаза на меня и сразу отводит взгляд на реку. Я, оказывается, совершенно невоспитанный тип, который не предложил девушке присесть, но ещё не поздно исправиться. Это всё, кажется, читается в её взгляде. Кстати, спасибо Лене за молчаливый сигнал. Спрыгиваю обратно.

— Вполне удобно, оказывается. Хочешь, подсажу?

Лена коротко кивает. Наконец устраиваемся вдвоём и некоторое время просто смотрим на воду.

— Спасибо. Всегда мечтала здесь посидеть, но не могла допрыгнуть.

— А ты часто здесь бываешь?

— Ну, не очень часто, но бываю.

Опять пауза — не то чтобы неловкая. Манера Лены мне знакома и уже не пугает, но сегодня всё же какая-то не такая, как обычно.

— Семён?

— Что?

— Ты что-то хочешь мне сказать?

— Почему ты так думаешь?

— Ну, раз ты приплыл сюда с нами.

Вот тебе и раз. Это, оказывается, я сюда приплыл.

— А я думал, что это ты мне хочешь что-то сказать. Раз звала помочь с ягодой.

Какой-то кризис с Леной назревает; вспоминаю тут, кстати, и зимнюю куртку вчерашнюю — думал, её мне сейчас предъявят, а что мне делать — я не представляю. Не хочу я пожары тушить, я хочу отсидеться до послезавтра и тихо срулить отсюда. Я оставлю здесь бабу Глашу и ещё двух совсем неплохих людей, о которых буду вспоминать, но самому мне здесь совершенно не нравится — тесно мне в лагере. А Лена, кажется, не может, не умеет говорить прямо и откровенно в нормальном своём состоянии. Чтобы её прорвало, она должна испытать какие-то сверхсильные эмоции. Это я давно понял на практике, но уж больно болезненные для меня, для окружающих

— Ленушка, если тебе что-то нужно от меня, пожалуйста, попробуй попросить об этом прямо. Если ты хочешь что-то мне рассказать, то тоже попробуй сделать это прямо, честно и откровенно. Я не знаю, смогу ли я тебе помочь, но можно же попробовать.

Лена, когда я оказываюсь напротив неё, вздрагивает, резко тянет руку куда-то к себе за пазуху, потом так же резко останавливается, хочет что-то сказать… Я отодвигаюсь на безопасную дистанцию, потом хмыкаю про себя — ещё Лены бояться не хватало — и подсаживаюсь на прежнее место.

— Саша.

— Что Саша?

— Саша уже заканчивает. Поплыли назад?

— Да, конечно.

Разговора с Леной не получилось, и даже не знаю, радоваться этому или огорчаться. Вернулись к лодке, гребём назад.

— Лен, а ты не знаешь, зачем ягода? Не на торт ли?

— Конечно, знаю, — Лена в первый раз засмеялась. — Какой ещё торт? Саша обещала варенье сварить.

У меня, честно сказать, отлегло от сердца. Не то чтобы я очень боялся таскать мешки с мукой и сахаром, но вот предсказать последующее развитие событий не получалось. Торт? В честь чего? Потом поход? Зачем? Куда? Как себя поведёт Ульяна на этот раз? Похоже, эта часть программы отменяется.

— Ну, тогда жду приглашения на дегустацию. Зря, что ли, я гребу на этой галере?

— Конечно-конечно, обязательно приходи к нам вечером, после ужина, — это уже Саша.

Удивлённо переглядываемся с Леной. Этой реплики никак не ожидалось. Это просто какой-то качественный скачок.

— А вы что, вместе живёте? Я думал, ты с Женей живёшь.

— Ой, Женя — она же такая бука, как бы я вместе с ней жила? А с Леной хорошо, вот мы на острове были, и в лес она меня с собой берёт.

Всё понятно: бедная Мику, или же бедная Женя; хотя я, конечно, не знаю, что из себя здешняя Мику представляет — видел её один раз на линейке и не общался практически.

— Лена, ты как? Не против?

— Да. То есть нет, не против. Приходи после ужина. Часов в девять.

На том и расстались. Пока я привязывал лодку, девчонки похватали корзинки и убежали. Я даже не успел спросить, в каком домике они обитают.

Осталось спланировать день до вечера и не попадаться на глаза вожатой.

Иду до провала в бомбоубежище, отвязываю верёвку от дерева — мне её дали, мне её и возвращать. На обратном пути захожу в домик к амазонкам — забрать всю набранную в старом лагере и в бомбоубежище макулатуру. Амазонки обе в домике и о чём-то спорят между собой — или усваивают вновь обретённое знание, или ещё что, но на меня глянули не очень приветливо — мешаю я им. А я решил: останусь-ка я здесь, пожалуй, ещё на цикл, гляну, как у девок всё пойдёт. Вот так, окрылённый появившейся определённостью, я и отправляюсь со всем барахлом к себе в тренерскую. На этом, собственно, первая половина дня и завершилась.

Обед проходит ни шатко ни валко: тот самый гороховый суп, то самое пюре, тот самый жареный минтай, сдобренный зелёным горошком. В виде исключения вместо компота дали какао. По мне так слишком приторное, а аборигенам нравится. Баба Глаша снова строит мне глазки, а я снова играю в непонимание. В последний момент, уже на крыльце столовой, меня всё-таки отлавливает Ольга Дмитриевна и просит подменить её после обеда на пляже. Интересно, если кто действительно соберётся тонуть, то как я его спасать буду? Плаваю-то я — м-да… Соглашаюсь в итоге.

В воду лезть я не планирую, поэтому забрал в спортзале вчерашнюю тетрадку — почитать отчёт по практике: может, хоть дату сумею определить; переоделся в плавки, взял полотенце и отправился на пляж.

Ну что можно сказать. Пляж как пляж. Несколько грибков, буйки, металлическая горка, фанерный щит со спасательными кругами — одним словом, всё как везде, как во всех пройденных лагерях. Народу, кстати, не очень много: видимо, жара всех придавила и в относительную прохладу домиков загнала; ну, мне это и на руку. Знакомых нет никого, кроме моих футболистов в полном составе. Крикнул им, чтоб поменьше дурачились, не утерпел, окунулся сам в воду пару раз и устроился на самой границе песка. Здесь чуть повыше — мне всех видно, а от деревьев вроде как тень.

Лежу, одним глазом поглядываю за пионерами, другим — просматриваю тетрадку.

Некая студентка второго курса непонятно чего прибыла в пионерский лагерь «Совёнок» с целью прохождения летней педагогической практики. Почти всё пролистал, но наткнулся на доктора по имени Виолетта — хм, интересно. Полез искать бабу Глашу — нету бабы Глаши, то есть Глафиры Денисовны; ну, тогда будем считать Виолу совпадением. Итого один документ обработал, стала известна дата: 1987 год. Больше двадцати лет как… Ещё раз на даты смотрю: июнь 1987 года. Это, пожалуй, всё, что можно отсюда вытащить. Чистые листы выдерну из тетрадки, остальное — на выброс. Всё равно, похоже, «Справочник» у меня — самый ценный документ, а остальное слишком тяжело таскать с собой в рюкзаке.

Решительно нечем заняться. Раз уж подрядился присматривать за пляжниками, то приходится, а так бы поспал; кажется, это состояние называется «сонная одурь». Встряхнулся, залез в воду, покидался мячом с октябрятами, разрешил им понырять с меня — стало чуть полегче.

— Семён, а вы будете в лагере в следующую смену?

— Не знаю ещё, а что?

— А хорошо бы, чтобы были, а то совсем скучно и всё время одно и то же. Пока вы не приехали, всё было одинаковое.

— Так, ребятки, давайте-ка ко мне на «вы» только на тренировках, а здесь можно на «ты», я не настолько старый. А теперь расскажите мне, какое всё было одинаковое.

— Ну, мы приезжали, нам говорили, что нужно шпионов ловить, что «Зарница» у нас идёт. Мы две недели шпионов караулили: мы у главного входа, другие — у задних ворот, третьи — у прохода в старый лагерь… А ни одного шпиона никогда не видели. А потом уезжали, возвращались назад — и всё снова.

— А что же вы мне тогда рассказали в первый день про двух шпионов, которых поймали и

— Мы просто играли так! Мы придумывали их.

Хорошие фантазии у ребятишек. Светлые, добрые… Интересная эпоха была двадцать лет назад. Или я ошибаюсь?

Вспоминаю, как сам крушил врагов на мониторе. Эпоха как эпоха… А потом даты прикинул: вышло, что эти ребятишки — мои ровесники. Только мне уже двадцать семь, ну или семнадцать по здешнему счёту, а им — всегда по семь.

— Хорошо, ну вот я приехал, и всё стало по-другому?

— Конечно. Раньше вы приезжали… ты приезжал, заходил в ворота, мы бежали и говорили о тебе Лене. Лена всегда тебя уводила в лес, тебе носила еду всю неделю, а потом смена заканчивалась, все уезжали на автобусе, а вы вдвоём оставались.

Оставались и, при хорошем раскладе, очевидно, уезжали вечером на 410-м вдвоём. Или двойник уезжал один — это при плохом. Это я занял место своего здешнего двойника — очевидно же. Интересно, тот двойник и Лена потом проживали свои двадцать лет? Мне так хватило одного раза, чтобы в дальнейшем всячески уклоняться. Всё хорошо, но просыпаться потом в автобусе у ворот лагеря… и прочие воспоминания, всплывающие в ходе цикла, а это чудо с фиолетовыми хвостиками таращит свои зелёные глазищи, краснеет и ведёт себя так, будто не было двадцати лет и двух детей. Хотя и я-то о той истории почти ничего не помню, только сам факт и смутные ощущения, практически на уровне сновидения; а для Лены действительно, считай, что ничего и не было. И с другой историей, кстати, та же картина.

Ну и в сегодняшних действиях Лены какая-то ясность появилась: она-то считает, что я — это мой двойник. Вспоминаю слова бабы Глаши про проекции, которые могут материализоваться только в моё отсутствие. Похоже, я своим появлением здесь Ленину личную жизнь разрушил. Интересно, что было бы, если бы мы с двойником тогда вместе вышли из автобуса и вместе бы вошли в лагерь. Бедная Лена — жалею её с лёгкой иронией. Кстати, хочешь — не хочешь, но придётся с Леной поговорить, наверное, сегодня же вечером.

— А сейчас лучше, что ли?

— Конечно, лучше! С тобой интересно, и вообще…

Вот спасибо за признание. Похоже, мелких тут бросили просто на самих себя, если даже моё общество их так радует. И в самом деле, старшие ребята заняты своей паранойей, вожатая — та тоже за старшими больше следит, а до этих нет дела никому. Ни аборигенам, ни, похоже, в силу малолетства моих октябрят, управляющей программе. Даже стыдно перед октябрятами — они-то думают, что я тут ради них, а я просто свои проблемы решаю.

— …И вообще, когда ты в лагерь приехал, тут интересно стало, и все ведут себя по-другому, не так, как всегда.

Честное пионерское, я не виноват. Я всего лишь хотел проехать сквозь этот лагерь, а меня втянули. Ну и, естественно, я же в общий сценарий явно не вписался, всем и пришлось приспосабливаться. Потерпите ещё цикл, а может, и не один; может, теперь всегда так будет. Если амазонки проснулись окончательно, тут весело будет. Интересно — возвращаюсь мысленно к своему местному двойнику, — этот-то куда делся? Перекинуло его в другой лагерь, или деактивированный лежит где-нибудь в хранилище, ждёт, когда я его место освобожу? Ну давай-давай, жди, приедешь в следующий раз — будет тебе сюрприз. Интересно, у него с памятью как? А то будет нестыковка с Леной.

— Завтра на тренировке попробуем сыграть пять на пять, делитесь на команды пока. Это вам для размышления.

Мелюзга устала купаться, собралась и пошла по своим важным делам. Кстати, футболисты мои выгодно отличаются от прочих пионеров, где-то вторая команда получилась после старшего отряда, а уйдёт старший отряд — займут его место. Но не уйдёт — всё так навсегда и останется. Смотрю им вслед, и грустно становится — Питеры Пены поневоле. Дети, которые никогда не повзрослеют.

Народ с пляжа разошёлся, дежурить тут смысла больше не вижу, до ужина ещё больше получаса — что там у меня ещё по плану? Зашёл в спортзал, благо он от пляжа рукой подать, переоделся и пошёл к столовой — посидеть на крылечке. Когда уже подходил к столовой, откуда-то справа выскочил Электроник, встрёпанный и взъерошенный.

— Привет. Тебя что, опять Женя из библиотеки выгнала?

Садимся на лавочку.

— Привет. А ты уже знаешь?

Да все и во всех лагерях всё давно знают. В этом мире есть две неизменные вещи: это памятник Генде и чувства Электроника к Жене. Надеюсь, однажды он всё же добьётся взаимности. Может, тогда хоть Женя подобрее к окружающим станет.

— Да все знают. Молчат только и за тебя переживают.

— Ох… — Электроник прячет лицо в ладони на несколько секунд.

— Да не переживай ты так, всё будет нормально. Мы в тебя верим.

Вспоминаю про верёвку.

— Кстати, верёвка у меня, занесу завтра, если не срочно.

— Репшнур-то? Да занесёшь, когда удобно будет.

Долго грустить Электроник не умеет.

— Слушай, а вы действительно всю ночь Алису искали? Весь лагерь об этом говорит, вы прямо герои теперь.

Меча и магии, угу, — бутербродов и фомки. Я ж говорю, «Слабоумие и отвага».

— Ну не бросать же её в яме в лесу.

— Да, непонятно только, почему вожатая на вас взъелась? На линейке ругала и сейчас, похоже, ещё не отошла.

— Ольга-то? Не обращай внимания. Судьба у неё такая — следить за порядком. Алиса, с её точки зрения, — девочка самостоятельная и потеряться не может по определению, а вот если бы Шурик потерялся, то тут весь лагерь цепью бы лес прочёсывал. А ещё порядок, в её понимании, — это чтоб без её приказа ни-ни, а мы самостоятельно пошли. Вот и злится. Хотя, конечно, в известность поставить стоило бы, но кто же знал, что мы всю ночь проходим.

— Это да. Но она вас даже не похвалила.

Ага, а кто-то вообще вспомнил?

Опять пауза.

— Как думаешь, она про ваш поход и спасение Алисы что-то скажет хорошее?

— Ну, про Алису, может, и скажет, а про нас — вряд ли. Ты скажи, вы почему вашего кошкоробота забросили?

— Знаешь, не до него сейчас.

«Не до грибов мне нынче, Петька, не до грибов…» Наконец дверь в столовую открывается, и мы заходим.

— Семён…

— Ещё раз здравствуйте, Глафира Денисовна. Что-то случилось?

— Вы могли бы уделить мне пару минут?

— Что-то срочное или можно сперва поужинать?

— Семён, вы зачем людей пробуждаете? Одного-двух — ещё нормально, но вот вы двух девочек разбудили, может, даже навсегда, одна девочка — на подходе, одной — толчок

Ну, во-первых, не хочу я никого будить — это само происходит. А во-вторых, по идее, я сейчас должен начать закипать, ведь баба Глаша явно приложила руку к здешнему безобразию. А я тих и кроток.

— Глафира Денисовна, знаете, я, как обитатель объекта «Убежище», сам позволю себе решать, что есть для этого мира хорошо, а что — плохо.

Вот так. Слово вылетело — теперь не поймаешь. Баба Глаша опускает взгляд, стоит некоторое время, потом опять смотрит на меня и говорит одними губами, но я почему-то слышу каждое слово.

— Знаете, может, вы и правы, Семён. В любом случае это уже больше ваша, чем моя ответственность. Но подумайте о последствиях…

— Это вы о чём сейчас говорили?

Электроник, оказывается, всё это время стоял и подслушивал.

— Да так, о своём, знакомые у нас общие нашлись.

Беру свою порцию: какая-то тушёная капуста с каким-то непонятным мясом и неизменный компот. В углу одиноко сидит Лена, ковыряет вилкой в капусте и поглядывает в мою сторону.

— Можно?

— Да.

— Приглашение не отменили?

— Нет.

Ну вот как с ней разговаривать? Вроде и поглядывала с интересом, а сама молчит как партизан на допросе.

— Варенье-то сварили уже?

— Да.

— Вкусное?

— Я не знаю ещё, остывает, — Лена впервые слабо улыбается.

— Ладно, что-нибудь нужно?

— Нет, ничего не нужно. Сам приходи.

— Обязательно. Вы в каком домике?

— В последнем у леса.

— Это в тринадцатом, получается?

— Да, наверное.

— Хорошо, я тогда пойду. До вечера.

— Пока.

Пришёл к себе, завалился на маты, ещё раз с тоской вспомнил кровать у амазонок. Лежу, пытаюсь понять, что с Леной и что мне с этим делать.

Я так представляю ситуацию, что Лена и в этот раз встретила двойника, спрятала его в лесу, чтобы он не пострадал, и тут появился я, а двойник возьми из-за этого и дематериализуйся. А бедная Лена теперь недоумевает, что же произошло? Придётся через пару часов разубеждать девушку, что я не тот, за кого она меня принимает. Или не придётся? Предоставлю, наверное, ей инициативу: захочет спросить — спросит, не захочет — ограничимся чаем с вареньем. В голову лезет сценарий ужастика «Домик № 13» — с зашедшим на чай к девочкам пионером, последующей разделкой пионерками трупа пионера и выносом составных частей пионера в лес через окно. Благо домик номер тринадцать — ближайший к лесу, Саша полностью послушна Лене, а программа Лены такие варианты, кажется, вполне допускает. Несмотря на эти страшненькие фантазии, умудряюсь даже подремать минут тридцать.

В домике у Лены и Саши, в отличие от бардака амазонок, очень всё аккуратно и уютно. И сама Лена беспорядка не любит, и Саше скоро пора будет готовиться войти в образ помощницы вожатой всея лагеря.

Стол выдвинут на середину комнаты, девчонки сидят на кроватях, а единственный стул предоставлен мне и стоит строго посередине прохода между кроватями. На столе — вазочка с «Юбилейным», розетки с вареньем, электрочайник — близнец Алисиного, фарфоровые (!) чашки. И где только нашли фарфор? Или на объекте есть всё — надо только знать, что и где лежит? Я уж сколько по этому объекту потоптался, а знаю, наверное, исчезающе малую его часть. Мой букет (а я таки вспомнил, как где-то читал, что в гости к девушкам полагается приходить с цветами, и мне пришлось обрывать сирень у домика вожатой) удачно вписывается в этот интерьер.

Варенье неожиданно вкусное: кроме ягоды и сахара, Саша добавила туда при готовке какие-то травы, и теперь на языке явственно чувствуется вкус лета; закрываешь глаза — и кажется, что ты стоишь на лугу, пахнет травой, полевыми цветами, немножко свежей хвоей. Это, должно быть, очень здорово — попробовать такое варенье где-нибудь в феврале.

Господи, как же я хочу в зиму. Даже то ощущение, когда, стоя на остановке, промёрз до костей, совсем не пугает. Насморк, обмороженная мочка уха, потерявшие чувствительность пальцы на ногах сейчас не вспоминаются. А вспоминается тихо падающий крупными хлопьями снег в новогоднюю ночь где-то на даче, ёлка, отец, пытающийся открыть бутылку шампанского, или одинокая лыжня на заснеженном поле, от которого отражается низкое, но ослепительно яркое солнце. Самое главное — что ты знаешь, что через несколько месяцев зима уйдёт, и ты будешь собирать ягоду на острове, чтобы съесть её следующей зимой. А ещё вспоминаю то варенье, которое когда-то давным-давно сварила Славяна.

Саша болтает не переставая. Или кровать Мику так действует на своих полежальцев, или она стесняться меня перестала, хотя вроде и раньше не стеснялась, или же это закономерная стадия развития аборигенов — и, скорее, последнее. Лена тоже весела для Лены, оживлена и общительна, и поддерживает беседу, болтая о всякой чепухе. Мне же остаётся только наслаждаться обществом двух милых барышень. Только одна мысль скребёт изнутри мою затылочную кость: обычно Лена так меняет своё поведение, когда принимает какое-то важное с её точки зрения решение. Но время идёт, чай выпит, варенье съедено, сигнал к отбою по радио прозвучал, пора и прощаться.

— Лена, Саша, а что вы будете делать с вареньем? Послезавтра отъезд, съесть не успеете, с собой везти — глупо, на всех разделить — не хватит.

Саша вопросительно смотрит на Лену, Лена, на секунду задумавшись, отвечает:

— А здесь оставим, в домике, для следующей смены. Мы всегда так делаем, а нам тоже оставляют, — и весело улыбается каким-то своим воспоминаниям.

— Записку им напишите. А то подкармливаете друг друга, а не общались ни разу.

— Ой, правда! — Саша бросается искать карандаш и бумагу, а Лена провожает меня к выходу.

У самых дверей оглядываемся: Саша сидит за столом спиной ко входу, вся в активном творческом процессе. Лена открывает шкаф: там висит «моя» куртка.

— Заберёшь?

— Зачем? Ты же знаешь, что это не моя.

Выходим на крыльцо, Саша подскакивает проводить меня, но я успокаиваю её словами, что я ещё не ухожу. Закрываем дверь и присаживаемся рядом на лавочку.

— Ничего я не знаю! — Лена почти кричит.

— А я думал, ты заметила разницу. Я его видел всего дважды и один раз разговаривал, и то заметил, что я — не он. Что там ты решила — я не знаю. Ты же, как обычно, отмалчиваешься.

— А что я должна была решить? Когда ты — вот он, ходишь по лагерю, каждый день на глаза попадаешься, а сам меня игнорируешь, а дружишь с этими…

— Лен, меня-то ревновать не надо.

— Да понимаю я, уже понимаю. Я

— Ну да, мы и есть братья-близнецы, нас разлучили в детстве. Он воспитывался в семье первого секретаря обкома, а я — в цыганском таборе. Когда мы снова встретимся, я покажу ему соску-пустышку, а он мне — кусок пелёнки со штампом роддома. После этого ты увидишь, как все пионеры поют и танцуют. А он вернётся через смену — должен, по крайней мере; я на это надеюсь… Двойники мы — бывает такое.

Лена улыбается моей шутке.

— Ты обещаешь? Про танцы пионеров.

— Про пионеров? Нет, про них не обещаю, а про то, что вернётся, — есть очень большая вероятность. Лена, я здесь не бог и не начальник. Я такой же пионер, как и ты, просто по ошибке попавший в ваш лагерь. Помнишь, пару смен назад приезжала девочка, а Саши не было? А потом она уехала, а Саша вернулась. Так и с нами, я надеюсь, будет. Вряд ли я задержусь больше чем ещё на одну смену.

Неуместно сейчас рассказывать об устройстве здешней вселенной, поэтому Лена слышит версию, согласующуюся с её картиной мира.

— Успокоил я тебя?

— Да… Наверное… Нет, но я тебе верю.

Подымаемся с лавочки, стукаюсь в дверь.

— Саша, я пошёл!

Саша выходит расстроенная.

— Уже уходишь? А я хотела, чтобы ты сочинить записку мне помог. А то ничего в голову не приходит.

— А ты напиши коротко: «Вы здесь не просто так!», и подпись: «Лена и Саша», и положи сверху на банку — они тогда сразу поймут, что им с этой банкой варенья делать. И пошутите, и назовётесь. А если они вам ответят, то хоть знать будете, как зовут друг друга.

Не смог удержаться от такой шутки: интересно будет посмотреть на следующем цикле на эту парочку. Особенно когда записку прочтут. Кстати, если варенье у них в домике от цикла к циклу переходит, хотя и не должно, то в этом лагере вообще всё наперекосяк, получается.

Саша наскоро прощается и скрывается в домике писать послание. А Лена неожиданно вызывается меня проводить.

— Может, возьмёшь куртку всё-таки? Он всё равно каждый раз в новой куртке приезжает.

Всерьёз думаю над этим, тем более куртка частично и моя, но решаю не брать. Ночами в поездах прохладно, но не настолько, чтобы тащить с собой зимнюю куртку.

Какое-то время идём молча, а потом Лена начинает скупо и коротко рассказывать. Рассказывать о том, как она прячет этого двойника, как таскает ему еду, как она каждый раз уговаривает Мику поселиться с Женей, потому что иначе Мику обязательно всё разболтает, как она каждый раз записывается в патруль, чтобы уходить в лес, не возбуждая подозрений.

— И что, так необходимо было его в лесу прятать?

— Я не знаю, но ведь реально его могли убить.

— Хоть раз кого-нибудь здесь убили?

Кроме меня, естественно.

— Ты знаешь, я не помню такого. Но, говорят, был однажды случай, что пришёл один человек под видом пионера и убивал всех в лагере, а потом — в другом лагере, а потом — в третьем, пока в последнем лагере пионеры не собрались и его самого не убили. И вот с тех пор лагерь и охраняем. Легенда такая, а может, и правда. Нам об этом Ольга Дмитриевна на первой линейке всегда рассказывает.

Ах, Ленушка, знала бы ты правду…

— Ну, я тебе обещаю, что больше никто никого убивать не будет и прятать моего брата-близнеца тебе не придётся.

— Семён, а я ведь тебя хотела убить. На острове или в домике. Я думала, это ты его.

Как мило.

— Как мило. А ещё убей Алису с Ульяной — за то, что они в засаде сидят; кибернетиков — за то, что оружие делают; вожатую — за то, что всё это придумала; Сашу — за то, что мешает тебе с ним встречаться; Мику — чтобы не разболтала; и Женю — не знаю за что, хоть из ревности. И всех остальных — просто за компанию…

— Я делала так.

Оп-па. О, сколько нам открытий чудных…

— Когда успела?

— Не бойся, — Лена смеётся, грустно и несколько нервно. — В первую ночь, когда он приезжает, мне всегда снится такой сон. Всё слово в слово, как ты сказал, в последний вечер в лагере я так и делаю… А заканчивается всё плохо. Он пытается меня остановить, потом убегает от меня, потом я догоняю его, и потом убиваю. А потом я понимаю, что я наделала, собираюсь убить себя — и просыпаюсь.

— Лен, сдаётся мне, что ты — самая большая для них опасность, для всех обитателей лагеря.

— Я знаю, — Лена кивает несколько раз.

— Ты держись. Всё только от тебя и зависит.

— Я держусь пока.

— Мы сильно отличаемся?

— Да, сильно. Теперь вижу, что сильно. Ты тоже хороший, но он лучше, не обижайся.

— Я должен обижаться? — улыбаюсь. — Не впутывай меня в ваши отношения, я и так в них впутан оказался.

Давно уже стоим на крыльце спортзала, а я держусь за дверную ручку.

— Мы ещё пообщаемся?

— Да, конечно же. Почему-то с тобой у меня получается.

— Так сама же сказала, что я хороший.

— Сказала и повторю. Ну, до завтра.

— Пока.

Неожиданно Лена встаёт на цыпочки и неловко чмокает меня в щёку.

— Это тебе за то, что заставил меня выговориться.

И убегает.

Лежу в тренерской, смотрю в потолок и строю мысленную беседу:

— Доктор, я только что убила всех октябрят, пионеров и комсомольцев!

— Превосходно, желаете поговорить об этом?

«Психоаналитик хренов». С этой мыслью и засыпаю.

VII. Тамбурины судьбы

Предпоследний день смены начинается удивительно спокойно. Утром просыпаюсь в прекрасном состоянии духа: шесть утра, а сна ни в одном глазу. Хочется переводить старушек через дорогу, подсаживать выпавших птенцов обратно в гнёзда и помогать белочкам собирать запасы. Причём делать это всё непременно радостно и с доброй улыбкой. А старушки в ответ будут крестить меня в спину, птички — щебетать над головой, а белочки — провожать, прыгая по веткам. Даже ледяной душ настроение не портит, а только добавляет оптимизма. Вспоминаю, что у нас вроде как футбольный матч запланирован на сегодня. Остаются две проблемы: идти ли на линейку и чем занять вторую половину дня. Памятуя болезненное самолюбие вожатой, решаю согласовать с ней это мероприятие — пусть поставит где надо галочку и отчитается, не знаю уж, перед кем. Так что жди меня, линейка.

Но ещё

— Вот, возьми, — и застенчиво улыбается.

Всё-таки это не Славя. Похожа — да, и, наверное, со временем и характер будет похожий, но вот эта застенчивая улыбка — это её. У Слави такой не было, а я представил себе, как Саша через несколько циклов встречает такой улыбкой очередного запоздавшего пионера у ворот лагеря, и даже пожалел, что не я буду этим пионером. Даже ёрничать не хочется и спрашивать про варенье: «Что, мол, принесла то, что в банку не влезло?» Вообще или Саша изменилась за вчерашнюю вторую половину дня, или, может, моё отношение к ней. Ещё сутки назад не воспринимал её ну вовсе никак, а сейчас вот смотрю в эти глаза и вижу там маленькую — ну, не совсем маленькую, конечно, а так, примерно лет десяти, девочку. Очень славную девочку, по ошибке попавшую в семнадцатилетнее тело. Одна надежда — что разум тело догонит и всё выровняется. Тут кстати вспоминаю, что есть одно дело, с которым лучше Саши никто не справится.

— У тебя почерк хороший? Должен быть хороший.

— Почерк? Да, наверное, — и опять фирменная улыбка. Саша, не дразнись.

— Тогда у меня к тебе «малэнькое, но атвэтствэнное поручэнье»!

Где-то я их видел… Ага, вот они. В недрах шкафа нахожу стопку бланков почётных грамот. Отбираю по пять штук с золотой и серебряной каймой, достаю ручку, показываю на стол.

— Садись и пиши.

«Футбольная команда п/л „Совёнок“. За участие в финальной игре».

Надо же чем-то октябрят моих отметить, если вожатой наплевать. А ведь они старались, и на игре ещё постараются — я уверен. Корявый текст получился, но сочинять некогда было, вот всё в течение пяти минут придумалось.

— Спасибо огромное, Ляксандра, а то я бы понаписал. Дети бы обижались потом.

— Нет, на тебя обижаться не будут. Они тебя любят. Жаль, что когда я тут маленькая отдыхала, у нас такого тренера не было.

Это мы уже вышли из спортзала и движемся в сторону Генды.

— А ты здесь раньше отдыхала? В этом лагере?

— Ага, каждый год. И когда маленькая была, и сейчас.

Какие интересные сведения иногда на нас сваливаются. Дети всё-таки здесь растут. Надо будет ещё поспрашивать, если не забуду — если не забуду и если успею. Времени-то осталось всего ничего — завтра же отъезд.

— Меня папа Ляксандрой зовёт, когда настроение хорошее.

— Понятно. А братья и сёстры у тебя есть?

— Нет, я одна у родителей.

Да, это точно не Славя, но как похожа.

— А то я девочку встречал — ну копия твоя.

— Да, мне говорили, её Славяна зовут. Нет, это не моя сестра.

Логичным был бы следующий вопрос: «А где ты была, когда она здесь отдыхала?» Но не решился — вдруг услышу в ответ: «На центральном складе, стеллаж пять, место четырнадцать», или что-то подобное.

Против опасений, линейка никак не нарушает возникшей гармонии между мной и здешней вселенной и проходит гладко и бесконфликтно. Ольга Дмитриевна объявляет о завтрашнем отъезде, бубнит про образцовых пионеров, оглашает, очевидно, планы на день — каюсь, я опять пропустил этот момент; я оглашаю свои планы. ОД благосклонно кивает, что-то записывает в блокнотик и закрывает линейку. Про наше вчерашнее приключение — ни слова. То, что амазонки никуда этой ночью караулить никого не ходили, тоже не всплыло. Спросил у Ульяны перед завтраком, не хотелось ли им в старом лагере в засаде посидеть? На что получил ответ:

— Мы что, больные? Ну вообще-то была такая мысль, но мы её по-бо-ро-ли!

Кстати, приходит в голову, что здешний лагерь — первый, где я более-менее регулярно посещаю линейки и вообще, э-э-э-э… участвую в лагерной жизни. Дожили! Представляю себе, как я втянулся, мне понравилось, и я превращаюсь во вторую Ольгу Дмитриевну. Не сдержавшись, фыркаю; Ульяна принимает это на свой счёт.

— Что я смешного сказала?

— Нет, ничего, это я так, о своём. Ты тут ни при чём.

— А всё-таки?

— Хочешь всё знать? Ну, если хочешь — держи: я представил себя на месте вожатой. Это меня и рассмешило.

Ульяна серьёзно смотрит на меня.

— Не вижу ничего смешного, у тебя бы получилось. Уж точно не хуже, чем у Ольги!

Как меня «Совёнок»-то искалечил, оказывается. Сказал бы мне кто подобное в прошлых жизнях. Да и не сказал бы никто — никому и в голову бы не пришло. Второй сигнал, между прочим, за сегодняшнее утро: первый был от Ляксандры, а это — второй. Надо что-то менять.

— Это вряд ли. Я и пионером-то никогда не был, и так вдохновенно нести чушь на линейках тоже не умею.

Тут уже фыркает Ульяна:

— Не умеешь — научим!

Посмотреть на футбол собралось пол-лагеря. Видимо, здешний мир настолько беден развлечениями, что даже рядовой детский междусобойчик, если назвать его красиво «Отчётная игра детской футбольной секции», собирает трибуны. Вспомнил же, кстати, и похожую историю с концертом в «родном» своём лагере. Это вам не мифический кошкоробот. Когда увидел полную трибуну народу, стало как-то неудобно и за то, что у нас всего по пять человек в каждой команде, и за то, что провёл-то всего две ленивых тренировки. Ну чему, спрашивается, бывший неудачливый игрок юношеской команды может научить за две тренировки? Но игра прошла на ура: видимо, создатели здешнего мира знали о футболе только то, что он существует. Недостаток техники и сыгранности октябрята заменяли азартом, азартом заражали и публику. На вручении грамот вылезла Ольга и опять несла что-то про «образцовых пионеров». А я стоял, скучал и думал: «Покажите мне этих образцовых пионеров». А ещё зародилась мысль-шутка: «А не разбудить ли в Ольге Дмитриевне человека?» Проблема одна: я не знаю, с какой стороны за вожатую взяться (гусары, молчать!), но будет так доставать — обязательно разбужу.

А ближе к обеду накатила хандра. Не хотелось никого ни видеть, ни слышать.

Есть тут в лесу место, непроходимо заросшее кустарником и дикой смородиной. Кустарник растёт столь плотно, что между стволами приходится протискиваться — если, конечно, ты вырос чуть крупнее Ульянки. Так вот, если всё же протиснуться между стволами, то можно выйти на небольшую, где-то с половину волейбольной площадки, поляну. Я её случайно открыл в один из ранних своих разведочных выходов, и не похоже, чтобы кто-то, кроме меня, про эту поляну знал. Вот туда я и направился.

На поляне завалился в траву и, заложив руки за голову, уставился на облака. К чёрту всю эту компанию: одержимую вожатую, амазонок, Лену

Вот лагерь, в который приехал Семён…

Да уж, лагерь. Пионерский лагерь «Совёнок», он же объект «Убежище» образца 1987 года. Это он, получается, на семь лет младше меня, только я вырос, а он застрял в том лете. Он в этом лете, в этом лете навсегда… М-да. Кстати, с сезонами здесь полный бардак. Сирень цветёт, одновременно же и земляника созрела — дотянулся до куста дикой смородины, сорвал одну ягоду: бр-р-р-р… Ну и кислятина, хотя тоже созрела. Полный лес грибов опять же и всякой мелкой непуганой живности. Из крупных птиц мы имеем сову — одна штука, а самое крупное животное — это барсук, тоже одна штука. А пшеница в полях вокруг лагеря ещё зелёная, и только-только колоски показались. Что ещё странного? Каждую ночь полнолуние, да.

А это пшеница,

Которой много в полях колосится

Вокруг лагеря,

В который приехал Семён…

Квазизамкнутая система пространственных вакуолей. Ёжику же всё понятно! А живут в этой системе квазиживые квазипионеры и их квазивожатая. Пять тысяч Семёнов, пять тысяч Алис, пять тысяч Ольг Дмитриевн — в общем, всех по пять тысяч. Ну, в семье не без урода, поэтому отклонения встречаются. Вот, одно из них сейчас лежит, облака разглядывает — поправка: квазиоблака.

А это девица

С косой цвета спелой пшеницы,

Которой много в полях колосится…

Не так-то всё просто с обитателями. Ну, допустим, есть пять тысяч Славь со сроком жизни в две недели. Ну, можно взять одну, поковыряться в настройках и сделать из Слави Славяну с неопределённым жизненным циклом. Некрасиво, конечно, так говорить, и не дай бог такое ковыряние в своих настройках пережить, но получилось удачно. Это даже если отвлечься от моего отношения к Славяне. Сомневаюсь я, что с живым человеком такое получится. Но вот откуда возникла Ляксандра — я не понимаю. Как будто однажды из этого лагеря выдернули Славю, и системе пришлось срочно создавать замену.

А это вожатая,

Не пьяная и не помятая,

К которой Семёна приводит девица

С косой цвета спелой пшеницы…

«Вожатая» рифмуется ещё и с «бесноватая», но я всё же не рискнул. Интересно, есть ли у Ольги Дмитриевны реальный прототип, или это продукт исключительно программный? Тут оба варианта равновероятны, ничего не могу сказать.

А это Ульянка,

Малолетняя хулиганка,

Которую часто ругает вожатая,

Ни разу не пьяная и не помятая…

Как получится с Ульянкой и Алисой? Вот тоже вопрос. А ещё, если я уеду со всеми на автобусе, вернусь ли я в этот же лагерь? Славяна-то уехала и не вернулась. Это вопрос номер два. Рискнуть и поставить эксперимент: остаться в лагере в день отъезда? Что там Пионер говорил — кажется, что просто засыпал, а просыпался в автобусе? То есть пока не заснул, то ничего и не происходит — так выходит? Вот ещё мысль: если я засыпаю, причём явно не добровольно засыпаю, значит, все чёрные дела здесь происходят, пока мы спим. Значит, я такая же часть всей системы, как и все остальные, только с чуть большей автономией. Значит, чтобы не уснуть, придётся выпить весь запас кофе у бабы Глаши? Баба Глаша мне не простит. Любопытно, как сочетается в одном человеке повариха из пионерлагеря и человек из научной среды? Но ведь сочетается же.

— Сбежал ото всех? А ведь тебя по всему лагерю уже ищут!

Помяни чёрта — он и придёт.

— Официально ищут, или только отдельные личности?

— Ну, в эти детали я не собираюсь за тебя вникать. Твой лагерь — сам и разбирайся.

Поворачиваю голову, отводя взгляд от облаков.

— Давно не появлялся. Ты, конечно, нематериальная проекция, но не возвышайся надо мною башней. Сядь, посиди.

Пионер обходит меня и пристраивается рядом, усевшись на траву. Однако для нематериальной проекции он траву эту ощутимо приминает. Нехотя спрашиваю:

— Всё царствуешь? Ты там хоть короновался уже? Или, может, божеством себя объявил — земным воплощением Великого Генды?

— А ты всё бегаешь? Понимаешь же, чтотакотсюда нет выхода.

— Всё лучше, чем твой метод. Зачем пришёл?

— Вот забеспокоился, как ты там? А тебя на старом месте нет! Пришлось попотеть, пока нашёл.

— И кто там вместо меня на старом месте? А у меня, как видишь, всё без изменений.

— Не скажи, ты вот лично между лагерями путешествовать теперь можешь.

— Так и ты можешь. Разница в том, что меня лично перебрасывает куда-то без моего ведома, а ты попадаешь в виде проекции, но зато по своему выбору.

— С поварихой здешней общался.

— Ты тоже общался, и на тебя она до сих пор обижается — понял, говорит, её не так и теперь дел наворотил.

— Ну, знаешь, после того, что тут устроил этот кружок физиков, мои лагеря — это просто детская игра в куклы.

— В куклы, да. Ну, ничего другого я от тебя и не жду.

Кого, интересно, принцессой нарядил?..

— Кого-то принцессой назначил и в домик посадил, кому-то руки и ноги оторвал.

— Слушай, оставь своё морализаторство при себе. Знаешь же, что это бесполезный спор.

Лица Пионера я, как обычно, не вижу. Это даже не тень, а просто взгляд на нём не задерживается — вот такая магия. А ещё я и ударить сейчас его по этому лицу не могу: к сожалению, нематериальные проекции — они такие. И всё-таки — что ему надо?

— И всё-таки — ты же не просто так меня искал?

— Я пришёл напомнить о своём предложении.

— Присоединиться к тебе? Видел я этих присоединившихся. Уж лучше безмозглым аборигеном-репликантом быть.

— Ну зачем так грубо? Им не так плохо живётся, как ты думаешь, а во-вторых, если не хочешь, давай просто договоримся, хоть на словах. Меня устроит.

— О чём нам договариваться? Не воевать между лагерями? Так это глупо, как ты это себе представляешь? А о чём ещё? Информацией делиться? Так делимся же, а всю информацию всё равно никогда друг другу не отдаём.

— Да ты пойми, что таких, как мы, здесь единицы. Которые что-то знают, понимают, осознают себя и хотят действовать! Мы

— Зачем вместе? Знаешь, — говорю, — я пока сам по себе похожу. А то пять тысяч пионеров как вырвутся на свободу. Все разом и в одном городе.

— Ну, смотри, я ведь не в последний раз к тебе прихожу. Времени у нас — вагон и маленькая тележка.

Молчим, глядя на облака.

— Ладно, мне пора. А вот тебе от меня подарок: в мозгу у каждого из твоих «репликантов» есть личность кого-то из создателей лагеря. Это мне твоя повариха рассказала, они таким образом личного бессмертия достичь пытались.

— Пока. А вот тебе уже от меня подарок: отсюда действительно нет выхода. По крайней мере, тот наш коллега — он сидит с наполовину стёртой памятью в специально созданном для него макете города, хотя и свято верит, что вырвался в реальный мир.

— Пока. В любом случае приятно было с живым человеком поговорить.

Поворачиваю голову: Пионера уже нету, нет и на траве никаких следов от него. Вот умеют же люди оказываться там, где им нужно. А что там сейчас в моём родном лагере — он так и не сказал.

Слышу, кто-то зовёт меня. Ульяна?

— Вот ты где! Тебя вожатая по всему лагерю обыскалась и уже собралась в милицию звонить!

Хотел бы я увидеть здешнюю милицию хоть раз.

— А с чего она меня обыскалась-то?

— Ну как же: обед пропустил, ужин пропустил, лодки одной нет. Она решила, что ты сбежал! Ну или утонул. Хорошо, я лодки пересчитала: все на месте, на одной только Лена на Ближний уплыла.

Вот как мой побег на лодке обернулся. Он теперь, похоже, зашит в коллективную память системы.

— Интересно, как думаешь, что бы она стала делать, если бы я действительно сбежал? Стоп! Я что, ужин пропустил? Ведь всего-то на полчаса прилёг.

— Пропустил. А там котлеты давали… А у тебя тут хорошо. Почему я про это место раньше не знала?

«А в тюрьме сейчас ужин. Макароны дают…» — киноклассика вспомнилась.

— Гм. Наверное, потому что это моё место.

— И что, мне совсем-совсем нельзя сюда приходить?

— А если я скажу «нет», как я это проконтролирую? И что я тебе сделаю? Главное, не пакости здесь: битое стекло, окурки, консервные банки, кострища, пр… прочее. Ну ты поняла. Ладно, пошли, действительно скоро уже темнеть начнёт.

Пробираемся через кустарник, а когда под ногами появляется тропинка, Ульянка поворачивается ко мне и говорит:

— Гад ты, Семён. Мог бы и предупредить, чтоб не теряли.

— Ульяна, знаешь такое волшебное слово — «проспал»?

На опушке, в самом начале тропинки, нас встречает Алиса, и не похоже, чтобы она собиралась пропускать меня в лагерь. Вид у неё такой, как будто хочет закатить мне оплеуху, но сдерживается.

— Сволочь ты! Ладно вожатая, но хоть кому из нас мог бы сказать, что с тобой всё в порядке!

Они с Ульянкой сговорились, что ли? Я ведь не давал и повода, и обещаний. Интересно, как я мог сказать, если меня не было в лагере? Однако монолог продолжается:

— Собрался удирать — беги, но предупреди хоть кого-нибудь!

Значит, в моё утопление не верят, а вот побег считают реальностью. Я же вроде не рассказывал, как из лагерей бегал. Или рассказал, не помню. Нет, не рассказывал никому, кроме Славяны. Точно коллективная память.

Пока всё это происходит, я на всякий случай перехватываю ладонь Алисы и слегка её сжимаю.

— А почему ты решила, что я сбежал? Я уйду отсюда, когда буду готов и сочту нужным, но постараюсь, чтобы вы об этом узнали. До бункера бы ушёл по-английски, а сейчас — уже нет. И вообще…

А что «вообще» — я придумать не могу. Пауза затягивается, и я только машу рукой.

— Ладно, я к себе. Если хотите продолжить ругаться, пойдёмте со мной.

Обхожу Алису и не торопясь иду в сторону спортзала. Чем-то эта сцена напомнила мне мой первый день здесь. Алиса возмущённо фыркает и направляется следом.

— Имей в виду: ужин давно закончился, колбасу ты позавчера сожрал, так что кормить мы тебя не будем.

— Ничего, консервами перекушу. Две банки и пакет сухарей у меня ещё остались.

Пока идём к площади, стремительно темнеет.

— Подожди, — поостыв, Алиса меняет гнев на милость, — пошли уж в столовую.

В столовой Алиса приносит из буфета несколько булок и пару пакетов кефира. Ульянка, откуда-то с кухни, — котлету на тарелке. Сидим, пьём кефир, я жую бутерброд из сладкой булки и холодной котлеты — просто царский ужин. Алиса читает мне нотацию: что-то о моей ответственности, кажется, и о их беспокойстве. Позавчера я на неё орал, сегодня она мне нотацию читает — гармония. А ведь волновались за меня они совершенно искренне. Жаль, что волновались, но приятно, что искренне, но жаль, что волновались, и далее мысль по кругу.

— Мне жаль, что я заставил вас волноваться, но вины я за собой не чувствую.

— Да всё, проехали, но ты всё равно гад.

Потом возникает пауза…

— Знаете что, девчонки: завтра же отъезд, и я, наверное, с вами не поеду; коль уж вожатая решила, что я сбежал, я и ей на глаза показываться не буду, так что считайте это нашим прощальным ужином.

В столовой свет только от уличных фонарей, но я вижу, что лица у девчонок вытягиваются совершенно одинаково.

— Мы что, больше никогда не увидимся?

— Если бы это от меня зависело. Я попробую вас встретить здесь, хотя меня обычно выкидывает на неделю позже, чем вас. Так что постарайтесь случайно не застрелить меня.

— Ну вот опять ты…

— Шучу я, не обижайтесь. Всё будет нормально.

Девки мои, я почти серьёзно об этом. Я хочу, чтобы вы сохранили полную память и действовали по собственной воле — вот как сейчас, а не так, как вам навязывает программа.

— Семён, а можно серьёзный вопрос?

— ?..

— Как ты к нам относишься?

— Сестрёнки мои — понятно?

Я на самом деле даже к вожатой так отношусь — она в той же ловушке, что и все мы.

— А подробнее?

— Что подробнее? Про искусственных людей читали в «Справочнике»? Вот, все мы из одной колбы выбрались. Только воспоминания чужие о прошлой жизни, которые мы считаем своими. И свои, о жизни в «Совёнке», у одних — полные и настоящие, а у других — порезанные, подчищенные и заново записанные. Мне просто повезло чуть больше, чем вам.

— А как у тебя всё началось?

— Со случайной записки к самому себе: «Ты здесь не просто так!» Я тогда

— А лет тебе сколько?

— Двадцать семь. Я года на два постарше Ольги Дмитриевны — это если верить чужим воспоминаниям. Ну и вас — лет на десять-двенадцать соответственно.

— Семён, а можно ещё один вопрос? — это Ульянка.

— Ну задавай, — вздыхаю, — раз уж у нас начался вечер вопросов и ответов.

— Только он секретный. Алиса, выйди, пожалуйста.

Алиса только качает головой и выходит. Через открытую дверь из кухни доносится:

— Ульянка, у тебя время, пока я стаканы помою.

Ульянка серьёзно смотрит на меня, а потом тихо спрашивает:

— Семён?

— Что?

Очень долгая пауза, а потом Ульянка слегка краснеет и отводит глаза.

— Нет, ничего, я так.

Ульяна пододвигает стул и садится рядом со мной, прижавшись к моему боку.

— Девушка, не слишком ли часто ты так стала сидеть?

— Нет, не слишком.

В этот момент входит Алиса, окидывает нас взглядом и, встав в позу «руки в боки», передразнивает вожатую:

— Вы же пионеры! Семён, Ульяна! Как вы себя ведёте? Ульяна, ты же ещё маленькая, а у тебя, Семён, девушка есть, и вообще ты Ульяны в два раза старше!

— Иди сюда, сестрёнка, у меня ещё второе плечо не занято.

Алиса ещё раз меряет нас взглядом, принимает нормальный вид и садится рядом, тоже прижимаясь ко мне, а я обнимаю их обеих и чувствую, как они расслабляются. Забавно, но кроме ощущения теплоты и заботы о девках во мне сейчас нет ничего. Сказал бы мне кто об этом ещё три дня назад.

— Алис, а почему ты решила, что я маленькая? Семён вон на десять лет старше, чем кажется. Может, и мне уже скоро двадцать четыре?

— Так и веди себя на двадцать четыре, а не воруй чужие котлеты и не пугай Лену кузнечиками.

Аргумент убойный, и Ульяна временно замолкает.

А вечер личных вопросов продолжается, девки хотят всё знать:

— Семён, а расскажи ещё, как ты жил в «Совёнке»?

— Плохо жил. Как будто меня окружали роботы из дурной фантастики. Всегда одни и те же слова, одни и те же поступки; я всегда знал, что будет завтра, послезавтра, через три дня… Помнишь, Ульяна, нас в библиотеку отправили? Вот тогда я как раз воспользовался своим опытом… Мне нужно было ночью в библиотеку попасть, и я тогда сел с тобой в столовой за один столик, а дальше всё пошло по сценарию: ты облила меня супом, вожатая оставила нас убираться, а потом отправила в библиотеку, и ни от тебя, ни от неё ничего уже не зависело. Я злой был на тебя тогда, но всё равно неприятно было, не люблю я этого. Ещё раз прости меня.

— Гад ты, Семён, — беззлобно произносит Ульянка и тычет меня пальцем в бок.

— Я знаю, третий раз за сегодня слышу про гада. И такое в каждом цикле… Развлекался тем, что задавал вам неудобные вопросы и смотрел, как вы выкрутитесь. А если с кем подружишься, тот как-то постепенно очеловечивается и в последние день-два раскрывается. А на следующий цикл ждёшь этого человека, а для него всё по новой началось, с нуля, готов болванчик — знаешь, как мне было плохо от этого? А если кого из вас оттолкнуть на пятый день, то с вами тогда трагедия и беда происходит. Вы же не роботы всё-таки, вы же тоже чувствуете, свободы вас лишили, но эмоции и чувства оставили. Так и держался на дистанции от вас. Не знаю, из жалости к вам или из жалости к самому себе.

Алиса чуть сильнее прижимается ко мне.

— Плохо же тебе было…

— Семён, я тебе обещаю, что мы в болванчиков обратно не превратимся! — это уже Ульянка. — А дальше что, рассказывай.

— Дальше совсем тоска заела, решил сбежать из лагеря. Долго готовился и сбежал, вот с тех пор бегаю от лагеря к лагерю. А ещё хочу, чтобы тут было побольше людей и поменьше роботов. Ладно, засиделись мы, давайте по койкам уже. Завтра меня не дёргайте тогда, а я буду в засаде отсиживаться.

— Мы только поесть тебе принесём!

— Ульян, вот исключительно на твои способности по добыванию еды и надеюсь.

Когда подходил к спортзалу, услышал звуки со стороны бадминтонной площадки. Всё верно: сегодня в это время там должна быть Лена. Не хотел идти, а ноги сами понесли, да и попрощаться надо. Пришёл, сел поодаль, смотрю. В голубоватом свете фонаря видно, как взлетает воланчик. Играть Лена так и не научилась.

Вот девушка с романтической книжкой,

Которая прячет ножик под мышкой,

Которую часто пугает Ульянка,

Которая малолетняя хулиганка.

— Привет. А я не верила, что ты сбежал.

Лена меня заметила, подошла, присела рядом. Сегодня на ней весёлая и приветливая личина. Ох, Лена, не завидую я своему двойнику, разбираться в тебе ему предстоит долго и упорно — не знаю, справится ли за двадцать лет. Хотя в любом образе ты, конечно, исключительно мила. Гм, почти в любом.

— Привет, а почему одна ракеткой машешь? Саша спит уже?

— Ну да, она знаешь какая всё-таки правильная. Если в десять отбой, значит, в половину одиннадцатого она уже под одеялом.

— Слушай, если у тебя есть настроение, расскажи, пожалуйста: как там у тебя с моим сиамским близнецом всё заканчивается?

Лена грустнеет.

— Это важно?

— Ты знаешь, я думаю, да. Я знаю, ты врать не будешь, но и фактами, пожалуйста, как ты умеешь, не манипулируй. Если не хочешь, то лучше не отвечай вовсе.

— Ну почему, если важно, то я отвечу. Обычно я говорю вожатой, что у меня тут дела и я уеду на рейсовом автобусе. Когда все уезжают, я привожу его в лагерь, мы остаёмся вместе до вечера, а вечером уезжаем на четыреста десятом.

Ну, слава богу, как я и думал. А то я боялся, что сон Лены, о котором она рассказала, — не просто сон.

— Понятно. А автобус во сколько?

— А вот как раз сейчас, в половину одиннадцатого где-то.

— Ну, завтра тебе можно будет вместе со всеми уехать. В чём-то, правда, и по моей вине.

— Ты же пообещал, что он вернётся?

— Лен, я сказал, что есть очень большая вероятность. И я считаю, что да, вернётся. Потерпи, пожалуйста, только моё общество ещё одну смену, и всё.

— Твоё общество — это не так плохо, твоё общество я согласна потерпеть.

— Вот и славно. А можно я ещё вопрос

Полчаса назад меня амазонки терроризировали, а теперь я пытаю Лену.

— Задавай.

— Вот вы садитесь в автобус, по дороге засыпаете, а когда ты просыпаешься, его уже нет. Так?

— Так. Просыпаюсь — его уже нет.

— А когда возвращаешься сюда и встречаешься с ним, он что-нибудь помнит?

— Нет, мне всё приходится начинать заново. Остальные тоже мало что помнят, в основном только как зовут друг друга да где что находится. Да и я почти так же.

— Спасибо, Лен. Больше тебя вопросами мучить не буду — я знаю, ты не любишь откровенничать. Я вообще-то попрощаться подошёл. Если уж вожатая считает, что я сбежал, то не буду её расстраивать.

— На 410-м уедешь? Хочешь, вместе уедем?

Преувеличенно активно машу руками.

— Ни-ни-ни-ни-ни… А то мой индийский брат-близнец ревновать будет. Я, пожалуй, пешком. До трассы доберусь, а там — на попутке. Ладно, до свиданья. Ещё встретимся.

— Конечно.

Позже, когда уже лежал под одеялом, думал: получается, как я и предполагал, Лена сейчас где-то в той же стадии, что и я несколько десятков циклов назад, и ей какого-то толчка не хватает, чтобы начать осознавать себя, а я, значит, её разговорами к этому подталкиваю, разговорами и запиской этой дурацкой. Ну и ладно, ну и хорошо. А потом вспомнил Толика: как он мне одобрительно подмигнул, когда застал меня за рисованием плана лагеря. Да, тут есть над чем подумать.

И, уже засыпая, пожалел о том, что не простился с моими октябрятами и с Александрой. Больше, пожалуй, мне никто в лагере и не дорог.

VIII. Штрих-пунктир

Снится какой-то кошмар, переходящий в комедию. Снится, что гоняюсь за Леной по шахте, а в руках у меня букет сирени. Наконец мне удаётся загнать Лену в тупик, она поворачивается ко мне лицом, узнаёт меня, радостно улыбается и протягивает ко мне обе руки, а с её пальцев капает кровь. Я в страхе от увиденного роняю букет на землю, букет неожиданно брякает, я опускаю глаза и вижу, что вместо букета под ногами лежит окровавленный нож. Смотрю на Лену, а это уже не Лена, а Саша — она жалобно смотрит на меня и, как и Лена, протягивает ко мне руки и говорит: «Я сварила варенье, попробуй, оно очень вкусное!» Я беру её руки в свои, подношу к своему лицу и лижу окровавленные пальцы. Пальцы её действительно оказываются испачканы не кровью, а земляничным вареньем. Я, продолжая держать её руки в своих, перевожу взгляд с её пальцев на лицо, и под моим взглядом Саша медленно превращается в Славю, а та — в Славяну. Внешне ничего не меняется, только у Славяны исчезают косы, сменяясь короткой стрижкой, но это мелочи, и то, что передо мной именно Славяна, я не сомневаюсь. Тогда я говорю: «Ты была разбита на кусочки, а сейчас ты стала целой!» — и во сне мне кажется, что это такая великая мудрость, что мне положены все Нобелевские премии по всем дисциплинам и за все годы разом. Тут кто-то дёргает меня сзади за одежду, я оборачиваюсь, а там стоят Ульяна с Алисой, выражения лиц у них недовольно-обиженные, у Ульяны сверкают глаза, а Алиса, наоборот, вот-вот расплачется. А дальше за ними слышен топот двух десятков детских ног, и я знаю, что это сюда бегут мои октябрята, а за ними непременно появятся и вожатая, и весь остальной старший отряд, и баба Глаша, и Виола с Толиком, хоть они и не из этого лагеря, и вся толпа моих двойников — от безымянных до Семёна включительно, — и та неизвестная мне девочка из бункера, которая снилась мне в прошлый раз.

Как они все в этом тупике будут помещаться?! Мне становится смешно, и я просыпаюсь.

Просыпаюсь, и первое, что вижу, — лицо Ульяны. Ульяна сидит передо мной на корточках и готовится пощекотать мне в носу травинкой.

— Гав!

Рыжуха в ответ хохочет.

— Не успела, но так тоже хорошо. Вставай, я тебе завтрак принесла, а постель забираю. Сдать её надо, смена-то закончилась.

Я что, не заперся, когда спать ложился? Безобразие.

— И ключи от спортзала.

А где же я отсиживаться буду тогда? Договариваемся, что Алиса пожарный выход откроет, а главный закроет снаружи.

Ульяна, улыбаясь, смотрит на меня, а потом на мгновение грустнеет.

— Жалко, что сегодня расстаёмся.

— Ну, надеюсь, ненадолго.

А на сколько — самому интересно. Никто мне этого не скажет, никто никогда не пробовал. Баба Глаша разве. Спросить? Нет, не пойду.

Ульянка уходит, я проверяю в рюкзаке портьеру-парус: вот она, на месте, — сколько она уже со мной пропутешествовала… Будет чем укрыться вместо одеяла. Посылаю мысленную благодарность и извинения Мику из родного лагеря. Заваливаюсь на маты и пытаюсь отоспаться перед сегодняшней ночью, но и сон не идёт, и посетителей наплыв.

Ещё раз забегает Ульяна — просто так, поболтать.

Приходит Лена, добрая душа, приносит печенье — где она его берёт? Лена в унылом настроении, поэтому поболтать не получилось. Посидела в тренерской, попрощалась, парой слов со мной перебросилась и ушла. Попросил её прислать Сашу — пообещала.

Приходит Саша. Попрощались, пожелал ей всего самого хорошего. Потом сделал страшные глаза и потребовал клятву о сохранении тайны. Саша прыскает в кулак, но честное пионерское слово о том, что меня не выдаст, даёт.

— У тебя с моими футболистами отношения хорошие?

— Ну да, хорошие.

— Отправь их ко мне, пожалуйста, тоже попрощаться. Только скажи — пусть не болтают на каждом углу, что я тут.

Приходят футболисты, тоже обещают моего убежища не выдавать. Обещаю им, что приду проводить их к автобусу; если они меня в кустах увидят, то пусть не бегут и не орут. Потому что «строгий секрет и государственная тайна!».

Интересно, Ольга уже знает, что я здесь и никуда не сбежал?

Так за игрой в конспирацию время и пролетает. В обед приходит Алиса, приносит поесть и термос с чаем, смотрит на сиротливо лежащие в углу маты, прикрытые бывшим парусом, и качает головой.

— Я почему-то не удивлена. Запасной ключ от нашего домика — под крыльцом; когда мы уедем — располагайся. Чайник и полпачки чая мы оставили, буханку хлеба я тоже занесу, а больше ничего нет. Немного продуктов в столовой осталось, но она будет заперта, придётся тебе замок взламывать.

Молчим несколько минут.

— Счастливо остаться, и удачи тебе, если не встретимся. Ты к автобусу придёшь?

— Приду, конечно. Вам удачи. Смотри, если опять память потеряете — очень сильно меня обидите; значит,

— Не бойся, не потеряем.

Потом неожиданно подходит ко мне и крепко обнимает.

— Пока, братишка. Спасибо тебе. И… даже если опять вернёмся куклами, ты всё сделал не зря, слышишь!

Честное слово, я даже прослезился. Если этими объятиями и словами всё и закончится и действительно вернутся куклами, я останусь здесь ещё на один цикл, а если нужно — на два, на двадцать два. Пока не сделаю из манекенов людей. Или пока не рухнет здешнее небо на здешнюю землю.

— Пока. Я подальше от ворот отойду — когда мимо поедете, вам рукой махну. Предупреди там — сама знаешь, кого надо предупредить.

Наконец поток визитёров иссяк, затихает и всякое движение снаружи. Оно и понятно: пионеры расползлись по домикам и либо собирают чемоданы, либо уже упаковались и ждут автобуса. А мне делать нечего, в первый раз я никуда не бегу и не еду. Чувства, которые я испытываю, — это некая смесь острой тревоги и беспокойства. Читать не могу; попытался занять себя делом, постирать свои вещи — так слишком мало у меня вещей, быстро они кончаются. Наконец стрелка подбирается к половине пятого. По привычке пытаюсь выйти в парадную дверь, а она не открывается; потом вспоминаю, выхожу через пожарную, подпираю её камнем, чтобы не хлопала от сквозняка, и бочком-бочком по кустам иду к проходу в старый лагерь. Сигнализация в проходе убрана, провода сняты; я некстати вспоминаю, что где-то здесь лежит брошенный Алисой арбалет, и где-то здесь же она меня и подстрелила. Наконец выбираюсь вдоль забора к остановке, как раз вовремя: Ольга уже закончила прощальную речь, махнула панамкой и, вытирая глаза платком, стоит у гипсового пионера.

Прохожу чуть подальше от ворот и, когда автобус разворачивается, выхожу на полшага из кустов. Я машу рукой, мне машут в ответ, у амазонок тоже глаза на мокром месте.

Ну всё. Вот я и остался один. Ольга, доктор, баба Глаша и обе её помощницы — не в счёт. Интересно только: они здесь останутся или вечером на 410-м уедут?

Захожу в лагерь через главные ворота. Лагерь кажется совершенно пустым, даже ещё более пустым, чем тот, где я встретил Славяну. То, что здесь ещё осталась часть обитателей, роли не играет. А мне всё кажется, что никто никуда не уехал, что вот-вот из-за угла выбежит кто-то из знакомых. Прохожу клуб: куда сейчас — направо, налево? Налево — это в музыкальный кружок; так я с Мику и не пообщался в этот раз. Жаль, наверное, сейчас я бы даже болтовню её бесконечную вытерпел. Сворачиваю направо, к амазонкам. Флаг пиратский на двери Ульяна то ли забыла, то ли нарочно оставила. Некоторое время шарю рукой под крыльцом, наконец нахожу ключ, отпираю и захожу вовнутрь. Кровати, матрасы, одеяла, подушки; на одной из кроватей — сложенный комплект белья. Лезу в тумбочку: в тумбочке — обещанные чайник, полпачки чая, буханка хлеба и полпалки колбасы, завёрнутой в газету. Мысленно благодарю своих девок. На столе записка от Ульяны: половина текста перечёркнута, половина тщательно вымарана, а та, что читается, — обещание обязательно вернуться, и вместо подписи — сделанные красным стержнем две дурашливые рожицы, хорошо узнаваемые.

Оставляю записку на столе — сюда-то я ещё вернусь, потом передумываю и прячу её в нагрудный карман: так она меня греет. Запираю домик и иду в спортзал за вещами. По дороге — торопиться-то некуда — сворачиваю на лодочную станцию. Лодки все на берегу, загорают кверху килями; вёсла — под замком в сарае. Выхожу на пристань, вспоминаю, как давным-давно, множество жизней назад, танцевал на ней с Леной, — даже вспомнил мелодию и повальсировал чуть-чуть сам с собой. Тут же вспомнил и Алису, как она сидела утром на пристани, свесив ноги в воду. Интересно, водка у кибернетиков или в медпункте? Не то чтобы есть потребность, но вдруг понадобится — в медицинских, конечно же, целях, — для самолечения. Пока ностальгировал, уже и стемнело, и зажглись фонари. Вышел на площадь, сел на Ленину лавочку, потом глянул на Генду и подошёл к нему. Решётка входа в катакомбы оказалась, как я её и оставил, просто надета на крепёжные болты; тут же, в траве, валялась и фомка — удивительно, как она здесь пролежала всё это время. Хотя, конечно, Алиса в роли помощницы вожатой — это вам не Славя, так следить за порядком и каждые два часа подметать площадь не будет. Вспоминаю, что так и не отдал хозяевам ни фонарь, ни верёвку из спасательного комплекта — всё так и стоит у меня в тренерской в отдельном рюкзаке, и это хорошо. Тут прогудел с остановки автобус. Это что — это уже половина одиннадцатого? Вот я потерялся во времени!

Мимо меня проходит быстрым шагом докторша, пробегают, над чем-то смеясь, обе помощницы поварихи. И всё. Через какое-то время слышно, как заводится и уезжает автобус, а я решаю остаться на площади. Заснуть здесь будет труднее, чем в домике или в тренерской, а мне, как я предполагаю, главное — сейчас не заснуть. Представления не имею, где находятся баба Глаша с вожатой, но вряд ли они сейчас кинутся обыскивать лагерь. Собираюсь идти в домик, заварить чаю покрепче, чтобы не заснуть, и тут начинается светопреставление.

Без ожидаемого грома, а с каким-то шипящим треском где-то на противоположном конце площади в землю бьёт молния. Тут же гаснут фонари, гаснут луна и звёзды, а молнии начинают бить одна за одной. Грома по-прежнему нет, только треск и шипение. Фиолетово-лиловые вспышки, запах озона и ни капли дождя. Вспышка! Глаза выхватывают картинку, и опять чернота вокруг, чернота и зайчики в глазах. А до следующей вспышки я успеваю осознать только что увиденную картинку.

Вспышка! Мы с Леной идём танцевать на пристань.

Вспышка! Мой двойник — стоп, я его знаю: это Палач, — ползёт на руках по асфальту, оставляя кровавый след. Ноги его бесполезно волочатся ненужными придатками, а над ним возвышается Славя и готовится воткнуть в его спину обломок черенка от метлы.

Вспышка! Лена сидит на своей любимой лавочке и читает «Унесённые ветром».

Вспышка! Пионеры во главе с вожатой строем идут через площадь.

Вспышка! Лена приводит моего здешнего двойника из леса.

Вспышка! С рюкзаком за плечами я, оглядываясь, иду в сторону лодочной станции.

Вспышка! Палач тащит Славю за ноги в сторону душевой. Голова у Слави вывернута совершенно неестественным образом.

Вспышка! Славя выходит встречать автобус.

Вспышка! Моя (?) квартира, кухня. Семён и девочки сидят вокруг стола.

Вспышка!

Вспышка! Алиса с Семёном играют дуэтом на гитарах.

Вспышка! Алиса сидит, свесив ноги со сцены. Рот её раскрыт, как будто она что-то кричит.

Вспышка! Я в лодке, отталкиваюсь веслом от пристани.

Вспышка! Лена выходит от кибернетиков и встречает здешнего моего двойника.

Вспышка! Ульяна убегает от Алисы.

Вспышка! Лена с Семёном на лавочке смотрят на звёзды.

Вспышка! Пионер в окружении двойников стоит на площади.

Вспышка! Алиса висит на дереве.

Вспышка! Лена отправляет Алису в нокаут.

Вспышка! Славя с красно-чёрной повязкой на рукаве.

Вспышка! Алиса кого-то выцеливает из арбалета. У меня чешется спина.

Вспышка! Семён и Мику идут, взявшись за руки.

Вспышка! Весь лагерь засыпан снегом. Перед памятником стоят Ульяна и Славя в зимней одежде и о чём-то разговаривают.

Вспышка! Лена бежит через площадь с ножом в руке.

Вспышка! Не моя квартира. Лена, повзрослевшая лет на пятнадцать, сидит в кресле и читает какую-то распечатку.

Вспышка! Алиса поджигает фитиль под памятником.

Вспышка! Ульяна ловит кузнечика.

Вспышка! Двойник с топором в руке гонится за Ульяной.

Вспышка! Мимо меня пробегает ещё какой-то двойник. Почему-то в камуфляжном комбинезоне.

Вспышка! Толпа пионеров гонит ещё одного моего двойника в сторону ворот.

Вспышка! Пионер стоит перед Семёном, сидящим на лавочке.

Вспышка! Лагеря нет. И леса нет. И реки нет. Вокруг — только степь, и груда чёрных камней в центре этого мира.

Вспышка! Пионеры на линейке.

Вспышка! Славя подметает площадь.

Вспышка! Опять пионеры идут строем, только пионеры почему-то в полувоенной форме.

Вспышка! Лена на крыльце клуба — первая встреча с Семёном.

Вспышка! Обгоревшая Славяна выползает из душевой.

Вспышка! Славяна плачет, прижимаясь к моей груди.

Вспышка! Домики с выбитыми стёклами, ржавые створки ворот, лежащие на земле, облезлый забор.

Мой мозг перегружается, и я перестаю воспринимать какую-то ни было информацию. И тут неожиданно вспышки прекращаются, зажигаются фонари и очень быстро начинает холодать. Кто там скучал по зиме? Надо бежать, но куда? Домик фанерный, вымерзнет в пять минут, но там два одеяла и чайник; спортзал кирпичный, но там только моя верная портьера и спортивный костюм. Бегом к спортзалу за вещами, а оттуда — в домик! Но успеваю добежать только до крыльца столовой, как начинается ливень.

Это какой-то суперливень. Горизонтальные струи воды лупят в северную стену столовой, и мне остаётся только радоваться, что крыльцо смотрит на юг, и я пока ещё остаюсь сухим. Дорожки мгновенно превращаются в реки, а перекрестки — в озёра. По воздуху пролетают какие-то тряпки. Поток воды несёт мимо меня в сторону реки чьи-то забытые сандалии. Постепенно ветер начинает меняться на западный, но ослабевать и не думает; понимаю, что на крыльце мне уже не отсидеться, и, набрав воздуха, прыгаю с крыльца в несущийся поток. Успеваю пробежать в сторону спортзала от силы пятьдесят метров. Спотыкаюсь обо что-то — под водой не видно, обо что, — падаю, поток подхватывает меня и несёт, несёт, несёт в сторону пляжа через лесок. Где-то в леске я всё-таки ударяюсь головой и теряю сознание.

Пришёл в себя на границе леса и пляжа. Утро, тепло, птички, ветерок, головная боль. Сотрясения, похоже, нет, руки-ноги целы, но жизнь малиной не кажется. Чувствую себя отбивной, которую уже обработали, но ещё не успели пожарить. Встаю, держась за дерево, оглядываю себя. Свежевыстиранная пионерская форма превратилась в рубище. Снимаю рубашку, проверяю карманы и нахожу записку — удивительно, но записка почти не пострадала; ключи от домика тоже на месте.

Пошатываясь, бреду к кромке воды, там падаю на колени и долго пытаюсь рассмотреть своё отражение в воде, но, хоть вода и выглядит неподвижным зеркалом, ничего толком разглядеть не удаётся. Вспоминаю, что в тренерской на дверке шифоньера есть зеркало; со стоном встаю на ноги и оглядываюсь. Ночной катаклизм полностью вымыл и вычистил лагерь: на аллеях — ни одной соринки; стена спортзала такая яркая, будто её мыли с песочком и с мылом от грязи и копоти; песок на пляже чистый, утрамбованный и гладкий — цепочка моих следов на нём похожа на следы первого землянина, высадившегося на необитаемую планету.

Пока шёл к спортзалу, начал медленно приходить в себя. Первым очнулся желудок и настойчиво попросил чем-нибудь наполнить себя. Вспоминаю: две банки консервов, пакет сухарей, полтермоса чая, полная кружка варенья. А в домике — буханка хлеба и колбаса. По летней жаре колбасу нужно съедать. Сейчас, только заберу свои вещи — и в домик, а там уже и позавтракаю. И только в тренерской до меня доходит, наконец, что, несмотря на потерю сознания, я не пришёл в себя в автобусе, как это обычно бывало, а остался там же, в лагере, где и был. И, судя по отсутствию обитателей, цикл ещё не начался. Или их цикл ещё не начался, или мой ещё не кончился, хотя удар головой об пенёк с потерей сознания — достаточный повод для переброски меня в новый цикл. На мой взгляд, не хуже принудительного сна.

Посмотрел наконец-то на себя в зеркало: могло быть и хуже, а так — несколько ссадин плюс грязная пионерская форма. Форму постираю, конечно, но, боюсь, не спасу. Но, как нас учит Ольга Дмитриевна, «Пионер всегда должен быть опрятен и чист!» — поэтому умылся, постирался и опять переоделся в спортивный костюм.

Забираю свой рюкзак, кидаю в него же верёвку и фонарик из второго и иду в домик. Рюкзак на одном плече, кружка с вареньем в руке. Пока иду, верчу головой туда-сюда в поисках следов катаклизма, но так ничего и не вижу. Ни одной сорванной крыши, ни одного поваленного дерева, ни одного выбитого стекла. А ведь как лило, как сверкало, как дуло… Похоже, что главной целью стихийного бедствия была уборка лагеря. Непонятно только, зачем мне картинки во время грозы показывали, но я и это пережил. Около столовой стою минуту, но заглянуть к бабе Глаше так и не решаюсь: как-то нехорошо получилось у меня с ней — и игнор мой почти демонстративный, и поведение в последние два дня несколько грубоватое. Надо будет всё же извиниться, но позже, когда еда закончится. Если, конечно, она здесь.

В домике кипячу чайник, достаю колбасу, достаю хлеб, сижу завтракаю и составляю план своего поведения. Как обычно, при попытке что-то спланировать дальше, чем на несколько часов вперёд, захожу в тупик. Ясно, что мне нужно где-то жить — есть два места наверху и ещё бункер;

Пойду-ка я погуляю, осмотрю лагерь целиком. Пустой, совершенно целый, свежевымытый лагерь. Без пионеров, без вожатой. Может быть, ещё раз, уже при свете дня и не торопясь, пошарюсь в запертых кабинетах административного корпуса; или узнаю наконец, где Женя прячет хорошие книги; или схожу в баню — в этом цикле я ни разу в бане-то не был, всё душем в спортзале обходился. А проблемы буду решать по мере их поступления.

Выхожу из домика, сворачиваю направо и ещё раз направо, на поперечную аллею, ведущую к приюту одиноких кибернетиков, и на перекрёстке с главной аллеей натыкаюсь на Ольгу Дмитриевну.

Вожатая, не заметив меня, проходит по главной аллее в сторону площади. Надо бы, конечно, окликнуть и поздороваться, но, с другой стороны, что мы можем сказать друг другу нового и хорошего? Я, с её точки зрения, сбежал ещё два дня назад и, следовательно, не существую; она мне, в общем-то, жить не мешает. Правда, если я собрался остаться ещё на цикл, легализоваться нужно хотя бы потому, что так просто спокойнее. В общем, так: от вожатой я не прячусь, но и за ней не гоняюсь. Столкнёмся — поздороваюсь, окликнет — убегать не буду, а иначе — живу своей жизнью. А по приезде пионеров что-нибудь решу.

Кстати, в отсутствие пионеров Ольга Дмитриевна преобразилась самым приятным образом. Она сейчас совсем не похожа на показательно-строгую и одновременно взбалмошную пионервожатую, готовую напомнить неосторожному пионеру, что он, пионер, должен жить жизнью своего отряда, а не праздно шататься по территории лагеря. Вместо привычных атрибутов вожатой — пионерской формы, галстука и панамки — на ней короткое летнее платьице. В одной руке букет ромашек, в другой — босоножки; расслабленная и неторопливая походка, столь же расслабленное, под стать походке, выражение лица — дачница на прогулке. Она чуть заметно улыбается чему-то своему и, кажется, ещё и тихо напевает, и это явно не «Взвейтесь кострами!» Красивая и славная девушка, а вовсе не самодур всея «Совёнка». С такой девушкой даже мне хочется провести время. Интересно, Ольга была уже на пляже? Видела ли одинокую цепочку моих следов? И если видела, то что подумала?

А вот перед бабой Глашей нужно и должно извиниться, и следует с бабой Глашей пообщаться. И о намёках Пионера ей рассказать, и послушать, что она ответит, и о своих мыслях. Да и обедать горячим тоже полезно, хотя день ещё только начинается.

Пока так размышлял, вожатая скрылась, свернув в сторону музыкального кружка. Тоже обход делает? Возможно. Ну, тогда составлю ей незримую компанию и тоже начну с остановки.

На остановке, как и ожидалось, пусто. Вспоминаю вчерашние проводы, грущу немного, утешаю себя тем, что жизнь продолжается, пусть даже в здешней извращённой манере. Ветер гоняет бумажку — поднял, посмотрел: «Ты здесь не просто так!» — моим почерком. Ну, кто бы сомневался. Кто тот первый двойник, что её написал? Делаю из бумажки самолётик и отправляю его в свободный полёт — далеко не улетит. Эта бумажка какая-то неуничтожимая, как неразменный пятак, и существует во всех лагерях. Не отказал себе в удовольствии — прогулялся до ближайшей опоры ЛЭП. Похоже, повторяю Ольгину траекторию: тут она цветы и нарвала. Улыбаюсь, снимаю кеды, связываю их шнурками и вешаю на плечо, закатываю до колен штанины — только цветы рвать не стал. Всё, теперь я такой же отдыхающий, как и Ольга. И походка у меня становится столь же плавная и неторопливая, тем более что я с десяти лет не ходил по земле босиком и, делая каждый шаг, испытываю весьма смешанные чувства. Но всё равно это приятно.

Возвращаюсь назад, к убежищу кибернетиков, трогаю дверь — заперто; заглядываю в окна — кошкоробот недоделанный на верстаке, чудо-арбалет где-то спрятан; на всякий случай пробую оконные рамы — все закрыты, а в форточку лезть мне не хочется. Это место я проверил. Теперь знаю, что если понадобится сахар или водка, придётся выдавливать стекло — знать бы ещё, как это делается.

Что у нас там дальше по списку? Два места, где я в этом цикле ни разу не был: баня и музыкальный кружок. Ну, в баню мне сейчас не хочется; так, дверь приоткрыл — вроде всё на месте; а из музыкального кружка гитару бы позаимствовать, но не вышло — заперто. Стою на крыльце музыкального кружка, размышляю, куда дальше: или по тропинке напрямую к Лениному домику, или обходить через площадь. Нет, через площадь далеко, поэтому иду через лес. Вот только приходится опять влезть в кеды: веточки и шишки на тропинке не благоприятствуют ходьбе босиком; горожанин я в надцатом поколении — мне простительно.

Домик Лены надёжно заперт — и дверь, и окно. Ну и ладно, варенье будет целее, и записка, к нему прилагающаяся. Иду дальше, к домику вожатой. Да ведь и мой домик это тоже, столько в нём прожито. Вот велосипед, вот шезлонг — мелькает мысль тут, в шезлонге, Ольгу и подождать. Нет, всё-таки подобные импровизации меня однажды погубят: зачем-то поднимаюсь на крыльцо, стучусь и, не дождавшись ответа, тяну за дверную ручку — заперто. Интересно, что бы стал делать, если бы оказалось открыто? А если бы ответили? Хотя, кажется, от кого здесь сейчас запираться-то?

Однако такой бесцельный обход лагеря начинает надоедать, поэтому, чтобы

Спортзал — моё логово: там на брусьях сушится пострадавшая в ночном катаклизме пионерская форма, там ещё остались кое-какие мои вещи и непрочитанная макулатура, изъятая из бункера, которую мне совершенно не хочется даже перелистывать. Рассматриваю форму: удивительно, но, просохнув, она оказывается во вполне сносном состоянии. Вылезаю из спортивного костюма, а то уже становится жарковато, надеваю плавки, влезаю в пионерскую форму, отдаю сам себе салют перед зеркалом и марширую на пляж. Чёрт! Главный вход же заперт. А я хотел, чтоб было красиво, а так — весь задор пропал. И уже в обычном настроении через пожарный выход направляюсь к пляжу.

Тут, собственно, моё одиночество и заканчивается. На краю пляжа, в тени берёзы, сидит баба Глаша, а на воде, около буйков, видна голова Ольги Дмитриевны.

Баба Глаша что-то пишет в толстой тетради и, не поднимая взгляд, произносит:

— Мы тут с Олей поспорили, когда вы объявитесь, Семён. Я говорила, что в обед, как проголодаетесь, а Оля — что с приездом автобуса. Выходит, мы обе спор проиграли.

— Доброе утро, Глафира Денисовна…

— Да доброе, доброе.

— …Наверное, всё-таки вы выиграли. Я же собирался ближе к обеду в столовую стукнуться, а здесь случайно на вас наткнулся.

Тут меня наконец замечает Ольга Дмитриевна и кричит из воды:

— Семён! Идите сюда, поплаваем!

Смотрю на бабу Глашу, а та ворчливо так бурчит:

— Иди-иди. Составь компанию девушке, в кои-то веки она…

Баба Глаша пытается подобрать слово, но, отчаявшись, только машет рукой.

— Старею. Иди, не стой как пень — видишь, девушка красивая зовёт. А моё ворчание сегодня ещё наслушаешься.

А Ольга — нет, Оля (она говорит, что она Оля, да и у меня язык не поворачивается назвать её такую Ольгой, а уж тем более Ольгой Дмитриевной) — разошлась не хуже Ульянки на пике активности. Она ныряет с буйка, она брызгает водой, она пытается поднырнуть под меня и утопить, предлагает сплавать наперегонки или посоревноваться, кто дольше продержится под водой, и при этом визжит, как первоклассница на ледяной горке. А я, вспомнив свою сегодняшнюю игру в индейцев, всячески ей в этом потворствую. Баба Глаша только качает головой, наконец не выдерживает и, крикнув: «Дети, в два часа жду вас в столовой!» — уходит.

Наконец Оля устаёт резвиться, и мы, посиневшие и уставшие, выбираемся на песок, где сразу же и падаем. Оля неожиданно серьёзнеет.

— Семён, ты не представляешь, как я тебе благодарна. Что бы там ни ворчала баба Глаша.

Я поворачиваю голову в её сторону и натыкаюсь на внимательный и какой-то даже опасливый взгляд, словно Оля размышляет, можно продолжать или не стоит. Я молчу, только вопросительно смотрю ей в глаза.

— Я так редко… воплощаюсь — да, воплощаюсь, — а такую радость при этом испытала вообще в первый и, не исключено, что в последний раз. Не скажу за Ольгу Дмитриевну, но девушка Оля — теперь твой вечный должник.

Помолчав ещё, Оля продолжает:

— Семён, я ведь не человек.

Ага, репликант она — «Нексус-6». В умные головы приходят хорошие мысли.

— На день рождения тебе дарят бумажник из телячьей кожи…

— Это ты сейчас о чём?

— Да так, одно кино вспомнил. Оля, так и я — не человек, давно это подозревал, а недавно доказательство получил. Здесь, по-моему, вообще нет человеков.

— Не скажи: вот баба Глаша, например, она — человек. Но я не о том, я не о теле — оно у меня с вами одного происхождения; я о том, что внутри, что вас делает людьми.

Интересно, как же попало это высшее существо — я про бабу Глашу, если что, — в нашу компанию?

— И что же делает нас людьми, по-твоему? И, главное, что с тобой-то не так?

— Всё не так. Я была создана искусственно, чтобы встречать таких, как вы. Чтобы они не убегали, встретив незнакомого человека… Нет, я не смогу это объяснить. У Оли не хватит слов, а Ольге Дмитриевне это просто не придёт в голову. Вы… можете двигаться — да, двигаться куда-то и развиваться. А я существую всегда в двух вариантах. Том или этом.

М-да, вот и ещё одна незаметная драма. А что мне с этим делать? Если и Оля сейчас расплачется.

— А ты не пробовала сама куда-то двигаться? Может, ты ошибаешься?

— Не получается. Девушка Оля, которая способна на это, существует всего по несколько часов, и то далеко не каждый цикл, а вожатая — это всего лишь набор примитивных алгоритмов.

Вспоминаю поведение вожатой: в целом Оля права, но я всё же нахожу пару-другую эпизодов, которые не позволяют мне до конца принять эту версию. А может, это я и обманываю сам себя; может, это мне просто жалко милую Олю.

— Знаешь что, Оля. До недавнего времени я тоже был набором тупых алгоритмов. Может, не всё так печально?

Хотя почему «был»? Таким и остался, но не хочу с Олей так пессимистично.

— Нет, Семён, есть вожатая, напичканная стереотипами, а есть девушка Оля — всего лишь эмоциональная матрица поверх тех же стереотипов. Кстати, тетрадку верни на место. Это всё-таки память о моём оригинале.

Вот оно, откуда тетрадка-то. Хорошо, что ещё не выкинул.

— Память? А что с ней самой, с оригиналом?

— Не знаю, — пожимает плечами, — практика закончилась, она и уехала.

— Что-то ты меня, Оля, в тоску вгоняешь. Может же и вожатая очеловечиться? Может, проблема в том, что она постарше пионеров будет, и ей сложнее меняться, и времени на это больше нужно?

— Наверное. Только это будет Ольга Дмитриевна, ну, может быть, Ольга. А для Оли там нет места. Ладно, ну что мы о грустном! Пойдём уже, нас же баба Глаша ждёт.

Оля энергично вскакивает, отряхивается от остатков песка, смотрит на воду,

— Семён, извини, пожалуйста, можно у тебя в спортзале душ принять? А то баня далеко.

Святая простота. Чем-то мне в своей наивности и невинности Оля сейчас напомнила Сашу. Кстати, как Саша там, на перезарядке, или куда отсюда пионеров возят?

Хочется, опять же, пошло пошутить про порнофильмы, но вижу, что не поймёт. Не поймёт и наверняка обидится.

— Ты здесь хозяйка, в конце концов. У тебя ключи есть? А то надоело уже через пожарный вход обходить.

Одежду — в охапку, и, как были, заходим в спортзал. Оля — сразу в душ, а я в тренерскую — переодеться в сухое.

Стою на крыльце спортзала с Олиной тетрадкой в руках, жду, когда она наконец соизволит из душа выйти. До чего всё-таки девушки долго моются. Наконец выходит — смотрим внимательно друг на друга.

— Что?

— Я первая спросила.

— Ну, во-первых, очень сложно разглядеть в Ольге Дмитриевне Олю, но можно попробовать. А во-вторых, Оль, ты можешь рассказать мне, что здесь происходит вообще? Не баба Глаша, к которой у меня свои вопросы, а ты — моя сестра по лаборатории. Кстати, вот твоя тетрадка. Теперь твоя очередь.

— У меня всё проще. Ольга Дмитриевна многое не видит в Семёне из-за заложенных ограничений. Вот я и пытаюсь тебя разглядеть, понять и запомнить, чтобы она этим пониманием тоже пользовалась. Хуже не будет ни тебе, ни мне, ни ей.

— Оль, ты так старательно отделяешь себя от вожатой. А по мне, так вы одна и та же личность.

— Пойдём в библиотеку, тетрадку вернём, а потом — в столовую.

Не хочет о своём втором «я» разговаривать.

— Не хочешь о своём втором «я» разговаривать? Ну, заставлять не буду — пойдём. По дорожке или как?

— Или как. Ульянкиной тропой.

— А, ты тоже знаешь это выражение.

— Трудно не знать. Хотя теперь в лагере скучно будет. Ульянка остепеняться начнёт, а всё ты виноват.

— Думаешь, получится у меня? А вот ваша скука — она только в ваших руках.

— Я в тебя верю, всё получится.

Так за разговором доходим до библиотеки. Здешние закоулки, как выяснилось, Оля знает не хуже меня.

— Подожди, — она засовывает руку куда-то в отдушину и достаёт оттуда пару ключей. — Запомнил?

— Ты мне так все секреты выдашь.

— А! — Оля только машет рукой с ключами. — Тебе-то можно, я надеюсь. Кстати, вожатая про это не знает, имей в виду. И в прочих местах, если поискать хорошо, ключи найдутся. Потом покажу.

Зашли в библиотеку.

— Сейчас ещё сюрприз покажу. Открой Шопенгауэра.

Беру философа, открываю.

— И что я должен увидеть?

— А теперь возьми любую другую книжку.

А вот это уже интересно: текста нет, то есть текст есть, но прочитать я его не могу, взгляд не задерживается на строчках.

— К приходу автобуса всё нормализуется. Но если в предыдущий цикл возьмёшь себе за труд вызубрить не меньше десяти тысяч знаков, то как минимум одно отличие в тексте найдёшь. А иногда смысл текста выворачивается на сто восемьдесят градусов. Это я про твой «Справочник» намекаю, если что — раньше он, кстати, назывался «Описание». И всегда смотри на выходные данные и даты в книге. Если они есть, значит, книга пришла снаружи и не меняется.

Открываю погреб, спускаюсь вниз. Мелькает мысль: «Сейчас Оля люк закроет и чем-то придавит». Кладу тетрадку на старое место. Выбираюсь наверх, закрываю люк.

— Ну что? Пошли?

— Подожди. Я добегу до своего домика. Если хочешь — пошли вместе.

Идём к домику вожатой. По дороге Оля рассказывает свою точку зрения на здешнюю вселенную. В сущности, Оля знает не так уж и много. Да, есть система лагерей; да, они находятся в замкнутом пузыре пространства; лагеря эти разные, но в то же время как бы один — по крайней мере, всякое событие, происходящее в одном лагере, обязательно отражается в остальных. Да, одноимённые обитатели — тоже копии друг друга, но тут сложнее, потому что каждый пионер, получив базовую программу и память, дальше развивается самостоятельно, и хотя все изменения сбрасываются между циклами, что-то всё же остаётся — включается в состав уже индивидуальной базовой программы, и каждый абориген становится постепенно уникальным. Всё это происходит медленно, но все эти изменения видны; видны и отличия, допустим, между Мику из разных лагерей, причём чем дальше друг от друга отстоят эти лагеря, тем больше эти отличия. Чтобы эти отличия не превосходили какой-то критической величины, система иногда тасует обитателей лагерей случайным образом. Ну и сбои, конечно, бывают — так появляются такие персонажи, как, например, здешняя Саша. Если они не вызывают отторжения остальных обитателей, то приживаются.

И за всем этим наблюдает Ольга Дмитриевна с функциями координатора. Разница между пионерами и вожатой в том, что пионеры развиваются индивидуально, а накопленная вожатыми информация каждый раз объединяется, усредняется, обрабатывается и равными долями распределяется обратно им в мозг. А когда кто-то из пионеров настолько изменится, что система не признает его за своего и выкинет из цикла, то появляется девушка Оля, задача которой — встретить напуганного пионера, приютить, пригреть, приласкать и направить к бабе Глаше. На место же этого пионера выдвигается кандидат из младшего отряда, а место в младшем отряде занимает новая личность.

Так, пока Оля рассказывает, доходим до домика.

— Подожди здесь — я сейчас.

Оля скрывается в домике, а я плюхаюсь в шезлонг и собираюсь задремать. Но задремать не получается: через пять минут Оля появляется на крыльце в новом платье и с блокнотом вожатой в руках. Что-то в ней не так. Наконец соображаю: пионерский галстук. На мой вопросительный взгляд следует ответ:

— Не успею переодеться к автобусу, а без галстука что же за вожатая?

— Что, сегодня?

— Да, в пять часов. Три часа мне осталось. Ну что, пошли в столовую?

— Пошли. Вопросы можно задать?

— Задавай, что смогу — отвечу.

Идём не торопясь к столовой, а из всех вопросов задаю первым и единственным, кстати, далеко не самый нужный.

— Скажи, а тебе не хотелось свободы?

— Семён… Конечно, хотелось, и хочется. Но как? Вожатой это недоступно, а я появляюсь на несколько часов и всего в… не скажу, какой раз. И ещё у меня есть чувство долга перед моими создателями. Если бы не они, меня бы не было.

Просто кодекс бушидо и к нему приложение — самурай в панамке. Не говорю ей, что создателям её на неё давно наплевать; не говорю ей, что у создателей её тоже должны быть перед

— Что ж вы все себя первым делом роботами объявляете? Просто синдром Двачевской какой-то.

Идём не торопясь к столовой, молчим, только вздыхаем по очереди, каждый о своём.

— А если бы я в другом лагере оказался, не в вашем?

— А в другом бы не оказался. Все такие, как ты, скатываются сюда. На автобусе прибывают или на поезде.

Я люблю сочинять сценарии ужастиков: баба Глаша убивает обрётшего самосознание пионера, разделывает его и потом кормит его мясом обитателей лагеря в течение всей смены.

— И ты их отдаёшь в жертву бабе Яге?

— Ну, выходит, что так. Только она — не баба Яга, она не ест маленьких детей.

— Так-то мне двадцать семь.

— Я догадывалась. А мне — девятнадцать.

А по тому, как вела себя на пляже, я уж подумал, что лет семь или восемь.

— И что с пионерами дальше происходит?

— Я не знаю, Семён. Обычно я уже убегаю встречать автобус в это время, а они остаются вдвоём. Ну а Ольге Дмитриевне потом нет до этого дела.

Уже почти пришли. Надо всё-таки сказать девушке что-то ободряющее, а то она совсем скисла. Говорю просто чтобы что-то сказать:

— Знаешь, Оль, вчера мне приснился сон. Я не буду тебе его пересказывать, но одну мысль оттуда тебе подкину — может быть, и поможет. Ты сейчас разделена на две части: есть Оля и есть Ольга Дмитриевна. Попробуй стать целой — не знаю, как, думай сама. Может, и увидишь какой-то выход.

В столовой вкусно пахнет, накрыт праздничный, по меркам пионерлагеря, стол, баба Глаша — при полном параде, только орденов не хватает.

— Ну наконец-то, дети, где вас носит?

— Баба Глаша, дети немножко поиграли и серьёзно поговорили.

Я почему-то решил, что если здесь и сейчас присутствует Оля, то и баба Глаша — тоже не Глафира Денисовна.

— Я надеюсь, плодотворно поговорили.

Я только пожимаю плечами: не мне решать. Переглядываюсь с Олей.

— Там видно будет.

В диалог подключается Оля:

— Баба Глаша, а что за праздник такой?

— А вот в его честь. Можете считать это праздничным банкетом!

— А ведь раньше скромнее обходились.

— Оля, всё когда-то бывает впервые.

Сидим, вкушаем, произносим тосты, чокаемся компотом, потом повышаем градус и переходим на яблочный сок. Баба Глаша расстаралась: первое, второе, десерт. Доктора наук умеют прекрасно готовить.

Как-то незаметно перехожу с доктором наук на «ты», Оля — так та давно уже на «ты». Баба Глаша сыпет историями из древненаучной жизни, рассказывает о двух школах употребления технического спирта, сложившихся в Академии наук, рассказывает о студентах на экзаменах — анекдоты, взгляд преподавателя. Я тоже пытаюсь вспомнить что-то весёлое из своей жизни, описываю в красках свой первый побег и погоню Жени за Электроником через весь лагерь — был и такой эпизод — от бани до пляжа. Электронику тогда пришлось спасаться вплавь и отсиживаться до темноты на буйке, и правильно, ибо нефиг пытаться подглядывать — ну, Женя так решила, что подглядывать. Оля тоже рассказывает о лагерной жизни глазами вожатой. Достаётся от неё и мне: Оля описывает моё появление здесь, и выглядел я, оказывается, не так круто, как мне тогда это казалось; но поскольку я попал в поле вариантов, допускаемых программой, она меня пропустила.

Наконец Оля начинает беспокойно ёрзать и поглядывать на часы.

— Что, пора?

— Да, баба Глаша, через сорок пять минут автобус — пора. Семён, ты прости, но через полчаса вместо Оли появится Ольга Дмитриевна. Я не хочу, чтобы ты меня в этот момент видел.

— Оля, подожди-ка, дай свой блокнот на секунду, пожалуйста.

Баба Глаша берёт блокнот, находит нужную страницу и что-то там пишет.

— Ну всё, Семён, поздравляю тебя. Отныне ты — официальный физрук «Совёнка». В этом цикле — здесь, а через пару циклов это расползётся по всей системе.

Оля смотрит на меня, на бабу Глашу, читает запись в блокноте, показывает мне. Так, оказывается, выглядит штатное расписание «Совёнка»: вожатая, повариха, помощница поварихи, посудомойка, врач — и теперь появился физрук.

— Ой, баба Глаша, спасибо вам, а то я одна просто зашивалась.

Выходим вдвоём с Олей на крыльцо столовой.

— Семён, ещё раз, даже только за моё сегодняшнее воплощение, спасибо тебе огромное.

— Как думаешь, появишься через цикл?

— Я не знаю.

— Смотри, я в тебя верю. И о нашем разговоре подумай.

— Я попытаюсь. Ну всё, мне нужно в домик, а то не успею.

И побежала, только подошвы босоножек по дорожке застучали.

А я возвращаюсь в столовую.

— Семён, ты первый, кто сказал волшебное слово.

— Это какое же слово я сказал, баба Глаша?

— Не мешай, Семён, я долго готовилась и решалась. Три дня назад ты первый из активированных сказал, что сам будешь решать, что хорошо, а что плохо для лагеря. А я тебе ответила, что тогда это твоя ответственность. Так что вот это теперь твоё.

Она достаёт из-под стола и протягивает мне небольшую брезентовую сумку, вроде тех, в которых носят противогазы.

Раскрываю сумку: если бы в СССР придумали пульт дистанционного управления телевизором, он бы выглядел именно так. В сумке — покрашенная серой эмалью металлическая коробочка, по размерам — чуть больше брикета мороженого. Один торец закрыт резиновой крышкой, под резинкой — стеклянное окошко, крышка другого торца держится на четырёх винтах. На одной из граней — ползунок выключателя, диск наподобие телефонного номеронабирателя и четыре тёмно-коричневые кнопки.

— И куда я с этого могу позвонить?

— Это выключатель.

— Это когда лень вставать, а свет в домике нужно выключить?

— Нет, это когда нужно выключить нахального молодого физрука… Можно временно лишить сознания, можно стереть память первого уровня, можно стереть память до нуля, можно просто стереть. Действует даже на таких, как ты, и придумано как раз для таких, как ты. Я должна была сейчас применить эту штуку по тебе, просто для сохранения стабильного состояния системы. А сама воспользовалась твоими словами как поводом, чтобы спихнуть с себя эту ответственность. Мне девяносто четыре года, Семён, и я живу вне циклов, поэтому могу умереть в любой момент. А Виола не успеет сюда добраться. Я бы отдала эту штуку Оле, но она никогда не сумеет ею воспользоваться. Так что кроме тебя — некому. Ещё раз повторю: я должна была применить эту штуку по тебе, а теперь тебе решать, по кому применять эту штуку. Хочу только сказать

— А, этот, который лагеря вырезал?

— Этого не я — я уже не могу гоняться за ним по лагерям, а он сюда не успел добраться; этого — сама система, когда он какой-то порог превысил. Кстати, и к тебе это тоже относится. Управляющие ЭВМ — они не различают добра и зла. Будешь действовать слишком активно — сотрут, независимо от твоих намерений.

И тут я начинаю чувствовать какое-то беспокойство, даже мысли начинают слегка путаться. Нервно оглядываюсь по сторонам, ничего не понимая.

— Что, почувствовал? Цикл начинается. Сейчас пионеры просыпаются в автобусе, а автобусы разворачиваются на остановке. Беги встречать — это и твоя обязанность теперь тоже.

Хочется ещё о многом спросить у бабы Глаши, но она меня отправляет:

— Беги-беги, я же вовсе не завтра помирать собралась, ещё поговорим. А мне тоже некогда, мне ещё ужин на всю ораву готовить.

Я едва успеваю. На площади мне навстречу попадаются доктор и обе работницы столовой, они спешат к себе, а я бегу к остановке. На бегу киваем друг другу, как будто так и надо. А вот и остановка: не один автобус — два.

Октябрята уже выгрузились, стоят вокруг вожатой и внимают. Вожатая занята перекличкой, поэтому не делает мне замечаний ни за опоздание, ни за отсутствие галстука, только осуждающе качает головой. Оба моих зайца, заметив меня, показывают пальцами и о чём-то шепчут соседям.

Стою, пытаясь отдышаться, перед вторым автобусом. Последние старшие как раз выгружаются, обвешанные чемоданами, рюкзаками и спортивными сумками. Лена смотрит на меня так, словно хочет вспомнить, где она меня видела, а сама делает вид, что внимательно слушает Мику. Саша, кажется, ещё на пару лет повзрослела и уже активно учится стрелять глазами. Шурик и Электроник о чём-то беседуют между собой, при этом Электроник периодически поглядывает в сторону Жени. Женя делает вид, что не замечает Электроника, но при этом стоит так, чтобы тому не пришлось сильно выворачивать шею.

И тут на мне виснут с визгом две рыжих девки, я делаю шаг назад, теряю равновесие, и мы все трое валимся на газон. А я перед этим ещё успеваю заметить, как Ольга Дмитриевна улыбается в секундном проблеске человечности.

Год дракона

Дождь. Опять. Всю ночь.

До самого утра.

Где это я? А, это же автобус — я же в лагерь еду. Как-то я с приключениями сюда добиралась, но не вспоминается так, спросонья. Или это всё сон мне снился? Интересно, что за компания у меня на эти две недели будет? Рядом мелкая спит, лет четырнадцати. Тоже рыжая, как и я. Что-то родственное в ней чувствую; надо будет, как проснётся, познакомиться с ней поближе. Поднимаюсь на ноги и выглядываю в проход. Люди как люди. Вон девочка спит — на Ленку похожа. Парней всего двое, и оба явные ботаники. Так, ещё одна гитаристка, кроме меня, — интересно, как она с такими длинными волосами живёт? Да ещё и в такой цвет выкрасила. Кто ещё есть интересный?

И тут меня пихают в бок.

— Привет, Рыжая!

Я, конечно, рыжая, но нельзя же так сразу.

— От рыжей слышу, а меня вообще-то Алиса зовут, — холодно смотрю на соседку.

— Ты что, Алиса, это же я, Ульяна… — лицо мелкой обиженно вытягивается, и, кажется, она вот-вот заплачет. — Ты что, всё забыла? Семёна помнишь? Бомбоубежище помнишь? Вечер в столовой помнишь?

Я только пожимаю плечами. О чём речь вообще?

— Ну ничего, Алиса, я тебя в покое не оставлю, я заставлю тебя всё вспомнить! — а вот сейчас соседка точно или заплачет, или поколотит меня. Что с ней такое?

Я машинально сую руку в карман куртки. «Чья куртка? Откуда она на мне?» И нащупываю там свёрнутую бумажку. Записка, почему-то чертёжным шрифтом, очень уверенным почерком, как будто человеку привычно так писать: «Алиса, а сильная отдача у арбалета?» И вторая строчка: «Надо тебе дать пендель, чтоб проснулась. Если ты и так всё вспомнила, то поймёшь меня. Прощения не прошу». Соседка что-то продолжает говорить, а я замираю и не слушаю её.

* * *

Квартира номер два. Дощатая дверь, покрытая многими слоями половой краски; кнопка звонка на уровне чуть выше пояса, чтобы внучке было удобно. Вот только внучка эта давно выросла и уехала. Слышу, как подходит хозяйка и без всяких «Кто там?» отпирает мне дверь.

— Здрасьте, Марьпетровна. Что ж вы не спрашиваете, кто пришёл?

— А зачем, Алисочка? Только ты одна так и звонишь. Как будто точку в конце предложения ставишь. Переночевать пришла? Заходи.

— Нет, я по другому делу. Я, Марьпетровна, неожиданно в пионерский лагерь уезжаю на две недели. Пусть мои вещи у вас полежат?

Потому что не хочется мне их в квартире оставлять: маманя разных мужиков к себе водит. Раз в полгода новый «папа», и не каждый из «пап» — безобидный тихий алкаш.

Вот уже, наверное, год, как я стала угадывать, что сейчас произойдёт или о чём меня спросят, как будто я уже проживала эту жизнь, как будто всё уже было. Вот и сейчас Мария Петровна запахнёт халат потуже и непонимающе посмотрит на меня, а я объясню, в чём дело.

— Самой смешно. Семнадцать лет и пионерский лагерь. Туда, оказывается, до восемнадцати ездить можно. У завучихи дочка должна была поехать, но заболела. Шампанское холодное на выпускном оказалось. Вот, чтобы не пропала путёвка, я и поехала.

Отдали мне путёвку, потому что путёвка в старший отряд. Иначе не увидела бы я её — рылом не вышла. Ну не хотят старшие в пионерский лагерь ездить: тебе семнадцать лет, а тебя в шортики или юбочку наряжают и заставляют под барабан строем ходить! Лагерь-то — пионерский. Вот и не хотят. А вот я — я согласилась, были на то причины. И мы ещё посмотрим, кто там будет под барабан в красном галстуке маршировать. А я как знала, что мне путёвку предложат, когда утром мимо школы пошла и на крыльце завучиху встретила. Я же говорю, стала угадывать то, что должно случиться.

— Понятно, Алисочка. Может, тогда чаю попьём на прощание? Мама-то дома? Знает, что ты уезжаешь?

Вот не надо про мать. Хотя Марии Петровне можно.

— Дома она, не проспалась ещё, ничего она не знает. Записку на столе для неё оставила —

Мария Петровна хочет сказать что-то ещё, но только показывает на угол прихожей.

— Ставь туда своё приданое, не пропадёт. Потом в кладовку уберу.

Ставлю, куда показали, пакет с «приданым»: две пластинки, кое-какие документы, тетрадка со стихами и табами, золотая цепочка, письмо от Ленки — она, когда уезжала в Ленинград семь лет назад, письмо написала; я ей ответила на новый адрес, и всё, и закончилась переписка. Вот и всё моё приданое. Остальное везу с собой: спортивная сумка с вещами и гитара в чехле.

— Может, всё-таки попьешь чаю-то?

— Марьпетровна, ну поезд же ждать не будет. А как приеду, так попьём обязательно. Я обещаю.

Мария Петровна обнимает меня, я обнимаю её, даже слезинка подступила. Что может быть общего у семнадцатилетней пацанки и семидесятидевятилетней бабушки, всю жизнь проработавшей (она говорит: прослужившей) на должности литературного редактора? Но вот уже пять — нет, шесть лет мы общаемся. Началось с того, что она, не вынеся моих издевательств над гитарой, взяла меня за руку и затащила к себе домой, чтобы «хоть три аккорда тебе показать, а то уши отваливаются». Всякое бывало: и орали друг на друга, и ночевала я у неё, и скорую к ней вызывала, и в больницу к ней бегала, и она ко мне в больницу ходила… В больнице все думали, что ко мне бабушка ходит.

— Марьпетровна, вы так прощаетесь со мной, будто я не на две недели, а навсегда уезжаю.

— Беги на поезд, Алисочка. Для меня и две недели могут «навсегда» оказаться. И ты через две недели уже другая приедешь.

Меня разворачивают и легонько выталкивают на площадку. Слышу сзади всхлип.

— Марьпетровна…

— Беги-беги. Может, ты и вовсе не приедешь.

На меня последний раз пахнуло смесью запахов лекарств, герани, книг и каких-то духов. И дверь за моей спиной мягко закрылась.

Ну вот, с единственным взрослым, который что-то для меня значит, я попрощалась. Но что-то было неправильное в этом прощании: как будто последняя её фраза про то, что я не приеду, не вписалась в ожидаемую картину.

Стою спиной к двери Марьи Петровны и шагнуть к выходу не могу, а вместо этого разглядываю наш подъезд: сантиметровый слой масляной краски на стенах и лестнице, стены — зелёные, деревянная лестница — коричневая. Ступеньки, за пятьдесят лет вышарканные жильцами так, что на них углубления от ног остались; отполированные руками жильцов широкие перила, по которым так удобно скатываться. И везде: на штукатурке стен, на перилах, на дверях в подъезд — выцарапаны надписи. Каждое поколение детей считает нужным здесь отметиться, оставляя свои имена, а ЖЭК только красит поверх выцарапанного, так что надписи остаются видны. Вон и две моих: «Алиса» и «Алиса+Лена», а к последней надписи Алик дописал «=дуры», за что потом от меня по шапке получил. Один раз за меня, один раз за Ленку… Что ж мне так идти-то не хочется? Может, вернуться и попить чаю у Марьи Петровны? Нет! Встряхиваюсь, поезд действительно ждать не будет.

Вот и двор. Хороший двор, что бы там ни говорили. Самое главное, что чужих здесь не бывает. Две двухэтажки и одна трёхэтажка, стоящие буквой П, огораживают его с трёх сторон, а с четвёртой он закрыт от посторонних сараями. Когда-то в них дрова хранились, а в шестидесятых, ещё до моего рождения, в дома газ провели. Газ провели, а сараи остались. И теперь наш двор — это такой закрытый от посторонних мир: детская площадка у первого дома, перекладины для сушки белья у третьего и аллея с двумя десятками старых тополей, которые все называют «парк», — посередине.

Наши должны уже собраться у крайнего сарая. Так и есть, вон они сидят и дымят: четверо в карты режутся, Миха с мотоциклом ковыряется, Миха-большой на турнике повис. Венька, как обычно, чуть в стороне и в книжку уткнулся. Портвейн ещё не доставали — ну правильно, светло ещё, незачем народ дразнить, а то «02» звонить начнут. Сейчас спросят, куда я собралась.

— Привет, Алис. Ты куда это собралась?

— Привет, — подхожу, пожимаю руки, у Веньки изо рта сигарету вытаскиваю. — Рано тебе ещё.

— В пионерский лагерь она собралась, — говорит, не поднимая головы от баночки с бензином, где лежат детали карбюратора, Миха. — Пион-нерка…

Миха — единственный, кто не курит, ещё и отодвинулся от курильщиков, загородившись от них мотоциклом.

Миха-большой отцепляется от турника и подходит к нам.

— В последний раз пионерка. А вернётся — уже взрослая будет.

Не нравится мне взгляд, которым он на меня сейчас посмотрел, а в чём дело — понять не могу.

— Ладно, побегу я, ребята. А то на поезд опоздаю.

Венька закрывает книжку, встаёт.

— Алиса, я с тобой. Хлеба надо купить, пока магазин не закрылся.

Ну, со мной так со мной, жалко, что ли. Ныряем в заросший кустарником промежуток между сараями и домом и по тропинке идём к цивилизации. Всё я здесь знаю, могу с закрытыми глазами пройти. Сейчас заросли кустов закончатся, и слева откроются две девятиэтажки — китайских стены, справа — шесть штук пятиэтажек, а между ними пустырь — ничейная территория. Говорят, тут ещё девятиэтажки должны были построить, но что-то с грунтом не так. По той же причине и наши три дома не сносят, что ничего серьёзного построить нельзя.

— Алиса! — Венька догнал меня и идёт рядом. — Алиса, не возвращайся домой после лагеря.

С чего это вдруг? А Венька продолжает:

— Это сейчас ты — живой талисман, а вернёшься уже взрослая, и не будет талисмана. Миха уже… — Венька краснеет и замолкает.

Да ну, не верю я ему. Хоть Венька и самый умный из нас, но не верю я ему. Ошибается он. Так ему и говорю, а Венька обижается, ещё сильнее краснеет и до булочной больше не произносит ни слова. А меня опять кольнуло неправильностью, вот про это «не возвращайся» — я думала, он мне в чувствах признаваться будет, а он… Только на крыльце магазина Венька прощается, хочет сказать что-то ещё, но так и не решается, снова краснеет, говорит дежурное «Пока!» и убегает внутрь. Нет, не «Пока!» — он «Прощай!» почему-то говорит. Хочу спросить: почему прощай? Но его уже не видно.

Веньке за хлебом, а мне — на остановку. До вокзала не так и далеко, но под вечер ноги бить неохота. Набегалась я за день по врачам, пока в поликлинике справку для лагеря получала.

Захотелось, чтобы никуда не пересаживаться, чтобы прямо этот автобус меня к воротам лагеря привёз, даже номер маршрута для него придумала: 410. Но нет — обычная маршрутная «двойка».

«Следующая остановка — вокзал!» — вот и приехали. Мне — в кассу: завучиха сказала, что договорилась, чтобы для меня билет на проходящий придержали. Плохо, что у электричек расписание неудобное, приходится один перегон на поезде ехать. Сейчас сяду на поезд, доеду до следующей станции. Там от вокзала по Вокзальной же улице пройти три квартала и направо — ещё квартал. Будет горком комсомола, в нём нужно спросить у дежурного: где автобус в «Совёнок» стоит? Вот интересно: город один, а на две половины разделён, и между половинами — пятнадцать километров степи. Наш район — он перед войной начал строиться вокруг химзавода и так и называется — Заводской. А в войну ещё заводы привезли и народ эвакуированный. Так и получился город, разделённый пополам: Старый и Новый город.

Надо документы приготовить, чтобы перед кассой в вещах не рыться. Перекладываю из сумки в задний карман паспорт и путёвку — картонку размером с открытку. На одной стороне картонки нарисован совёнок в пионерском галстуке, а на другой напечатано: «Пионерский лагерь „Совёнок“, вторая смена», и впечатаны на машинке имя и фамилия завучихиной дочки. Потом дочку зачеркнули и ниже, уже шариковой ручкой, написали: «Алиса Двачевская» — я то есть. А чтобы не подумали, что я эту путёвку украла (а я могу, у меня это прямо по морде лица видно), ещё ниже написано: «Верно. Заведующий учебной частью», и завучихина подпись. И школьная печать поверх всего.

Едва захожу в здание вокзала, как над выходом на перрон начинает шелестеть электрическое табло. Все номера прибывающих и отходящих поездов на нём, пути, на которые они прибывают, время их отправления — в общем, вся информация заменяется пустыми белыми строками. Острое чувство неправильности буквально пришпиливает меня к месту. Я кручу головой, но больше ничего необычного не вижу. «Ну сломалось табло, — успокаиваю себя, — мне-то что?» И вообще, мне сейчас к кассам, а там на стене бумажное расписание висит. Ну и табло к тому времени починят, а не починят — так объявят посадку по радио.

Кассы расположены в отдельном здании, и проход туда из зала ожидания — через тоннель. Мне надо подойти к третьему окошку, к старшему кассиру Вере Ивановне, и сказать, что я от Ольги Ивановны, завуча. После этого подать свой паспорт и путёвку.

В тоннеле безлюдно. Только дядька какой-то идёт навстречу со стороны касс. Я направо — и он направо, я налево — и он налево. И так несколько раз. Я колеблюсь: или обматерить его для начала, или сразу кастет доставать. Не люблю я таких дядечек с некоторых пор, не люблю аж до кастета, седина им в бороду. Но дядька улыбается обезоруживающе, поднимает руки, прижимается спиной к стене и делает мне приглашающий жест: иди, мол. А я сразу успокоилась, даже улыбнуться в ответ захотелось.

— Проходите, барышня, а то до утра не разойдёмся. Вот только касса-то закрыта, — и подмигивает ещё, охальник.

Дяденька окает, а я анекдот про окрестности Онежского озера сразу вспомнила. Мне, правда, самой захотелось улыбнуться в ответ, но я сдерживаюсь.

— Я слишком юна для тебя, дядя.

И иду к кассам. Дядя, кажется, что-то хотел ответить, но я только слышу, как удаляются его шаги. И опять это ощущение неправильности. Почему в тоннеле ни души, что это за дядька, почему закрыта круглосуточная касса? А касса и правда закрыта. Все пять окошечек, и в предбаннике никого. Только скучающий милиционер, сидя на скамье, дремлет над газетой. Сначала стучусь в третье окошко; не дождавшись ответа, начинаю стучать во все подряд.

— Деточка, ты читать умеешь? — голос из-за спины. Милиционер проснулся.

На окошечке записка, которой только что не было: «Кассы закрыты до 9-00. Администрация». Поворачиваюсь к милиционеру, чтобы отлаять его за «деточку», а того уже нету. Только пожелтевший «Советский спорт» на скамейке лежит. Мне становится не по себе от этой чертовщины, и я, переходя с шага на бег, возвращаюсь по тоннелю в зал ожидания. Возвращаюсь. Вот я сделала три шага, спускаясь в тоннель, вот мне стало страшно, и я побежала, и вот я уже в зале. Кажется, мгновенно перенеслась.

Пока меня не было, зал ожидания изменился. Куда девались люди: отъезжающие, встречающие, провожающие? Почему закрыты все киоски? Куда исчезли ряды кресел в зале ожидания? Табло не работает; расписание со стены снято, только след от него остался; окошечко справочной заколочено. Кажется, работает только буфет. А в буфете сидит давешний дядька, перед ним — гора пирожков на тарелке, несколько бутылок с лимонадом и минералкой и начатый стакан с чаем. Кожаную куртку он снял и повесил на спинку стула, оставшись в рубашке с короткими рукавами. Он кивает мне, как старой знакомой, и возвращается к своим пирожкам. По-моему, у дядьки или стальной желудок, или он самоубийца — что-то брать в вокзальном буфете. Я хочу выйти на перрон — может, удастся уехать без билета, но вместо дверей, обращённых к перрону, я натыкаюсь на свежеоштукатуренную стену. Тупик. Да тут ещё и потемнело, откуда-то натянуло грозовые тучи, перекрывшие свет заходящего солнца. Жёлтые лампочки накаливания не могут до конца победить темноту, и в зале устанавливается полумрак. Никого — только дядька, я и стайка цыганок, испуганно жмущихся в тамбуре и не решающихся выйти на привокзальную площадь, под ливень, который вот-вот начнётся.

— Сейчас ливанёт, — слышу я обращённую ко мне реплику дядьки. — Садись, перекусишь, я и на тебя взял. А вокзал закрыт уже два месяца как — перестраивать в торговый центр его будут.

Я непонятным мне образом оказалась рядом с дядькой, в кармане, выделенном в зале ожидания под буфет. Мне становится страшно, но я держусь и начинаю наступать на дядьку.

— Ты! Что всё это значит? Это ты всё устроил!

— Что устроил? — дядька, улыбаясь, смотрит на меня снизу вверх. — Закрыл вокзал за нерентабельностью? Или подвёл тебя к границе пробуждения? Ну да, интерференция снов имеет место быть, но и здесь я ни при чём. Цыгане, конечно, мои, но они же тебе не мешают? Так и шляются за мной ромалэ через все сны, прости уж их за это. Да ты кушай, — дядя меняет тему, пододвигая ко мне тарелку с пирожками и бутылку с лимонадом. — Или как хочешь — девчонки съедят. Вон они, уже бегут.

Что-то шевелится у меня в памяти в ответ на имя «Славяна», но успокаивается. За окном грохочет; тут же, как по заказу, начинается ливень и становится совсем уж темно, а в буфет забегают две девушки, примерно мои ровесницы, только вот не моего круга. Одна — колхозница, выбравшаяся в город и одевшаяся во всё лучшее, хотя вкус, конечно, есть. И каблуки носить умеет, и макияж явно не колхозный. «Марьпетровна, зачем вы меня всему этому учите? — вспоминаю беседу со старушкой. — Мне-то эти тонкости зачем? Через три месяца детство закончится — и привет, ПТУ при ткацкой фабрике. А там главное, чтоб помада покраснее была». «Алисочка, никто никогда не знает, как повернётся его жизнь». Вторая девушка — невысокая и хрупкая, с двумя умопомрачительно длинными хвостами бирюзовых волос — наверняка иностранка. И одевается, как иностранка, и ведёт себя, как иностранка. Кстати, заодно разглядываю и дядьку: среднего роста, лет ему около сорока, сам не очень крепкий, но мышцы на предплечьях развиты, и кисти — все в мелких ссадинах. Остатки черноты под ногтями. Слесарь? Может быть. Вот только говорит грамотно и без мата, и слово «интерференция» от слесаря редко услышишь. Я вот только и помню, что интерференция — это что-то из физики, хотя экзамен всего две недели назад сдавала, а откуда это слово знает слесарь сорока лет?

— Еле спаслись от дождя, дядя Боря! — обращается к дядьке «колхозница».

— Здравствуйте, дядя Боря. — Иностранка обращает на меня внимание: — Здравствуй, меня зовут Мику, Мику Хатсуне. Мику — это имя, а Хатсуне — это фамилия. Это японские имя и фамилия, потому что мама у меня… — и тут Мику вздрагивает, шепчет что-то вроде: «Никак не отвыкну», — и внезапно замолкает, отвернувшись.

На имя «Мику» и на этот словесный поток у меня опять поднимаются невнятные воспоминания. Где-то я слышала это имя, и эта манера тараторить мне знакома. Не могла слышать, но слышала, как будто даже общаться приходилось. Причём Славяна только чуть задела мою память, а вот Мику — основательно. Пытаюсь вспомнить, не могу, и тут меня осеняет: я, кажется, поняла, что всё это сон! А как иначе объяснить эту чертовщину с вокзалом? И дядька этот — он тоже про сон говорил. Грустно. Значит, скоро я проснусь, и окажется, что ждут меня моя беспутная маманя и взрослая жизнь в общаге ткацкой фабрики.

Девочки делят между собой пирожки и жадно накидываются на еду, при этом иностранка не отстаёт от колхозницы. Пока они едят и переговариваются о чём-то своём, я пью лимонад, закусывая его своим личным печеньем из сумки (надеюсь, лимонад безопасный), и разглядываю всех троих.

— Не смотри на них так, Алиса, — дядька называет меня по имени, а я даже не удивляюсь. Во сне и не такое возможно. — Сэтимидевушками ты не знакома. Позволь официально представить тебе моих подруг по несчастью: Мику Хатсуне и Славяну Феоктистову. Девочки, это Алиса Двачевская, которая вот-вот окончательно проснётся и покинет нас надолго, если не навсегда. Ну, это вы знаете, иначе нас бы сюда не выкинуло.

— Дядя Боря, — я ожидала бесконечного потока слов от Мику, а она неожиданно грустно и очень просто говорит, — зачем вы так? Я понимаю, что вам нужно объяснить Алисе, почему мы трое вместе, но я себя несчастной не считаю, Славяна тоже. Да и вы тоже — не прибедняйтесь.

Подольше бы не просыпаться — не хочу! Представляю себе мать, злую с похмелья, и не хочу просыпаться! Пусть мне хотя бы ещё две недели в пионерском лагере приснятся.

— Но как я теперь в лагерь попаду? — обращаюсь к дядьке. В жизни я бы их всех послала, но во сне — почему нет?

— Как всегда, на автобусе, — дядька пожимает плечами так, будто я у него спросила, какого цвета трава.

— Дядь Борь, — вмешивается Славяна, — она же спит ещё, она же место не может выбирать, ты ей хоть наводку дай какую. Где этот автобус, как на него сесть?

— Не ты нОходишь четырестОдесятый Овтобус, а четырестОдесятый Овтобус нОходит тебя!

Дядька окает совсем уж преувеличенно. И ещё поднимает блестящий от пирожкового жира указательный палец кверху, чем портит всё впечатление. Славяна ждёт продолжения, но дядя Боря опять занялся пирожками и замолк. Тогда Славяна берёт инициативу в свои руки.

— Понимаешь, Алиса. Дядя Боря и есть водитель того самого автобуса.

А дядя Боря — я уже мысленно так его называю — кивает в подтверждение.

— Точно, отправление через час, и автобус, между прочим, у твоей остановки тебя дожидается. Какого… ты на вокзал попёрлась?

И оканье его куда-то пропало. Я хочу сказать, что вообще-то мне на поезд надо, и тут меня накрывает двойным рядом воспоминаний: я помню, как завучиха инструктировала меня насчёт вокзала и отложенного билета, и в то же время я помню, как она говорила, что автобус специально завернёт за мной, надо только выйти к остановке; я помню, как два месяца назад ездила на поезде в старую часть города, в центральный универмаг, покупать себе платье на выпускной (так совпало, что у мамаши короткий период просветления был, и деньги на платье нашлись), и в то же время я помню, как два месяца назад закрывали наш вокзал и объявляли, что его перестроят в универмаг. И инструктаж завучихин про билет на поезд я помню смутно, а про ожидающий меня автобус — всё отчётливее и отчётливее. И даже то, как отмахиваюсь от завучихи: «Да поняла я, поняла. Водителя зовут Борис Иванович», — вспомнила. Так, а как кассира должны были звать? Вера… отчество не помню.

Ну и фантазии у меня, надо же: какую-то историю с поездом придумала и сама в неё поверила. Ладно Мария Петровна, она и забыть могла про закрытый вокзал, ей простительно, но я-то! Главное — не говорить никому. Хорошо, что нужного человека тут встретила.

Пока я так сама себя унижаю, эти трое расправляются с пирожками, Мику относит тарелку на мойку (за всё время ни буфетчица так и не появилась, ни посетителей никого не было), и мы, обогнув цыганок, выходим на привокзальную площадь.

— И идти нам пешком, — изрекает дядя Боря, показывая пальцем на оборванные троллейбусные провода.

Я хочу напомнить про автобус «двойку», на котором я, кажется, сюда приехала, и вспоминаю, что маршрут ликвидировали почти сразу, как закрыли вокзал. Так что либо троллейбус, либо пешком. На вокзал пешком, с вокзала пешком — бедные мои копыта.

Дальнейшие события воспринимаются почему-то

Вот девочки прячутся под зонтиками, потому что дождь хоть и ослабел, но ещё идёт, а дядя Боря снимает с себя кожаную куртку и отдаёт мне, опять оставаясь в одной рубашке. Я сопротивляюсь, а он только отмахивается, смеётся и говорит, что фантомы не болеют. От куртки слабо пахнет машинным маслом, бензином и табаком. На мгновение мы встречаемся взглядами, и я вижу… тоску и что-то ещё — даже не могу описать, что. Я не Достоевский, чтобы описывать, но что-то похожее я в глазах у Марии Петровны видела. Дядя Боря извлекает из кармана куртки пачку сигарет и ключи от автобуса, закуривает, и контакт теряется. Но я вдруг жалею, что маман в своих попытках устроить личную жизнь скатывалась всё ниже и ниже, не встретив вот такого дядю Борю. Я бы даже согласилась папой его звать. Да что там, с удовольствием бы его так звала. Может, и тоски в глубине его карих глаз поубавилось бы. Я ещё хочу спросить про то, что за фантомы он поминал, но забываю.

Вот мы идём по улице — Славяна оглядывается.

— Идут за нами.

Тут уже оглядываюсь я. Всё те же цыганки, что стояли в тамбуре вокзала, идут за нами метрах в пятидесяти, не отставая и не догоняя.

— Я же говорил, что так и таскаются за мной от сна к сну. Где я их подцепил — ума не приложу, — комментирует дядя Боря.

О каком сне речь вообще идёт? Не понимаю.

Вот Славяна с дядей Борей вырвались вперёд, а Мику жалуется мне, что хотела, пока мы были под крышей, попросить у меня подержать гитару, а то ей поиграть хочется, аж пальцы болят. А потом без перехода заявляет:

— Я тебя ненавижу, Алиса, — и голос спокойный и бесцветный какой-то. — За Сенечку. Ты убила его.

Я ничего не понимаю и только пожимаю плечами. Кто такой Сенечка? А Мику продолжает — Мику почему-то надо выговориться.

— Хорошо, что всё обошлось. Потому что иначе… Меня нельзя убить — я остаточный фантом, но случилось бы что-то нехорошее. Молчи, Алисочка. Просто молчи. Ты убила его, и теперь за тобой долг. Ты мне его никогда не выплатишь, а я никогда не буду с тебя его требовать. Просто помни о нём. Я не сумасшедшая, я знаю, что ты не виновата, и сейчас ничего не помнишь и не понимаешь, о чём речь, и в лагере мои слова забудешь. Но я тебя ненавижу.

Ну, молчи так молчи. Я и молчу.

Вот Мику убежала вперёд всех, чтобы мы не видели, как она плачет. Вот дядя Боря догнал её, чтобы она не плакала в одиночестве. А я оказалась вдвоём со Славяной.

— Вы тоже в лагерь?

— Нет! — резко и испуганно отвечает Славяна. — Нам нельзя. Мы всего лишь остаточные фантомы! И не спрашивай об этом больше никогда!

Ещё одна сумасшедшая.

— А дядя Боря — он тоже фантом? — чтобы не беспокоить Славяну, спрашиваю я.

— Почти. Дядя Боря — он застрял на полпути. Он говорит, что в его институте случилась авария и три человека-оригинала пострадало. Слишком поздно решились на запись подлинников, двоих успели переписать, а он умер в процессе записи. Поэтому для неготамнет тела.

Произносится всё это спокойно и как-то грустно, как будто о каком-то давнем несчастье рассказывают, так что я даже не знаю, как к этому относиться. Конечно, это бред, но вдруг я что-то не знаю и не понимаю? И где это —там?

Вот мы стоим на проезжей части перед автобусом. Мику вдруг обнимает меня и шепчет:

— Прости меня, Алисочка. Забудь, что я тебе наговорила.

Следом Славяна:

— Прощай, Алиса. Передай Семёну, что он… что его… Ничего ему не передавай. Забудь.

Тут автобус заводится, хлопает водительская дверь, и из кабины выходит дядя Боря.

— Всё, по машинам, Алиса. До встречи, девочки.

Славяна и Мику отходят на тротуар, я порываюсь стянуть с себя куртку, но дядя Боря меня останавливает.

— Потом, Алиса, — и засовывает что-то в карман куртки. — Всё, поехали.

Я забираюсь в салон, вижу, как дядя Боря коротко обнимает девочек и бежит в кабину под снова усиливающимся дождём. Что-то скрежещет под полом, и мы трогаемся.

Уже стемнело, мы не торопясь едем по городу сквозь дождь, останавливаясь на редких светофорах. Окна запотели, и я время от времени смахиваю лишнюю влагу со стекла ребром ладони. По ногам потянуло тёплым воздухом — заработала печка. Становится очень уютно, я поплотнее заворачиваюсь в куртку, вытягиваю ноги и прижимаюсь виском к прохладному стеклу, глядя на пробегающие за окном дома.

Дядя Боря включает музыку, что-то хорошее и незнакомое, и я кричу во всё горло, чтобы он отмотал на начало и сделал погромче.

Оу-оу-оу. Дождь. Опять. Всю ночь.

Но мы будем танцевать до самого утра.

Свет далёких фонарей.

Туман. Зонты.

И ты,

Ослепительно юна, а я — увы…

Какое-то время ещё пытаюсь понять, почему на имя «Семён» что-то откликается внутри меня. Никого же не знаю и не помню, чтобы человека так звали.

Записка тает у меня в руках, а перед глазами стоит наконечник стрелы и спина, обтянутая пионерской рубашкой. Вот я плавно тяну спуск, вот арбалет вздрагивает, и в этот момент Ульяна толкает меня. А я вижу, как стрела входит между лопатками Семёна.

Семён?

Ульяна?

— Улька! — кричу я так, что те в автобусе, кто ещё не проснулся, просыпаются, а те, кто уже проснулся, — вздрагивают и оглядываются.

Я обнимаю Ульяну и начинаю плакать.

Имена в облаках

(книга вторая)

Быть живым — моё ремесло…

I. Болтовня

— Семён, а чем мы теперь займёмся?

— Знаешь, Ульяныч, чем-нибудь непристойным, но приятным. Например…

Я срочно пытаюсь придумать, что именно — «например», но тут вмешивается Алиса.

— Перевожу с его языка на человеческий: Семён говорит, что и сам ещё толком не знает.

Ну, где-то, как-то, в принципе, так оно, вероятно, и есть, поэтому я только молча киваю.

Мы недавно позавтракали и сейчас сидим на лавочке напротив Генды в ожидании линейки, до которой ещё целый час. Вчера пионеры приехали, но после встречи мы с амазонками так толком и не пообщались. Пионерам нужно было заселяться, пионерам нужно было получать постели и форму, а поскольку Алиса в этом лагере — помощница вожатой, то они с Ульяной надолго пропали на складе.

Сидим, делимся информацией, да и просто общаемся. Расстались, по моим меркам, позавчера, а ведь обрадовались при встрече так, будто действительно целый год не виделись. В принципе, понятно, почему — очень уж сильно друг за друга переживали. Девочки о прошедших сутках не помнят практически ничего, ощущения — как от яркого, но сразу же после пробуждения забытого сна.

— Ну, так и должно быть, наверное: у меня так же было. Сперва домой завозили, потом, вот как у вас, сновидения, а потом просто выключали и включали в автобусе.

Про себя я сначала коротко рассказываю девчонкам, что здесь с их отъезда прошло полтора суток и что вожатая теперь меня считает постоянным физруком «Совёнка». Вот, кстати, о вожатой.

— Девчонки, у меня к вам огромная просьба: не третировать Ольгу Дмитриевну. Она всё-таки такая же личность, как и мы с вами. А то вы от обретённой свободы ещё ошалеете, чего доброго.

Потом выдаю подробности, опуская увиденное мною на площади во время грозы. Рассказываю о двух устойчивых состояниях вожатой, рассказываю о бабе Глаше, о том, что она как раз и есть одна из создателей этого лагеря, по неизвестной мне причине оставшаяся внутри «Убежища»; тут же говорю и о своём к ней отношении, о том, что мне, в общем, хочется ей верить, и человек она, кажется, неплохой, но ни цели, ни задачи её мне не понятны, поэтому и сам я не могу относиться к ней с полным доверием, и девочкам это же советую. Передаю Олин рассказ о функционировании здешней системы циклов, вспоминаю ещё о предупреждении о недопустимости резких движений. Вот только о выключателе, который сейчас хранится в тренерской, и о словах бабы Глаши, сказанных мне при его вручении, я умалчиваю — не знаю я, что мне с этим выключателем делать, потому и умалчиваю.

— И всё-таки, чем мы теперь займёмся?

— Так, во-первых, эту неделю цикла я не знаю совершенно, плюс я уже не пионер из вашего отряда, а один из служащих лагеря, поэтому я, наверное, буду пока просто смотреть и осваиваться в новом качестве — что и вам рекомендую. Это я вам могу сказать совершенно уверенно.

— А во-вторых?

Кто же вам доктор, девки, кроме вас самих? Тут со своими планами разобраться бы.

— А во-вторых, я вами руководить не собираюсь, я же вам не командир и не начальник. Попросите помочь, или сам увижу, что нужна помощь, — помогу с удовольствием, а указывать, что и как вам делать, — увольте. Я и сам, если честно, в раздрае полном. До попадания в ваш лагерь всё ясно и понятно казалось, а здесь и сейчас я встрял. Ищите, думайте. Я, конечно, с вами, но за вашу дальнейшую жизнь отвечаете прежде всего вы.

— Голова опухнет столько думать.

— Так разве кто-то сказал, что свобода — это легко?

Дальше сидим и молчим. Но молчим легко и непринуждённо, потому что просто приятно посидеть друг рядом с другом. А через какое-то время я начинаю грузиться своим собственным, девчонок, да и всего этого лагеря, что греха таить, будущим. Девчонки что-то тихо обсуждают между собой, а я, как обычно, строю невыполнимые планы. И ведь точно знаю, что в последний момент все эти планы просто похерю и буду действовать, как на тот момент захочет моя левая пятка.

Итак, что я имею? Конечно, себя любимого — репликанта модели «Семён», инвентарный номер неизвестен, новоиспечённого физрука объекта «Убежище». Если я правильно понял бабу Глашу, то сейчас я один такой уникальный, а за следующую пару циклов эта вакансия заполнится в остальных лагерях моими безмозглыми функциональными копиями. Примерно как это происходит с Виолой и с самой бабой Глашей, но при этом все мои прежние двойники останутся на своих прежних местах. Вот Пионер-то офигеет через неделю, когда встретит в своём лагере себя самого. Точнее, через неделю и ещё один или два цикла. Надо будет спросить у бабы Глаши, будут ли двойники дематериализовываться в моём присутствии, или, если я теперь физрук, а не пионер, то с ними не совпадаю и для них безопасен? Что-то ещё про меня лично? А! Надо помочь освоиться девкам, то есть эти две недели я точно с ними; надо бы — нет, не «надо бы», а необходимо найти Славяну, а то, не дай бог, занесёт её к Пионеру в его империю; а ещё заинтересовала меня география здешнего мира, неплохо бы продолжить путешествия… Кстати, как-то я отстранённо начал думать о Славяне, нет? Прошла любовь, завяли помидоры? Нехорошо.

Дальше поразмышлять мне не дают: площадь заполняется пионерами, а к нам подбегают мои зайцы. Зайцы — те меня, кстати, сразу узнали, но в силу, видимо, своего возраста восприняли всё как должное.

— Семён, а футбол будет?

— А вы хотите?

— Хоти-и-им!

— Ну, тогда будет. С завтрашнего дня по утрам, после завтрака. А сегодня записывайте желающих, назначаю вас ответственными за это дело.

Зайцы убегают довольные, а на соседнюю лавочку усаживается Лена с книжкой. Что я могу сказать: Лена в своём репертуаре. Сидит и поглядывает в мою сторону — насколько я понимаю, так с её стороны выглядит приглашение побеседовать. Обязательно, Лен, но это потом, после линейки, потому что сейчас, при посторонних, беседы явно не получится. Саши рядом с Леной, кстати, не видать. Ага, вон она, Саша, о чём-то с октябрятами разговаривает. Растёт барышня, цикл назад стояла бы как пень, вертела бы головой, улыбалась и хлопала глазами. Боюсь представить, что было два цикла назад.

— Алиса, тебе помощник не нужен?

— Это ещё зачем?

— Ну что я, не вижу, как тебя повседневные обязанности тяготят? А Александра вон подрастает, и рано или поздно, в этом лагере или в другом, но помощницей вожатой будет. Может, предложить ей октябрятами заниматься? Тем более что они её явно уважают. Я не предлагаю, я просто сейчас посмотрел на них, и в голову пришло, а как поступать — дело твоё.

Наконец появляется вожатая.

— Семён, можно вас на минутку?

— Обязательно, Ольга Дмитриевна!

Отходим в тень от памятника. Пионеры всё больше по периметру площади рассредоточены, а

— Семён, вы «План мероприятий» подготовили?

Вот так всегда… Только настроишься наконец отдохнуть, и на тебе: «План мероприятий»! Интересно, что она носится так с этим планом? Или что вложили создатели, с тем и носится? Эх Оля, Оля, как же тебя жизнь… покусала. Ну, придётся выкручиваться — кажется, в прошлом цикле меня уже чем-то подобным грузили.

— Нет, то есть да, Ольга Дмитриевна.

— Так нет или да, Семён?

— «Нет» — в смысле «нет» на бумаге, а «да» — в смысле, что всё продумано.

— Семён, вы у нас первую смену работаете, поэтому я не буду делать вам замечание, но на будущее: план всегда должен быть подготовлен ещё до начала смены. Я должна его сейчас утвердить, а не могу же я свою подпись на ваших устных рассказах поставить!

Кому должна, почему должна? Господи, это не пионерский лагерь, это школа молодых бюрократов! Вспоминаю, кстати, как вчера мои амазонки на складе журналы выдачи имущества добросовестно заполняли.

— Так что сегодня вечером я жду от вас готовый план.

— Хорошо-хорошо, Ольга Дмитриевна. Всё будет.

Что там она с моим обходным всегда делала? Скомкав, прятала в карман, не читая? Вот и план этот ждёт та же участь, так что ничего я писать особо не буду. Напишу вожатой чушь какую или срисую с её собственного плана, со спортивного раздела. А может, и вообще ничего не напишу, всё равно не вспомнит.

— Ольга Дмитриевна, пожелания-то будут?

Пожелания есть — целая куча: во-первых, меня хвалят за прошлую смену, за секцию футбола, и хотят, чтобы я продолжил (ну, это даже и с удовольствием); во-вторых, оказывается, есть пожелание проводить по утрам зарядку всем лагерем (Это что, я должен проводить? Мама моя дорогая, роди меня, пожалуйста, обратно!); в-третьих, нужна какая-то секция для старших (Интересно, какая? Бадминтона для Лены? Или — опять зачесалась спина — секция стрельбы по пионерам из арбалета?); в-четвёртых, теперь уже без отговорок, дежурство на пляже по очереди с Ольгой (А может, совместно подежурим, а, Оль? С буйка поныряем, как вчера?); в-пятых, нужно в ближайшую субботу провести спортивный праздник (вспоминаются какие-то кадры из хроники 30-х годов: пирамиды из гимнастов, гиреподнимание, парады физкультурников на Красной площади — ужас); в-шестых, у нас поход в следующий четверг, и кому, как не физруку, его проводить? А ещё есть военно-патриотическая часть, в которой вожатая, «как человек не военный и девушка, в конце концов, ничего не понимает», а Семёну виднее, что там написать и что проводить. Ага, будто Семён понимает.

— Вы что-то хотите спросить?

А у меня всплывает в голове один только вечный вопрос: кто назначен в этом цикле спасать Шурика и таскать сахар? Озвучить или нет?

— Не сейчас Ольга Дмитриевна, попозже. Уже линейка начинается.

Ну спасибо тебе, баба Глаша, удружила. Уж лучше бы я на нелегальном положении оставался. Интересно, если я сейчас отберу у Ольги её блокнот вожатой, вырву и съем страничку со штатным расписанием «Совёнка», то что? Интуиция подсказывает мне, что ничего не изменится. Надо, однако, что-то с этим болотом делать, с ним или с самим собой, а то так действительно во вторую Ольгу Дмитриевну превращусь. Не в Олю, не в Ольгу, а именно в Ольгу Дмитриевну — весьма пугающая перспектива.

Начинается линейка. Всё то же подобие команды: «Лагерь, по отрядам становись!», всё то же подобие строя, всё та же навевающая сон галиматья. Только я уже стою не в строю, а рядом с вожатой, и имею возможность наблюдать за пионерами, но и они имеют возможность наблюдать за мной. До передразнивания Ольги Дмитриевны в стиле уличных мимов я не скатываюсь, но… Чёрт, главное — не начать клевать носом. Линейка сегодня особо долгая: Ольга рассказывает о лагере, доводит до пионеров правила внутреннего распорядка, оповещает о необходимости подписать обходные листы — это основная задача на сегодня, оглашает план на сегодняшнюю неделю и план на всю смену. А я смотрю на купающихся в пыли воробьёв и думаю, что основная моя задача на сегодня — это не заснуть прямо на линейке под Ольгино гундение. И тут я успеваю вовремя включить слух: «…А о плане спортивных мероприятий и о военно-патриотической программе вам сейчас расскажет наш физрук!» Ну что ж, в отличие от прошлого цикла, на этот раз пионеры на меня смотрят довольно приветливо, и хотя бы это поддерживает. Но Ольга-то хороша — это она мне сейчас отомстила по полной программе, и за мою вчерашнюю военно-патриотическую инициативу отомстила, и за отсутствие священного «Плана мероприятий».

Прошлую приветственную речь-позорище не повторить — перед девками неудобно, и Ольга — та своё ещё получит, не посмотрю я на её милое второе «я», а сейчас надо выкручиваться. Я выступаю перед публикой третий раз в жизни, при том что первый, ещё в школе, закончился жутким конфузом, а второй, здесь же в прошлый цикл, тоже никого не порадовал. Но сейчас я до деревянности спокоен, как будто смотрю на себя со стороны и подбадриваю: «Ну, давай, пионерофизрук, выкарабкивайся». Начинаю со спортивной части и, конечно, с самого лёгкого — с футбола, с этим понятно. Дальше Ольгины пожелания касались зарядки — эту часть я пропускаю, тем более Ольга, говоря о распорядке, ничего о ней не упоминала; сказал только, что если есть желающие — спортивная площадка в вашем распоряжении. О спортивном празднике молчу, от похода тоже как-нибудь потом отболтаюсь; осталось ещё две позиции: военно-патриотическая программа и секция для старших, и тут меня осеняет.

— Что касается военно-патриотической части, то руководство лагеря, — киваю на Ольгу Дмитриевну, — организует встречу с ветеранами!

Краем глаза злорадно наблюдаю, как Ольга Дмитриевна бледнеет и, кажется, выключается из реальности. Правильно, ибо нефиг. А я озвучиваю свою гениальную мысль и объявляю о стрелковой секции — это и секция для старших, и военный патриотизм одновременно. Но поскольку оружия в лагере нет, прошу кибернетиков сделать пару-тройку арбалетов. Шурик скептически пожимает плечами, а у Электроника загораются глаза. Ну да, этот может — я знаю. Я только надеюсь, что, кроме футбола, всё так и останется на словах.

— Я закончил, Ольга Дмитриевна. Ольга Дмитриевна-а-а-а! Ау!

По нестройным рядам пионеров волной пробегает смешок, Ольга вздрагивает, приходя в себя, и распускает пионеров. Интересно, она что-нибудь запомнила?

Пионеры разбирают обходные листы и убегают выполнять свой сегодняшний квест, вожатая тоже куда-то улетучивается — видимо, в медпункт за валерьянкой, а я наконец-то присаживаюсь обратно на лавочку. Через сорок минут

— А можно мне бегать по утрам на стадионе?

Саша подошла.

— Привет, Ляксандра. Конечно, можно, и нужно. Ты же не бегала прошлую смену, решила новую жизнь начать?

Саша некоторое время смотрит на меня, потом расцветает в улыбке. То ли вспомнила меня, то ли просто так отреагировала на Ляксандру.

— Да, ты угадал.

— Так что если хочешь, бегай на стадионе — я тебя точно прогонять не буду. Чего нужно — спрашивай. Поняла?

— Да, спасибо. Я побежала?

— Ага.

Мне вот, кстати, помощник необходим — это я прямо сейчас и понял. Предложить Ульяне, что ли? Соображаю, что можно тогда на Ульяну и утреннюю зарядку свалить — всё равно её энергию нужно куда-то направлять. Ну, это не поздно ещё, если, конечно, она согласится.

Однако забот особых нет на сегодня: первая тренировка только завтра; «План мероприятий», будь он неладен, кажется, забыт; с Ульяной сегодня переговорю — вроде и всё. Нет, ещё после обеда до кибернетиков добреду, обсужу с ними свой заказ.

У столовой нет пока никого, все пионеры с обходными бегают. Чертыхаюсь: надо было сказать амазонкам, чтобы не дёргались, а сами закорючки вместо подписей поставили — всё равно вожатая их не проверяет. Подходит Лена, я подвигаюсь на лавочке ближе к краю, захочет — присядет. Захотела.

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, Елена. Вы, конечно, собираетесь в футбольную секцию записаться?

Кажется, что такая перспектива действительно пугает Лену, пугает гораздо сильнее, чем Ульянины кузнечики.

— Леночка, тогда зачем ты мне выкаешь? Прошлую смену нормально же общались.

— Ну, я не уверена была, ты это или не ты. И ты тогда ещё в нашем отряде был, а сейчас — физрук, мы же к вожатой обращаемся «Ольга Дмитриевна».

— А тебе хочется и ко мне так обращаться?

— Нет. Но вдруг тебе хочется.

Лена едва заметно улыбается. Улыбаюсь и я, и отрицательно качаю головой.

— Мне тоже не хочется, чтобы меня называли «Ольга Дмитриевна». Ты мне на площади что-то сказать хотела? Перед линейкой?

— Нет. То есть да. Мы записку у себя в домике нашли на банке с вареньем, теперь думаем, что она значит. «Вы здесь не просто так!»

— А ты думаешь, я тебе помогу в расшифровке? Может, просто пошутили?

— Не знаю, но там наши подписи стоят: Лена и Саша. И почерк Сашин.

— Так, может, это ваша записка?

— Ну, мы так подумали, но не помним, писали мы эту записку или нет, да и не могла же она с прошлой смены сохраниться. И варенье, которое нам оставили, — оно совсем свежее.

— Так, может, варенье не ваше, а записка ваша? Просто оставили, потому что подходит по смыслу. Знаешь что — ты детективы читаешь? Когда смена закончится, поедешь из лагеря — так прижми хоть свой волос, что ли, дверью, в районе ручки или замочной скважины. Если дверь откроют, волос упадёт — тогда ты точно будешь знать, заходил кто в ваш домик или нет, или ещё метку какую поставь. Как тебе идея?

Лена кивает.

— Я подумаю. Ты приходи к нам вечером на чай с вареньем. Придёшь?

Теперь уже думаю я. Амазонки мои ревновать будут — ну, это ладно, это мы переживём. А вообще Лене такие поступки, как вот такое прямое приглашение, нелегко даются — это надо поддерживать.

— Приду. Во сколько?

— Часам к девяти.

Наконец двери столовой открываются, и мы заходим вовнутрь. Беру тарелку борща, сажусь на своё любимое место за колонной, чтобы спокойно пообедать, пока основная масса не подошла. Что там я о себе любимом думал до начала линейки? Можно продолжить. Итак, с собой я вроде как в ближней перспективе разобрался, кроме главного вопроса: что мне делать дальше? И что мне делать с той железной коробочкой, что сейчас лежит на шифоньере в тренерской? Баба Глаша — та явно хочет, чтобы я остался здесь и занял её место, и я её понимаю: судя по всему, этот лагерь занимает особое место в системе лагерей, и пускать сюда, скажем, Пионера мне вовсе не хочется. А Пионер — он ведь теперь сюда дорогу знает, так что, может, и не зря я кибернетикам арбалеты заказал. Интересно, паранойя — она заразна? Но хочу ли этого я? Или у меня тоже «долг перед моими создателями»? А ещё у меня, как сейчас оказалось, на сегодня, и на завтра, и вообще на каждый день после обеда назначены занятия с бабой Глашей: «Будьте любезны, Семён, как хотите, но с пятнадцати и до семнадцати ноль-ноль вы у меня». Только и успею, что сходить к себе или… А схожу-ка я в музыкальный кружок, поклянчу одну гитару у хозяйки. Я положительно не представляю, чем занять себя весь этот цикл — может, гитара поможет.

— Здравствуйте, можно с вами пообедать? А то больше мест нет. Ну, то есть они есть, но они заняты, ну то есть не заняты, а за ними другие пионеры обедают, ой, но ведь вы же не пионер, но вы же тоже обедаете, значит…

Только подумал о Мику, а она уже здесь, и как же давно я её не слышал. Что именно «значит», Мику не успевает сказать.

— Конечно, можно, Мику, только обращайся ко мне на «ты».

Эта моя просьба вызывает новую пулемётную очередь.

— А я думала, как к тебе обратиться, на «ты» или на «вы»? Сначала хотела на «вы», а потом подумала, что ты же совсем недавно был пионером и не привык ещё, а тогда захотела на «ты» и подумала, что ты же как вожатая, к тебе нужно на «вы», а потом подумала, что ты ещё не взрослый, то есть, я хотела сказать, ещё молодой, хотя Ольга Дмитриевна — она тоже молодая, а мы же к ней на «вы» всегда обращаемся.

У Мику заканчивается запас воздуха в лёгких, что позволяет мне вставить ещё одну фразу:

— У всех пионеров обходные подписала?

— Ой, я не знаю, думала что у всех, а потом оказывается, что ещё не у всех, а потом ещё подписывала, а все приходят с обходными, а никто не хочет ко мне в кружок записываться, вот если бы ты был пионером, то хорошо бы было, если бы ты записался, мы бы с тобой много разных песен разучили.

Нет,

— Ну что, придумали, чем заниматься будете?

— Семён, а давай всем расскажем правду! Про убежище это дурацкое, про то, как из нас роботов сделали.

— Я пробовал, причём не просто так с вытаращенными глазами в первый же день: «Алиса, Ульяна, мы все ненастоящие!», а уже в конце смены, когда казалось, что человек — вот он, твой лучший друг, тебе верит и готов проснуться, только глаза ему раскрой. Знаешь, какая реакция была? Покрутили пальцем у виска и в медпункт отправили. Либо постепенно человек, как я, сам просыпается, а мы ему только помогаем, либо стрессовая ситуация — вон как в вашем случае, — а мы опять же рядом, чтоб ему было на кого опереться, то есть и личная симпатия очень важна. Так вот, дальше если будем сильно активничать, то система может отреагировать. Физически-то вряд ли пострадаем, а вот мозги подправят. Так что не взрывайте памятники и не пугайте никого. То есть взрывайте и пугайте, это в сценарии записано, но если записано в сценарии, значит, не работает.

— Грустно как.

— Ну что делать, уж как есть. Да, и ещё, пока не забыл. Пока мы вместе — хорошо, а если вдруг раскидает, то вы, главное, на самотёк свою жизнь не пускайте, хоть чуть-чуть, а что-то новое делайте, чтобы здешнее болото расшевелить. А то или опять из людей в организмы превратитесь, или с ума сойдёте.

Я не слишком нудный, девочки? А то бурчу тут, поучаю вас, а вы сами разберётесь, не маленькие. Не люблю лекции читать.

— Спасибо.

— За что?

— Приятно было услышать про личную симпатию.

— Как будто вы не чувствовали. Но мне приятно, что вам приятно. Сам удивляюсь, но даже когда в бункере на вас орал, за вас беспокоился. Было бы всё равно — не орал бы.

Так полчаса и пролетело, амазонки мои побежали по своим делам, а я отправился сдаваться поварихе.

Баба Глаша преобразилась. Где та повариха или где тот чудаковатый профессор на пенсии? Подтянута, энергична, строга и даже сурова. Хотя юмор тоже присутствует. Сразу предупредила:

— Семён, баба Глаша осталась за дверями, а преподаватель я злобный. Не обижайтесь.

— Всё понятно, Глафира Денисовна.

— Мы могли бы заниматься в административном корпусе, и когда нам понадобится грифельная доска, мы будем заниматься там. Но пока будете приходить сюда, каждый день с трёх до пяти.

Мне дают стопку книг и рукописных конспектов.

— Это прочитать в течение недели, что непонятно — спрашивайте. В конце недели — экзамен по прочитанному, а теперь переходим к лекции. Я могла бы просто выдрессировать вас как обезьяну, на какую кнопку нажимать в какой ситуации, но предпочитаю, чтобы вы понимали, что происходит, поэтому занятия мы начнём с общих философских тем и истории. Во-первых, это место, где мы с вами сейчас обитаем, — оно существовало как минимум за две с половиной тысячи лет до нашей с вами эпохи, а расчётная модель говорит, что оно ненамного моложе человека…

И понеслась. В жизни меня так не загружали информацией. К чести бабы Глаши, преподавателем она оказалась выдающимся, и вышел я от неё через два часа, как будто только что зашёл, не заметив проведённого времени и явно не глупее, чем был. Слава богу, что формул сегодня не было.

Какое там у меня продолжение моего личного сегодняшнего квеста? Зайти к кибернетикам? Вот к ним и пойдём.

Заношу полученную от бабы Глаши литературу к себе и отправляюсь в кружки; кстати, похвастаюсь: я-таки урвал себе на складе вчера кровать и теперь сплю как цивилизованный человек. Надо бы ещё мебель переставить — кладовую инвентаря с тренерской местами поменять, а то в кладовой есть окно, пусть и маленькое под самым потолком, а в тренерской — нет.

У кибернетиков работа кипит. Меня, как и в прошлый раз, вежливо выпроваживают — дверь заперта, а на мой стук выходит Шурик, весь в стружках, и говорит только то, что послезавтра заказ можно забрать, а так они и сами знают, что делать, и чем меньше я тут буду отсвечивать, тем скорее заказ получу. Ну хорошо, мне же легче. Выйдя от кибернетиков, глянул за ворота — всё тихо, всё спокойно, автобуса нет — и пошёл-таки в музыкальный кружок за гитарой.

Музыкальный кружок полон народа. «Полон народа» применительно к музыкальному кружку означает, что там, кроме Мику, присутствует ещё и Алиса.

— Зачем пришёл?

— Ой, Семён, ты решил записаться в кружок? Алиса сейчас песню покажет, давай мы её сразу же и разучим.

Меня начинают терзать смутные сомнения.

— Алис, если стесняешься, я могу уйти. Вот только гитару попрошу у хозяйки.

— Ничего я не стесняюсь. В общем, вот, приснилась, сразу и целиком, давно ещё.

Алиса начинает играть:

Большой широкий город,

Магистрали и дома…

А я смотрю на неё с грустью, потом соображаю, что неплохо бы отвернуться, но не успеваю. Алиса перехватывает мой взгляд, всё понимает, резко обрывает песню, бросает гитару и выбегает из кружка, а мне ничего не остаётся, как кинуться следом. Выскочив из здания, наугад кидаюсь в сторону бани. Если там Алисы нет, то или в домике, или побежала на склад прятаться. На дверях бани висит замок, каких-то следов Алисы вокруг тоже не видно, я оглядываюсь ещё раз и вдруг слышу всхлипы. Когда, ну когда я перестану доводить до слёз хороших девушек? Третья уже в этой жизни? Или четвёртая? Ну, придётся исправлять то, что натворил. Осторожно обхожу баню — так и есть: стоит, лицом в стену уткнулась и рыдает.

— Уйди!

— Нет.

— Уйди!

— Не могу.

— Ненавижу тебя! Зачем ты меня разбудил? Я всегда думала, что это я сочинила! Эту песню и другие ещё. Стеснялась показывать и гордилась одновременно. А тут на тебя посмотрела и догадалась… Я же теперь ничего придумать

Вон он как обернулся — мой давнишний концерт. А я даже не знаю, что мне сказать, как мне поддержать Алису. Обнять её? Не уверен, позволит ли. Да чёрт с ним, хуже не будет. Делаю ещё пару шагов и очень осторожно обнимаю девушку. Нет, рук не сбрасывает и не прогоняет.

— Алиса, разве ты виновата в этом? Разве я виноват в этом? В том, что нас с тобой занесло в покалеченный мир. Может, не всё так плохо, может, покажешь остальные песни? Не может быть, чтобы у тебя действительно своего ничего не было.

Наконец Алиса успокаивается, достаёт связку ключей.

— Пойду умоюсь. А ты не подглядывай.

И уже с порога бани:

— Я теперь, кажется, понимаю, почему ты в тогда шахте сказал, что, может, мы тебя ещё проклянём сто раз. И всё равно — спасибо тебе.

— Алис, я не нарочно. Во всех случаях. Я подожду тебя, хорошо? Вместе на ужин пойдём?

Алиса кивает и исчезает на десять минут в бане.

Мы идём по аллее к столовой, совсем рядом, так, что наши руки при ходьбе слегка касаются: сестрица Алёнушка и братец Иванушка — нет, сестрица Алисушка и братец Семёнушка.

— Алис, не бросай сочинять, слышишь. Эта способность как раз тебя более человеком делает. Я вот не способен ни строчки придумать. А если хочешь, то давай как-нибудь разберём, что у тебя есть. Я примерно помню тот свой концерт, с которого всё пошло, так что разберёмся, где твоё творчество, а где чужое.

— Хорошо.

— Нет, не хорошо. Я же вижу, что тебе всё ещё тяжело. Хочешь, прощения попрошу? А ещё, по мне, то, что хорошая песня написана не тобой, — это не повод её не исполнять.

С тобой

Проводит ночи тридцать первая весна…

— У тебя это замечательно получается, как минимум не хуже, чем у оригинала.

Алиса наконец улыбается и слегка сжимает мою руку.

— Спасибо.

— Так придёшь с тетрадкой? Я знаю, она у тебя есть.

— Приду как-нибудь, как время будет.

На ужин рыба. Кажется, это минтай. Да хоть форель в вине — я так и не научился есть рыбу, поэтому довольствуюсь пюре и каким-то овощным маринадом. А ко мне за столик подсаживается Ольга Дмитриевна и сейчас начнёт спрашивать про «План мероприятий».

— Семён, я знаю о ваших особых отношениях с Алисой и Ульяной и, как вожатая, не вижу в этом повода для опасений, и вообще я вам и девочкам доверяю, вашей порядочности. Но, пожалуйста, не давайте повода для сплетен в лагере, они мне очень затрудняют вожатскую работу.

Вот так. Хорошо хоть про план ни слова. Ну, когда со мной по-доброму, то и я мил, бел и пушист.

— Я понял вас, Ольга Дмитриевна. Причин для сплетен точно нет, а повод постараемся не давать.

— Вот и хорошо. Приятного аппетита.

И ушла. Интересно, что она подразумевала, говоря о наших с Алисой и Ульяной «особых» отношениях? И как мы должны «не давать повода для сплетен»? Завтра с девчонками обсужу.

После ужина всё-таки выкраиваю время и выбираюсь на пляж. Кто тут у нас? Как ни странно, Лена, которой я просто улыбаюсь и киваю — ещё сегодня увидимся, — и Ульяна. Ну, на ловца и бежит.

— Ульяна, я тебе занятие нашёл.

Я, кстати, и Алисе нашёл, как сейчас понял, но разговор с Ульяной.

— Это какое же?

— А на выбор: помощник физрука или комендант спортплощадки. Делать в любом случае одно и то же.

— Комендант спортплощадки мне нравится, а директор стадиона — ещё лучше.

— Точно, жалко только, что сейчас лето. Если бы была зима, ты бы всем говорила, что «здесь рыбы нет!».

— Какой такой рыбы?

Пересказываю ей сюжет из киножурнала про рыбака, который зимой пытался бурить лунки на хоккейной площадке. Реакция ожидаемая, но достаточно спокойная.

— Так что делать-то надо?

— Следить за порядком на площадке, учитывать, кто что взял из кладовой, и следить, чтоб инвентарь не разбрасывали, а если вдруг найдутся желающие зарядку делать, то проводить с ними зарядку. Пока всё.

— Уговорил. Только я задаром не работаю!

— Гм, а что же ты хочешь?

— А вот когда попрошу, тогда и узнаешь! Пообещай, что выполнишь, — тогда соглашусь!

Ну, вряд ли Ульяна о какой-нибудь гадости меня попросит, поэтому, хоть и с риском для нервной системы, но соглашаюсь.

— Договорились.

— Смотри, не забудь — ты обещал.

— Ты же и не дашь мне забыть. Завтра Ольге объявлю о твоём назначении директором стадиона.

Лезем с Ульяной в воду, та подначивает меня сплавать до буйков, но я категорически отказываюсь, окунаюсь пару раз, смывая с себя дневную жару, немного проплываю и на этом водные процедуры заканчиваю. Пора и в гости собираться.

Против моих опасений, а я опасался очередного выплеска эмоций, чаепитие у Лены и Саши оказалось просто чаепитием. Девочки решили отметить свой приезд в лагерь, а меня пригласили как самого близкого им в лагере человека. Показали мне и записку, и варенье, я посоветовал Лене лучше повспоминать и подумать. Потом увидел карандашные рисунки, спросил: чьи? Оказалось, что Ленины. Сколько времени здесь, а не знал, что Лена рисует. Показала набросок: я вчерашний с повисшими на мне амазонками. Похоже, что я вошёл в сверхузкий круг доверенных лиц.

— Лен, подаришь потом, когда закончишь?

— Да, конечно, всё равно рисунки теряются.

Прощаемся, Лена идёт «недалеко проводить» и по дороге спрашивает:

— Семён, а ты не знаешь, тот мальчик, который должен приехать через неделю, — он приедет?

— Не знаю, Лена, самому интересно. Действительно интересно. Хочешь встретить его?

Лена смущается и ничего не отвечает.

— По мне так пошла бы и встретила. Если стесняешься одна, то меня зови.

Прощаемся ещё раз, иду к себе, думаю о Лене. Ну ведь славная же барышня. Своеобразная, но славная. Что я могу для неё сделать? Надо будет, конечно, спросить у бабы Глаши, но я думаю, что с моим двойником, который приедет через неделю, ничего не случится. Вообще-то он на меня положительное впечатление произвёл, поэтому беспокоюсь: всё же не опасен ли я для него? Разбудить их обоих, Лену и двойника? Лена-то на подходе, а вот двойник — неизвестно. Гм. Разбудить всех обитателей здешнего лагеря? А то скучно, а шутка вышла бы смешная. Но жестокая, м-да. Уже у себя думаю, что, не вмешайся я, первой в этом лагере проснулась бы Лена. И что бы сделала с ней баба Глаша? Вернула бы в

II. Беспокойство

Просыпаюсь от криков Ульяны — ну, не от криков, а от разговора на повышенных тонах. На секунду напрягаюсь, потом понимаю, что убивать никто никого, кажется, не собирается, но вмешиваться всё равно придётся, тем более моё имя поминается через слово. Жаль, но вынужден встать, натянуть шорты и футболку и, как есть, спросонья, выползти из спортзала. Только выполз и понял, что пострадает сейчас бедный физрук. На моих глазах разворачивается эпическая словесная битва: Ульяна vs Александра. Нападает Ульяна, но, к чести Саши, я должен сказать, что она достойнейше держит оборону и отступать не собирается, а виноват во всём оказываюсь я. Кто вчера разрешил Александре бегать по утрам на стадионе? Кто вчера назначил Ульяну «директором стадиона» и не предупредил об утренней бегунье? А Ульянка слишком добросовестно отнеслась к своим обязанностям и ни свет ни заря заявилась на спортплощадку. Не люблю я и даже боюсь ссор, а женские ссоры для меня — вообще источник паники, но приходится вмешиваться.

— Да, я разрешил! Да, я не предупредил! Потому что забыл. Нет, разрешение не отменяю, и по новой его получать не нужно! Я вообще не понимаю, почему нужно просить разрешение на посещение спортплощадки! Она для того и построена, чтобы на ней заниматься! А вот за порядком следить как раз надо! И к моим помощникам нужно относиться с уважением! Да обижайтесь обе! На меня тоже можно и нужно! Ульяна, три круга по стадиону сделать не хочешь? Не «за что», а «почему»! Чтобы не продолжать скандал на пустом месте и сбросить пар. Чтоб тебе не было одиноко, я тоже с тобой бегу, и как раз я — «за что»: за то, что не предупредил и нечётко обозначил права и обязанности. Со мной, значит, хочешь? После футбола жду твоих предложений. И ты с нами собралась бежать? А ты-то почему? Как и Ульяна? Ну, побежали тогда, командуй! Стой! Девушки, простите меня за это моё недоразумение и за то, что орал на вас. Да? Вы тоже орали? Я не заметил. Всё ещё хотите бежать? Тогда командуй: «На старт!»

Вот так началось утро вторника, но что хорошо в девушках — обе они отходчивые, пробежали три круга, и дальше всё вполне мирно. Надеюсь, что обойдётся, потому как только интриг и злых сплетен мне не хватало.

— Девушки, вы злитесь на меня?

— Я злюсь. Из-за разрухи в твоей голове мы оказались в дурацком положении.

Саша молчит, но вижу, что согласна с Ульяной.

— И что мне делать? Прощения я попросил, сам себя попытался наказать. Вас не наказывал, кстати, когда вас в пробежку отправлял. Вы могли бы и отказаться бегать, ничего бы в наших отношениях не изменилось. Просто нужно было вас как-то переключить со скандала на что-то ещё. Получилось криво, ну уж как получилось.

— Ладно, проехали.

— Саш, ты завтра-то приходи, а то всю охоту заниматься тебе отбили, а вообще-то мы очень добрые и замечательные.

— Я догадалась, добрые и замечательные… Что я, не знаю вас, какие вы на самом деле? Всё в порядке, уж какие есть — такие есть, я вовсе не против. Пока, на линейке увидимся.

Улыбнулась и убежала.

Сколько-сколько там Саше лет? И в голове, и физически? Неделю назад от неё такую речь услышать было просто невозможно. Даже вчера она себя не так вела. Вот, действительно, перестали девушку в патруле прятать — она и начала в норму приходить.

— Семён, давай окунёмся? Как раз после бега!

Жизнь в спортзале имеет своё преимущество в том, что я получил в пользование персональный душ, но сейчас, рано утром, вода в нём ещё ледяная.

— Умеешь ты уговаривать. Сейчас, только забегу к себе и переоденусь.

Время уже к линейке подходит, которую мне, увы, пропускать теперь нельзя, поэтому быстро окунаемся, переодеваемся у меня и идём на площадь. Устанавливается порядок переодевания сразу и без слов: первой, пока я жду на крыльце, в спортзал заскакивает Ульяна, а вторым — я, и уже Ульянка ждёт меня снаружи.

Не торопясь движемся на линейку, настроение у обоих замечательное, так не хочется его портить, но придётся.

— Ульяна, я в спортзале заметил одну пикантную деталь.

— ???

Наклоняюсь к Ульянкиному уху и вполголоса продолжаю:

— Не надо сушить купальники на гимнастических брусьях, Рыжик. Если что, раздевалка есть, ей всё равно никто не пользуется, а ключи от неё — у меня на столе. А то у меня было большое желание рядом свои плавки повесить. Гм, или это ты место так застолбила?

За всё своё время, проведённое здесь, я видел всякую Ульянку: злую, весёлую, радостную, плачущую и смеющуюся — в общем, всякую. А вот теперь увидал ещё и сконфуженную. Покраснела так, что кожа на лице слилась по цвету с волосами.

— Ну тебя!

Похоже, что угадать я угадал, но настроение у девушки испортил. Дальше идём молча, а уже перед самой площадью Ульяна вдруг спрашивает:

— Как ты меня сейчас назвал?

— Рыжик. Нельзя было?

— Нет, не в том дело — можно. Я просто что-то вспомнила, как будто меня раньше так уже называли.

— Я называл, только мысленно.

— Нет, не ты. Не помню… Помню только, что хорошо мне было. И вообще, не могу я на тебя обижаться! Вот ты посмеялся надо мной сейчас с купальником этим, я обидеться должна была, а не могу. Может, потому что назвал так?

— Обещаю не злоупотреблять!

— Уж постарайся, пожалуйста.

Вот ещё чуть Ульянкину память подтолкнул к чему-то. Она же — нет, не она, Алиса про неё говорила, что Ульянка свой дом вообще не помнит.

На площади собрались уже все пионеры, ждём только Ольгу. Подходим к Алисе, пока вожатой нет, спрашиваю у девушек:

— Напомните, что там сегодня по графику?

— Ну, по вторникам еженедельная уборка территории лагеря.

То есть по вторникам здесь уборка. Ну, значит, будем с футболистами сетки натягивать да столы для пинг-понга устанавливать.

— А вечером, очевидно, дискотека?

— Да, только вечером кибернетики нам уже готовые арбалеты отдавали, и мы в засаду уходили.

О господи! Какое счастье, что я пресёк на корню

— Записали?

— Да! Двенадцать человек, у Серёжки список.

— Потом, после линейки отдадите. Сейчас после завтрака пойдём на спортплощадку порядок наводить, а потом уже тренировка.

Появляется вожатая. Явно невыспавшаяся, явно злая по этому поводу.

— Ольга Дмитриевна, что-то случилось?

— Всё в порядке.

Потом машет рукой и, уже расслабившись, рассказывает о том, что комаров полночи гоняла.

— Решила домик перед сном проветрить, а они налетели. Я только засыпать — а над ухом «бз-з-з», свет включаю — нет никого, одеялом с головой укрываться пыталась — жарко. Только под утро и убила гадов. Так что я сегодня злая, имейте в виду; всего два комара, а какой эффект. А вообще, вы что-то хотели, Семён?

— Сегодня же уборка? Тогда я с футболистами на спортплощадке?

— Так, но этого мало. Возьмите на себя ещё и пляж.

Что-то не нравится мне, как история опять начинает повторяться, и чем больше ты таскаешь сахара для Ольги, тем больше она на тебя этого сахара нагружает. Хотя — вспоминаю свои циклы — в общем-то, на уборке работали все, кроме вожатой.

— Хорошо, ещё пляж. И, Ольга Дмитриевна, я прошу вас назначить Ульяну моим помощником.

У Ольги Дмитриевны иронически взлетает левая бровь.

— Решили взяться за её воспитание?

— Мне нужен заместитель на спортплощадке, когда меня там нет. Почему бы этим заместителем не быть Ульяне?

— Ну-ну. Я не возражаю, но за разгромленную спортплощадку и сгоревший спортзал спрошу с вас с особым пристрастием.

— Спасибо, постараемся оправдать доверие. В части разгромленной спортплощадки.

Линейка проходит скучно и однообразно, то есть я, как всегда, не слушаю Ольгу, потому что уже всё обговорил до того, а смотреть абсолютно не на что, сегодня даже воробьёв нет; но, к счастью, сегодня всё заканчивается довольно быстро: Лена отправляется в медпункт, Женя с Сашей — в библиотеку, кибернетики — к себе, я с футболистами — на спортплощадку и на пляж, Мику — тоже к себе, Алисе достаётся лодочная станция, столовая и вся территория лагеря, включая остановку. В помощь Алисе выделяются все прочие пионеры. Старшая над всеми — Алиса. Задача Ольги Дмитриевны — дремать в шезлонге с перерывом на обед. «Цели ясны, задачи опгеделены. „За габоту, товагищи!“» — явно передразнивая кого-то, изрекает Шурик. Ну, за «габоту» — это потом, это после завтрака, а пока пионеры начинают своё броуновское движение по лагерю.

Я дожидаюсь, когда площадь опустеет, сажусь на уже прогретую солнцем лавочку, прикрываю глаза и лениво думаю, что неплохо будет помочь Алисе в уборке, если останется время. Кто-то присаживается рядом.

— Семён, я вам не помешаю?

— Как вы мне можете помешать, Ольга Дмитриевна? Вот если вы придёте на спортплощадку и будете, извините, под ногами вертеться, когда мы сетки начнём натягивать, — тогда да. А сейчас, когда я просто жду завтрака, — конечно, нет.

Поворачиваю голову в сторону вожатой.

— Я не слишком нахально ответил, Ольга Дмитриевна? Извините, пожалуйста. А то попробуйте, как и я: представьте себя жмурящимся на солнце котом, ну или жмурящейся кошкой.

Интересно, мне кажется или нет, но где-то там, в глубине зелёных глаз, сейчас мелькнула Оля. Мелькнула, улыбнулась мне и исчезла.

— Семён, если вы не против, то, когда официоза нет, зовите меня по имени. Меня Ольга зовут. И, наверное, на «ты». Хорошо?

Вот, значит, как, а мне теперь гадай: или это Оля наружу пробилась, или это я в ранге поднялся — с пионера до штатной единицы. Так-то, конечно, хорошо.

— Согласен.

— И как тебе твоя первая смена в новом качестве?

— Я ещё не понял, но ничего страшного не увидел и стресса не испытал — пока.

— Это хорошо. Я, честно сказать, очень хочу, чтобы ты у нас тут прижился. Лагерь, сам видишь, практически отрезан от мира, телефон — и тот не всегда работает. Случись что, дозвониться до милиции или до скорой будет просто невозможно. Иногда, когда думаю об этом, так страшно становится. Понимаю, что ничего случиться не может, но страшно.

Ну и что я должен на это ответить? Расправить плечи, вскочить на лавочку, заорать и забить себя кулаками в грудь, как самец гориллы или этот, как его…?

— Я сейчас должен забить себя кулаками в грудь и закричать, как Тарзан?

— Как Тарзан? — смеётся. — Нет, конечно же, нет. Просто поделилась своими иррациональными страхами; наверное, теперь легче станет. Я что пришла-то: ты уж Ульяну не обижай, пожалуйста. А то вдруг завтра она что-нибудь напакостит в спортзале — ты не ругай её тогда сильно, ей это именно от тебя очень больно принимать будет. Лучше уж мне скажи, чтобы как будто я сама обнаружила и наказала.

— Ты знаешь, Ольга. Осознанно напакостит — накажу, не нарочно если — поворчу и забуду; а скорее всего, просто прощу в обоих случаях. А обидеть — я сам за неё кого хочешь обижу.

— Даже меня? Шучу, не отвечай. Ну, смотри сам, только не переусердствуй, а то, знаешь, одних, когда наказываешь, палкой бить бесполезно, а с другими достаточно один раз не поздороваться утром. Люди-то разные.

— Я понимаю.

— Ладно, пошли уже завтракать, что ли. Уже пора.

Идём молча, настроение у обоих — ну, не грустное, а какое-то задумчивое. Не знаю, о чём думает Ольга, а я так о ней и об Ульяне. Кошмар ужасный: самодур всея лагеря заступается передо мной за первую лагерную хулиганку, которая ещё даже ничего и не натворила, и вообще мой… моя… Гм, интересный вопрос. Скажем так, один из близких мне людей. И у меня их не так много, чтобы ими разбрасываться. Как раз подходим к столовой; смотрю, как Ульянка с крыльца машет мне рукой. Поправка: из самых близких людей.

Поднялись на крыльцо, Ольга пошла на кухню пробу снимать, а я пристроился у перил рядом с девочками.

— Семён, ты манную кашу любишь?

— С вареньем.

— Хочу тебя огорчить. Варенье не завезли. Но зато каша с комками и несладкая — это хорошая новость.

— Ульян, а ты чёрный юмор любишь?

— Случается.

— Понятно, тогда сработаемся.

Тут из дверей столовой выглядывает Ольга.

— Заходите уже, голодающие.

Каша. Не манная, правда. Пшённая — на молоке и сладкая. Ну, белки, жиры и углеводы организму всё равно нужны, поэтому не отказываюсь. Стакан кофе сорта «ячменный-бочковой», кусок белого хлеба с маслом, одно яйцо и ватрушка с творогом. Вот ватрушка — выше всяких похвал, а остальное ем и пью механически: хоть не противно — и то ладно. Вспоминаю о словах

— Ульяныч, прости меня, пожалуйста.

— Что такое случилось?

— Я совсем не хотел тебя в краску вгонять. Перед линейкой.

— А, ты об этом. Да я и забыла уже. Я же сказала, что не могу на тебя обижаться.

— Ну, можешь или нет, а извиниться я должен.

Тут отвлекается от завтрака Алиса.

— Это вы сейчас о чём? Ульяна, когда он тебя обидел?

— Да не обижал он меня. И вообще у нас, у физруков, свои секреты.

— А… А я думала, что это у нас, у живых, свои секреты.

А тут уже снова вмешиваюсь я. Почему-то слова Алисы меня покоробили.

— Алиска, тутвсеживые. От бабы Глаши до Ольги Дмитриевны. Если хочешь выделить нас, говори, я не знаю, «проснувшиеся», что ли. А что до секретов — у нас с Ульяной свои секреты, у тебя с Ульяной — свои, у нас с тобой — свои и у всех троих — общие. И вон, — киваю на соседние столики, — у них тоже свои и между собой, и с каждым из нас. Они, — опять киваю, — могут быть абсолютные мудаки, и за это должны получать своё по полной программе, но только не за то, что их жизнь отмеривается двумя неделями цикла. Извините, девочки, вырвалось. Знаешь, когда я это понял окончательно? Когда ты у меня здесь, на сцене, прощения попросила. Потом ещё несколько дней привыкал к этому пониманию. Так что спасибо тебе за науку.

Всё это произношу с долгими паузами, буквально выдавливая из себя по одному слову. Вот не хочу об этом говорить, а остановиться не могу. Кажется, что важно до девчонок свою точку зрения донести.

— Давайте сменим тему, что-то она тяжёлая какая-то. Алиса, тебя Ольга, я смотрю, нагрузила, а я тебе только вечером помочь смогу.

Алиса машет рукой.

— А, не обращай внимания. Каждый цикл так. Главные дорожки, остановку и площадь подметём, название лагеря и лодки подкрасим, пионеров у входа побелим. Ладно, в обед увидимся. Ф-физруки.

Позавтракали и мы, выходим из столовой и не торопясь идём к спортзалу.

— Ульяна, я тебя, наверное, до обеда отпускаю; сетки натянуть да где что подправить — я и сам справлюсь, а ты меня после обеда на пляже подменишь. Ты как?

— А что у тебя после обеда? Лене будешь позировать?

Ага, обнажённым, на площади.

— Если бы. Лекция у меня. Будет читать профессор и доктор наук.

— Это повариха, что ли?

— И тем не менее это так.

— Ладно, договорились.

Нас постепенно догоняют мои футболисты, и к спортзалу мы подходим уже окружённые стайкой мальков. Отпираю спортзал, Ульяна вперёд всех бросается к брусьям и сдёргивает с них свой купальник. Переглядываемся и синхронно фыркаем; Ульяна, правда, слегка смущается, а мне вдруг очень хочется прижать к себе Рыжика и чуть взлохматить у ней волосы. Вот если бы не Ольгина вчерашняя просьба о пресечении сплетен… Отпираю тренерскую, отпираю кладовую с инвентарём, командую футболистам хватать сетки и тащить их на площадку — там разберёмся.

Обращаюсь к Ульяне:

— У тебя есть чем шантажировать кибернетиков?

— А тебе зачем?

— Хочу тебе ключи от спортзала дать, чтобы ты дубликаты для себя сделала. Просто мне ключи тоже нужны, так чтоб ты побыстрее обернулась.

Отцепляю от связки оба ключа от спортзала и ключ от кладовой, отдаю Ульяне.

— До обеда успеешь?

— Пф! За час успею! Они у меня всё бросят и вдвоём работать будут!

— Смотри, не загоняй их. Они мне живыми нужны и с полным комплектом конечностей.

Ульяна убегает, а я беру в кладовой молоток, пассатижи, отвёртку, большую консервную банку из-под зелёного горошка, набитую разнокалиберными гвоздями и шурупами, и отправляюсь на площадку следом за октябрятами.

Приятный сюрприз — октябрята уже сами рассортировали сетки: волейбольную — туда, бадминтонную — сюда, от футбольных ворот — к воротам. Притащил стремянку, залез на ворота, привязал сетку к перекладинам, то же самое — со вторыми. Зацепил петли у волейбольной и бадминтонной сеток за крючки винтовых стяжек. Кряхтя и шипя, выволок из спортзала под навес два сложенных стола для пинг-понга, сразу же и разложил их, натянул сетки.

— Сами дальше справитесь?

— Да мы каждую смену вообще-то сами всё делаем.

— Ну давайте, а я пойду пройдусь по площадке, подправлю, если что-то отломалось.

Прошёлся, загнал обратно несколько вылезших гвоздей. Поставил на ноги лежащую судейскую вышку. Огляделся и сказал, что это хорошо.

Команда моя тоже всё закончила, пора и делом, то есть тренировками заняться. Гм, а чем заниматься-то? Сегодня-завтра-то я протяну, займёмся повторением пройденного, а вот после… Чему их учить-то и как? Придётся в библиотеку идти — вдруг там у Жени припасена методичка-другая. Ладно, это будет послезавтра, а сегодня…

— Ну что, господа. Начнём тренировку, потом, если время останется, сможете просто поиграть. Начинаем, как всегда, с разминки.

Октябрята фыркают на «господ», а моя лень даёт о себе знать.

— Кто хочет стать тренером на пятнадцать минут? Кто хочет провести разминку?

И таки заяц-Оксана вызывается. Вот и славно, а я — дяденька пожилой, мне уже, по самому-самому минимальному счёту, девятнадцать, я и на лавочке посижу. Ага, посижу. Нету ещё у зайца-Оксаны ни навыка, ни авторитета — приходится вмешиваться. Провожу разминку сам; чтобы не обижать девочку, подсказываю команды вполголоса, а она уже их транслирует на всё футбольное поле; после разминки раздаю мячи и запускаю процесс. Смотрю со стороны — вроде и получается даже. Ладно, завтра будет завтра, то есть послезавтра, тогда и поглядим, чему мальков учить. Тренировка закончилась, отбираю все мячи, кроме одного, и разрешаю поиграть до обеда. Прибегает Ульяна, приносит ключи, идём и проверяем: всё подходит идеально. Заходим в тренерскую.

— Ну всё, товарищ директор стадиона. Поздравляю вас со вступлением в должность!

— Да какой я директор — у меня даже кабинета нет. Семён, а можно я тоже в тренерской сидеть буду, как в кабинете?

— Ну ты же знаешь ответ.

— Знаю. Но вдруг ты против? А ты не против?

— Не могу я тебе сказать «нет», ты же знаешь, ты на меня обижаться не можешь, а я — тебе отказывать. Только не буди меня — ни травинкой в нос, ни будильником по кумполу: больно.

— Ну я же не нарочно тогда.

Надула губки. Надула, но глаза хитрые. Вот, кстати, о «не нарочно».

— Ульян, три вводных от вожатой. Первая — про нас троих, а остальные — про нас с тобой.

Устраиваюсь на кровати — я же

— Надо же, не ожидала от неё.

Тут всей командой заходят мои октябрята и докладывают, что игра закончена, мяч — в кладовой, а на обед уже был сигнал.

— Очень хорошо. После обеда у вас уборка пляжа под командованием Ульяны. Чем раньше закончите, тем раньше освободитесь.

Октябрята убегают, я встаю, одёргиваю одеяло на кровати.

— Ну что, пошли?

Ульяна о чём-то задумалась и откликается не сразу.

— Да, пошли, конечно.

И, уже вставая из-за стола:

— Совсем забыла. Сыроежка сказал, что вечером заказ будет готов, можно забрать. Семён, мы ведь не будем в засаде сидеть? Нам после того случая с тобой страшно их в руки брать.

Запираю тренерскую, потом смотрю на Ульяну — та терпеливо ждёт, а я подхожу к окну спортзала и прячу ключ под подоконником.

— Запомнила?

Ульяна кивает.

— Если ты думаешь, что я вас ещё не простил, — это не так.

И мысленно продолжаю: «А я очень боюсь, что однажды брать их в руки вам всё равно придётся. Потому что больше некому, кроме нас троих, видимо. И у Ольги страхов полно, а она на систему глубже всех завязана — можно сказать, что её часть». Всё-таки паранойя заразна.

Ещё не все пионеры управились с хозработами, поэтому в столовой немноголюдно, Алисы тоже нет. Ульяна убегает по своим делам, я же беру поднос — что там у нас сегодня? Рассольник ленинградский, котлета, макароны, винегрет и кисель. Повторяю свою же утреннюю мантру: «Главное, что это не противно!». Кстати, зря повторял — вполне приличный обед. И хорошо, что зал полупустой — можно поесть в одиночестве. В окошко раздачи выглядывает баба Глаша, киваем друг другу. Помню я, помню, через час я весь ваш до семнадцати ноль-ноль.

— У тебя что, флирт с нашей поварихой? Киваете друг дружке, подмигиваете.

Аж вздрогнул от неожиданности. Женя без спроса садится рядом. Я почти забыл о её существовании — сидит себе в библиотеке и рычит оттуда на всех проходящих, а я мимо не хожу, вот и забыл.

— Я к ней на курсы хожу, она меня готовить учит.

— Ну-ну. Как она тебя к самостоятельной готовке допустит — предупреди меня, я тогда в библиотеке останусь.

— Ничего не выйдет. Страдать должны все. В страданиях душа делается чище! Хотя есть выход, для тебя персонально: можешь дать мне взятку. Есть у тебя литература методическая? По футболу и стрелковому спорту.

— Приходи, будет тебе литература. Вся, что есть в фондах.

Ну хоть что-то.

Не жуя, проглатываю остатки обеда, наскоро благодарю Женю и быстро-быстро убегаю из столовой. Куда? К себе! В тренерской сбрасываю с себя спортивный костюм, облачаюсь в пионерскую форму, только на этот раз без галстука — отвоевал я право на форму без галстука: «Я же не вожатый и уже, к сожалению, не пионер, Ольга Дмитриевна», посмотрел на нетронутую стопку книг от бабы Глаши — ну когда я буду это читать? Ночью разве? И иду на лекцию.

Вчера на лекции была в основном история с философией, а сегодня, похоже, будет общий обзор.

— Семён, вы готовы?

И, дождавшись моего кивка, Глафира Денисовна начинает с того места, на котором остановилась вчера.

— …В этой системе без информационной и энергетической подпитки могут существовать только пять узлов — из одного из них вы сбежали, а в другом мы с вами сейчас беседуем. Только пять узлов, Семён, но зато неограниченно долго. Подача энергии извне и информационная поддержка вместе формируют ещё триста семьдесят девять узлов. В совокупности с предыдущими пятью узлами они являются узлами первого порядка; к сожалению, заселить мы смогли только шестьдесят три узла…

Ну как, как это можно слушать неподготовленному человеку? Но ведь интересно рассказывает, и даже в голове что-то остаётся, и два часа пролетают. Но вот заканчивается лекция не совсем приятно.

— Семён, как литература? Изучаете?

— Некогда, Глафира Денисовна. Где время взять?

— Между прочим, со следующей лекции вы без самоподготовки потеряетесь. Я не могу вам полный курс дать, так что будьте любезны.

— А оно надо? Вообще?

Баба Глаша думает несколько секунд, потом ворчит себе под нос что-то про шоковую терапию и про то, что кому это в конце концов надо. Потом вздыхает.

— Хорошо, Семён, давайте сделаем так. Вон, видите на шкафу папку, самую толстую — да-да, вот эта, зелёная. Вот вам четыре этапа подвига; можете сейчас её не брать — тогда завтра и в дальнейшем не приходите, считайте себя свободным. Нет-нет, подождите. Если возьмёте, можете не открывать — тогда тоже не приходите. Если всё же с содержимым ознакомитесь… Там несколько листочков машинописных есть, скреплённых, вот достаточно их почитать, остальное — по вашему желанию. Это третий этап: если прочитаете, то сами решайте, идти или нет. А уж если придёте, то тут уже вам решать вашу судьбу. И предупреждаю: я бабка злая, хотите — потом обижайтесь, хотите — нет. Что бы вы и на каком этапе ни решили, гарантирую, что будет больно.

Озадаченный этими словами, я прощаюсь с бабой Глашей, забираю папку и отправляюсь к себе. Дома — дома, вон как я тренерскую назвал! Дома смотрю на папку, развязываю тесёмки, заглядываю внутрь. Там тринадцать толстых лабораторных журналов и, действительно, пять страничек машинописного текста с нарисованными от руки графиками и таблицами. На первой страничке над текстом написано карандашом: «Черновик для». Для чего или кого черновик — не уточняется. Ну, такой-то объём прочесть я вечером осилю, поэтому два этапа подвига из четырёх я уже, можно сказать, прошёл. А сейчас пора к кибернетикам: есть у меня дела и поважнее, чем бабкины шарады разгадывать.

Дверь в кружок кибернетиков заперта, я долго стучусь и уже собираюсь уйти, когда мне наконец отпирают.

— А, это ты. За заказом пришёл? Заходи.

— А что это вы шифруетесь? Я понимаю, если бы у вас подпольная мастерская была, а так — официально же всё.

— Да как тебе сказать, официально-то официально, но как-то неудобно в лагере оружие делать.

Сыроежкин действительно выглядит слегка смущённым.

С верстака сдёргивают одеяло, и мне предъявляют работу.

— Отцы, вы что? Мне-то тянуть тяжело, а представьте себе девчонку с этим. Как та же Ульяна это натянет? Мы же не атаку панцирной кавалерии останавливаем! Мы же мишени дырявим! Вот что: всё хорошо, только сделайте новые дуги, послабее. А эти (и тут во мне просыпается параноик) не выкидывайте — сделаны хорошо, зачем добру пропадать?

Ворчу ещё, что надо было меня пустить вчера — не пришлось бы сегодня переделывать. Понятно, что это только голова у кибернетиков от воспоминаний прошлого цикла очищена, а руки-то помнят. Окидываю на прощание взглядом мастерскую и замечаю кошкоробота на одном из верстаков. Уже хорошо: вернулись, значит, к основному занятию, а мы будем милитаризм и паранойю здешнюю искоренять постепенно, в том числе и в себе.

Выглянул за ворота. Просто ежедневный ритуал какой-то формируется, а там Алиса остановку подметает.

— Привет, где пропадала в обед?

— Да с работничками этими… Пока всё объяснишь до конца, он уже начало забыл. Вот и провозились.

— Ладно, обещал помочь — так помогу. Давай метлу.

— Думаешь, отказываться стану? Забирай. А я сейчас пионерчиков этих покрашу.

Сметаю какие-то соломинки, стебли травы, мелкие ветки, листья в кучу. Бумажки «…не просто так» на этот раз не попалось. Правильно, меня же здесь по графику ещё нет — только через неделю появлюсь. Алиса обихаживает пионерчиков, покрывая их очередным слоем серебрянки, и что-то напевает себе под нос.

— Алис, Мику вчера не обиделась, что мы от неё сбежали?

— Что? Мику? Нет, не обиделась.

— А то я зайти к ней хотел. Всё-таки с её-то общительным характером одной в клубе тяжело сидеть.

— Ну сходи, что ты мне об этом говоришь?

— Просто подумал, что ты мне компанию составишь.

— Составить компанию… Нет, в другой раз. Сам иди, а мне надо доделать ещё кое-что.

— Помощь ещё нужна?

— Нет, справлюсь.

— Ну ладно, тогда до ужина.

— Ага, спасибо, что помог.

Направляюсь в музыкальный кружок и на полдороги встречаю Мику. Мику, оказывается, уже прибралась у себя и решила сходить на пляж — ну, значит, не судьба мне сегодня гитару взять. Тогда и мне можно на пляж сходить — заодно работу своих футболистов проверю.

— Ты как, не против, если я тебе компанию составлю?

— Конечно, составь, а то знаешь, как мне одной скучно, ну, то есть не скучно, я вообще-то играть на разных инструментах люблю, но вот никто не заходит ко мне, только Алиса забегает.

Сегодня Мику достаточно немногословна — по её меркам, конечно, — а я, кажется, приноровился пропускать ручеёк её слов над собой, иногда включаясь, чтобы не пропустить смену темы. Доходим до кружков и сворачиваем налево, к Генде. Нас обгоняет Алиса с банкой краски, злобно косясь. А ведь я предлагал помощь, так что нефиг злобствовать.

— Ты не обиделась вчера, что мы так резко убежали?

— Нет, Алиса сказала, что ей нехорошо стало. А ты молодец: помог ей до бани дойти и там подежурил, чтобы никто посторонний не вошёл. Она очень стесняется, когда её слабой видят, а тебе она доверяет.

У меня появилось два новых развлечения — это переводить речь Мику на нормальный язык, а ещё глядеть на пионеров и представлять себе, какими они будут и как изменятся их привычки, когда они проснутся.

— Жалко только, что она новую песню не показала.

— Ну, покажет ещё, наверное. Песня-то хорошая — уже ясно.

На площади на своей лавочке сидит Лена. Улыбаюсь ей и киваю издалека. Что приятно, улыбается в ответ.

— А ты правда за гитарой вчера приходил?

— Правда. Хотел попросить, у тебя же их несколько, но сейчас боюсь, что некогда будет.

— А ты играть умеешь?

— Немного.

— Приходи в кружок, когда время будет, пожалуйста. А хочешь, я сама тебе гитару принесу?

— Это будет для тебя слишком большое беспокойство, Мику. Хотя если заглянешь — буду рад.

У столовой пусто — до ужина ещё больше часа. Только Ульяна, пригибаясь под окнами, крадётся к двери. Некоторые репликанты, даже проснувшись, не изменяют своих привычек — это надо запомнить.

— Мику, иди на пляж, я сейчас догоню, только в плавки переоденусь.

Забегаю к себе, переодеваюсь, беру полотенце и быстро-быстро на пляж. На пляже оглядываюсь: всё чистенько, параллельненько и перпендикулярненько, даже песок с граблями прошли. На грибках натянуты тенты, щит со спасательным кругом стоит в нужном месте, на щите рядом с кругом объявление: «Открытие купального сезона — завтра!» Мелькает мысль: не устроить ли в честь открытия Праздник Нептуна? Поздно, надо было раньше думать, а то неплохо бы получилось: Ольга — владычица морская, Мику — русалка, Ульяна — главный чертёнок, футболисты — младшие чертенята, ваш покорный слуга — естественно, Нептун. Зрителей силами чертенят макать в воду в конце праздника. Надо будет всё же Ольге идею подкинуть — хоть не на завтра, так на субботу, вместо этого «спортивного праздника». Выдумают же: «спортивный праздник». Нет, Ольгу нельзя владычицей, на Ольгу у меня уже другие планы, а вот бабу Глашу — ту можно. Нет, идея классная, надо продумать.

Мику уже в воде — я раздеваюсь и кидаю полотенце рядом с её вещами, а сам захожу в воду. Плавать я умею, но не люблю: вода для меня была и будет враждебной стихией — почему-то я, в отличие от той же Ульяны, с водой не сотрудничаю, а борюсь и героически преодолеваю, как препятствие. Поэтому делаю десяток гребков, разворачиваюсь к берегу и, едва ноги начинают доставать дно, иду на берег. Мику тоже выходит следом за мной, расстилаем полотенца и укладываемся по разные стороны от грибка. Кожа у Мику, что характерно, светлее моей, несмотря на её, Мику, полуазиатское происхождение. Интересно, кому из создателей объекта в голову пришло поселить среди советских пионеров полуяпонку Мику?

— Мику, можно личный вопрос? Тебя не обижают за то, что ты наполовину японка?

— Нет, здесь ребята хорошие.

Здесь хорошие, а где-то есть нехорошие, значит. В мифической стране «Япония»? Ладно, не буду девушку нервировать. Поэтому с грацией бегемота перевожу тему.

— Ну что, на ужин пора?

— Да, наверное.

— На дискотеку-то пойдёшь?

— Конечно же!

Мику, конечно, больше слов произносит — это я её фразы у себя в голове до привычного размера сокращаю.

— Ну ладно, увидимся тогда.

— Семён!

— Что?

— А гитару я тебе после ужина сразу занесу. Сейчас сбегаю к себе, переоденусь

— Спасибо.

Спасибо, добрая и милая девушка Мику.

Возвращаюсь к себе, принимаю душ, переодеваюсь. Смотрю на себя в зеркало: что-то не так, а не пойму, что. Ну ладно, завтра какой прыщик вылезет — сразу ясно будет, что не так. Пора и на ужин.

У входа в столовую меня ловит Ольга.

— Семён, сегодня дискотека.

— Да.

Я предельно лапидарен.

— Не «да», а дискотека. И твоё присутствие обязательно. Моё, впрочем, тоже.

— Ну я же уже ответил, что «да». Я тебя обязательно приглашу.

А ведь всех придётся приглашать: обеих моих амазонок, Лену, если придёт, Ольгу, Ляксандру, Мику и даже Женю. Хорошо, что октябрят не будет, а то ещё и зайца-Оксану.

— Спасибо, — Ольга совершенно искренне улыбается. — Я посмотрела, как вы убрались: всё очень хорошо, Ульяне тоже мою благодарность передай.

— Тут у меня одна идея насчёт субботы возникла. А не устроить ли нам Праздник Нептуна, чтобы народ не закис?

Коротко пересказываю идею — Ольга, выслушав, одобрительно кивает.

— Знаешь поговорку, Семён? Инициатива наказуема её исполнением. Так что действуй. Чем надо — поможем.

Три дня сроку, мама моя. На подготовку, да. Но есть и плюс: тренировки у футболистов отменяются. То есть тренировки-то будут, но будем тренировать командную слаженность.

Сажусь наконец ужинать. Амазонки уже привычно устраиваются рядом.

— На дискотеку идёшь?

— Ну, во-первых, я, как представитель администрации и, в некотором роде, помощник…

— Ты не умничай давай! — Алиса толкает меня локтем.

— Да.

— Вот так бы сразу и сказал.

— Мне вот вас всех, девушек, приглашать, а то те, с кем не танцевал, обидятся. Это конечно приятно — вас приглашать, но я же буду уставший. Пожалейте меня, пожалуйста.

— Бедненький.

Звучит неубедительно, о чём и сообщаю.

— Бедненький ты наш.

— Вот так гораздо лучше. Может, ещё Сыроежкин Женю пригласит.

— Он пригласит, как же.

— Девчонки, есть мысль. Ольга одобрила, но знает не всё.

Рассказываю про праздник Нептуна. Девчонки, оказывается, о таком и не слышали. Где их только нашли таких? Не слышали, но идею тоже одобрили.

— Так что пока думайте над сценарием, а я с чертенятами завтра уже начну репетировать. Но главное…

Прошу их наклониться поближе и шёпотом рассказываю о перспективах макания пионеров в воду. Полный восторг и энтузиазм в глазах!

— Молоток, Семёновна!

Она — «Ульяныч», а я — «Семёновна». Логично.

— Гениально! Семён, я тебя обожаю!

— Я тоже тебя обожаю, Алиса!

— А меня?

— А ты сомневаешься?

— Нет, но хочу это услышать!

— Ульяна, торжественно заявляю, что обожание моё не знает границ! Моё — тебя, то есть моё — твоё… Тьфу!

Смеёмся так, что от соседних столиков оглядываются.

— Семён, сценарий и всех прочих участников мы берём на себя. Твоя задача — чертенята и баба Глаша.

— Слушаюсь, моя госпожа!

А вот теперь точно придётся завтра идти к бабе Глаше; значит, сегодня нужно эти пять листочков прочитать. Ну, пять — не двадцать пять.

Так развеселился, что чуть не забыл о Мику с гитарой. В последний момент вспомнил, пришлось резко поворачивать и протискиваться между столиками в совершенно неположенных местах, чтобы подойти к ней.

— Спасибо огромное!

— Спасибо мало, а вот если заходить в гости будешь, то в расчёте.

— Обязательно.

Нет, не русалка — сирена: Мику ж поёт замечательно. Значит, русалка — Саша. Надо будет девкам сказать. Иду к себе, ставлю гитару между шифоньером и кроватью, смотрю на будильник: ох, заболтался я с девками, через сорок минут танцы. Сейчас быстро в душ, надеть чистую рубашку, помазать под мышками дезодорантом, которого нет, потому что ещё не изобрели, вылить на голову флакон одеколона, которого просто нет, и всё — готов жених. Я так понимаю, что я нужен на дискотеке в качестве полицейского, но поскольку аборигены — люди подконтрольные, то роль моя чисто декоративная.

Дискотека. Я так и не научился танцевать, но давно уже перестал этого стесняться. Аборигенам внушили, что я танцую замечательно, а здесь только Ульяна с Алисой могут меня высмеять, но они этого делать не будут. Два быстрых танца — пропускаю. Медленный — приглашаю Алису, танцуем, шёпот мне на ухо: «Почти хорошо, только расслабься». Ага, обязательно, если научусь. Ещё три быстрых танца — я на лавочке, на третьем Мику выдёргивает меня в круг, кривляюсь как могу, но все довольны. Медленный — Ольга проплывает в поле моего зрения: ах да, я же обещал — танцую с Ольгой. Два быстрых — пропускаю, Жени и Лены не видно, кстати. Опять сидят — одна в библиотеке, другая в медпункте. Кибернетики, кстати, здесь, оба. Сидят важно на лавочке и о чём-то перебрасываются репликами. Да не стесняйтесь вы — идите, покривляйтесь. Медленный — меня приглашает Ульяна, танцуем, а мне на память приходит песня. Мотив не совсем подходящий, а ритм — вполне, поэтому я просто очень тихо читаю, как стихи:

Я исполняю танец на цыпочках,

Который танцуют все девочки.

Я исполняю танец бесхитростный,

Который танцуют все девочки моего роста.

Ульяна сперва пропускает мимо ушей, потом возмущённо вспыхивает, решив, что я дразнюсь, потом улавливает смысл.

Никогда им руки не опустить на плечи,

Им головы задирать вверх, да покруче…

И тут танец заканчивается. Идём к лавочке, садимся отдохнуть.

— Это что сейчас было?

— Стихотворение одно. Вообще-то песня, но здесь ритм у стихов подходяще совпал.

— Прочитай ещё раз.

Читаю всё целиком.

— Класс! «Всё будет в порядке, мальчики…» Сам сочинил? А сыграть сможешь?

— Сочинил не я, сочинять — это только Алиса может, а я не умею, мне только дразнилки удаются. А сыграть можно, но… Это же подбирать надо.

— Да не проблема, Алиса и Мику на что?

— Ладно, уговорила. Только после праздника.

— Побежала, слова запишу. Пока не забыла!

Опять медляк — Саша подходит ко мне и застенчиво улыбается. Ну конечно же, Ляксандра! Не знаю, как относиться к сегодняшней дискотеке. Вроде и обязанность, но удовольствие получил.

— Семён, я понимаю, что мы тебя загоняли, но наши мальчики не танцуют, а нам очень хочется.

— Сашенька. Спасибо, что загоняли.

Но я мысленно обещаю, что своего двойника на следующую дискотеку пинками выгоню и Сыроежкина пригласить Женю заставлю. Если понадобится, то тоже пинками.

Наконец тихо сваливаю с дискотеки и иду к себе. Падаю на кровать, не раздеваясь, и, улыбаясь, смотрю в потолок. Мыслей никаких, только ощущение, что всё хорошо. Полежал, пришёл в себя,

Дискотека действительно закончилась; на асфальте тут и там фантики от конфет, ещё какой-то мелкий мусор — Алиса не Славя, площадь подметать не спешит; аппаратура тоже брошена у ног Генды. На площади неожиданно пересекаюсь с Леной, обычно она в это время уже уходит, а тут припозднилась — видимо, из-за дискотеки.

— Привет. Ты почему на дискотеке не была?

Ответ-то я знаю, но вот хочется ещё раз услышать почему-то.

— Не люблю дискотеки. Быстрые танцы не люблю, а на медленные меня никто не приглашает.

— Ну вот и зря не пришла — я бы тебя обязательно пригласил. И вообще, на следующую приходи обязательно. Обещаю, ты там будешь танцевать медленный танец. И не один.

Не рановато ли обещаю? Двойник-то неизвестно, появится ли.

Лена улыбается. Нет, когда Лена улыбается — это замечательно.

— Лен, ты можешь сказать, скольким людям в лагере ты улыбаешься?

— Ну, Саше улыбаюсь, тебе, Мику иногда…

— Спасибо, я рад, что вошёл в столь узкий круг. Правда рад. А сейчас ты не против, если я тоже тут почитаю? А то у меня в спортзале лампочка совсем слабая.

— Нет, не против. А что ты читаешь?

— Да по учёбе задали, на лето.

— А я думала, ты уже закончил. Ты в институт после техникума поступил? В какой? В пед или в физкультурный?

— Лена, ты меня обижаешь. Ты думаешь, если я сейчас физрук, то так и планирую всю жизнь свистками пионеров по площадке гонять?..

Вспоминаю, что баба Глаша — профессор и доктор.

— …Всё гораздо хуже: в университет я вляпался.

— Ой, а на какой факультет?

Кто там у нас баба Глаша — физик же?

— Физфак.

— И кем будешь?

— Когда поступал, думал, что буду физиком, но сейчас меня, — мельком гляжу на текст, — всё больше историей и биологией загружают.

— Это же здорово. Будешь разносторонним человеком.

— Твои бы слова да кой-кому в уши.

— Ладно, не будем друг другу мешать.

— Да.

Вчитываюсь наконец в распечатку. Это краткое содержание предполагаемого доклада по теме «Активация» по итогам двадцати пяти лет работы. Я догадываюсь, что это про таких, как я.

Оказывается, что существует три типа активации: спонтанная, как в моём случае; взаимная, когда такой, как я, — донор — тянет за собой ещё несколько человек-акцепторов — простите, в распечатке написано не «человек», а «организмов»…

Ну ладно, это я как-то пережил, я организм крепкий. Но вот дальше… А дальше идёт описание стадий активной фазы существования организма: инкубационная, начальная, максимальная, нисходящая и финальная. В инкубационной стадии организм… В начальной стадии… В максимальной стадии организм перестаёт подчиняться внедрённым программам и узловым мониторам (это вожатым, что ли?) и обретает полную самостоятельность в суждениях и поступках. В нисходящей стадии самостоятельность организма идёт на спад, резистентность внедрённым воспоминаниям снижается, а циклы в восприятии сливаются в один. Нисходящая стадия, как правило, сопровождается упадком настроения, апатией, часто — психическим расстройствами, полностью совпадающими с человеческими. Вероятны попытки суицида. Организм, как правило, полностью осознаёт, что с ним происходит. В финальной стадии организм возвращается в пассивную фазу, при этом возможны остаточные явления, чаще всего в виде того же чувства дежавю. Дальше ещё много, но вот длительность активной фазы: при спонтанной активации — в среднем … циклов; при взаимной активации для акцепторов — один-два цикла после разлучения с донором или после перехода его в пассивную фазу. Теоретически, большое количество активированных в одном узле продляет срок активной фазы. Восемь организмов уже нарушают стабилизацию узла, а тридцать два активированных организма могут существовать в узле неограниченно долго, но таких количеств никогда не наблюдалось, потому что спонтанно активированные организмы приобретают склонность к перемещению по узлам Сети и за время своей активной фазы индуцируют не более трёх-пяти организмов-акцепторов в разных узлах.

И тут меня пробрало. Я даже о себе не подумал. Первая моя мысль была: «Славяна… Один-два цикла… Прости меня…» Потом подумал, что что-то не сходится. Мы расстались тридцать три цикла назад, а Славяна была тут три цикла тому как. Потом уже начал считать циклы свои, и по всему выходило, что мне осталось где-то пять-десять циклов, но не более. Переводя в календарь, это от двух до четырёх с половиной месяцев. И вот я начал понимать, что чувствует человек, который случайно прочитал в медицинской карте смертельный диагноз. А ещё подумал про девчонок. Ведь они-то — точно второй тип активации, и умрут, да умрут такими, какими я их знаю и люблю, через цикл-два после меня. Осознание этого добивает меня окончательно. Пытаюсь читать ещё, но буквы расплываются.

— Семён, что-то случилось?

— Что?

Я и забыл про Лену, а вот она про меня — нет.

— Ты вдруг изменился в лице и, кажется, дышать перестал.

Ну не рассказывать же Лене обо всём. Просто даже рано ещё. Не поймёт пока, а нагружать её таким знанием я и вовсе не хочу.

— Лена. Вот тут, — показываю распечатку, — очень сложная задача, которую я не знаю, как решать. А если не решу, то отчислят. И ничего про решение таких задач мне не давали. — Сам чувствую, что неубедительно, но ничего другого не придумывается.

— Я могу как-то помочь?

Да, активируйся быстрее, активируй моего двойника, Сашу, и мы все вместе — ещё пол-лагеря.

— Думаю, что нет.

— Ну, я тогда хотя бы посочувствую.

Лена неожиданно берёт меня за руку, смотрит мне в глаза и очень серьёзно говорит:

— Семён, я и правда хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, и верю, что ты всё сделаешь как надо. Нет, не так. Я знаю, что ты всё сделаешь как надо.

— Ага, спасибо, Леночка. Я пойду лучше прилягу.

Встаю со скамейки, расправляю плечи и преувеличенно бодро шагаю к себе. С дорожки уже оглядываюсь назад: Лена сидит на лавочке в круге света от фонаря и внимательно смотрит мне вслед. Улыбаюсь

Напиться, что ли? Где водка — я знаю, но ведь не поможет; вернее, поможет, но на запой пол-литра не хватит. Лежу на кровати, не раздеваясь, терзаю гитару, а на память приходит песня той же девушки, стихи которой я читал Ульяне.

И останется на чёрном

Тень белёсая моя.

Что могу — надо делать. В общем, так: «шоу маст гоу он» — это раз; завтра к бабе Глаше по-любому, в том числе и, главное, из-за праздника — это два; девчонкам пока ни слова — это три; и себя контролировать — это четыре. Достаю из шкафа бланк почётной грамоты, переворачиваю его тыльной стороной вверх, думаю, как сформулировать правило самоконтроля, потом пишу: «Не более трёх дней плохого настроения!» и рисую улыбающийся смайлик. Пусть считают меня умеренным пессимистом. Засовываю получившийся плакат под стекло письменного стола, раздеваюсь, выключаю свет и пытаюсь уснуть. В голове всё крутятся Славяна, Ульяна и Алиса. И даже больше Ульяна и Алиса — Славяна, получается, такая же, как я, так что у неё ещё есть время. Наконец, уже под утро, забываюсь.

III. Тишина

Футболисты о чём-то шепчутся, Мику с Сашей молча глядят на костёр, рыжие мои амазонки где-то вне круга света, но это не страшно: я их слышу, а с острова они никуда не денутся. Только бабы Глаши нет, но она категорически отказалась идти на репетицию, сказала, что и так роль отыграет, и вообще невелика хитрость — позолоченную мебель сыграть. Передала только от столовой полведра картошки, пачку чая и кружки, а котелок у нас свой.

Могу сказать, что и генеральная репетиция прошла удачно, и посидели мы после неё хорошо. Уже гитара прошла по кругу, уже спела Мику, уже спела Алиса, уже Ульяна в первый раз исполнила в этом мире «Танец на цыпочках» — Ульяна всё-таки заставила нас подобрать мелодию, — уже я категорически отказался петь, осознавая всю убогость своих талантов. Уже достали из золы и съели картошку, и теперь просто сидим и смотрим на пламя. Кто-то ещё допивает чай, но пора давать команду гасить костёр, а всех гнать спать, в том числе и самого себя. Завтра до обеда будет сумасшедший день, хотя предыдущие три дня были не менее сумасшедшими, пора бы и привыкнуть.

Сейчас пробегусь ещё раз мысленно по всем пунктам и скомандую.

* * *

Место действия — пляж, а наша временная база на завтра — пристань.

Время действия — завтра, сразу после линейки и до обеда, то есть где-то с 9-30 и до 12–30.

Зрители — весь средний отряд и половина мальков, те, что в футбольной команде не задействованы. Зрители ничего не подозревают, в чём заслуга Ульяны. Когда она в среду рано утром прибежала в спортзал, я сидел на крыльце и тупо смотрел через пляж на остров Длинный — заснуть я в ту ночь толком так и не смог. Ульяна же о причинах моей тоски не догадывалась, поэтому сразу взяла меня в оборот. Похвасталась, что сценарий за ночь почти сочинили; пожаловалась, что не выспалась.

— Тут я тебя понимаю, Ульяна.

— А ты-то почему не выспался? Всю ночь с Леной на площади за руки держались?

— А ты откуда знаешь?

— Ты, Сёмка, сколько живёшь, а не знаешь, с какой скоростью тут сплетни распространяются — скучно же. И про то, что Лена вчера тебя за руку держала, уже известно, а про то, что ты с вожатой на «ты» теперь, ещё вчера обсудили.

— И как же нам три дня секрет хранить?

— Это моя забота. Будем ложные слухи распространять.

Так и распространяли: все не задействованные в подготовке и половина задействованных так до сих пор и уверены, что мы готовим программу к фольклорному фестивалю и что завтра участники уедут на день в райцентр.

* * *

— Семён, а расскажи, пожалуйста, сказку.

Мои мысли грубо прерывают. Самый мелкий — как там его зовут? Гришка, Григорий: едва-едва семь лет, из тех двоих, что записались в этом цикле, позавчера потерял молочный зуб и теперь ходит с дырявой улыбкой. Очень скучает по маме. Остальные, кстати, смотрят с интересом, как я выкручусь. А ведь выкручусь, сказку им подавай… Ну, держите!

— Я так полагаю, что из «Ивана-царевича на сером волке» ты уже вырос?

Кивает головой: вырос. Гм. «А до „Ивана-царевича на Василисе Прекрасной“ не дорос», — это чуть не вырвалось.

— Ну, слушайте тогда. В земле была нора, а в норе жил… — смотрю, у некоторых разочарование на лицах появилось — ну да, «Хоббита», кажется, уже перевели. Но вы не угадали, судари и сударыни мои дорогие.

— …А никто в той норе не жил. Это был просто проход в подземное царство. Всё в том царстве было как у нас, хоть оно и подземное: так же светили солнце днём, а луна — ночью, так же росли трава и деревья, так же текли реки, так же стояли на берегах рек пионерские лагеря. В каждом лагере — примерно по пятьдесят-сто детей и по трое-шестеро взрослых. Всё как здесь. Только два отличия и было: не было из тех лагерей выхода, и дети там не взрослели. Приезжали они в те лагеря, жили там смену, а потом садились в автобусы и уезжали. В автобусах тех они засыпали, и снилось пионерам, что приехали они домой, что прожили они целый год и следующим летом опять поехали в пионерский лагерь. А пока пионеры спали, автобусы делали круг и опять высаживали пионеров на остановке перед лагерем. Так и жили они по две недели, от начала смены к концу. А если бы кто захотел пешком уйти из лагеря, то увидел бы, что он идёт-идёт, а нисколько от ворот не удаляется. И вот однажды…

Слова льются сами собой, а я мысленно продолжаю перебирать пункты, чтобы завтра не осрамиться.

* * *

Следующий пункт — сценарий в целом. Первый вариант, с Нептуном и чертенятами, не прошёл. Ольга непременно хотела, чтобы за основу были взяты русские сказки. Тут уже упёрся я: не хотелось мне играть роль водяного, категорически. Сошлись в итоге на былине «Садко» как основе, благо там морской царь тоже присутствует, и чертенят заменили пиратами. С третьей попытки общий сюжет согласовали: царь морской заинтересовался, что за фигня творится на берегу, и со своей матушкой и со свитой приплывает посмотреть. Ольга с пионерами встречает

Детали сценария и роли персонажей — в это я не вникал, то есть вообще. Отдал всё на откуп девочкам. Свою роль только прочитал, и всё.

Участники вакханалии — береговой отряд: Ольга — хозяйка лагеря, согласилась сразу и с энтузиазмом, видимо, тоже помирает со скуки; Лена и Женя — свита Ольги, этих пришлось уговаривать, интровертки наши были согласны помогать, но чтобы на публику… Леночку пришлось уговаривать мне лично, Леночка традиционно не ладит с Алисой, а пока уговаривал, Леночка всё кидала на меня беспокойные взгляды — ночной разговор запомнила, видимо. Кибернетики — стража хозяйки лагеря, тоже хотели отсидеться и изготовлением реквизита ограничиться; объяснил, что вся их роль — стоять на два шага позади Ольги с мужественным видом и с арбалетами в руках; ведущий праздника — Ульяна; артисты, представляющие лагерь, — остаток октябрят и пионеры из среднего отряда — ничего не знаю, с ними Саша работала, а я не вникал.

Морской отряд: Владычица морская, она же мать морского царя — баба Глаша, — прочитала сценарий, прочитала пару своих реплик, презрительно поморщилась, спросила: «И это всё? Тогда до представления не будите»; Царь морской — ну, это понятно, это я-маленький; пиратский капитан — Алиса, задача: гонять младших пиратов; младшие пираты — мои футболисты, задачи: изображать стражу морского царя, макать публику в море, грести на вёслах; русалки — Мику и Саша, задачи: сидеть на носу у лодок, красиво улыбаться и молчать (!) — жалко, но Мику петь не придётся, никак не вписывалось.

Реквизит — кибернетики пахали как лошади, надо будет поблагодарить отдельно. Оружие пиратам, особые вёсла, чтобы октябрятам не тяжело было, трезубец — мне, посох — владычице, украшения на лодки, помост для хозяйки лагеря со свитой, отдельное место для ведущей, бонусом — радиомикрофоны. Микрофоны похожи на ручные гранаты из фильмов про войну и тяжёлые, но это лучше, чем таскать за собой провод. А ещё брызгалки — пришлось тайно собирать бутыльки от шампуня и от моющего средства на местной свалке; ну, набрали штук тридцать подходящих — это моим пиратам вместо пистолетов; правда, брызгалки — это мы с Алисой, кибернетики здесь ни при чём.

Грим и костюмы — Лена, Саша и Ульяна, и я — как критик и тягловая сила: «Сам со склада тащи, если такой умный!»

* * *

Продолжаю сказку:

— …А если бы кто захотел пешком уйти из лагеря, то увидел бы, что он идёт-идёт, а нисколько от ворот не удаляется. И вот однажды появился в таком лагере пионер один: может, он всегда там жил, может, случайно в ту нору забрёл — сейчас уже и не знает никто. Но вот начал тот пионер замечать, что каждая смена в лагере как две капли воды с предыдущей совпадает.

Подошли Рыжие, Ульянка опять подлезла ко мне под бок, Алиса только молча покачала головой, глядя на это безобразие, а я только брови поднял в ответ — мол, что я могу?

— Одну смену заметил одно, на следующую — другое, потом взял и сам себе записку написал: «Ты здесь не просто так!» Написал и в укромное место спрятал, а на следующую смену там же, где прятал, там и нашёл.

* * *

Вроде всё. А, ещё личные мои дела. Правда, личные мои дела за эти три дня отошли куда-то в подсознание, не до них было. Баба Глаша не совсем понятно проворчала по этому поводу: «Довлеет дневи злоба его».

Ночь на среду я почти не спал, забылся часа в три ночи, а в пять утра уже был на ногах — очень уж сильно приложила меня баба Глаша этим докладом. Вышел из спортзала, сел на крыльцо и глядел, как над рекой светлеет небо, а думать ни о чём не мог. В голове по кругу гуляло: Алиса, Ульяна, Ульяна, Алиса… Со своей судьбой я на тот момент примирился, но не мог простить себе, что девкам надежду дал. Ложную. Пообещал и не сделал, и оправдание «я пытался» не принимается.

Потом прибежала Саша и начала круги нарезать, а я сидел, слушал, как стучат её кроссовки, слушал, как поёт какая-то птаха, и меня постепенно отпускало. Нет, за амазонок я переживал по-прежнему, но острая боль как-то ушла вглубь, и болело уже просто как непролеченный зуб, на который хозяин давно уже махнул рукой. Злая ирония судьбы: вчера ещё делал внушение Алисе, что здесь все живые, независимо от того, один цикл им отмерен или полная жизнь, а вот оказалось, что есть она — разница. Саша отбегалась, заметила меня, подошла, поздоровалась, присела рядом.

— Привет, сегодня пораньше прийти решила? Чтобы с «директором» не пересекаться?

— Нет, просто проснулась, выглянула в окно — утро замечательное, нельзя такое утро проспать.

Вместе с Сашей прибежали ещё две девочки из среднего отряда. Те, кого я когда-то обзывал фоновыми персонажами и на кого не обращал внимания. Ничего, скоро и я таким же буду. Вот, подумал тогда об этом — и сразу же заболело где-то в душе. Я аж скривился — к счастью, никто не заметил.

* * *

А сказка сказывается дальше… Ульянка две предыдущие ночи толком не спала, всё у меня в спортзале костюмами да текстами занималась, поэтому сейчас прижалась к моему боку и сопит.

— И как прочитал тот пионер свою записку, так и начал всё вспоминать: день за днём, смену за сменой. И увидел он, что все смены одинаковые, как пуговицы на одной рубашке, и что остальные пионеры этого не замечают, и что делали в прошлую смену, то и в эту делают, о чём говорили, о том и говорят, а когда смена закончится, то почти всё забывают, а что помнят, то как будто сон вспоминают. Он рассказать об этом сначала всем пытался, а ему никто не верил, потом только близким друзьям своим, самым лучшим, а те тоже — кто-то верит, а кто-то не верит. А даже когда кто и поверит, то на следующую смену всё забывает. Другие-то жители лагеря — они же почти как куклы были, хоть и очень похожие на настоящих людей, но куклы. Может, они и рады были тому пионеру поверить, но им не позволялось; может, они

* * *

Как меня после линейки в среду начали всякими оргвопросами засыпать, я не то что к бабе Глаше — я на обед чуть не забыл сходить, и если бы не Алискино: «Ты с поварихой-то думаешь договариваться?» — так бы всё и закончилось. Баба Глаша наш послеобеденный разговор начала не с того доклада, черновик которого она мне подсунула. Бабу Глашу, оказывается, заинтересовали лагерные дела.

— Семён, что вы там такого устроили, что лагерь с самого утра на ушах стоит? Какой фольклорный фестиваль? Какой райцентр?

— Райцентр? Обыкновенный, куда 410 автобус ходит. А фестиваль… Глафира Денисовна, я, конечно, не золотая рыбка, но хотите стать владычицей морскою?

В общем, за полчаса я рассказал ей про идею праздника и, кажется, убедил, что без владычицы морской, матери морского царя, всё будет выглядеть бледновато и скучно.

А потом пошла совсем другая тема…

— Вы доклад прочли?

— Точно так.

— Что вы поняли?

— Глафира Денисовна, а можно для начала вопрос? — и, не дожидаясь разрешения: — Двадцать пять лет вы с огромным научным интересом наблюдали, как мы летим, как мошкара, на костёр и в этом костре сгораем. Извели тринадцать журналов и сочинили целый доклад. Скажите, какие эксперименты мы должны поставить на вас, людях, чтобы этически уравнять себя с вами?

В общем, «слово за слово — мордой по столу». Поругались друг с другом знатно. Нет, мы не орали друг на друга, нам воспитание не позволило, но яду вылили столько, что можно было серпентарий открыть. Мне было глубоко наплевать в тот момент, что я, молодой здоровый парень, скандалю с вообще-то слабой и усталой старухой.

Поскандалили, высказали друг другу всё, что думаем. Потом аргументы и эмоции у обоих закончились, и мы сидели опустошённые друг напротив друга. Наконец баба Глаша встала.

— Пойду кофе сварю. И не вздумайте сбежать.

После, уже за кофе, разговор продолжился.

— Семён, если бы вы, кроме доклада, полистали бы и журналы, вы бы так не злились — там, конечно, одни голые наблюдения, но вы же умница, вы бы прочли между строк и эмоции. Четыре самоубийства за эти годы. А сколько депрессий и срывов… Первый руководитель сектора наблюдения за вами, кстати, спился. Вы же ничем от нас не отличаетесь, а в чём-то — превосходите. Красавцы, умницы, таланты, очень… чистые какие-то. Кстати, происхождение ваше тоже вполне человеческое, хоть и не от мамы с папой, а… Если вы меня поймёте, то это в чём-то сходно с картиной световых полос при дифракции. А уж когда активируетесь…

— Я предпочитаю «просыпаетесь».

— Как угодно, пусть будет «просыпаетесь». Наш молодняк через одного просто влюблялся в вас. И вот такие ваши срывы раз за разом. А тот доклад — это просто вывод о нашем бессилии. И ничего вам не помогает, от гипноза до электрошока, вот так. И вообще, как вы сами-то себя сейчас чувствуете?

— Ну, как вам сказать. Девочек жалко. А сам я эту ночь выл и орал, а сейчас загрузился этим праздником, и вроде как легче стало, и не вспоминаю почти. Но вы же не зря со мной возню затеяли?..

* * *

У меня уже начала образовываться мозоль на языке, как я завтра буду царскую речь говорить — я не знаю, но продолжаю сказку.

— Долго тот пионер способ убежать искал — наконец придумал. Долго готовился к побегу — наконец убежал. Ну, правда, его и не ловили почти — так, для виду погнались и отстали. Ни у кого просто в программах не было записано того, что кто-то сможет убежать из лагеря, ну и другое кое-что ещё было. Потому что тот пионер, как сбежал из лагеря, весь день шёл, а вечером уснул. Только проснулся он опять в том автобусе, что их в лагерь привозит. Смотрит, а автобус на остановке стоит, только остановка эта не такая, как в его лагере, похожа, но не такая, — про способ побега я умалчиваю, а то ещё начнут массово уплывать, а лодку через заграждение им не перетянуть и парус не соорудить. Вывози их потом с острова. Про Славяну тоже решил не рассказывать, рано им ещё. И страшно. — Вышел тот пионер из автобуса — деваться-то некуда, не в автобусе же жить — и пошёл в лагерь. А в лагере том что-то сломалось, поэтому и не жил в нём никто. Только один пионер оставался за порядком присмотреть, да и того вожатая должна была на днях забрать и в другой лагерь отвезти. В общем, подружились эти пионеры, и наш пионер взял и всё и рассказал этому новому, а новый взял и поверил. Он ведь уже сам начинал обо всём догадываться, потому что лагерь-то его сломан был и так сильно не мог им управлять. И решили эти пионеры вместе убежать, потому что вдвоём веселее и помочь друг другу можно. Пять раз они убегали, пять раз они в автобусе просыпались, а на шестой раз они разлучились. Наш пионер в новый лагерь попал, а что с тем, другим, стало — непонятно.

* * *

А баба Глаша после моей той реплики про возню задумалась.

— Не знаю, Семён. Вы же не думали всерьёз, что я смогу вас за — не знаю, сколько там мне осталось — научить всему, чему училась сама всю жизнь? Просто хотела как-то помочь вам. Дело в том, что те из вас, кто начинали учиться чему-то, те держались дольше. Я так думаю, что дело в том, что ваш мозг — он постоянно взаимодействует с системой. А когда начинает функционировать самостоятельно, без костылей, то не выдерживает, срывается и откатывается назад.

В общем, рассказала она, что считает, что нужно мозг развивать, хотя Виола, бывший главный

А тогда только вышел от поварихи — прибежала Лена с текстами и с эскизами костюмов. Пришлось разбираться. Хотел возмутиться: почему ко мне? Но вспомнил, что судьба мне такая — быть изолятором между Леной и Алисой. Потом прибежала Ульяна, спросила разрешения после отбоя работать в спортзале — готовить те же костюмы и декорации; хорошо хоть вникать не пришлось, попросил только себя и никого из помощников не загонять и не калечиться.

Так и пошло: утром и вечером — репетиции. Сухопутные отдельно, морские отдельно, и Ульяна с Алисой — как посредники между нами и там, и там. Чувствую, что с той стороны нам тоже сюрпризы приготовили. Днём и после ужина — реквизит, костюмы, уточнение сценария, ну и мои беседы с бабой Глашей. Да, формат бесед сменился: баба Глаша выключила режим злобного препода и превратилась в очень умную, даже, наверное, мудрую пожилую женщину, и вместо лекций были просто беседы.

— Баба Глаша, а этот мой двойник, что империю сколотил, — он ведь долго уже существует. И ничего с ним не происходит.

— А это, Семён, ещё одна загадка. Он ведь как со мной один раз пообщался, так с тех пор меня и избегает. Видимо, во всяком правиле есть исключения. Есть подозрение: в незанятом узле ещё один такой живёт, но он тихо себя ведёт и на людях не показывается.

* * *

— И так мотался тот пионер от лагеря к лагерю, а в последнем лагере обнаружил, что может сам других пионеров будить. Разбудил он двоих, и ещё один пионер сам проснуться собирался — надо ему только помочь. Но вот беда: узнал он про себя, что через пять смен вся его жизнь закончится. Опять он уснёт и перестанет быть свободным человеком, а будет как все, а вместе с ним уснут и все те, кого он разбудил. И встал пионер, остановился и не знает, что ему дальше-то делать…

Смотрю, пираты мои носом клюют. Пихаю легонечко Ульянку локтем: просыпайся.

— А? Я всё проспала, Семён, расскажешь ещё раз потом? Мне тоже интересно, что там было.

Ничего не отвечаю, да ответа сразу и не требуют.

— Так, на сегодня сказки кончились и началась действительность! Девочки — к лодкам, мальчики — костёр потушить, чтоб ни уголька не осталось, пожара тут ещё не хватало, и тоже к лодкам. Потом марш на вёслах к пристани, реквизит спрятать в лодочном сарае, лодки привязать, и все бегом по домикам. И не проболтайтесь мне до праздника! Кто проболтается, тот больше в этой смене ни в чём участвовать не будет!

Все забегали, засуетились, зашуршали. А Гришка подходит ко мне и дёргает за штанину.

— Семён, а что дальше-то было?

— А ничего не было. Стоит тот пионер и думает, как ему быть. Хочешь, дальше сам сочини.

Через четверть часа все разобрали вёсла, а я использую этот момент, чтобы ещё раз прорепетировать подход к берегу. Причаливаем, выгружаемся, привязываем лодки, помогаю октябрятам спрятать все украшения с лодок, вёсла, оружие в сарае и командую:

— По домикам!

А когда уже идём с пристани, и мостки, раскачавшись, скрипят под ногами так, что не дают говорить, Алиса сжимает мне локоть и шепчет на ухо:

— Расскажешь эту сказку Ульянке — убью!

Я сплоховал с этой сказкой, надо было мне за языком следить, а то девки мои — умницы. Догадалась вот, догадалась и всё поняла.

— Алиса, я виноват перед вами.

— Потом обсудим, после праздника. Всё нормально, ни в чём ты не виноват.

На том и расстались. Сейчас иду к себе, а сердце колотится из-за завтрашнего дня так, как будто собрался в первый раз в жизни девочку на свидание пригласить. Так никогда и не решился, кстати. Дошёл до спортзала, пока шёл, заметил: в столовой свет горит. Баба Глаша тоже не спит — волнуется. Интересно, есть ли у бабули коньяк в загашнике или настойка какая? Стою на крыльце спортзала, смотрю на звёзды, на их отражение в реке, на отражение острова Длинного в той же реке. Нет, спать! Не должно быть у Морского царя мешков под глазами!

IV. Очень приятно, царь

Утром поднялся ещё до будильника — всё ещё волнуюсь. Поднялся, открыл дверь и обнаружил сидящих в спортзале Сашу с Ульяной. Сидят, каждая в своём углу, смотрят на меня и молчат. Вот хорошо, что я брюки натянул.

— Барышни, дорогие, вы ко мне?

— Вообще-то нет, но спать не можем, а идти всё равно больше некуда. Ты же нас не выгонишь? — Саша явно испытывает на мне силу своей улыбки.

— Вы не поверите… — широко улыбаюсь в ответ. Ляксандра… Грожу ей пальцем, а Саша уже просто улыбается, без кокетства. — Конечно, не выгоню, знаете же. Ладно, раз пришли, подождите, я умоюсь, а ты, Ульяна, пока чайник поставь.

Я же чайником обзавёлся и электроплиткой. Электроплиткой, потому что электрические чайники на складе кончились, остался только обычный. Эмалированный чайник тёмно-зелёного цвета, вместимостью в два с половиной литра, широким днищем, на всю конфорку, и маленькой, меньше, чем крышка у стеклянной банки, горловиной. Когда вода в чайнике закипает, эта крышка начинает энергично подпрыгивать и дребезжать.

Беру пакет с умывальными принадлежностями, вафельное полотенце вешаю на шею и отправляюсь в душ. Вообще-то умываться в душе неудобно, но топать до общего умывальника мне лень. Возвращаюсь через пять минут, чистый, умытый и дрожащий от ледяной воды.

Чайник ещё только запел, достаю кружки, достаю пол-литровую банку под заварку, достаю пачку чая — «Краснодарский № 36», в оранжево-красной полосатой пачке, достаю коробку рафинада. Достаю пачку сухарей из сухого пайка — привет из бомбоубежища, а Ульянка, увидев и узнав сухари, хитро улыбается и вытягивает откуда-то газетный свёрток, разворачивает, а там несколько картонных трубок. Читает надписи на них, одну оставляет себе, а остальные протягивает мне.

— Держи.

Держу, разглядываю. Картонные трубки, с одного конца закрытые металлическим колпачком, на боку маркировка: «СХТ-40». Сигнальные ракеты из того же бомбоубежища. Алиса будет довольна — пиротехник-любитель наш. А Ульяна зря туда в одиночку лазила, потом выскажу ей своё «фи».

— Небольшое дополнение к сценарию.

— Ты думаешь, я это октябрятам доверю? А мне и русалкам — по статусу не положено. Ладно, пусть будет Алисе счастье.

Чайник вскипел, заварка настоялась, сидим, макаем сухари в чай, а сам чай с шумом и фырканьем втягиваем в себя. Время от времени хихикаем: какие же мы невоспитанно-некультурные люди.

Обращаюсь к Ляксандре:

— Саш, вы с Мику не обижаетесь, что у вас роли такие получились, бессловесные?

— Вообще-то обижаемся, но всё понимаем. Если петь, то дуэтом, а я против Мику никакая, а если танцевать, то наоборот. Но если вам очень нужны живые носовые фигуры на лодках, то мы не против.

— А ты танцуешь? Вот не знал.

Тут вмешивается Ульяна:

— Ты много чего не знал, Царь морской.

— Ну, теперь-то я это знаю, — замечаю в ответ. — Ну что, успокоились, трястись перестали? Пойдём на линейку?

Сегодня, в честь нашего якобы отъезда на фестиваль, линейка и завтрак сдвинулись на час за счёт утренней зарядки. Пионеры явно уже ворчат, ведь все рассматривают это время исключительно как дополнительный час сна. Ничего, развлечения начнутся прямо на линейке.

Выходим на площадь: Ольга уже там, и уже все построились. Девочки бегут занимать места в строю, а я уже привычно встаю на полшага позади Ольги. Ольга Дмитриевна начинает своё выступление:

— Дорогие пионеры! Сегодня команда нашего лагеря отправляется в райцентр на фестиваль, и я надеюсь, что меньше чем первое место мы не займём! Ведь мы так много и хорошо готовились!

В это время я наблюдаю, как позади пионеров проходит баба Глаша, направляясь к лодочной станции. Ольга Дмитриевна тоже её видит и поворачивается ко мне.

— Семён, ваша команда готова?

Начинаю оправдываться и канючить:

— Ольга Дмитриевна, вот ещё бы одну репетицию.

Вожатая принимает устрашающий вид и, надвигаясь на меня, возмущённо восклицает:

— Тогда почему вы ещё здесь? Немедленно в столовую, пусть вас покормят по-быстрому, и на репетицию! Через три часа машина, а у вас ничего не готово! Надежда лагеря, называется!

Всё, процесс запущен. Киваю девочкам, командую: «Футболисты, за мной!» — и мы срываемся в сторону столовой. Быстро-быстро, дольше получаса Ольга удерживать пионеров на площади не сможет, а нам надо отчалить с пристани в наших костюмах без посторонних глаз. В столовой нас уже ждут: на одном из столов стоят шестнадцать стаканов с чаем, две тарелки с бутербродами и блюдо с яблоками. Быстро закидываемся бутербродами, заливаем их чаем, кладём яблоки в карманы — потом съедим — и опять быстрым шагом, почти бегом, спешим к пристани. Я ещё успеваю пробурчать на выходе из столовой, догоняя Мику:

— Извините, ромштексов сегодня не будет.

На полдороги до площади сталкиваемся с пионерами, спешащими на завтрак, находим с Ульяной друг друга.

— Всё в порядке. Ольга их сейчас ещё у входа подержит, время отойти подальше у вас будет. А потом глядите в сторону бани, я оттуда сигнал подам.

— Ни пуха нам всем…

— К чёрту, к чёрту, к чёрту!

Догоняю своих, выходим к лодочной станции. Баба Глаша уже переоделась и разгуливает по пристани в царском облачении, каковое облачение, по задумке Лены, в исполнении Саши и исходя из возможностей лагеря, выглядит как длинное тёмно-зелёное, как мой чайник, платье и небольшая картонная корона, выкрашенная бронзовой краской. Посох тут же, прислонён к ограждению пристани.

Надо ребятишкам дать пинка, чтобы они переключились от повседневности, поэтому выхожу первым на пристань, низко кланяюсь Владычице морской и говорю:

— Матушка, не сочти за дерзость, что явились не по чину одетыми. Дозволь исправить.

Несу полную ахинею, но прокатывает. Матушка только коротко отвечает:

— Поторапливайтесь. И ты, Владыка, не задерживай, а то сухопутные набегут.

Поворачиваюсь к своим:

— Так, слушайте меня: девочкам — переодеваться, мальчикам — готовить лодки, и поторапливайтесь.

— Как тебе, Владыка? — это матушка, с иронией в голосе. — Корона не жмёт?

— Нам, царям, иначе нельзя, а то на шею сядут, — отвечаю. — Зато не злой и справедливый.

На лодки прибивается на живую нитку декоративный фальшборт — раскрашенные полосы оргалита, на них нанесены красной и зелёной краской полосы (на полосах — полосы, некрасиво, а как ещё описать?), имитирующие доски обшивки. На носах лодок укрепляются драконьи головы — тот же оргалит в несколько слоёв, за них будут держаться русалки. Думали, думали, но ничего, кроме драконьих голов, как у викингов, в голову не пришло. Наконец дамы наши выходят во всей красе, я ещё раз кланяюсь им, а они — надо же — леди Алиса с подчинёнными коротко кланяются, а русалки делают реверанс. Всё смешалось в… Ладно, неважно. Девочки переоделись, теперь — мальчики. Выносим из сарая вёсла и перевязи с саблями — всё, мы готовы. Командую:

— Все по местам!

И, уже обращаясь к Владычице:

— Матушка, соизвольте пройти в лодку.

Помогаю ей спуститься и пройти в корму, сам сажусь за вёсла, а леди Алиса устраивается в носу. В двух других лодках располагаются русалки — по одному хвосту, — и пираты — по шесть сабель на лодку; многовато, конечно, но пираты — они лёгкие и мелкие, так что перегрузки не будет. Отчаливаем к Длинному: нужно успеть спрятаться за мысом, пока пионеры не позавтракали и не поплелись на берег.

Добрались, спрятались за мысом Длинного; Алиса выставила наблюдателя — Гришку, я разрешаю сойти на берег и поправить костюмы, но дальше десяти шагов и ближайших кустов от лодок не отходить.

— Гриш, свою задачу знаешь?

— Да, Алиса.

— Повтори для всех, пожалуйста.

— Смотреть в сторону бани, сообщить вам, как только наш человек в лагере подаст сигнал — запустит ракету.

— Всё верно, действуй.

Сидим, ждём, грызём яблоки. Хуже нет, чем ждать и догонять. Оглядываю ещё раз свою команду.

Капитан — леди Алиса. Широкополая шляпа из мушкетёрского гардероба, оранжевый камзол, узкие чёрные брюки и ботфорты. На поясе — сабля, деревянная, как и у прочих пиратов, за пояс заткнуты трубки сигнальных ракет. В брюках узнаю её джинсы, а вот остальной гардероб…

— Миледи, откуда такой наряд?

— Чего только нет на складе, в том числе большой мешок с биркой «Три мушкетёра». Так это из него, наверное, костюм гвардейцев кардинала.

— Понятно, надеюсь, что пионеры костюм не опознают.

Русалки — Саша и Мику. Волосы распущены, в волосах кувшинки: у Александры — жёлтая, у Мику — белая. Купальники. Обе от талии и ниже обмотаны сетками,

Пираты. Босые. Джентльмены — в одних шортах, на леди ещё дополнительно короткие жилеты. С головными уборами полный беспорядок: на ком-то шляпы, на ком-то банданы, банданы либо чёрные, либо красные. Перевязи с саблями. Пряжки на перевязях тех же цветов, что и чешуя на русалках. Так и зовём отряды: «серебряный» и «золотой».

Наше величество. Наше величество носит парик и бороду салатного цвета, картонную корону — такую же, как у матушки, но побольше. Вооружён я трезубцем, но главное — это костюм. Мой костюм представляет собой сложносочинённый комбинезон из совершенно новой волейбольной сетки — сетка тоже, по мысли Лены, должна символизировать собой чешую. Я босиком, как и пираты, хотя Ульяна с Алисой очень долго уговаривали меня надеть ласты. Ага, Ихтиандра нашли.

Всю эту красоту Саша с Ульяной, засиживаясь за полночь, ваяли в спортзале по Лениным эскизам. Я, признаться, надеялся, что девочки подружатся, но не вышло. С уважением друг к другу относятся, но держатся порознь. Ещё один антагонизм назревает: Лена — Алиса, Саша — Ульяна, кто следующий? И я, бедный, в качестве изолятора — ну, лишь бы не громоотвода.

— Ракета!

Прибежал пират Грег, он же октябрёнок Гриша. Вскакиваю на ноги: две бледно-жёлтые звёздочки взлетели над баней и уже падают на лес. Теперь надо дать Ульяне пять минут, чтобы она, не привлекая внимания, дошла до домика Лены, стукнулась к ней, дошла до кибернетиков, стукнулась к ним, взяла у них радиомикрофон и вышла на пляж. Пока тянутся эти пять минут, мы закрепляем буксиры, а то не пристало Морскому царю вёслами махать. Вспоминаю картину из школьного учебника, где несколько детишек тянут на санках по зимней дороге огромную бочку с водой… Впервые в жизни поеду на детях.

Отталкиваемся от берега, командую Алисе: «Стреляй!» Та достаёт из-за пояса одну из ракет, скручивает с торца колпачок, нащупывает в трубке вытяжное кольцо, вытягивает левую руку с зажатой в ней ракетой, а правой резко выдёргивает кольцо. Хлопок, и в руке у Алисы пустая трубка, а ракета, взлетев, в верхней точке рассыпается на пять красных огней и начинает очень противно и очень громко свистеть. Да, такое только совсем глухой не услышит — думаю, непосвящённые в лагере уже крутят шеями, пытаясь понять, что происходит.

Пираты начинают грести, буксиры потихоньку натягиваются, и ладья с Морским царём, закреплённая за двумя пиратскими, — гм, ну, пусть будет драккарами, — выползает на всеобщее обозрение. Мы пока не торопимся: опытным путём установлено, что наш караван набирает максимальную скорость на дистанции в сто метров, так что зачем ребятишкам зря уставать. Опять же нужно дать пионерам время отреагировать.

Ага, нас, кажется, заметили. Пионеры на пляже начали привставать с полотенец, кто-то побежал в лагерь, Ульянка уже что-то кричит в микрофон — пока не разобрать.

— Леди Алиса, пустите ещё ракету, расшевелим этих сухопутных!

— С удовольствием, ваше величество!

Развлекаемся мы так. Ещё один хлопок — и новые пять красных звёздочек повисают на несколько секунд в небе, и снова режущий уши свист.

— Вожатая прибежала.

И действительно, на отведённом ей месте появляется Ольга. С воды её прикрывают кибернетики, оба в камуфляжных комбинезонах и с арбалетами в руках. Надеюсь, что за ночь новые спусковые механизмы на них не появились — ужасно боюсь всяких ЧП, поэтому вчера после ужина подстраховался: арбалеты отнёс в домик к Ольге, а механизмы по дороге снял и спрятал у себя.

— Алис, костюмы этих охранников тоже со склада?

— Ну да.

— Знал бы раньше — я бы там покопался у вас.

Ольга стоит на помосте и разглядывает нас в бинокль. Всё как давным-давно. Только тогда я думал, что навсегда уплываю из лагеря, а сейчас, наоборот, собираюсь высаживаться на берег. Сегодня Ольга не в форме вожатой, а почему-то в платье.

— Алиса, как называется платье, которое сейчас на вожатой?

— Сафари.

— Спасибо, на языке вертелось, а вспомнить не мог. Странно, что она не в форме.

Баба Глаша вмешивается в разговор:

— Так узнала, что Морской царь неженатый, вот и принарядилась. Вдруг заметишь.

— Кое-кого в лагере такой вариант сильно бы огорчил, — отвечает Алиса на реплику бабы Глаши.

Подумал: интересно, о ком это она? И тут вспомнил о своей ситуации, и кольнуло внутри — когда-то разволновался бы, а сейчас вот кольнуло. Наверное, уже не интересно, а через несколько циклов мне станет вообще всё равно, правда, это уже буду не я. Вот действительно, полная аналогия с застарело-больным зубом — всё хорошо, пока не надкусишь им что-нибудь твёрдое, и сразу боль, потом боль проходит, и опять всё хорошо. Чтобы отвлечься, разглядываю пляжников дальше.

Лена с Женей — те обе в купальниках, прячутся за вожатую. Остальные пионеры уже выстроились неровной шеренгой позади этой пятёрки.

Наверное, пора.

— Алиса, запускай ещё пару ракет, и давайте разгоняться, что ли. А то эффекта не будет.

И, обращаясь к пиратам, добавляю:

— Последней топим вожатую! По тем же правилам, что и остальных!

В ответ с драккаров прилетает вопль восторга. Алиса только молча показывает мне большой палец.

Ещё две ракеты летят вверх, ещё десять красных звёздочек виснут в небе, ещё два раза звучит противный пиротехнический свисток, а наш караван медленно начинает набирать скорость.

Прикидываю, как это выглядит со стороны. Впереди практически борт о борт идут две лодки с пиратами: раскрашенные борта, носы в виде драконьих голов; впереди всех, держась за эти головы, сидят русалки; пираты, привстав на одно колено, гребут, по трое с каждого борта, короткими вёслами, как индейцы на каноэ. За пиратами на буксире идёт наша ладья: баба Глаша на корме, я — в середине, а Алиса — на носу лодки. С мотором в двенадцать детских сил мы уже развили довольно неплохую скорость, уже слышно, как за кормой журчит вода. Берег уже совсем близко, Алиса сдвигается в лодке максимально вперёд и встаёт на ноги, драконью голову в качестве опоры она игнорирует и стоит, скрестив руки на груди. Раз такое дело, то я тоже встаю, стараясь зацепиться ногами за банку, чтобы хоть так подстраховаться от падения. Пираты разогнались, и кажется, что мы несёмся; однажды в детстве я попробовал прокатиться на велосипеде, стоя на седле — ощущения похожие. А буксировщики расходятся в стороны, и наша ладья начинает догонять их, вклиниваясь в промежуток. Перед самым берегом пираты бросают вёсла на дно лодок и, едва

Легко, но без суеты, перепрыгиваю через борт, прохожу вдоль лодки к корме, предлагаю руку Владычице, помогаю ей встать и сойти с лодки — Владычица морская, оказывается, совсем не тяжёлая. Рука об руку мы проходим в основание того же клина и встаём рядом с капитаном. Забавно, но сам я в этот момент верю, что всё по-настоящему, что позади меня — оставшиеся в лодках русалки, что слева я чувствую плечо капитана, а за правую руку меня держит Владычица морская, матушка моя, а строй пиратов прикрывает нас от непонятной толпы сухопутных. Напротив нас, под охраной двух арбалетчиков, на помосте стоят местная правительница и две её фрейлины, чуть левее на своём небольшом помосте соловьём заливается глашатай. Мгновение — и морок проходит, но ощущение я успеваю поймать.

— Кто это? Кто же это? Пираты? Невероятно — сейчас, в двадцатом веке, в СССР, в пионерском лагере на пляж высаживаются пираты, но кто же это с ними?

Ульянка резвится. Вспоминаю, что, кажется, моя очередь что-то говорить.

— Матушка, вы не знаете, что это за люди? Кто это занял нашу любимую бухту?

Матушка, естественно, не знает. Капитан тоже недоуменно пожимает плечами. В итоге посылаем разведчика — всё того же Гришку. Гришка пробегает вдоль пионеров, рассматривая их, ненадолго останавливается перед вожатой, а потом возвращается к нам. Всё это — для тех, кто не видит, — описывает в микрофон Ульянка. Ульянка в ударе: она бежит с микрофоном в руке следом за Гришкой, рассказывает всем, какое у того выражение лица, сообщает, на кого из пионеров он в данный момент смотрит, подбегает к нам, в деталях, но очень быстро описывает, как мы выглядим, и впервые для пионеров называет меня Морским царём.

Из доклада разведчика следует, что на берегу действительно находятся какие-то люди.

— Пионеры! Они про вас ничего не знают! — гремит над пляжем Ульянкин голос.

Капитан обращается к вожатой с вопросом о том, кто они такие, что они тут делают в нашей любимой бухте, где мы, Морской царь и свита, отдыхаем каждые сто лет. Диалог капитана пиратов с пионервожатой длится минуты две, но весь сводится к одной-единственной фразе: «А ты кто такой?», точнее «А вы кто такие?», а вся задача этого диалога — дать пионерам возможность расслабиться. Наконец Ольга приводит в действие главный аргумент о том, что пионеры — они ребята хорошие, талантливые, танцуют, поют и стихи читают. Сейчас, по замыслу, она должна пригласить выступать кого-то из пионеров. Ага, и тот прочтёт унылым голосом: «Лагерь — наша большая семья…» — пора ломать сценарий.

Впервые беру микрофон в руки.

— А ну-ка приведите мне кого-нибудь.

Первые трое — подсадные. Точнее, подсадной один — номер третий, а за первых двух Саша поручилась, что отыграют как надо. Вот и сейчас она уже отыскала глазами первого, показала его капитану, а капитан, выхватив саблю, указала на этого выступленца пиратам:

— Хватайте вон ту!

С места срывается отделение «серебряных», подбегает к жертве, берёт её под белы руки и подводит пред мои светлы царские очи. Так это же одна из тех девочек, что бегает вместе с Сашей, ой-й-й-й… Катя, кажется. Я стал запоминать «фоновых персонажей» по именам. Различать в лицо и запоминать по именам. Почему я раньше так не делал, почему они раньше меня не интересовали? Оказывается, неплохие люди, совсем даже неплохие. Со своими мыслями, желаниями, чувствами — к сожалению, запертые в двух неделях цикла. Ну хоть как-то их повеселю.

Номера первого действительно зовут Катя. Разговариваю с ней предельно мягко, насколько это возможно для сурового, но справедливого царя. Чёрт, я чувствую себя Дедом Морозом, перед которым поставили на табуретку перепуганную маленькую девочку, от волнения позабывшую свой стишок. Ну не такую уж и маленькую, кстати: где-то на год помладше Ульянки. Кстати, об Ульянке. Что это за штука у меня перед носом? Это микрофон у меня перед носом? Это что, все мои сюсюканья транслировались сейчас на весь лагерь? Кошмар какой, я же суровый! Наконец девочка начинает верить, что её сейчас не принесут в жертву, не утопят, не скормят акулам… Так, а здесь есть акулы? Кажется, ребёнок наконец-то успокоился и расслабился. Ещё пара фраз с моей стороны — и дитё наконец-то прочтёт стишок с табуретки, дедушка Мороз будет доволен, дедушка улыбнётся в бороду, дедушка полезет в мешок и вручит подарок. Пойду работать Дедом Морозом — говорят, на Новый год они неплохо зарабатывают.

— Ну что, будешь что-нибудь исполнять? Мне-то не нужно, но если хочешь.

Поёт. Волнуется, запинается, но поёт. Вот странные люди: я бы наотрез отказался, тем более что разрешили не петь, а она поёт. Ну, раз спела, то на тебе медальку номер один. Если бы не спела, то всё равно тоже вручил бы медальку.

Номер второй — парнишка лет десяти-одиннадцати, зовут Слава. Неплохо поговорили: он рассказал мне о делах в лагере, я ему объяснил, что пиратов во главе с капитаном я захватил в своё время в плен, и они сами попросились ко мне на службу. Нет, больше вакансий нет, разве что с кем из пиратов поменяется. Тоже медалька — и свободен.

Номер третий, наш подсадной. Василий — лучший друг и сосед по домику зайца-Серёжи, лучший друг, но в футболисты не пошёл, сказал, что у него другие интересы, что, впрочем, не мешало ему заходить к нам в начале или в конце тренировок. Его задача — показать пионерам третий путь: не читать стишок, не вступать в беседу с Дедом Морозом — простите, с Морским царём, — а быть облитым водой, но медальку он получит. За храбрость. Главное — убедить пионеров, что это просто игра. Так в итоге и происходит: номер третий молчит, общаться отказывается.

— Ну что, капитан? Этот молчит, выступать и общаться отказался, сказал, что лучше в воду. В воду его?

— Да. Раз сам выбрал, то в воду, ваше величество!

Третьего подхватывают на руки, раскачивают и бросают в воду. Когда он наконец выбирается из воды, говорю, обращаясь к нему:

— Молодец, не испугался. Вот тебе персональная награда, — и вручаю ему одну из брызгалок.

Ольга на паузе. События идут не по сценарию, а ей нужно время на перезапуск. Вряд ли она сейчас начнёт всё запрещать, в самом худшем случае Морского царя начнут просто игнорировать, но пока мы продолжаем ломать комедию.

— Ну что, сухопутные? Кто-то хочет мне что-нибудь сказать?

Находятся ещё люди, которые получают свои медальки, но поток добровольцев иссякает, остальные стоят и жмутся.

— Капитан, ваше мнение об этих людях? Оставить их тут или прогнать?

— Люди здесь неплохие, ваше величество, но…

— Вот именно, но! Но не могу же я общаться с сухими…

По итогам нашего разговора половина брызгалок летит в толпу, а потом звучит клич:

— Защищайтесь, и пусть никто не уйдёт сухим!

И начинается веселье. Мои пираты — они всё-таки сыгранная команда, они тройками носятся по пляжу, поливая тех, кто ещё сухой, и время от времени откатываясь назад для перезарядки. Тех из пионеров, кто активно защищается из брызгалок, особо не трогают, остальным не уйти от пиратов Морского царя, никому. Нет, есть исключения: если человек очень активно сопротивляется, его тоже оставляют в покое — тут и без тебя найдётся, с кем повеселиться. Эпицентр водяной битвы гуляет по всему пляжу, пару раз схватки вспыхивают у самых лодок — тогда достаётся и нам, я только и могу, что прикрыть собой бабу Глашу. Ульянка носится по пляжу, оказываясь одновременно во многих местах, на ней самой не осталось ни одной сухой нитки, но зато она умудрилась сохранить в целости микрофон, в который и комментирует как ход битвы в целом, так и отдельные её эпизоды. Два командующих, Морской царь и Ольга Дмитриевна, со свитами возвышаются над сражающимися армиями, как обелиски. Наконец веселье начинает выдыхаться, и появляются признаки агрессии.

— Семён, пора заканчивать. Меня уже солнце печь начинает.

— Пять минут, баба Глаша, тут ещё только начальница сухая осталась.

Командую:

— Ракету, капитан!

И последняя ракета улетает в зенит. Хлопок, а потом резкий звук заставляют всех остановиться.

— Пираты, к лодкам!

Пираты организованно отходят к лодкам и опять занимают оборону. Я обвожу взглядом пляж и, вспомнив «Остров сокровищ», комментирую:

— Неплохо, неплохо, капитан. Пиратов у нас двенадцать против пятидесяти, а сухопутные теперь мокры почти все — совсем даже неплохо. Передайте команде мою благодарность.

И как бы случайно, но мой взгляд падает на Ольгу с её свитой.

— А эти-то почему сухие?

И пираты с перезаряженными брызгалками устремляются к вожатой. Из толпы пионеров трое или четверо бросаются на выручку начальству — надо будет спросить имена потом, чтобы поблагодарить — бросаются, но не успевают, а дальше всё развивается в общем ожидаемо, за исключением двух моментов.

Шурик — тот даже не понял, что его ждёт, потом бросился прикрывать собой вожатую и попал под перекрёстный огонь. Электроник заметался: сперва дёрнулся к Жене, потом — сбежать, потом дёрнулся к вожатой, но тоже опоздал. Женя ругалась, уворачивалась, потом ей кто-то кинул брызгалку, и она начала отчаянно отбиваться. А вот остальные двое действующих лиц подкинули сюрпризы.

Вожатая. Ольга наконец-то приняла решение, поняв, что сухой ей не уйти. С пулемётным треском кнопок расстёгивается платье и летит на помост, Ольга в одном купальнике, какими-то баскетбольными приёмами уклоняясь от нападающих пиратов и оставаясь сухой, в несколько прыжков оказывается около меня, толчок в грудь — и я лечу спиной вперёд в воду, а сама Ольга пробегает дальше и, не дожидаясь, когда её поймают, ныряет прямо с берега, показавшись над водой уже где-то на полдороги к буйкам. Я уже встал на ноги: я-то всё равно мокрый, не страшно. Ольга что-то весело кричит с воды — или это вместо неё Оля внезапно включилась? — но мне сейчас это не важно, меня занимает Лена. Спасибо бабе Глаше, что обратила моё внимание.

Лена стоит бледная, неподвижно, как статуя, закатив глаза; четверо пиратов окружили её в кольцо и не знают, что дальше делать. Командую Алисе:

— Капитан, ваш выход. Приведите пленницу, — и дальше шёпотом: — Только мягко и деликатно.

Несмотря на то, что они не ладят между собой, Алиса удивительно мягко берёт Лену за руку и ведёт в нашу сторону. Баба Глаша вежливо отстраняет меня и выходит на передний план, берёт Ленины руки и, глядя ей в глаза, тихо о чём-то спрашивает, Лена так же тихо отвечает. Ещё несколько фраз — и мы все видим, как лицо Лены постепенно оттаивает и теряет сходство с посмертной маской.

— Испугали девчонку, — шепчет мне Владычица. — Ободри её.

Что ж ты, Леночка, так? Я был уверен, что тебя вообще ничем не пронять, а тут наше скоморошество тебя подкосило.

— Испугались, барышня? — спрашиваю как можно участливее. А напрасно…

Ещё говорю, пытаюсь шутить, говорю, что царь я хоть и суровый, но пугать никого не хочу, Лена отвечает. Наконец я замечаю, как в мимике Лены начала проскакивать на долю секунды готовность к улыбке, большего от неё всё равно не дождёшься. Пообщаешься с ней — так научишься читать между строк. Но надо как-то завершать процедуру, а то уже и Ольга подплывает, заинтересовавшись, что не так с её подопечной.

— Ты знаешь, что от Морского царя сухим не уходят?

Лена, кажется, сейчас упадёт в обморок, но я шепчу ей:

— Спасай, соглашайся!

— Да, — таким же шёпотом произносит Лена, но Ленин шёпот всем слышен, потому что Ульянка дотянулась до нас своим микрофоном.

Говорю с Леной, а сам протягиваю руку к лодке: умница Саша или умница Мику — не запомнил даже, куда протягивал — уже вкладывает в руку ковшик. Ковшик, который входит в комплект каждой лодки и предназначен для вычёрпывания попавшей туда воды. Набираю ковшиком воду и нежно поливаю из него Ленины голову и плечи. Не знаю, как можно поливать нежно, но я стараюсь. Всё, водные процедуры закончены.

— Лен, ты в порядке?

Лена хочет что-то сказать, потом делает лёгкое движение кистью — в порядке, мол — и отходит к вожатой. Я помогаю Владычице занять место в лодке, капитан командует:

— Все по местам!

Мы отталкиваемся от берега, разворачиваем наш караван по направлению к пристани и начинаем медленно удаляться. Оглянувшись назад, я вижу, как пионеры

— А вы что стоите? А ну всем купаться! Не бойтесь, кто спросит — скажете, что Морской царь разрешил. Ещё увидимся, пионеры!

Сажусь обратно и наконец-то расслабляюсь. Через несколько минут, когда нас с пляжа уже не видно, сбрасываю буксир, сам сажусь на вёсла и начинаю неспешно грести, при этом что-то мурлыча себе под нос. Неожиданно мне начинает подпевать Мику, а когда мы подходим к пристани, оказывается, что мы втроём с присоединившейся к нам Алисой поём «Love me tender». Вполне получается при неторопливой гребле. Баба Глаша молчит, остальные не знают слов, да и вообще все слова знает только Мику, а мы — так, на подхвате.

Наконец причаливаем, выбираемся из лодок на пристань, баба Глаша сразу же уходит в направлении столовой, сказав только на прощание:

— Спасибо, мальчики и девочки, за развлечение. Не опаздывайте к обеду, будет вкусно, если мои помощники чего не напутали.

А я, прощаясь с бабой Глашей, как-то не обратил внимания на окружившее нас с Алисой полукольцо пиратов, в результате чего мы с капитаном оказываемся в воде под звонкий хохот наших русалок. Там неглубоко, мне по пояс, девочкам чуть выше, так что утонуть не получится. Алиса смотрит на свой капитанский костюм, огорчённо произносит:

— Всё, конец реквизиту.

Потом машет рукой и, глядя вверх на остальную компанию:

— А вы что там стоите, а ну все в воду!

Второй раз приглашать никого не приходится. Через полминуты мы уже все дурачимся в воде, а ещё через полминуты прибегает Ульянка и сходу прыгает в середину нашей кучи-малы. Обратно на пристань выбирается уже не Царь морской со свитою, а физрук с футбольной командой и примкнувшие к ним четыре пионерки.

До обеда ещё час, поэтому переодеваемся в том же лодочном сарае; пока девочки переодеваются, разбираем лодки, потом временно прячем реквизит в лодочном сарае — после обеда разберёмся. Только Алиса с сожалением смотрит на потерявшие форму камзол и шляпу.

— Жалко, я в них сама себе нравилась.

— Просуши, расправь и сложи в тот же мешок, откуда взяла. Может быть, они и восстановятся.

Распускаю футболистов по своим делам, а мы впятером — впятером это я, Алиса, Ульяна, Мику и Саша — идём куда глаза глядят. И, как выясняется, глядят они на спортплощадку. Почему туда? Я не знаю, наверное, я считаю уже спортплощадку своим домом, а девочки просто мне доверились. До обеда ещё далеко, заняться совершенно нечем, можно ещё почитать книги от бабы Глаши, но неохота — завтра. Выход находит Ульянка.

— Мячик волейбольный не сдали! Бросили на площадке и убежали, завтра придут просить — я им устрою!

В итоге, выдав порцию ворчания, Ульянка предлагает нам самим поиграть оставшееся время.

— Так народу мало.

— А мы в круг встанем, тогда нормально.

Эти полчаса с небольшим перекидывания мячиком с милыми девушками дарят ощущение полнейшей беззаботности и расслабленности, когда ничего не надо планировать, ни о чём не надо беспокоиться, даже оставшийся мне срок жизни кажется бесконечно длинным. Да, такой волейбол мне понравился. Надо будет ввести в традицию, я же вроде как физрук.

Звучит сигнал к обеду, вспоминаю просьбу бабы Глаши не опаздывать и её обещание, что будет вкусно. Девушки — в душ, я жду их на крыльце, потом меняемся ролями. А когда девушки были в душе, я ещё одну вещь вспомнил: завтра же прибывает автобус со мной, то есть с двойником, надо бы встретить, раз уж Слави здесь нет. Надеюсь, моё присутствие всё же для него безопасно.

Идём к столовой и как-то не сговариваясь сокращаем шаг. А уже на крыльце Алиса спрашивает:

— Девочки, я всё думаю. Мы не сильно облажались сегодня?

Алиса просто буквально озвучивает мою мысль. Кажется, сегодня утром перед праздником так не волновался, как сейчас, когда нужно просто открыть дверь в столовую.

— Да что вы всё трясётесь! Всё же классно было!

— Ага, тебе-то что? Ты просто с микрофоном бегала, а на нас-то все смотрели, я просто чувствовала, как с меня от взглядов кожа слазит.

— Ну не слезла же. Да и если даже облажались, то никто и не вспомнит через два дня, а к следующему циклу только мы сами и будем помнить, а мы никому не скажем.

Ульяна пожимает плечами и заходит вовнутрь.

В зале тихо, то есть никто не свистит при нашем появлении, не кидает в нас хлебными корками, стоит обычный столовский гомон. А потом что-то меняется: я стою в очереди к окну раздачи и слышу, как гул позади меня стихает, а потом то тут, то там раздаётся шёпот: «царь, царь пришёл», а я вспоминаю старую комедию. Беру поднос со своей порцией, отхожу к столику. Народ глядит на меня, я гляжу на народ. Ольги пока нет, надо захватывать власть. Сейчас заору: «На колени, холопы! Пираты, ко мне!»

— Пионеры, праздник понравился?

— Да! — дружный хор.

— Если кого-то обидели, пусть выйдет и скажет, я попрошу прощения персонально. Мы не хотели.

Тишина, обиженных нет.

— Тогда всем спасибо, без всех вас праздник бы не удался. И давайте уже обедать, очень есть хочется.

Есть действительно очень хочется, завтракали-то мы давно и наспех. Ко мне за столик подсаживается Лена, опять обеспокоенно смотрит мне в глаза и сразу же опускает взгляд в тарелку.

— Лен, ещё раз спрашиваю, уже тебя персонально. Я тебя не обидел с этим поливанием?

Лена чуть улыбается.

— Нет, всё хорошо, мне даже понравилось.

— А то ничего мне лучше в голову тогда не пришло. На пристани уже нашёл минимум три пристойных выхода, а тогда — вот так.

— Может, это и к лучшему, первая мысль, говорят, самая верная.

— Ага, скажешь, что с тобой случилось? — осторожно спрашиваю.

— Понимаешь, я сама тебе бороду и парик придумывала, сама костюм рисовала, сама корону клеила. И вдруг поверила, что ты — настоящий Царь морской, и пираты настоящие. И когда ты со мной разговаривал, тоже в это верила.

— Ленка, тогда выходит, что ты действительно разговаривала с Морским царём, хоть его и сыграл физрук из пионерлагеря. Смотри, будут звать в гости — не соглашайся, там сыро.

— Нет, не соглашусь, даже если ты позовёшь, — впервые улыбается. — Ты-то как, нормально? Решил свою задачу?

— Некогда было, Лен. Но, с одной стороны, время ещё есть, а с другой — боюсь, что она нерешаема. Я

— Ага, давай.

Да, а обед действительно удался, где-то на стыке русской и украинской кухонь: борщ с пампушками, голубцы, ватрушки и ягодный кисель. Через некоторое время все разговоры в столовой стихают, и слышен только стук ложек. Киваю показавшейся в окне раздачи бабе Глаше, улыбаюсь и, вспомнив Алису, показываю поварихе большой палец. Баба Глаша в ответ тоже расплывается в улыбке. Уже собираюсь уйти, когда наконец, припоздав, появляется запыхавшаяся вожатая. Появляется и сразу же делает объявление:

— Ребята, давайте поаплодируем нашему Морскому царю, пиратской команде, русалкам и Владычице морской!

Ну вот зачем? Всё же уже закончилось! Или надо мероприятие официально завершить?

Встаю сам, футболисты встают, Алиса, Мику, Саша, из кухни выходит баба Глаша. Всем достаётся по порции аплодисментов, я, красный от смущения, ещё раз благодарю всех в ответ и наконец покидаю столовую. В спортзале дёргаюсь сначала навести порядок, потом смотрю на часы — пора уже в академию на занятия.

— Семён, утомили вы старуху с этим праздником. Давайте сегодня сделаем перерыв, а беседу на завтра перенесём.

— Баб Глаш, а я хотел на завтрашний день отпроситься. Завтра же автобус со вторым мной приезжает. Я его встретить собирался, чтобы глупостей не случилось, неспокойно мне что-то. И как вы думаете, я для него не опасен?

Баба Глаша отвечает, подумав минуту:

— Хорошо, так и сделаем. Сегодня я беру больничный, а завтра в лагере выходной. И думаю, ничего с вашим собратом не случится, встречайте. А чтобы вы не расслаблялись, задание на чтение я с вас не снимала. Всё, свободны, не надоедайте старухе — ей всё-таки голову напекло на вашем пляже.

Прощаемся. Я встаю, берусь за дверную ручку — каморка бабы Глаши настолько маленькая, что до входной двери совершенно не надо никуда идти, — и, когда я уже собираюсь открыть дверь, баба Глаша чуть насмешливо говорит мне в спину:

— Ваше величество, вам не кажется, что сегодня вы изменили этот маленький мирок? Ну и я вместе с вами. Идите-идите, не отвечайте.

Ехидная бабка. Непонятно, шутит она так или всерьёз сказала. Выкидываю эту её фразу из головы и отправляюсь на пляж. Хоть раз честно подменю там вожатую.

На пляже устраиваюсь сначала в тень от грибка, а потом перебираюсь на своё уже привычное место — под дерево, на самой границе пляжа. Народа почти нет, народ накупался утром на празднике, а сейчас воздух настолько прогрелся, что народ предпочитает прятаться от жары в тени домиков. Даже просто дойти до воды пятьдесят метров, когда солнце жарит сверху, а раскалённый песок снизу, — это уже подвиг. Но один раз я такой подвиг могу совершить. Вода в бухте, ограждённой от фарватера островами, прогрелась как бульон. И если бы не двухнедельный цикл и ураган в конце каждого цикла, цвела бы она сейчас зелёными водорослями. Окунаюсь в этот бульон, но легче мне не становится. Хотя нет, если обмотать голову футболкой, а самому лечь на мелководье, то становится чуть полегче и даже приятно. Да, так, в полудрёме, можно провести часок, представляя самого себя аллигатором, высматривающим добычу на берегу. Нет, встряхиваю головой, оглядываюсь — ну, раз нет никого на пляже, то пойду и я. Добегаю по песчаной сковородке до одежды, быстренько накидываю на плечи рубашку и, не надевая шорты, бегу в спортзал.

Каменный спортзал до сих пор, кажется, хранит ночную прохладу, а если тут так хорошо, если желающих заняться физкультурой сейчас нет, то почему бы мне не порадовать наконец Глафиру Денисовну? Быстренько переодеваюсь, беру папку с журналами и черновиком доклада, будь он неладен, достаю оттуда «Журнал № 1», начатый ещё 22 августа 1967 года. Нет, лёжа читать, наверное, будет удобнее. Оставляю папку на столе, а сам с журналом заваливаюсь на кровать.

Впервые в поле зрения науки такие, как я, попали совершенно случайно, и в журнале этот случай описывают задним числом. Солдат привёз на машине обед для караула… Стоп! Солдат! Привёз на машине! Обед для караула! Правильно ли я понял, что в 1967 году в лагерь можно было вот так запросто приехать на машине и привезти продукты из внешнего мира? А в лагере находился караул? Интересно-то как. И куда всё делось? Так вот, привёз обед для караула и для учёных и, пока машину разгружали, пошёл погулять в нарушение запрета. Пошёл погулять и встретил прекрасную пионерку. Кстати, оказывается, тогда это назывался не пионерлагерь, а школа вожатых, и это правильно, а то семнадцатилетние пионеры, гм, удивляют даже меня и даже сейчас. Я прямо представил себе, как солдатик идёт по тропинке… А ведь к старому лагерю он шёл, а караул, наверное, был где-то на месте нынешнего «Совёнка». Так вот, идёт по тропинке, а навстречу ему тогдашняя Славя:

— Привет. Ты, наверное, только что приехал?

Или тогдашняя Лена испуганно глядит с крыльца. Хотя вряд ли тогдашние девочки были копиями нынешних, изменения какие-то в них, то есть в нас, всё же происходят.

В общем, случился у них роман. Да не роман, а нормально влюбились друг в друга. А парень, не зная того, активировал девчонку. Видимо, способностями обладал, ведь что природные люди, что такие, как я, репликанты — они далеко не все могут других репликантов активировать. Ездил он каждый день, обед возил и с девушкой встречался. Никто не знает, о чём они говорили, какие планы строили, что между ними вообще было и было ли. А потом парень ногу сломал и приехал снова только через месяц. А месяц — это два цикла, да ещё с хвостиком. На пять дней бы пораньше приехал… А так приехал, а девушка его просто не узнаёт, он к ней целоваться, а она его по морде, крик подняла. Его от доставки продуктов отстранили и с машины сняли, думали, что просто режим нарушил, а он… В общем, повесился тот парень. Трагедия. Рассуждаю об этом с иронией, но трагедия ведь, никуда не деться, жалко их. Потом переворачиваю страницу, чтобы читать дальше, и понимаю, что сейчас засну — сказывается то, что три дня до этого спал часа по четыре. Кладу раскрытый журнал корешком вверх себе на грудь, закрываю глаза и засыпаю. Если организм просит, значит, ему надо.

Снится мне, что это я — тот солдат, что иду я по тропинке и выхожу к старому лагерю, а навстречу мне с крыльца бежит Ульянка. Старый лагерь ещё совсем не старый, в нём

— Ну наконец-то, я уж ждать устала! Пойдём!

Мы идём, точнее, Ульянка ведёт меня мимо старого корпуса по тропинке, и как-то незаметно тропинка раздаётся вширь и покрывается асфальтом. И вот мы, уже взявшись за руки, идём по улице, прямо по проезжей части. Сама проезжая часть не очень широкая, только-только разъехаться двум машинам. От тротуаров с каждой стороны её отделяет ряд высоких тополей, а между тротуарами и домами есть ещё и палисадники. Ни во время «Совёнка», ни в «моё» время так не строили, да и застроена улица двухэтажками, какие строились после войны. Одно-двухподъездные двухэтажки — какие-то из дерева, какие-то оштукатуренные и покрашенные. Сквозь просветы между домами видны огромные по современным меркам дворы. Лавочки, горки, перекладины для сушки белья, кое-где даже фонтаны или гипсовые пионеры наподобие тех, что охраняют ворота «Совёнка», сараи в самой глубине дворов. Вспоминаю Алису, как она описала свой дом.

— Мы к Алисе идём?

Почему-то говорить трудно, а Ульянка молчит, только ведёт меня дальше. Я замечаю, что это место давно заброшено. Сломанные руки и отбитые носы у пионеров, треснувшие чаши фонтанов, ржавые детские горки, лавочки без сидений. Штукатурка на домах давно уже осыпалась, кое-где даже проваленные крыши и разбитые стёкла, и слой опавшей листвы на крышах на дороге и тротуарах. Осень, приблизительно сентябрь, по моим меркам. Люди не совсем покинули этот город: кое-где замечаю бельё на веревках, иногда слышу, как хлопает дверь или как где-то за спиной проезжает машина, но ни одного человека нам не попадается. Постепенно начинает накрапывать дождик, мелкий холодный осенний дождик, а я обнаруживаю, что на мне брезентовый плащ фасона «почтальон Печкин»; плащ велик для меня одного, но если одной полой укрыть Ульянку, то получается в самый раз.

И вот мы идём вдвоём под одним плащом, я чувствую, как Ульяна прижимается ко мне, чувствую тепло её тела, чувствую её острый локоть. А улица полого, но довольно заметно поднимается и заканчивается школьными воротами. Мы проходим сквозь эти ворота во двор, обходим справа школьное здание — оно той же эпохи, что и двухэтажки, и столь же заброшено, — пересекаем, забирая влево по диагонали, спортплощадку и небольшой садик и попадаем через калитку в сквер. Ну, хотя бы в сквере уже появляются признаки жизни в виде подметённых дорожек и бронзового памятника неизвестно кому. Сквер резко обрывается, ограниченный трамвайной линией. Я вижу вполне современного вида остановку с ларьком и впервые вижу людей, лиц вот разглядеть не могу. Какие-то серые пятна над серыми плащами… Но это люди, я уверен. А Ульянка ведёт меня дальше, через рельсы, за которыми начинается очень крутой и высокий каменистый обрыв. На обрыв зигзагом забирается металлическая лестница с решётчатыми ступенями, и нам нужно туда, и я уже догадываюсь, что там увижу.

Как только мы поднимаемся наверх, дождь заканчивается. Позади нас он ещё идёт, над нами просто пасмурно, а впереди — солнце и лето, да, лето. За обрывом местность начинает полого снижаться, и в самом низу котловины я вижу пионерлагерь. Пионерлагерь «Совёнок». И я понимаю, что мне нужно назад, под дождь, на трамвай, шум которого уже слышен, а Ульяне — вперёд, в лето, в лагерь, но мы оба ещё можем выбрать и перерешить, и выбирать за нас двоих должен именно я.

— Ну же, решайся, — торопит Ульяна.

Она каким-то образом выросла под моим плащом и стоит напротив меня, внезапно повзрослевшая. Ей на вид где-то лет восемнадцать, сейчас она, наверное, даже повыше Лены. Детские черты лица уже практически исчезли: исчезла припухлость губ, обрисовались высокие скулы и небольшой, но чётких очертаний носик; в разрезе глаз едва заметно что-то азиатское — нет, не азиатское, азиатское у Мику, а скорее угро-финское. И Ульянка, слегка прищурив эти синие глаза, глядит на меня ласково и чуть насмешливо.

Я хочу ответить и не могу сказать ни слова. Хочу пошевелиться, чтобы показать рукой, и не могу; наконец, рука медленно-медленно начинает подниматься, но Ульяна этого ещё не замечает.

— Семён, пора.

И неожиданно новый взгляд, который я не могу расшифровать, хотя обычно читаю Ульянку как книгу.

— Семён!

Я просыпаюсь и понимаю, что в тренерской я не один. Поворачиваю голову: за столом на моём месте сидит Ульянка и, кажется, смотрит на меня так же, как в этом сне.

— Семён, ужин проспишь.

— Уже нет. Давно ты тут?

— Минут двадцать уже, а сигнал три минуты назад был. Прибраться пришла, а тут ужин.

— Ну, пошли тогда.

Надо идти, а я сижу на кровати, смотрю на неё и прикидываю к ней нынешней виденный мною во сне её облик.

— И что сидишь?

Нет, ничего. Не говорить же, что мне открылось будущее, которое не настанет.

— Нет, ничего. Не проснулся ещё. Идём.

Ульяна какая-то тихая и серьёзная, идёт и думает о чём-то своём, иногда коротко бросая взгляд в мою сторону. Хочет о чём-то спросить и не решается, я собираюсь ей помочь, но мы уже дошли до столовой, до толпы вечно голодных пионеров, которая разделяет нас. Минуту спустя я уже слышу голос Ульяны из противоположного угла зала, а сам оказываюсь за одним столиком с кибернетиками.

— Спасибо, парни, за участие в празднике. За декорации и за актёрство.

— Это за то, что нас водой облили?

— Вам обидно? Меня вон вообще два раза в реку макнули. Один раз Ольга, а один раз свои же.

— Нет, не обидно, но мог бы предупредить, а то вели себя как идиоты.

— Если бы предупредил, сюрприза бы не было, был бы скучный праздник для галочки. У Ольги полный блокнот со сценариями таких праздников.

— Ты арбалеты-то забери, мы дуги переделали, и спусковые механизмы запасные тоже забери. А то вытащил он их для безопасности. Мы бы и сами их вытащили, не дураки.

Вот за это я перед кибернетиками искренне извиняюсь, как-то не ожидал я от них такой ответственности. Беседуем ещё минуты две, обсуждаем, где лучше стрельбище устроить, и приходим к выводу, что в небольшом овражке на полдороги в старый лагерь. Когда прощаемся, не могу удержаться и говорю:

— Шурик, пойдёшь в старый лагерь за деталями — меня зови.

И ухожу, оставляя их в недоумении. Похоже, мысль о походе туда Шурика ещё

На сегодня несделанным осталось ещё одно дело, и я отправляюсь искать вожатую. Ну, то есть как искать: иду на площадь, сажусь на лавочку и жду. Всё равно она здесь окажется.

Мимо пробегают пионеры, одни подсаживаются и перебрасываются со мной парой фраз, другие просто здороваются. Наконец подходит и садится рядом Ольга.

— Ничего, что я тебя в воду столкнула?

— А ничего, что тебя облить хотели, и пришлось, спасаясь, самой в воду прыгать?

— Ну, я тогда уже догадалась, что этим закончится, раз ты остальных начал обливать, а женская интуиция заставила меня платье надеть.

— А я всё думал, кто тебе разболтал. Ведь никому же не говорил, своим сказал про тебя только уже в лодке.

— Невозможно удержаться, чтобы начальника в воду не окунуть. Я просто себя на твоё место поставила — и сразу это поняла.

— Ольга, во сколько завтра автобус придёт?

— А тебе зачем?

— Если я скажу, что сбежать решил, поверишь? Встретить я хочу опоздавшего, если он там будет, конечно.

— В три часа, ну, плюс-минус, сам понимаешь. А почему ты, это же Алисина обязанность?

Спасибо, меня Алиса однажды встретила. В этот раз будет, конечно, мягче, но фингал под глазом моё второе «я» может и получить.

— Ну ты же знаешь Алису. Ещё глаз ему подобьёт, а тут я предупрежу сразу, чтоб не звал её «ДваЧе».

Ольга фыркает.

— Хорошо, как встретишь, направляй ко мне, а я уж разберусь. Ох он у меня и побегает остаток смены, чтобы не опаздывал в следующий раз.

— Оль, ну я-то знаю, что ты не такая, но почему ты с подопечными такой образ выбрала?

Ольга не отвечает, только улыбается, качает головой, встаёт, прощается и уходит.

Лагерь постепенно затихает, начинает темнеть, на площади и на аллеях зажигаются фонари. Как только это происходит, откуда-то сбоку подходит Лена.

— Привет ещё раз.

— Привет, а я знала, что ты меня тут ждать будешь. Вот, возьми. От меня и от остальных.

И Лена протягивает мне две акварели. На одной — карандашный набросок, который я уже видел: я, рот до ушей, и повисшие на моей шее рыжие девки; а на другой — тоже я, в костюме Морского царя, стою, опираясь на трезубец, на фоне ладьи. И на обратной стороне текст, совсем детским почерком: «Для самого лучшего царя!», и имена. Вся компания расписалась, от Гришки до бабули.

Разглядываю первую, потом вторую.

— Вы слишком хорошего мнения обо мне, — и неожиданно для себя добавляю: — Дочка.

Потом спохватываюсь:

— Извини за «дочку», я не хотел тебя обидеть.

— А я и не обиделась, я поняла, что это же ты от лица Морского царя сейчас говорил. Даже приятно.

А после небольшой паузы Лена спрашивает:

— Ну как, решил свою задачу?

Второй раз спрашивает за сегодня. Наверное, её это очень волнует. Ну и я повторяю свой ответ, добавить к нему мне всё равно нечего.

— Нет, Лен, во-первых, некогда было, а во-вторых, боюсь, эта задача не имеет решения. Верчу вот её в голове — и никак.

— И всё равно у тебя всё получится, я знаю. Не может не получиться.

— Может, ты знаешь и почему я тебя тут жду?

Лена молчит и смотрит на меня. Глаз не опускает — очень большая степень доверия с её стороны, я ценю. На мгновение становится так тихо, что я слышу, как мотылёк бьётся о стекло уличного фонаря.

— Тот твой двойник, который завтра должен приехать, о котором мы в прошлую смену говорили? Страшно, вдруг он не вспомнит меня? Или всё закрутится и закончится, не начавшись.

Надо же, помнит, всё помнит. Киваю Лене.

— Я его завтра встречу и к Дмитриевне отправлю, а ты сама ориентируйся по обстановке.

А Лена, не слыша меня:

— Ты знаешь, иногда мне кажется, что я смотрю один и тот же сон. Всё как в твоей сказке. Про то, что я никуда не уезжаю, а остаюсь в лагере, и дом мне только снится. А потом просыпаюсь, и смена начинается снова, и настоящая жизнь — здесь.

Отворачиваюсь к памятнику, чтобы не смущать Лену. Леночка-то вот-вот спросит саму себя: «Где я, кто я, и что со мной происходит?» И начнётся у неё тогда совсем другая жизнь. Но как же интересно ждать этого момента! Практически на моих глазах — как рождение человека. Гм, психоаналитик-акушер-физрук, просто мастер на все руки. Ещё цикл? Два? Или уже в этом? Рискнуть и подтолкнуть? Нет, не сейчас — боюсь.

И вот на этом диалоге мой самый длинный день в цикле заканчивается. Я прощаюсь с Леной и иду к себе, а Лена ещё остаётся на лавочке. Сидит и смотрит куда-то в себя. Я дохожу до начала аллеи, потом оборачиваюсь, вижу замершую Лену и оттуда обращаюсь к ней:

— Запамятовал. Помнишь, я тебе говорил, что когда мы встретимся с моим близнецом, мы предъявим друг другу обрывок пелёнки и соску-пустышку, узнаем по ним друг друга, и все вокруг запоют и начнут танцевать? Так вот, я наврал тебе: не все.

Я таки заставил Лену улыбнуться. Вот теперь на сегодня действительно всё.

V. Бег

Воскресенье, середина смены и экватор жизненного цикла. По замыслу, в этот день обитатели лагеря должны заниматься своими личными делами, а именно: наводить порядок в домиках, стирать свои вещи, посещать душевую, а поскольку душевая не работает — то баню. В скольких лагерях ни был — во всех душевая не работает. Как говорится, это баг или фича? В воскресенье нет сигнала подъёма, нет зарядки, нет линейки, у меня отменилась тренировка, а на дверях столовой Ольга Дмитриевна ещё вчера вывесила расписание посещения бани. Нахожу в этом расписании себя и вычёркиваю: я ещё вчера разделил время работы бани на количество народу. Это получается по семь минут на человекопомывку, что не прельщает, а у меня ведь и персональный душ есть.

Потолкавшись в очереди перед раздачей, сажусь за столик со своей порцией каши. Сегодня для разнообразия это рисовая, тоже на молоке и сладкая. И наблюдаю, как ко мне целеустремлённо пробиваются дорогие мои рыжие девушки, и я знаю, зачем. Садятся за мой столик и начинают меня обрабатывать в два голоса.

— Семён, а ты не хочешь погулять перед обедом?

— Часика так два или лучше три?

— Да-да, или, может, на лодке покататься?

— А мы тебя поцелуем.

— Потом.

— Если захочешь.

Ну какие же они у меня ласковые: сидят, одна справа, другая слева, улыбаются мне, скинули

— Погулять? С вами, девчонки? Да куда и сколько угодно! А то, может, на остров сплаваем и там искупнёмся? На дальней стороне?

— Нет-нет. Мы и так всё время с тобой.

— И надоели тебе ужасно. Мы же видим.

Так, хватит издеваться.

— А человеку нужно иногда и одному побыть, правда, Алиса?

— Вот и мы о том же, ведь хочется и отдохнуть, даже от самых близких людей.

— Правда-правда, заботливые вы мои. Особенно если этим самым близким людям нужно постираться и сходить в душ, а в бане толкаться неохота.

Сперва прыскает Ульяна, потом и Алиса. А я уже серьёзно добавляю:

— До обеда-то управитесь? Приходите, я пока у себя буду.

Выхожу из столовой и оборачиваюсь ещё раз посмотреть на график посещения бани: сколько там у меня «самых близких»? Ну, никто и не сомневался — вычеркнуты всё те же пять имён. Я примерно представляю, как это было: идея Ульяны, но одной ей или неудобно, или не хотелось, тогда Ульяна подключила Алису, Алиса вспомнила про Мику, а та — про Сашу, ну а для Саши Лена всегда была, есть и будет авторитетом, поэтому и Лена тоже оказалась в этом списке. Ну, в принципе, всё правильно. И про них, и про меня, и про наши отношения. Ульянка, конечно, могла бы и просто попросить — знает, что не откажу никогда, — но так интереснее. Прикидываю: даже если всю воду изведут, к вечеру новая порция вполне успеет нагреться, тогда сам и помоюсь, и постираюсь. А пока девочек нет, нужно прибраться в спортзале. Ульяна вчера перед ужином начала, но что она успела за пятнадцать минут?

Так, что тут у нас? Собираю в одну кучу остатки ткани, цветной бумаги, картона, в другую — пиломатериал и фанеру, в третью — банки со строительными красками, и отдельно — краски художественные. Это всё завтра футболистам таскать на склад и к кибернетикам в кладовую. Ставлю на место гимнастического коня, раскладываю маты под брусьями и турником. Лишние маты утаскиваю в кладовую, скамьи расставляю вдоль стен. Пока занимаюсь всем этим, появляются девочки с тазиками под мышками и с ворохами одежды.

— Кыш!

Это Алиса мне.

— А поцеловать?

— Сказали же — потом!

И смеёмся оба.

— Ладно, надеюсь, вам спортзал доверить можно. До обеда он ваш, а я пошёл. Может, с девушкой какой познакомлюсь, симпатичной.

— Иди-иди, ловелас ты наш.

Только вышел на крыльцо, как догоняет Ульяна.

— Семён, подожди, нам чай у тебя попить можно будет?

— Ульяна, ну ты же знаешь ответ.

— Ну, знаю. Но вдруг сегодня нельзя.

— Рыжик…

И опять та Ульяна из вчерашнего сна перед глазами.

Улыбаемся друг другу и расходимся каждый по своим делам. Ульянка — назад в спортзал, а я — в гости к симпатичной девушке.

Стою перед библиотекой, на противоположной стороне аллеи, и предельно внимательно разглядываю фасад, каждую досочку, каждое окно. Прихожу к выводу, что библиотека нисколько не изменилась за прошедшую неделю. Ещё думаю: а не обновить ли собственную метку в Шопенгауэре, но потом решаю, что не стоит. Так, а что это я зайти не решаюсь — Женю боюсь? Ну да, она и так-то не ангел, а после вчерашних водных процедур прибьёт тут же на месте, как только я войду, наверное. Ладно, всё равно мне в библиотеку надо — надо, потому что надо чему-то футболистиков моих учить, а я всё, что помнил, уже показал. Есть ещё шанс, что Жени нет на месте, но посмотрим. Стучусь и, не дожидаясь ответа, дёргаю дверь. Дверь открыта — значит, Женя на месте. Если от моего стука не проснулась, то сама виновата.

Проснулась. Сидит за столом и грозно смотрит на меня.

— Зачем пришёл? Только не говори, что книжку взять.

— Для начала — восхищение выразить. Как ты вчера сражалась! Тигрица, просто тигрица!

Не сработало. Скривилась в гримасе и начала привставать из-за стола.

— У тебя осталась одна попытка, потом выгоню.

— Ты не поверишь, Женя, но, во-вторых, я пришёл в библиотеку за книгами. В библиотеке есть книги?

Если выгонит, то и чёрт с ней, как-нибудь выкручусь.

— Интересные для тебя — вряд ли.

Так, пока не выгоняют — уже хорошо.

— А ты уверена, что знаешь, какие книги для меня интересные, а какие — нет? Хотя ты права, вот это всё, — мотаю головой в сторону стеллажей с классиками марксизма-ленинизма, — я читать точно не буду.

— А что будешь?

Ну вот, Женя успокоилась и даже заинтересовалась. А я что-нибудь хочу, кроме спортивных методичек? Представляю себе, как Женя шёпотом предлагает мне «Плейбой» — в обмен на что? На арбалет, да. Женя с арбалетом в руках, защищающая библиотеку от толпы пионеров-варваров. Валькирия! Ладно, вернёмся к реальности, тут, поди, и журналов-то таких не знают.

— Ну, я скромно попрошу спортивную литературу — помнится, ты обещала. Мне мальков нужно тренировать, хотелось бы память освежить.

— Ты запишись сначала.

Женя достаёт из ящика стола бланк читательского формуляра, отпечатанный на обёрточной бумаге, и даёт мне ручку.

— Все пункты можешь не заполнять. Только имя и отряд, ну или в твоём случае — должность.

Заполненный формуляр остаётся на столе, а ручка летит обратно в ящик.

— Пойдём.

Мы проходим мимо стеллажей с классиками марксизма, мимо стеллажей с просто классиками, мимо подростковой приключенческой литературы и литературы об Отечественной, Гражданской войне и Революции, мимо журналов «Пионер», «Костёр» и «Юный техник», мимо «Пионерской правды» и останавливаемся перед стеллажом, на одной из полок которого наклеена бирка «Спорт».

— Вот всё, что есть. Здесь читай хоть все сразу, а на руки — только по одному экземпляру.

— Спасибо, я тогда повыбираю пока.

Женя с сомнением смотрит на меня, решая, достоин ли я доверия. Наконец кивает и молча уходит.

А я начинаю первичную сортировку, оставляя на стеллаже всё, что к футболу заведомо не имеет отношения. Потом, в три приёма перетащив стопку литературы к читательскому столу, я устраиваюсь в кресле и начинаю перебирать этот стог сена в поисках иголки.

Женя сидит за своим столом и делает вид, что читает, изредка поглядывая на меня. Нет, не любит она свою работу, книги любит, а работу — нет. Любила бы — помогала бы мне сейчас, а так — просто людей побаивается и прячется от них за дверями библиотеки, отсюда же и агрессия. Бедный Сыроежкин, просто даже и не знаю, как ему поступить, чтобы Женя его

Беру книгу, открываю содержание, просматриваю содержание, откладываю книгу как отработанную, беру следующую… И так, пока не становится скучно, а результат нулевой. Женя всерьёз увлеклась чтением и уже почти не обращает на меня внимания. Села поудобнее, так, что мне стала видна её книжка. Приглядываюсь: надо же, я помню эту книгу, уж не знаю, какой частью своей памяти помню, но была у родителей в доме такая. А ведь и действительно, не прошло ещё время… Загадываю желание и спрашиваю:

— Женя. Не прошло ещё время жестоких чудес?

Женя сначала вздрагивает от неожиданности, а потом до неё доходит смысл вопроса.

— Не ожидала от тебя. Наверное, нет, не прошло.

Спасибо. Ну, тогда будем ещё надеяться.

— А что, ты думала, у физруков мозг через свисток вылетает?

— Вообще по тебе такого не скажешь, но всё равно, ты и книги — с трудом совмещаетесь.

Женя права: с трудом. На бабы Глашину стопку литературы уже неделю смотрю, как муравей на Монблан.

— Сказала библиотекарь, посмотрев на физрука намётанным глазом. Ты права, с трудом. Я только две книжки за всю жизнь и прочитал. И вот, третью выбрал.

Отдаю Жене брошюрку — нашёл-таки, не знаю, как мне это поможет, но у неё есть одно достоинство: брошюрка тоненькая, такую я осилю. Женя записывает её в мой формуляр.

— Вообще-то на три дня выдаётся, но, наверное, кроме тебя она и не нужна никому, так что читай до конца смены.

— Ага, спасибо. А ты всё равно вчера сражалась как тигрица.

— Скажешь тоже, — Жене сравнение с тигрицей всё же польстило.

— А ты заметила, что тебя и облили-то чисто символически? В знак уважения. А если бы Сыроежкин успел добежать до тебя, то вообще бы могла сухая остаться.

— Не напоминай о нём.

— Всё так плохо?

Женя слегка морщит нос.

— Ну вот приходит по утрам и издевается. Спрашивает книги, которых здесь заведомо быть не может, или разглядывает так, как будто у меня прыщ на носу.

И как мне в это буйство чувств вмешиваться прикажете? Не умею! И не хочу, кстати. Пора закруглять беседу, наверное.

— Ладно, пойду я к себе. Пока. Сыроежкину про чудеса не говори, он скажет, что это антинаучно.

— Да он двух слов внятно связать не может. До свиданья.

А я, выйдя на крыльцо, подумал: как бы сделать так, чтобы на поиск Шурика отправился не мой двойник, а Электроник с Женей — это вышло бы забавно. А потом решил, что ну его, наверное, нафиг: покалечит их в шахте этот берсерк от кибернетики.

Пока сидел в библиотеке, солнце перевалило за полдень. Самое время моих пионерок проверить. Покрутил головой — никто не видит? Беру и сворачиваю с аллеи на Ульянкину тропу, нырнув между кустами. Интересно, пользуется она сейчас своими тропами? Наверное, да, возраст и характер-то остались. То, что я её из-под программного контроля выдернул, — это одно, а возраст и характер — это другое. И сразу же вторая мысль: очень плохо, наверное, жить вот так, в вечных тринадцати-четырнадцати годах, и понимать, что тебе никогда не будет ни пятнадцать, ни двадцать пять. Ульяна — девчонка толковая, и рано или поздно, но до этого додумается. А за второй мыслью — третья: о том, что ничего Ульянка может и не понять. Сколько там мне осталось? Несколько циклов? А за мной цикл-два — и Рыжик уснёт. У Алисы — у той якорь есть, талант называется, она, может, и удержится, а вот у Ульянки я знаю талант только к мелким пакостям. Лучше бы не будил, сейчас бы так сердце не болело и не мучился, рассказать или нет. Я аж на землю присел, прислонившись спиной к сосне. Лесной перешеек здесь узкий: вон библиотеку видно, а вон там уже бадминтонная площадка, и я посередине, сижу и жалею всех. Себя, Ульянку, Алису… И Лену, которая, когда мы все уснём, останется одна, и бабу Глашу с Виолой, которые застряли в нашем мире, и Ольгу с её раздвоенной личностью. А с другой стороны, Пионер-то живёт неизвестно сколько, то есть какой-то выход существует. И что с настоящим Семёном стало, я так толком и не знаю. В общем, пожалев всё прогрессивное местное человечество, подымаюсь на ноги, отряхиваюсь и иду дальше. Дальше — это значит к себе в спортзал. Выхожу из лесу в районе бадминтонной площадки и оттуда уже по аллее направляюсь к себе. На крыльце постоял, подумал — стучаться или нет, а то как получу сейчас мокрым бюстгальтером по физиономии. Потом решил, что некоторым запираться надо в таких случаях. Я, в конце концов, к себе домой пришёл — и, не стучась, открываю дверь.

Захожу и удивляюсь, и не знаю, надо ли дополнительно ещё умиляться, смеяться или ругаться. Поперёк спортзала, от турника к гимнастическим брусьям, протянуто несколько верёвок, на которых сушатся вперемешку рубашки, юбки, кофточки, платья, футболки, в том числе и та самая «СССР», носки, гольфы и различные предметы нижнего белья. Я бы поёрничал, но среди всей этой девчачьей одежонки уютно висит и моя, включая и трусы с носками. Ну вот как к этому относиться? Хорошо то, что обо мне позаботились, и ругаться совсем не хочется, и спасибо им за заботу огромное. А плохо то, что шарились по моим вещам. Просто коробит слегка.

— Вот и царь пришёл наконец-то. Мы уж думали, не дождёмся.

Сами же девочки взяли и поставили в центре зала две скамьи, из тех, что я четыре часа назад расставил вдоль стен. Положили на них лист фанеры так, что получился дастархан, вытащили из кладовой маты, которые я опять же в одиночку туда затаскивал, художественно разбросали их вокруг столика, а сами сейчас пьют чай, вольготно развалившись на этих матах.

— Я сейчас, — говорю и прохожу мимо них в тренерскую, чтобы положить методичку на стол, по дороге кидая быстрый взгляд в раскрытые двери душевой.

Большинство людей обязательно оставило бы за собой лужи воды на полу, натоптало бы грязью в спортзале и в тренерской, разворошило бы стол и шкаф в поисках сухарей и чая и так бы и бросило. А тут просто какая-то стерильная чистота: везде всё

— Ну ты же сам разрешил, как всё закончим, чаю у тебя попить! — сразу начинает оправдываться Ульяна.

Она уже подбежала ко мне, смотрит мне в глаза, пытаясь угадать мою реакцию, её лицо вытягивается, и, кажется, вот-вот потекут слёзы. Я, не в силах больше сдерживаться, улыбаюсь и маню пальцем её поближе к себе.

— Всё замечательно! — это чтобы все слышали. А потом нагибаюсь и Ульяне на ухо: — Бесцеремонно немного, но всё равно замечательно.

И легонько касаюсь губами её щеки. И опять — смущённая Ульяна. Она отбегает, покраснев, трёт место поцелуя и громко возмущается:

— И вовсе было не обязательно!

А я опять вижу на её месте ту Ульяну, из моего вчерашнего сна. Да что за навязчивый бред такой!

Ещё раз, улыбаясь, обвожу взглядом девочек, стараясь заглянуть каждой в глаза. Ну, надеюсь, что они меня поняли, поскольку ответные улыбки совершенно… Ладно, неважно.

Наконец подхожу к столу, Мику и Саша расползаются, освобождая мне место. Напротив меня оказывается Ульянка, справа от неё — Алиса, а слева — Лена. Что тут у нас? Чай? Ну, как бы не только чай, там ещё какие-то травы — где и когда успели нарвать? Или с собой принесли? А кроме чая — оладьи с вареньем. Смотрю на Сашу.

— Твоя работа? Очень вкусно.

Саша только смущённо кивает.

Сидим вшестером, напиваемся чаем, наедаемся оладьями, болтаем о всякой ерунде, выступление вчерашнее вспоминаем, я ещё раз благодарю, сейчас уже всех, за автографы на Лениной картине. Надо будет ещё завтра футболистов поблагодарить.

— Девочки, только одна просьба: хватит уже «царя».

— Ну не физруком же тебя звать, а от Семёна ты всегда ёжишься.

— Да уж лучше Семёном, — отвечаю, не вдаваясь в подробности.

Ожидаю вопросов, но обошлось. Чаепитие постепенно себя исчерпывает, и мы закругляемся, расставляя всё по местам, Мику моет посуду, и мы выползаем на спортплощадку.

— К вечеру высохнет? — спрашиваю, имея в виду постиранное.

— После обеда высохнет — жара такая. Висело бы на улице — уже сухое было бы. Мы к тебе ещё гладить придём, ты же не против?

Нашу беседу прерывает сигнал на обед. Спрашиваю у барышень:

— Ну что, аппетит испортили, теперь можно и пообедать. Мы идём?

— А то!

Ну, мнение Ульянки — оно не удивляет. Остальные высказываются в том духе, что лучше бы сходить, чтобы у общественности в лице вожатой вопросов не возникало.

Понятно, что после сладкого обед не идёт, поэтому лениво шевелю ложкой в тарелке с рассольником, а сам пытаюсь представить поведение двойника при встрече со мной и продумываю линию своего поведения. Всё равно, как обычно, всё перерешу в последний момент, но хоть мозг займу.

Значит, что мы имеем? Мы имеем двойника — Семёна девственного обыкновенного, «организм», как нас тут обозвали (поубивал бы придумавшего такое!), двадцати семи психологических и семнадцати биологических лет. Ничего не понимающего, напуганного и считающего, что он пал жертвой или идиотского розыгрыша, или похищения инопланетянами, склонного в этот момент к истерике, между прочим.

Нужно его встретить, по мере возможности успокоить и направить к вожатой, а там пусть всё идёт естественным путём. Раз уж Слави здесь нет, то придётся мне. Кстати, вряд ли он во мне себя сейчас узнает. Вряд ли сейчас вспомнит, как сам выглядел в девятнадцать-двадцать лет. Теоретически могла бы двойника встретить Лена, но нет. Вот спасти от опасности Лена годится, а при обыденной встрече она либо разволнуется и будет молчать и краснеть, либо… Не знаю, что «либо», но точно не то, чего ждёт вожатая.

— Эй, Семён, ты заснул тут за столом?

Вздрагиваю от Алисиного оклика. Оглядываюсь — точно, вокруг никого нет, столовая пустая, только Алиса с тряпкой в руках протирает столы.

— А тебе обязательно меня будить? — отвечаю Алисе, а сам закрываю глаза и делаю вид, что клюю носом в тарелку. — Ладно, увидимся.

Отношу едва тронутую тарелку рассольника, уже покрытого сыпью застывших жиринок, на мойку, а сам, покинув столовую, сначала захожу к себе, беру футбольную методичку — почитать, пока нет автобуса, — и из спортзала уже отправляюсь на остановку.

Пока на остановке пусто, сажусь в тени, достаю методичку, начинаю изучать и неожиданно увлекаюсь. То, что время концентрации внимания у моих подопечных коротенькое, и носятся они как электровеники, и силы распределить не могут, — это я уже и сам понял. А вот на то, что они, оказывается, очень ранимы и чувствительны к своим неудачам, я раньше не обращал внимания. Теперь буду учитывать. У меня почти нет воспоминаний о себе в этом возрасте, поэтому приходится всё это читать. А ещё совет хороший: ставить детей в такие ситуации, чтобы им приходилось думать. Листаю дальше и понимаю, что эту методичку я обязательно прочитаю всю. Но уже слышно мотор, я окидываю взглядом остановку и, пока автобус ещё далеко, усаживаюсь на правый постамент, устраиваясь в ногах у гипсового пионера. Ну-с, поглядим.

Автобус плавно тормозит перед воротами, шипит открываемая дверь, и глушится двигатель. Вот ещё один интересный нюанс: салон через стёкла просматривается насквозь — я вижу облака и деревья за автобусом, но совершенно не вижу внутренности салона, в котором, по идее, сейчас двойник должен метаться по проходу, выглядывая из окон. Сейчас он выскочит из автобуса, и что? Побежит вдаль? Там покатается по траве в истерике, а потом, уже успокоившись, вернётся? Или это не обязательно? Ведь, в отличие от запрограммированных персонажей, он обладает свободой воли. В прошлый-то раз он вполне собран был и после нескольких кругов по площадке и короткой паузы на раздумья целеустремлённо пошёл

Так, пока двойник ещё не вышел, надо сообразить: я-то что от него хочу? Счастье Лены устроить? Чушь — пусть сами о себе заботятся. Познакомиться? Да век бы его не видеть, потому что я — это я, а он — это он. А вот о Пионере его предупредить — это стоит, не хочу я Пионера здесь видеть. А для этого надо, чтобы двойник мне поверил, но как этого добиться, я представления не имею. Правда, время ещё есть — Пионер появится не раньше утра четверга, а сейчас, очевидно, у него своих дел полно, он ведь тоже только что приехал. Наконец слышен стук подошв об асфальт, и через полминуты из-за автобуса показывается он. Да, это тот же самый двойник, что и в прошлый раз. Я, кажется, стал разбираться во всех этих копиях одних и тех же людей. И в глазах двойника — совершеннейшая растерянность. Вот, дорогой Царь морской, полюбуйтесь на себя N циклов назад. Двойник, как и в прошлый раз, делает несколько кругов вокруг автобуса, не замечая меня, безуспешно пытается вернуться в автобус, садится на бордюр в позе мыслителя и, наконец, встаёт и поворачивается к воротам. Сейчас должна выйти Славя и спросить с обезоруживающей улыбкой:

— Привет. Ты, наверное, только что приехал?

Вот только Слави здесь нет. Тогда второй вариант: двойник, увидев меня, спросит:

— А где же Славя?

— Я за неё.

А, кстати, что я ему скажу? Сижу, жду, когда соизволит заметить или когда в ворота ломанётся, а приветственную речь так и не заготовил.

Доктор, меня все игнорируют… Соскакиваю с постамента, свернув методичку в трубочку, прячу её в карман шорт и делаю шаг навстречу двойнику. Это небольшой шаг для человека… Меня наконец-то замечают, и это хорошо. Мой болливудский брат-близнец останавливается, замерев на месте, и смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Кстати, я вижу его лицо. Вот у Пионера лица не вижу, а у него вижу — и очень надеюсь, что моё лицо он тоже видит. Ну что, с поправкой на испуг и общее непонимание ситуации держится он достаточно спокойно. Я в его ситуации, кажется, истерил по полной программе. Да и в прошлую нашу встречу, в лесу у озера, он мне скорее понравился. Но пора уже что-то сказать.

— Здравствуй. Семён, так?

Ну же, ответь хоть слово…

— Д-да. Здравствуй.

— Это хорошо, потому что я тоже Семён, тебе будет просто запомнить.

Поздоровались, обменялись рукопожатиями, посмотрели друг другу в глаза — и небеса не разверзлись, и свет не померк, и оба уцелели. Видимо, я уже сильно отдалился от некоего пра-Семёна и теперь могу сосуществовать с остальными его копиями в одном пространстве. Вон я каких слов от бабули нахватался.

Что ж, если я сегодня за Славю, то буду столь же ламповым. С поправками, конечно же.

— Ну что, идём в лагерь, или за воротами на самопрокорме жить будешь?

Поворачиваюсь к двойнику спиной и иду к воротам. У самых ворот останавливаюсь и оглядываюсь: он стоит там, где я его оставил, нелепый посреди буйного лета в своей зимней куртке и тёплых джинсах, и по-прежнему ошарашенно оглядывается. Встречаемся с ним взглядами, и я приглашающе мотаю головой в сторону ворот. Двойник наконец решает, что лагерь — хоть какая-то цивилизация, и направляется следом за мной. Я поджидаю его, и в ворота мы входим уже вдвоём.

— Я понимаю, что у тебя в голове куча неясных вопросов. Но давай ты сначала осмотришься, а потом уже будешь их задавать. Если ответ существует и я его знаю — я тебе отвечу. А для начала…

Для начала я рассказываю двойнику, что он действительно попал в пионерлагерь «Совёнок», что вожатую зовут Ольга Дмитриевна, что я здесь физрук и в местном табеле о рангах вроде как второе лицо. А есть ещё помощница вожатой Алиса, которая тоже второе лицо. Отвечаю на его вопрос о том, что где находится лагерь — никто не знает, и который сейчас год — тоже, но явно не его две тысячи седьмой. Но обитатели этого незнания стесняются и всячески уходят от ответа. Нет, позвонить отсюда тоже не получится, хотя он, конечно, может попробовать. Нет, это не дурдом на выезде, это такой пионерский лагерь, и если он сюда попал, то он тоже здесь не просто так. И ничего я не имел в виду, потому что сам здесь уже неизвестно сколько времени. А пока Семён сам не начнёт разбираться, хотя бы попытку не сделает, объяснять ему это бесполезно. И обитатели здесь совершенно безобидные, поэтому убедительно прошу обитателей не обижать, а то они огорчаются. Понимаю, что выгляжу сейчас полным идиотом, но остановиться не могу.

За разговором доходим до кружка кибернетиков и на крыльце видим Лену. Ну, видимо, избавленный от милитаризма лагерь возвращается к типовому сценарию, а ещё Леночке, конечно, просто увидеть свою пассию захотелось. Она переводит взгляд с одного из нас на другого, с двойника на меня, с меня на двойника и, кажется, действительно смущается.

— Очень опасная девушка, — шепчет двойник, но я его слышу. — Вон какие глазищи.

Я пытаюсь посмотреть на нас этими самыми глазищами опасной Лены: два одинаковых — нет, почти одинаковых, я обнаружил пару дней назад, что теперь выгляжу лет на девятнадцать-двадцать, а не на шестнадцать-семнадцать, как мой двойник. Так вот, два брата-близнеца, только один загорелый, в шортах и пионерской рубашке с коротким рукавом, а второй — бледный как вампир, в зимней одежде и с выражением полного обалдения на лице.

— Начинаем знакомство с лагерем и обитателями, — говорю с интонациями экскурсовода. — Это кружок кибернетики, где два местных маньяка пытаются собрать робота-убийцу, точнее, робота-убийцу мышей, а это Лена — лучшая девочка лета и по совместительству приёмная дочь Морского царя.

— Леночка, позволь представить тебе моего тёзку. К сожалению, он где-то потерял свой обрывок пелёнки со штампом роддома, поэтому не может доказать наше с ним родство. Так что танцы и песни отменяются.

— Ну я же говорил, дурдом на выезде, — опять бурчит под нос брат-близнец.

— Привет, я Лена, — тихо произносит Лена и, покраснев, опускает глаза.

— Очень приятно, Семён.

Гм, и как же нас различать теперь? Семён-старший и Семён-младший? Пофигу, пусть аборигены сами разбираются.

— Лена, можешь отвести Семёна к Ольге Дмитриевне, заодно и лагерь покажешь?

— Д-да. Н-нет. У меня дела, прости, — шепчет Лена и, покраснев куда-то уже совсем в инфракрасную область, убегает.

Оглядываюсь: нет, Ульяны с саранчой не видать. Значит, это исключительно я засмущал

А мы движемся дальше — к площади, на которой, кто бы сомневался, Алиса гоняется за Ульяной. Или наоборот, Ульяна за Алисой — кто их, рыжих, разберёт? Нет, всё-таки Алиса за Ульяной — опять мелкая лифчик украла? Ульяна сходу налетает на нас и прячется за меня от Алисы.

— Ой, Сёмка, спаси меня! Ничего же не делала… Не виноватая я…

— Который из нас? Спасатель-то? А то нас тут двое.

И погоня прекращается. Две пары широко раскрытых глаз: одни голубые, другие янтарные.

— Ох, ну ничего себе. Приехал всё-таки, и как живой.

Ульянка подмигивает Семёну и убегает в сторону столовой.

— Новенький, значит? Увидимся ещё, гуляй пока… — бросает Алиса и убегает следом за Ульяной.

— Это что сейчас было? — спрашивает двойник.

— Это была Ульянка, мой помощник и местное стихийное бедствие по совместительству, а вторая — как раз Алиса, которая помощница вожатой. Милейшие девушки на самом деле. Если пропала с тарелки котлета — то обращайся к Ульянке, если случится чудо и ты надумаешь по утрам делать зарядку на стадионе — то это тоже к Ульянке, если назовешь Алису… Знаешь, зови её просто по имени, а то рискуешь получить синяк под глазом.

И тут я замечаю знакомую панамку, движущуюся в нашу сторону.

— А вот и вожатая. Ольга Дмитриевна! Вот, передаю опоздавшего с рук на руки. Звать Семён, приехал час назад. — И, уже обращаясь к Семёну: — Ещё увидимся.

Интересно всё же, насколько мы совпадаем. Но, господи-боже-ты-мой, до чего же я глупо выглядел в начале своей карьеры. Сейчас, впрочем, тоже не лучше: болтал много и зачем-то к Леночке полез. Нервничал, вот и лажанулся. Ладно, что сделал, то сделал. Ольга с Семёном удаляются в сторону её домика. А я ещё некоторое время смотрю им вслед, а потом отправляюсь к себе. Почему-то я сейчас завидую этому Семёну: всё вокруг новое, ни одного выбора ещё не сделано, и всё хорошее ещё впереди.

В спортзале всё хорошо: маты убраны, верёвки смотаны, импровизированный дастархан разобран, а девочки заканчивают гладить. Как ни странно, но и Лена, и Алиса с Ульяной тоже здесь. С Леной мы общаемся без слов — я вопросительно поднимаю брови и чуть вздёргиваю подбородок: «Ты как?» Лена в ответ делает лёгкое отметающее движение пальцами левой руки: «Всё нормально». Тогда я чуть-чуть развожу руками, слегка улыбаюсь и пожимаю плечами: «Как скажешь». Ну, Лена на меня не обиделась за то, что влез в её личные дела, — уже хорошо. Правда, она сама же меня в эти дела и посвятила, так что пусть терпит. Всё это проходит очень быстро, и остальные девочки если и замечают, то ничего не успевают понять. Суюсь погладить свои вещи, но меня отгоняют от утюга, говоря, чтоб не путался под ногами. Усаживаюсь на скамейке и любуюсь на свой гарем. Да, я, кажется, завёл свой гарем, как настоящий Семён. Сегодня до ужина этот факт я ещё потерплю, а потом скомандую гарему выметаться, ибо нефиг. Не хочу. Мне приятна забота этих девушек, но нет. Пусть двойник заводит, если получится.

— Ну что? Видели меня в молодости?

Ульяна с Алисой полностью в контексте вопроса, Лена — та не совсем, остальные считают, что это такая фигура речи с моей стороны.

— Ничего так, симпатичный, — высказывает своё мнение Алиса и получает в ответ мгновенный колючий взгляд от Лены.

Ульянка же — та на моей стороне.

— Да ну, придурок какой-то. Ты лучше.

И ещё один колючий взгляд.

— А что, кто-то приехал?

— Саша, ты на самой первой линейке где была? Шурика смущала своими взглядами искоса? Вожатая же говорила, что один мальчик опаздывает и приедет через неделю. Вот он сегодня и приехал, на ужине увидишь. Или сходи, прогуляйся по лагерю — новенький сейчас где-то на территории болтается.

Да, этот Семён сейчас оставил вещи у вожатой и бродит по лагерю. Интересно, с Электроником он уже встретился? Вот только Алиса здесь, и Ульяна тоже здесь, и даже Лена — та тоже здесь. Скучное у него знакомство с лагерем выйдет. И ужин тоже скучный: по нынешней Ульяне не похоже, чтобы она сороконожку ему в тарелку подкинула.

— А почему это ты в молодости?

Смотрю на Алису, смотрю на Ульяну — те в ответ только пожимают плечами: что хочешь, мол, то и делай. А я не знаю. Я как-то взял себе за правило особо не прятаться и на прямые вопросы отвечать прямо, но ведь всё равно не поверят младшие девочки. А если и поверят, то, поскольку сами ещё не прочувствовали, это будет секта какая-то. Секта свидетелей Семёновых. Поэтому ответ сокращаю до минимума. Так, а ещё думаю, что, получается, Ульяна — старшая девочка, а Саша и Мику — младшие? Забавно, но в некотором смысле так оно и есть.

— Да похожи мы друг на друга как близнецы, нас даже зовут одинаково. Только он помладше будет года на три. И, кстати, он сходства ещё не заметил, а я не подсказал. Можете раскрыть ему глаза.

Да, это было бы довольно забавно, если бы каждый пионер подошёл к двойнику за ужином и отметил, что тот очень похож на физрука. На котором по счёту пионере двойник бы зарычал? А я бы подошёл в конце и сказал: «А тебе ещё не говорили, что мы с тобой очень похожи?»

Наконец глажка заканчивается, мне торжественно предъявляют мои вещи, которые не менее торжественно развешиваются на плечиках и раскладываются на полках в шифоньере.

— Спасибо, девочки. И как вас отблагодарить? Выбирайте.

— Да никак, ты просто скажи «спасибо», и хватит. А ещё можно мы у тебя собираться будем, ты же не против?

Вот странно, других мест нет? Ну, если игр в гарем не будет, то я только за.

— Собирайтесь, конечно. А спасибо я уже сказал, могу повторить, мне не трудно.

Выползаем на спортплощадку.

— Ну что? Может, волейбол?

Ульяна аж подпрыгивает от нетерпения, я не против, остальные тоже. В итоге все смотрим на Лену — а та мнётся, но в конце концов присоединяется. Пока перекидываем мячик друг другу, на площадку забредает двойник — всё правильно. Делает вид, что не слышит Ульянку, и уходит — тоже всё правильно.

— Ну вот почему он не подошёл?

— Я бы тоже не подошёл. Это ты у нас девушка контактная, а не все же так могут.

Заканчиваем игру ещё до сигнала на ужин, по-быстрому ополаскиваемся

— Ну как, Лен, приобщилась к волейболу?

— Да. У вас весело.

— Приходи чаще, будет весело и у тебя.

— Наверное, приду.

— Приходи-приходи, даже Алиса против не будет.

— Я не знаю ещё.

— Вот вас мир не берёт. Вспомни, как она отнеслась к тебе на празднике. Точно против не будет.

А ведь сейчас у них новый повод для соперничества возник. Тогда Лена моего двойника только для себя в лесу прятала, а сейчас вон сколько девушек. А ещё двойнику можно никого не выбрать. И я над ними всеми в позиции наблюдателя. Наблюдателя за самим собой, да. Хотя не удержусь ведь, влезу же, обязательно влезу. Как минимум от скуки, а ещё и по личным мотивам.

За ужином мой двойник садится к амазонкам, но Ульяна уже не та, поэтому его ужин проходит без эксцессов. Я ужинаю в своём углу, а на выходе дожидаюсь Ульяну.

— Ульяна, скажи честно, тебе хотелось мелкую пакость новенькому за ужином устроить?

— А ты этого от меня ждал? Нет, не хотелось, я только спросила, почему он играть не пошёл, когда звали.

— А он ответил, что не в форме? А что про пакость-то?

— Да что ты пристал ко мне? Что я, маленькая, что ли?

— Прости, пожалуйста, просто вспомнил свою историю. Наше знакомство с твоими двойниками всегда начиналось с сороконожки в тарелке.

— Вот чтоб ты понимал на будущее: я — это я, а они — это они! — Ульяна просто озвучивает мою недавнюю мысль.

И тут соображаю, что сейчас обидел Ульяну, взял и обидел. Очень жаль.

— Ох, прости меня, пожалуйста. Ни ты, ни они не виноваты в этом, я не подумал, когда говорил.

— Прощаю, ты же известный придурок.

— Да Ульяна, иногда проскакивает, прости, пожалуйста.

— Ну прощаю же. Наверное, это потому, что ты слишком долго был один, и мы все для тебя на одно лицо были.

— Наверное.

А тут уже Ульянка вгоняет меня в краску: встаёт на цыпочки и целует в щёку.

— Это чтоб ты не сомневался, что простила. А то будешь бегать с извинениями до конца смены.

Отомстила, называется, смеётся и убегает. Я гляжу ей некоторое время вслед и отправляюсь к себе. В тренерской достаю гитару, пытаюсь подобрать одну мелодию. Что-то получается, а что-то нет. Ставлю гитару на место, а потом иду прогуляться по лагерю. По дороге встречаю обоих зайцев: Серёжу и Оксану.

— Семён, а тренировка завтра будет?

— Конечно, будет, всё будет как обычно — праздники кончились.

— А ты знаешь, что твой двойник сегодня приехал?

Так, про двойников уже все знают.

— Знаю, я же сам его и встретил. Вы его не видели?

— А, к остановке пошёл.

— Ну ладно, тогда до завтра. Не заигрывайтесь тут, завтра гонять вас буду безжалостно. И не надо его двойником называть — мы хоть и похожи, но разные.

А я отклоняюсь от маршрута и сворачиваю мимо домика амазонок к тропинке, ведущей в старый лагерь. В лесу быстро пробегаю по тропе, осматриваю брошенный корпус — нет, никто сюда не заходил, — и мимо лесного озера, где состоялась наша давнишняя ночная встреча с двойником, выхожу к остановке. Пока обходил старый лагерь, уже стемнело, поэтому на остановке не сразу замечаю двойника. Он, бедолага, сидит на газоне, прислонившись спиной к постаменту, и с тоской смотрит на теряющуюся в темноте ленту дороги. Интересно, пытался он уже убежать по шоссе или нет? Он ведь всё ещё думает, что он в жизнь вляпался, не понимая, что на самом деле он в сказку попал. В недобрую и бестолковую сказку, в которой все мы завязли, как доисторические мошки в янтаре. Где нет ни драконов, ни принцесс, ни рыцарей, где жалко даже злодеев и колдунов. Сейчас на моём месте должна была бы быть Славя — та бы ободрила, или Лена — та бы утешила, но есть только я. Выхожу из кустов на остановку: двойник всё так же сидит, не обращая на меня внимания.

— Автобуса не будет, тёзка, ещё неделю. Посиди ещё немного и отправляйся к вожатой, та тебе определит койко-место.

Семён-второй механически отвечает, не поднимая на меня глаз:

— Хорошо.

— А завтра приходи на спортплощадку, если хочешь. Побеседуем.

— Хорошо.

— Ну, раз «хорошо», то и я пойду к себе, время уже позднее.

А время действительно позднее, часам к одиннадцати подходит. Прохожу через площадь, на которой, как обычно, Лена.

— Привет, мы с тобой как на свидание сюда приходим.

— Привет, Леночка, и не говори. А ты опять взялась «Унесённые ветром» читать?

— Да, нравится очень.

— А я так и не собрался, а теперь только после Алисы очередь занимать.

— Вряд ли тебе очень понравится. Это всё-таки для девочек роман.

Пауза, а потом Лена спрашивает:

— Семён, я всё о сказке твоей думаю. Это правда?

— Что правда?

— Что ты скоро опять станешь как все? Об этом твоя задача?

Только молча киваю в ответ. Это сколько же работы, сколько же мыслей в этой головке за сутки прокрутилось, а я момент такой упустил и не заметил. Уникальнейший момент в моей бесполезной, хоть и сказочной жизни, эх. Новый человек родился без меня между сегодняшним ужином и текущим часом.

— Но пока я ещё здесь, так что добро пожаловать в нашу компанию.

У Лены в глазах слёзы.

— Лен, не плачь, у тебя ещё больше сотни циклов активной жизни. Которая действительно только от тебя и зависит.

— У меня. А у тебя? А у девочек?

— Знаешь, не трави душу, я ведь их случайно разбудил. Планировал через ваш лагерь пройти и дальше двинуться, а вот разбудил. Потому что они готовы были проснуться, и теперь виноватым перед ними себя чувствую, хотя Алиса и ругается на меня за это чувство. Вот так и живу. И ещё: Алиса в курсе в общих чертах, что нас ожидает, а Ульяна не знает ничего, так что не проболтайся. И давай о хорошем: сейчас с остановки Семён-второй придёт и спросит, что ты читаешь. Может, похвалит книгу, а может, нет, поэтому загадывай желание.

VI. Анализ

Утром просыпаюсь и долго не могу понять, где я, кто я, что я. Снилось, что это я впервые попал в «Совёнок», снилось, что это меня Ольга оставила ночевать у себя в домике, снилось, что это я спрашиваю

— Семён, побежали с нами!

Сначала хочу отказаться, потом думаю, что всё равно мне с футболистами бегать придётся. Так лучше с утра размяться, заодно и повод окунуться в реку хороший. Делаю несколько неторопливых кругов по дорожке, девочки бегут в своём темпе, но заканчиваем мы одновременно и одновременно отправляемся на пляж. Пока шли с пляжа, появилась Ульяна, увидела нас, даже огорчилась, что без неё в воду полезли.

— Хочешь — окунись, я тебе компанию составлю, на берегу посижу.

— Не, одной в воду лезть скучно, да и вдруг кто на зарядку придёт.

Вот честное слово, не ожидал, что девочка так ответственно к своим обязанностям относиться будет. Ну нет никого на зарядке, но она всю предыдущую неделю приходила к семи утра и просиживала целый час на лавочке в ожидании добровольцев, и это несмотря на то, что полночи перед этим занималась подготовкой к празднику.

— Ульян, ты когда спать успевала?

— А я и не успевала. Вот только сейчас и выспалась: вчера утром встала попозже, а вечером легла пораньше.

Прошли на площадку, Ульяна, смахнув росу, села на лавочку, а я подумал и пристроился рядом. Всё равно пока делать нечего: линейка сегодня — днём, а завтрак — только в девять. Прикидываю, что успеваю ещё и тренировку перед линейкой провести.

Время — семь утра, лагерь ещё спит, не считая отдельных утренних бегунов, Ольги и нас двоих, и даже Ольги нигде не видно и не слышно. Вспоминаю, как всего две недели назад я прятался за забором со стороны старого лагеря и так же ждал сигнал на завтрак.

— Ты чего улыбаешься?

— Сегодня — две недели нашего знакомства. А кажется, что двести лет назад. Как я на вас зол был тогда, хотел вот пройти ваш лагерь насквозь и двинуться дальше, а не вышло — вы не дали.

— А как мы с Алисой перепугались, когда тебя на площади увидели. А ты правда злой был на нас?

— Да не на вас даже — я неправильно сказал. На вас, конечно, тоже, но главное… Когда тебя сбивает машина, то кто виноват: автомобиль или его водитель? Или бывает, что ты сам перебегаешь дорогу на красный свет.

— Я поняла. Грустно быть такой машиной. Грустно понимать, что ты был такой машиной.

— Терпи, мы все такие. А сегодня у нас праздник: одной машиной меньше.

— Лена, да? То-то ты вокруг неё всё крутился.

— Она самая. В «Совёнке» стало больше на одного свободного человека.

А лагерь постепенно просыпается. Слышно, как хлопают двери в домиках, слышно, как кто-то пробежал по главной аллее в сторону пляжа. На спортплощадку заглянула Ольга. Заглянула, поздоровалась, огляделась, всё ли в порядке. Посмотрела на нас подозрительно, измерила глазами, выдержана ли безопасная дистанция между мальчиком и девочкой. Сегодня что, приступ борьбы за нравственность? Хотя строгой не выглядит.

— Доброе утро. Присоединяйся к посиделкам.

— Нет, мне ещё половину лагеря обходить.

— Ну, как хочешь. Новенький-то спит?

— Да, без задних ног. Не стала его будить — устал он за вчерашний день. Когда проснётся, тогда и проснётся, но перед линейкой всё равно разбужу.

Думаю о Лене. Точнее, о том, что неплохо действительно какой-то праздник устроить. Что там у меня в лагере сегодня по графику? Тренировка, линейка, обед, занятия — может, после занятий, перед ужином? А то после ужина Сыроежкин межпланетный картёжный турнир устроит. Надо Лену на волейбол уговорить, там и поздравлю.

— Сёмка, можно тебе вопрос задать?

— Ну, давай, задавай.

— А та девочка, Славяна. Ты дальше её будешь искать?

— Ты знаешь, Уля, вот сам думаю об этом. Я понял неделю назад, что не знаю, что делать буду, если вдруг встречу её. С ней мне очень хорошо было, когда раскидало — мне стало очень больно, а сейчас — знать бы, что всё у ней в порядке, и больше не надо ничего.

Да и не уехать, и не уплыть мне сейчас из-за вас, рыжих. Пусть вы на пару циклов больше, но проживёте. Ульяна ещё что-то хочет спросить, что-то очень важное для неё, но опять не решается. Шевелит губами некоторое время, обкатывая на языке вопрос, но так и не решается, а вместо этого резко подскакивает.

— Ну что? Никого нет, трщ физрук! Разрешите идти и переодеваться к завтраку?

— Давай. Благословляю.

— Спасибо, что посидел со мной.

И побежала к себе в домик, только рукой на бегу махнула. Вот привычка у неё — убегая, перед тем как скрыться, махнуть рукой на прощание. А я сижу, улыбаюсь ей вслед и думаю, что как-нибудь при случае всё же расскажу Ульяне, какой я её во сне увидел.

Перед завтраком у столовой очень удачно вылавливаю обоих зайцев и спрашиваю:

— Есть возражения против тренировки до линейки?

Возражений нет — этим, кажется, только дай по полю побегать.

— Ну, тогда собирайте команду. После завтрака встречаемся на поле.

В столовой покорно встаю в конец очереди и медленно двигаюсь вместе с пионерами к окну раздачи. Как-то не принято тут пользоваться начальственными привилегиями: Ольга тоже стоит наравне со всеми, человек на десять впереди меня, а следом за мной пристраивается Мику.

— Доброе утро!

— Привет, Семён. А я вчера новенького встретила. Он и вправду похож на тебя.

— Он тебе ещё обходной на подпись принесёт — насмотришься. Ты сегодня у себя после линейки?

— Ну конечно, а где мне ещё быть? Я в трёх местах: или в домике, или в кружке, или у вас на спортплощадке.

Окончательно перестал замечать болтовню Мику. Мозг сам форматирует её речь и выделяет оттуда нужное. Берём подносы с завтраком и усаживаемся за один столик.

— А ты хотел что-то?

— Да, чтоб ты помогла одну песню подобрать.

— Приходи, буду ждать.

На футбольном поле хорошо. Прежде всего благодарю пиратов за субботнее выступление, благодарю за подарок и запускаю тренировку. Появились желающие провести разминку вместо меня.

— Оксана, ты в прошлый раз проводила, дай другим попробовать.

Ну и тоже подключаюсь к разминке, чтоб не стоять. А сам наблюдаю: нет, у Серёги всё получается, и порядок он запомнил, и слушается его народ.

После разминки объявляю, что сегодня будем забивать голы. Даю мячик, смотрю, что

— Нет, — говорю, — так не пойдёт.

Показываю, как правильно обращаться с мячом, потом ворчу — про себя, но так, чтобы все слышали:

— Вратарь, значит, не человек? Может, Артём больше всех забьёт?

Да, своих-то я по именам уже выучил.

Выдаю ещё четыре мяча, командую разбиться на пары, обозначаем на площадке пять ворот и отправляю пары, каждую — к своим воротам. Пока один ловит, второй забивает, после трёх ударов — смена. Сам ношусь от одной пары к другой, гашу конфликты, рассказываю, подсказываю и показываю. Запыхался больше, чем футболисты. Всё, отбой.

— Пираты, через час линейка. Вам полчаса на игру и полчаса на переодевание. Вперёд!

Уговаривать поиграть не приходится, а я, пока идёт игра, успеваю ополоснуться в душе и переодеться к линейке.

На линейке скучно: Ольга бубнит о высоком, вгоняя пионеров в гипнотическое состояние, Семён-второй — гм, «Симеон второй», звучит, — Семён-второй ещё не проснулся и присутствует на линейке исключительно в виде тела, а мне даже выступать не пришлось. Только и сказал, что тренировки футбольной команды — по графику, а желающих делать зарядку ждёт Ульяна на стадионе каждое утро с 7-00 до 8-00. Мне уже надоело на этих линейках следующее: наблюдать за облаками, наблюдать за воробьями, наблюдать за пионерами, наблюдать за Ольгой, и приходится страдать молча. Что поделать, видимо, это цена моей относительной свободы. Кстати, от похода мне, похоже, не отвертеться — ни от организации, ни от участия. Сегодня Ольга опять про него вспомнила и опять на меня всё свалила. А я что? На свою — нет, теперь уже на свою с Ульяной — поляну я не поведу, просто полчаса вокруг одной сосны пионеров водить неинтересно. Сводить их в шахту, что ли? И потерять там половину — интересно, как система отреагирует?

Наконец линейка себя исчерпывает, пионеры разбегаются, Семёну-второму вручён обходной, и Семён-второй отправлен в поход за приключениями, а я иду в музыкальный кружок следом за Мику. Собрался уже было сказать Второму, что обходной подписывать не обязательно, что всё равно его вожатая не читает, а потом подумал, что, наверное, во всей этой беготне что-то есть, несмотря на её отупляющую обыденность. И если бы мне кто-то подсказал, что обходной можно не подписывать, что до Шурика гораздо быстрее добраться через Генду, что земляника растёт на острове, а если пообещать помочь с разбором коробок в медпункте, то можно будет потанцевать с Леной на пристани… Так вот, если бы кто-то мне обо всём этом рассказал, то, может быть, я бы просто навечно зациклился в своём персонаже, который «ищет ответы», не написал бы ту записку про «…не просто так», не сломал бы над ней мозг и остался тем, кем был — запрограммированным персонажем. Поэтому пусть бегает, ищет Шурика, таскает сахар, буду его подстраховывать, но не более. Пусть проживает свою жизнь сам, не перепрыгивая через этапы, но о Пионере его предупредить надо. Пока размышляю об этом, так отключаюсь от внешних раздражителей, что не сразу слышу, как Мику меня о чём-то спрашивает.

— А? Прости, пожалуйста, я отвлёкся.

— Да ну тебя! Уже не важно.

Ну вот, обидел такую светлую девушку.

— Микусь…

— Я обиделась.

— Ну Мику-у-сь, не сердись. Я хороший, только задумчивый.

— И как тебя, такого тормоза, Ульяна терпит? Я просто спрашивала, что ты там подобрать хочешь. Может, всё уже подобрано?

Прикидываю даты: нет вроде, здесь ещё эту песню не знают.

— Нет, вряд ли, я не слышал, это же совсем новое у «Queen».

Мы уже дошли до кружка и продолжаем разговор, стоя на пороге.

— Тогда подожди, скоро Алиса должна подойти, с ней втроём лучше пойдёт.

Вот не хочу я, чтобы Алиса это слышала, честное слово.

— Давай пока без неё начнём, а там посмотрим.

— Ну давай, показывай тогда, что у тебя есть.

Мику даёт мне одну гитару, а сама садится напротив меня с другой. Через какое-то время, когда у нас что-то начинает получаться и мы уже пытаемся петь дуэтом, наши мучения прерывает робкое покашливание — это Семён-второй пришёл к Мику за автографом.

— Привет, меня Мику зовут, у меня мама японка, а папа — русский инженер, нет, правда-правда…

С некоторой долей злорадства наблюдаю, как у Второго при прослушивании монолога Мику постепенно стекленеют глаза. Мику со мной не так уж и много болтает, оказывается… Наконец подпись в бегунке поставлена, и новенький в ужасе убегает, спасая свой мозг.

— Ладно, пойду и я, уже обед скоро. Спасибо за помощь, Мику.

— Ну мы же не закончили ещё…

В отличие от той же Лены, на лице у Мику, как и у Ульяны, все эмоции читаются мгновенно и без напряжения.

— Не огорчайся, Микуся. Это ты профессионал, а я уже выдохся на сегодня.

— Так сейчас Алиса подойдёт, легче будет.

Не-ет, зачем девушку Алису расстраивать. Она английский не знает (в этом мире английский в объёме чуть больше, чем «Ху из он дьюти тудей?», знаем, похоже, только бабуля, Мику и я), но ведь перевод потребует, а я отказать не смогу.

— Вот, кстати… Пожалуйста, Алисе пока не говори ничего — хочу я ей нос утереть.

— Как хочешь, — Мику заговорщицки подмигивает. — Если согласишься со сцены исполнить. У тебя неплохо может получиться.

— Знаешь, Мику, английский язык. Боюсь, что вожатая не одобрит…

И ещё одна причина: я-то слышал это всё в оригинале. Ну, в записи, конечно, но слышал. И сравнивать наше исполнение, несмотря на все способности Мику, с оригиналом не возьмусь. Но, правда, тогда для кого я сам себя мучаю?

— …Но в узком кругу исполню, обещаю.

— Да, понимаю, действительно. Хорошо, уговорил, буду молчать. Но только если ты завтра придёшь продолжать.

Прикидываю: завтра уборка и вечером танцы.

— Если с уборкой успею, то приду. А если нет, то послезавтра приду обязательно.

Делаю два десятка шагов от клуба и сталкиваюсь с Алисой.

— Привет, новенького видел?

— Ага. Его Мику сейчас гипнотизировала. Цыганско-японский гипноз забалтыванием, знаешь?

Алиса фыркает.

— Да, Мику — она такая, она могёт. — И, продолжая: — Ты куда сейчас?

— Я? К себе, потом на обед, потом на занятия к бабуле, потом… Потом вы ко мне придёте мячик покидать, а там и ужин. Ведь придёте же?

— Он ещё спрашивает. Конечно, придём. Ты знаешь, в первый раз у нас вот так вот… Только не думай, что это из-за тебя, хотя и из-за тебя тоже, а то так бы и существовали,

Алисе трудно говорить на такие темы, получается сбивчиво. Как и мне, правда, — оба стоим, красные от смущения.

— Надо Лену поздравить.

— Надо.

Алиса понимает, о чём я, и соглашается, но слегка поджимает губы. Конечно, Алиса считает Лену хитрой манипуляторшей и интриганкой, а Лена Алису — хамкой и грубиянкой. И как мне прикажете между ними вертеться? Видимо, так и вертеться. Интересно, когда девочки сумеют друг друга за масками разглядеть, и вообще захотят ли этого?

— Ладно, на обеде увидимся.

— Ага, пока.

Иду к себе, размышляю о масках и лицах: Алиса, Лена, Женя, Ульяна, Мику, как выяснилось, да Ольга же — на два лица живёт. Кто ещё? Александра с её демонстративной правильностью и добропорядочностью? Девочка, которая всем пример: вся жизнь по распорядку, общественница, отличница, красавица, надёжный друг и хороший товарищ. Ей бы лет на пятьдесят раньше родиться, про неё бы тогда кино сняли под названием «Пионерка»: жила бы она в новенькой двухэтажке из моего сна, ходила бы в ту самую школу. Папа — токарь-передовик, мама — инженер-новатор, соседский мальчик — хулиган, которого она в конце фильма перевоспитает, и они вместе ловят шпиона или какого «расхитителя социалистической собственности». Что там за фасадом этим у девочки скрывается, и надо ли мне это выяснять? Кто ещё? Кибернетики? Я сам, вместе со Вторым, кстати? У кого бы спросить?

Дошёл до спортзала, а там уже Второй меня дожидается.

— Слушаю тебя внимательно.

— Мне бы обходной подписать.

Вот это новости!

— Ну, давай его сюда.

Действительно, в обходном новая графа появилась: «Спорткомплекс» — система адаптируется к новым вводным? Подписываю, заодно глянул — шустрый пионер оказался, только библиотека ещё не отмечена осталась.

— Кибернетики в свою секту не вербовали?

Второй как-то странно смотрит на меня, говорит: «Нет» и почти бегом исчезает.

В обед оказываюсь за одним столом с кибернетиками и, как ни странно, Женей. Что-то между ней и Электроником всё же происходит, но очень медленно и до конца цикла не успевает развиться.

— Дошёл до вас новенький? — обращаюсь к будущему отечественной науки.

— Ты что ему про нас наплёл? Про робота-убийцу?

— А что такое?

В пересказе кибернетиков история выглядит так. Новенький пришёл в кружок с бегунком, кибернетики — те, как водится, предложили ему записаться. Семён-второй попросил подробностей и получил их в виде недоделанного кошкоробота. При этом частично функционирующего и не выключенного. В общем, когда без пяти минут адепт кибернетики склонился над механизмом, тот сделал выпад в сторону Второго и довольно громко лязгнул зубами, или что там у него есть, перед самым носом.

Далее со стороны Второго последовала тирада, состоящая из ненормативной лексики и сводящаяся к тому, что физрук его предупреждал, но он не поверил, и что с создателями роботов-убийц ему не по пути.

Гм, извиняться или нет? Я вообще-то, господа кибернетики, пошутил о том, что в вашем храме науки делают робота-убийцу мышей, намекая на его кошкоподобность. И вы тоже простите за последствия неуклюжей шутки. Но механизмы-то отключайте. А Второй Леночкой нашей любовался, вот и пропустил мимо ушей всё.

— Вы же кошкоробота делаете. Кошки — убийцы мышей, что непонятного?

И тут вмешивается Женя:

— Интересно, что ты ему про меня наплёл?

— Женечка, — я смотрю ей томно в глаза и вижу, как шевелятся желваки у Сыроежкина, но продолжаю самым доверительным и в то же время драматическим тоном: — Я сказал ему, чтобы он даже не думал смотреть в твою сторону, потому что твоё сердце отдано другому. Навеки.

И вытираю воображаемую слезинку.

— Клоун! Это не ты сейчас плачешь, это КВН по тебе плачет.

Очень грустный и довольно злой клоун. А чем тут ещё заниматься? Только с ума сходить.

Об этом и спрашиваю бабу Глашу час спустя.

— Сколько вы тут в автономном режиме, баба Глаша? Лет двадцать уже?

— Да, скоро двадцать лет, если я со счёта не сбилась. И пятнадцать лет, как был последний контакт с… — Глафира Денисовна делает неопределённый жест. — Какая-то информация просачивается, иногда удаётся ловить обрывки теле- и радиопередач. Но в последнее время всё реже — видимо, изменились принципы кодирования.

— Скучно ведь. Как вы жили-то? Мне первых десяти циклов хватило, чтобы с тоски завыть, а вы?

— А так и жила. Вас изучала. Сеть изучала, изменения, которые внутри Сети всё равно идут, пусть и медленно. Да от разрушения такими, как вы, Семён, Сеть и отдельные узлы спасала. Может, и зря, может быть, вы бы ничего и не сломали, но у меня тоже инстинкт самосохранения работал.

Вот в таких грустных разговорах и проводим полтора часа. Это даже не разговор, а рассказ Глафиры Денисовны. Как объявили о прекращении финансирования и закрытии Проекта. Как объявили эвакуацию, как кто-то отказался эвакуироваться по идейным соображениям — как раз распался СССР, а у кого-то на родине шла война, и ему просто некуда стало ехать. Как внезапно снаружи перекрыли шлюз и прервали связь, как через час отказал маяк наведения, а когда все три не успевших эвакуироваться инженера во главе с начальником техслужбы занялись его ремонтом, в помещении маяка случился взрыв и пожар. Как спасли только троих: одного инженера, начальника техслужбы и начальника охраны, который их вытаскивал. Как эти трое медленно умирали, как главный биолог Проекта поставила на себе опыт, переписав своё сознание в пустой организм, как очнулся в новом теле начальник охраны, а два последних инженера так и не осознали себя.

А в конце беседы я вспоминаю:

— Баба Глаша! Выручите, а? День рождения надо бы отметить, а нечем.

— А я тебе чем помогу? Водка знаешь где, а больше нет ничего.

— Не буду я их водкой поить! Это ж как детей! Картошки, соли, мяса, лука, помидоров, на маринад пойдёт кефир и минералка, если есть. Сок.

— Вымогатель. Сперва разжалобил старуху, а потом побираешься, — баба Глаша так не думает, но ворчит. — Сколь вас народу-то? Всё те же шестеро? А день рождения, конечно, Ленкин?

— Заметили?

— Трудно не заметить, научилась видеть за столько-то лет. Ох, гляди, развалишь узел. Хотя это теперь твоя головная боль.

Ну да, на ближайший пяток циклов. А потом, уж извините, опять ваша, Глафира Денисовна.

— Приходи со служебного входа перед ужином — всё будет.

А мне ещё объясняться с вожатой, куда физрук поведёт вечером пятерых пионерок. Хотя пятерых — не одну.

После занятий — волейбол. О чудо! Леночка пришла. Полтора часа кидаем мячик по кругу — на полтора часа все заботы и самонаблюдение прячутся куда-то

Перед ужином прошу пропустить меня первого в душевую и, пока девки плещутся, бегу к бабе Глаше. Ни мясо, ни лук, ни помидоры, хотя нет — лук, огурцы и помидоры тоже присутствуют. Два домашних пирога: один с рыбой, другой — яблочный.

— А то собрался шашлыками их кормить. Тут на запах пол-лагеря тогда сбежится, куда бы ты в лес ни ушёл.

За одну ходку не управиться. И за две не управиться, но результат того стоит.

А потом уже, после посиделок, меня берут под белы руки и тащат в музыкальный кружок.

— Берите инструменты и показывайте, что вы там от всех прятали!

Укоризненно смотрю на Мику.

— Ой, я не виновата, меня заставили!..

А глаза смеются.

— …Ну ты же обещал? Обещал ведь? В узком кругу. Ведь другого не будет.

И я, размякший и раздобревший, кажется, совсем не в том настроении, в каком хотел, осторожно начинаю.

Я вообще не хотел это на публику выносить — слишком личное, но сам подобрать не смог, пришлось идти на поклон к Мику. Позорище вышло, да ещё на фоне Фредди, и Алисы с Мику тоже, кстати. Между тем Мику о чём-то шепчется с Алисой, отдаёт ей гитару, сама садится за рояль.

— Семён, ещё раз, ну пожалуйста.

И мы повторяем.

Empty spaces — what are we living for,

Abandoned places — I guess we know the score…

И тишина. И все сидят ещё несколько минут, думая каждый о своём. И Саша — я впервые вижу такую Сашу: только что смеялась, а сейчас, очень серьёзная, обводит нас всех взглядом вечно юной и в то же время вечно древней богини, так, как будто собирается вдохновить на штурм Илиона.

— Вы должны это исполнить со сцены в день отъезда! И попробуйте только отказаться!

— Саш, тебе сколько лет?

Но наваждение уже прошло.

— Семнадцать, ты же знаешь.

А уже был отбой, выходим из кружка всей компанией, болтать по дороге совершенно нет настроения, просто идём дружной стайкой. Оставляем по пути Лену с Сашей, проходим мимо домика вожатой — где-то сейчас Второй? Оставляем Мику, Ульянка вцепляется в мою левую руку обеими руками, Алиса идёт чуть поодаль, на расстоянии вытянутой руки, и думает о чём-то своём, я думаю о словах Лены, которые она мне шепнула, пока шли от спортзала к кружкам: «Ты знаешь, я не помню, чтобы у меня были друзья». Во френд-зону, значит, занесла меня Леночка. И почему-то я рад, что именно туда. На крыльце прощаюсь с амазонками и иду к себе. На площади присаживаюсь на лавочку и краем глаза замечаю в тени на соседней сгорбленную фигуру. «Лена же дома?» Приглядываюсь: это не Лена, это Второй. Киваем друг другу.

— Адаптируешься?

— Пытаюсь.

Второй встаёт.

— Поздно уже, пока.

— Ага, до завтра.

В домике, пусть и у вожатой, ночевать гораздо лучше, чем в лесу у костра. А я ещё остаюсь на площади какое-то время, потом отправляюсь к себе, и где-то между столовой и спортзалом, когда останавливаюсь, чтобы посмотреть на звёзды, я вдруг ясно и чётко понимаю, что этот цикл — последний. И настроение удивительно мирное в этот момент, и я думаю: «Врёт ваш доклад, баба Глаша. Где обещанная депрессия? Нет её и не будет».

VII. Зеркало

Спать совершенно не хочется, поэтому беру архивную папку с лабораторными журналами и сажусь их разбирать. Теперь, когда это непосредственно коснулось меня, необходимость перебраться через эту гору бумаги совершенно не пугает. И я сижу и читаю все эти истории проснувшихся, осознавших себя и опять уснувших пионеров и пионерок. Цикл за циклом, с момента обнаружения и до момента отключения. Сперва обнаруживали по нетипичному поведению, потом, где-то в начале семидесятых, поставили регистрирующую аппаратуру и начали вести таких, как я, с самого момента пробуждения. Потом, лет через пять, отказались от аппаратуры и опять начали выявлять методом наблюдений — в журналах не говорится, почему. Где-то году в 1974 я в первый раз встречаю имя «Славяна». Славя — Славя шла как второстепенный персонаж в истории неизвестного мне пионера. Взаимная активация — акцептор, пять циклов, отключение. Имя, прямо скажем, редкое, поэтому с огромной вероятностью это одна из Славь, живущих сейчас почти в каждом лагере. Потом всё чаще и чаще мелькают знакомые имена, и если Алисы и Ульяны, скорее всего, были те, то про Лен, Жень, Сергеев и Александров, и Александр, кстати, я ничего сказать не могу, хотя, конечно, хочется верить. Однажды, в конце 70-х, попалась Мику. Интересно, как она вообще в этом лагере оказалась? Чем и о чём думали тогдашние люди, когда создавали такого экзотического для Страны Советов персонажа?

Потом начинаю разбираться в системе. С начала 70-х годов же в начале каждой записи идёт цифровой код. Расшифровка кода записана на внутренней стороне обложки пятого по счёту журнала: номер записи, номер узла, номера предшествующей и следующей записей с участием этого пионера. Знать бы ещё нумерацию узлов. Но, в любом случае, чем чаще пионер просыпался, тем больше была вероятность того, что он проснётся в следующий раз. В 1984 году я встречаю себя. И потом уже целенаправленно ищу себя. Неважно, которого себя — любого Семёна. Биографии этих Семёнов стандартные, как у всех прочих проснувшихся, но это есть доказательство моей реальности. Моей личной реальности, пусть она и не совпадает с тем, что хранится в моей памяти. Того, что вот он я, Семён, существую, мерцая, как переменная звезда, разгораясь и притухая, но не исчезая. Я ничего не помню из тех пробуждений, но это неважно, это совершенно неважно. Я, наверное, целый час сижу и думаю, что даже если через пять дней я усну, жизнь не кончается. И даже не моя жизнь, хотя это тоже приятно, а просто перекрученная и стоящая на голове жизнь здешнего мира.

Наконец прихожу в себя, завариваю чай покрепче и начинаю читать дальше. Всё больше знакомых имён, всё чаще и чаще после записи «Конец активной фазы» идёт отсылка к следующей записи, где сначала чернилами, а потом синей шариковой ручкой одним и тем же почерком выведено: «Начало активной фазы». Долго разглядываю этот почерк. Представляю себе улыбающуюся женщину лет тридцати — тридцати пяти, которая с видимым удовольствием пишет: «Начало активной фазы».

А в 1987 году первый раз вместо «Конец активной фазы» встречаю «Применён выключатель» и сразу вспоминаю про ту железную коробочку, что

Вспоминаю рассказ бабы Глаши, как тут все в нас влюблялись, от несчастной любви стрелялись, а завлабораторией тихо спился от тоски. Похоже, в — смотрю ещё раз в предыдущий журнал — да, в июне как раз 1987 года романтиков у руля сменили прагматики. Большинство судеб проснувшихся пионеров описывается одной фразой: «Отклонений в течение активной фазы не наблюдается, применён выключатель», где-то после пяти-десяти циклов. А потом ещё проще: «Обнаружен организм в активной фазе, применён выключатель». Так и представляю себе диалог:

— Вась, там этот, как его, организм активировался в семнадцатом узле.

— Да дай по нему выключателем, делов-то. Как будто первый день работаешь!

Кстати, и журналы с 1987 года же заполняются явно другой рукой. На остатках спокойствия долистываю последний журнал. Где-то в июле 1992 года последняя запись: «За последние тридцать циклов активированных организмов не обнаружено, наблюдение возложено на мониторов узлов». Мониторы узлов — это, кажется, отрядные вожатые? Вспоминаю Олин рассказ об её функциях и не нахожу в нём противоречий с только что прочитанным.

Так! Первое, что делаю, — это встаю из-за стола и опять лезу за выключателем. Что-то пропала у меня вера и Оле/Ольге, и бабе Глаше, внезапно взяла и пропала. Может, он там лежит себе на шифоньере и медленно меня отравляет, и рыжих моих вместе с Леной, кстати. Я же не знаю, как он работает. Достаю брезентовую сумку с прибором, достаю из неё прибор и вытряхиваю остальное содержимое на стол: инструкция, запаянная в полиэтилен батарейка и маленькая отвёртка. Отворачиваю четыре винта — нет, батарейный отсек пустой, уже хорошо. Пролистываю инструкцию, собираю всё обратно и убираю сумку с выключателем назад на шифоньер.

Второй вопрос: что мне делать со всем этим знанием? К Ольге вопросов нет, но боюсь, что бабу Глашу я придушу завтра — нет, то есть уже сегодня. Глянул на часы: ой, мама! Время-то уже четыре утра, а линейка в восемь. Лучше сейчас вообще спать не ложиться. Ладно, до линейки и завтрака доживу, а там посплю, хоть до обеда. Ещё попрошу Ульянку меня выручить — поруководить футболистами, благо сегодня день уборки территории.

Хорошо, значит, к Глафире Денисовне мы сегодня не идём. И завтра не идём, и послезавтра. Убивать я её явно не буду, а считать её заей, белой и пушистой, у меня нет оснований, пусть она и сама нас не «выключала» и даже приказов об этом не отдавала — это скорее к Виоле, а Глафира Денисовна — она же физик. Но, как один из руководителей Проекта, эта несчастная бабушка безусловно несёт ответственность перед нами. Вот и буду решать, что мне с ней делать.

Есть ещё две параллельные мысли по прочитанному: первая — это то, что год начала применения выключателя совпадает с годом, который сейчас постоянно установлен в лагере — 1987, а вторая — то, что количество проснувшихся пионеров опустилось до нуля в течение пяти лет с начала применения прибора; вывод: выключатель на какое-то время глушит эту способность.

А думать становится всё труднее и труднее, а голова — всё тяжелее и тяжелее, и я провожу остаток времени до появления Саши с компанией и Ульяны в состоянии полусна.

А девчонки — те сразу понимают, что со мной что-то неладно. Ульяна — та пытается меня растормошить, а Саша — пожалеть и успокоить. Поодиночке, может, у них бы и получилось, но алгоритмы «Соберись, тряпка!» и «Поплачь, и будет легче» друг друга компенсируют. Через две минуты девочки это понимают и ставят ультиматум: или я иду с ними купаться, или речка придёт сюда сама в пожарном ведре.

Ну что ж, приходится подчиняться. Речная вода облегчения не приносит, но, по крайней мере, прогоняет сон на некоторое время. Надеюсь, что хотя бы на линейке я не засну стоя — позора же не оберёшься, хотя репутацию пофигиста я заработал, так что, наверное, можно и заснуть. А девчонки по-прежнему меня не отпускают, требуют рассказать им, что со мной такое случилось. Ответ «не выспался» не принимается.

— Не выспался — это следствие. А ты о причинах расскажи.

Нет, не расскажу. Смотрю на Ульяну: это сколько же раз, Рыжик мой, тебя убивали? Может, сложись иначе, и сидела бы ты тут передо мной сейчас выросшая, похожая на ту, из моего сна? Саше — той повезло, Саша — человек новый и выключатель на себе не пробовала. Стоп, а кто сказал, что его больше не применяют? Бабуля — та, помнится, тоже грозилась. Да и лагерь наш — не единственный, и та же Виола вполне сможет сюда добраться.

— Пойдёмте со мной.

Идём в тренерскую, я опять лезу на шифоньер, в третий раз достаю с него сумку с выключателем. Девчонки смотрят во все глаза: пара синих глаз и пара голубых. Вы, конечно, это забудете, но рассказать я обязан. Открываю сумку и вытряхиваю на стол содержимое.

— Ой, что это?

И загребущая лапка — хвать за прибор. Обозначаю шлепок по этой лапке.

— Ульяна, не лапай, я сам-то его в руки взять боюсь.

А ведь так просто: вставь батарейку, переведи ползунок в положение «Вкл», открой объектив и направь прибор на пионера. После этого нажимаешь третью кнопку, набираешь на диске «два-три-восемь-пять» и ещё раз нажимаешь третью кнопку. Ну а потом, пользуясь таблицей кодов из инструкции, делай с пионером что хочешь. Или, если времени нет, то можно два раза одновременно нажать вторую и третью кнопки, и тогда — полное стирание накопленной личности и возврат к базовой программе, или так же нажать первую и четвёртую и дематериализовать пионера до конца цикла.

— Девочки, постарайтесь запомнить мои слова. Очень сильно постарайтесь.

Обращаюсь больше к ещё не проснувшейся Саше. Или к неактивированной? Нет, всё-таки к непроснувшейся. Ульяна, надеюсь, запомнит и так, хотя её это больше касается.

— …Если увидите кого в лагере с такой сумкой, будьте очень сильно настороже. Ну а если увидите у кого такой прибор в руках, то бегите со всех ног и прячьтесь так, чтобы вас не нашли.

— А что это?

— Это смерть. Смерть или сон, но всё равно это как смерть.

Ульяна понимает — вижу по глазам — и смотрит на прибор уже с испугом. Саша же переспрашивает:

— Это как

Сашенька! Я не смогу тебе этого рассказать — ты сейчас либо примешь в штыки, либо слепо поверишь, как пророку, а это ещё хуже, потому что это путь в тупик. Надеюсь, ты сама со временем дойдёшь, ведь должна же, иначе я тут зря свои последние пять дней доживаю. Но подсказку я тебе дам.

— Саша, мир — он ведь не только то, что ты из окна видишь. Вспомни хоть вашу записку, которую вы нашли на банке с вареньем.

Ульяна — та находит объяснение попонятнее:

— Загипнотизируют тебя, поняла? И что захотят, то ты и будешь делать, и будешь думать, что так и надо.

Не знаю, о чём подумала Саша, но краснеет она от этих слов ярче своего галстука. А нам уже пора на линейку, Саша убегает к себе переодеться, а я ловлю Ульяну за руку.

— Ульян, сегодня же день уборки. Поруководишь моими на спортплощадке? Можешь и в футбол с ними поиграть. А я попробую всё-таки поспать до обеда, а если повезёт, то и до вечера.

— Тебе это дорого обойдётся… — Ульяна хочет поторговаться, но потом, ещё раз посмотрев на меня, только кивает.

— Хорошо, отсыпайся, Сёмка. Только ты так и не сказал, почему не спал. Зубы нам прибором заговорил, а почему не спал — не сказал. А я чувствую, это что-то плохое.

— Уля, честно?

Я решиться не могу. Потому что сделать всё равно ничего нельзя.

— …Ты права, но я пока не могу. Когда соберусь, тогда расскажу.

Всё, наверное, не расскажу, но что тебя ждёт после моего ухода, Рыжик, я расскажу обязательно. Несмотря на угрожающее обещание Алисы. Всё должно быть честно.

— Смотри, буду ждать.

А линейка уже начинается. Ульяна с моими проблемами не успевает переодеться и получает втык от вожатой за футболку и шорты. Правда, втыки от вожатой на Ульяну действуют как летний ветерок — ну, на то она и Ульяна. На линейке я всё-таки сплю, сплю стоя и с открытыми глазами, кивая и вставляя реплики в нужных местах. За завтраком ограничиваюсь чаем, потом думаю: куда бы спрятаться, чтоб не нашли? Собственно, пригодных мест четыре: остров Ближний, чердак в старом лагере, поляна на берегу озера, где Лена прятала Второго в прошлые циклы, и моя поляна. Пока иду к себе за верным парусом (или за верной портьерой — это как считать), выбираю свою поляну. Ближний и поляна Второго отпадают из-за Лены — вдруг ей захочется там побывать? А там я, во сне слюни пускаю. В старый лагерь идти не хочется — просто не хочется. Так что остаётся только моя поляна. На спортплощадке нахожу Ульяну, раздающую задания футболистам, отвожу её в сторонку и говорю:

— Помнишь, где нашла меня в прошлый цикл? Вот там я и буду. Но до обеда будить только если Генда сойдёт с пьедестала.

Это чтоб не обижались на меня, что я скрылся в неизвестном направлении.

Забираю с собой подстилку, забираю с собой будильник и бочком, Ульянкиными же тропами, ухожу в лес. В лесу, ободрав бока, пока пробирался через кустарник, заползаю, буквально заползаю (там в одном месте только ползком, Ульянка проходит, а мне только на четвереньках) на свою поляну, разуваюсь, выставляю будильник на 13–00 и засыпаю, завернувшись в парус. Перед сном ещё думаю, что, несмотря на выключатель, что-то в голове всё же остаётся на уровне подсознания. Не зря же я был таким скрытным пионером и начал активничать только уже в самом конце.

Сон, да. Опять этот квартал двухэтажек, опять эта школа, опять этот сквер. Только на этот раз я без провожатого. Пересекаю трамвайную линию и обнаруживаю, что лесенка на обрыв разрушена. От лестницы осталась только часть каркаса. Металлические ступени срезаны и свалены в кучу недалеко от остановки, на трамвайных путях стоит грузовая платформа, и пара рабочих перекидывает на неё эти ступени. А мне нужно туда, наверх, и я лезу по обрыву, ломая ногти, цепляясь за остатки каркаса и понимая, что безнадёжно опаздываю. А когда я уже почти добрался до верха, и мне остаётся преодолеть три метра скалы, и я стою, задрав голову, на какой-то металлической площадке, сверху показывается Ульянка, опять повзрослевшая в моём сне Ульянка; она улыбается мне, что-то кричит, а потом бросает сверху верёвку с альпинистским карабином на конце. Карабин, раскачиваясь, выбивает из обрыва мелкие камешки, камешки со звоном ударяют о металл площадки, этот звон переходит в звон будильника, от которого я и просыпаюсь.

— С добрым утром!

— Мерси.

Только этого мне ещё не хватало. Выпутываюсь из паруса, сажусь, поднимаю глаза — так и есть, Пионер. Вот с кем мне общаться не хочется, так это с ним.

— Ты знаешь, у меня по вторникам неприёмный день, — говорю ему, а сам аккуратно сворачиваю свою подстилку. — Разве что ты захочешь в футбольную секцию записаться.

— А может, всё-таки уделишь мне чуть внимания? Я минут сорок ждал, пока ты проснёшься. Тем более это и в твоих интересах тоже.

Не отвечаю, продолжаю сворачивать подстилку, поднимаю с земли будильник и прячу его в карман. Поворачиваюсь в сторону лагеря. А мне в спину летит:

— Ну и каково себя чувствовать в свой последний цикл? Я загляну дня через два-три, расскажешь? Или, может, всё-таки не в последний?

Интересно. Я в его памяти копаться могу — ну, не во всей, правда, только в ранних циклах, а он, значит, мои циклы считает?

Оборачиваюсь, но Пионера уже нет. «Меня царицы искушали, но я не поддался!» Исходя из того, что он пришёл ко мне, а не ко Второму, да ещё и с намёком на продолжение банкета, нужен ему именно я.

Пока выбираюсь к лагерю, понимаю, что, во-первых, на обед я безнадёжно опаздываю, а во-вторых, есть у меня два часа свободного времени, которое можно как-то потратить, потому что к Глафире Денисовне я точно не пойду. Убивать я её всё равно не буду; будь она помоложе, раза в три-четыре, я бы, не поглядев на разницу полов, влепил ей по физиономии, а словами… Я не хочу с ней разговаривать! Но есть хочется. Идти побираться в столовую — значит общаться с той же ГД; придётся доедать остаток сухпайковых сухарей, и до ужина это всё. Ладно, переживём.

С независимым видом прохожу мимо столовой, как будто так и планировалось, и иду прямо к себе, но на траверсе столовой меня перехватывают всё те же Ульяна с Сашей. Ага, дежурные. Вот не любят они

— Правда, первое не удалось из столовой вынести. Поэтому только второе и термос с какао.

Ну не нравится мне здешнее какао.

— Какао вам, за труды, а второе — мне. А я чаем обойдусь.

Интересно, как это насквозь правильная, со слов Лены, Саша решила поучаствовать в краже продуктов?

Сижу в тренерской, ем пюре с котлетой, девушки допивают какао.

— Справилась без меня с уборкой, Ульяна?

— А что там справляться? Конечно, справилась, раньше же без тебя обходились. Ой! То есть я не хотела сказать, что ты нам совсем не нужен.

И смущённо замолчала.

— А я и не успел об этом подумать, не переживай. Новенький как?

— Ну как. Ходит, слоняется, бормочет что-то про себя. От вожатой уклоняется. Не мешает никому — и то хорошо. Алиса его припахала площадь подмести — подмёл и свалил.

Ну вылитый я в молодости. А сейчас он в библиотеке должен быть по программе, но, поскольку программа давно уже слетела ко всем чертям… Да пусть ходит где хочет — в конце концов, имеет право. Я тоже имею право послать некоторых персонажей далеко и надолго, и отправляюсь на пляж, чтобы подменить там вожатую, о чём тут же и сообщаю своим прокормительницам. Вот честное слово, если бы баба Глаша сама мне всё рассказала, в том числе и про свою роль и ответственность за применение выключателя по мне подобным, я, скорее всего, её бы не отправлял сейчас в игнор, но нет. Так или иначе, но я на пляже. Девочки разбегаются по своим делам, вожатая, кивнув мне, тоже собирается и уходит, и из старших остаёмся на пляже только мы с Алисой. Ну, у Алисы свои дела, а я тут вроде как за мелкими приставлен следить, поэтому в воду не лезу, а сажусь на песок рядом с Алисой и собираюсь начать светскую беседу.

— На дискотеку-то идёшь? Или за гитару спрячешься?

Ага, щасс, ответила она мне — ко мне является делегация в лице Гришки и обоих зайцев и просит поработать нырятельной вышкой. Совсем страх потеряли! Алиса только смеётся.

— Иди-иди. Работай, физрук.

Разрешил со своих плеч в воду прыгать, так чуть мне глаз пяткой не выбили. Чешу лоб — больно, может, шишка даже будет.

— Всё, я свой прогул загладил, дальше без меня.

— Семён, а почему тебя утром не было?

— Отсыпался я. Не читай по ночам, а то потом днём отсыпаться придётся.

— Семён, а ты продолжение сказки придумал?

— Нет ещё. Всё, хватит меня в воде держать — я на берег пошёл.

Пока малявки прыгали с меня, пока выбрался на берег, Алиса уже ушла — теперь даже и поговорить не с кем. Перебираюсь на своё место, повыше, чтобы обзор был, — сижу, прикидываю планы на остаток цикла.

Что там нас ожидает? Сегодня дискотека, завтра, с огромной вероятностью, придётся выковыривать Шурика из подземелий, послезавтра — поход, от которого не отвертеться, пятница — ничего, и суббота — отъезд и мой последний сознательный день. Что нужно будет сделать? Сегодня — ничего, разве что понаблюдать за Вторым и… Может, посводничать? Электроник и Женя? Нет, пусть этим девочки занимаются.

Опять ко мне та же самая делегация мальков.

— Семён, а как порох поджигают?

— В смысле?

— Ну, когда взорвать что-нибудь хотят, его же поджечь надо.

— А-а-а, понятно. В старину — фитилём, а сейчас всё больше электричеством. Стоп-стоп-стоп, а что это вы взрывать собрались?

Не Генду ли?

— Нет, ничего мы взрывать не собрались. Мы поспорили просто.

— Честно — ничего?

— Честное пионерское!

Ну ладно тогда, хотя проследить стоит за Гендой. Алиса-то его явно не тронет, а завтра по программе попытка подрыва памятника. С системы станется на это дело малолеток отправить.

Продолжаю планировать. Завтра пусть Второй этого очкарика ищет, а я сбегаю с утра в шахту под видом поиска и записку самому себе обновлю — чем чёрт не шутит, вдруг ещё прочитаю. Значит, нужно будет этой ночью автобиографию сочинить. Поход послезавтрашний, будь он неладен, — я подумаю о нём завтра. Пятница… Меня прерывает Электроник.

— Привет, о чём задумался?

Смотрю на него, и, как обычно, меня дёргают за язык.

— Как у тебя с Женей дела?

Электроник только вздыхает и смотрит в сторону.

— Понятно. Опять послала. Ты, главное, не сдавайся — вода камень точит.

«Вредные советы», дополнительная глава от меня.

Тут меня зовут играть, и мы прерываем наш диалог. Волейбол с пяти до половины седьмого стал уже привычным и ожидаемым всей компанией. Правда, на этот раз в регламент мы внесли изменения: вся компания резвится не на спортплощадке, а на пляже. Отвлекают красивые девушки в купальниках, отвлекают. Так что я не играю, а только пялюсь в попытках играть, несмотря на то, что знаком с этими девушками уже бесконечное время, и на ранее декларированное к девушкам братское отношение, хи-хи-хи.

Наконец время, отведённое на игру, заканчивается — заканчивается и «пытка» эротикой.

Алиса смеётся.

— Ну, слава богу, живой, а не робот. В каждой по дырке проглядел, а то мы уже беспокоились, что с нами не так?

— Так вы нарочно, что ли, меня дразнили? Алиса, властью физрука заставлю прыжки и стометровку сдавать.

— Ой, Семён Семёнович, только не бросайте меня в терновый куст.

А когда уже подошли к спортзалу, Алиса хлопает себя по лбу.

— Вспомнила! Дискотечный усилитель не работает, кибернетики его разбирали, починяли, а починить и собрать не успели. Помоги мне с эстрады второй принести.

— Хорошо. Сразу после ужина?

Идём к столовой. Тихо спрашиваю у Лены:

— Заметила? Второй стоял поодаль, смотрел, как ты играешь.

— Заметила. А подойти так и не решился, — Лена вздыхает, опускает глаза и на мгновение превращается в Лену повседневную.

— Леночка, мне нужно рассказать тебе всё, что я знаю. Выбери время до конца цикла.

— Хорошо.

Больше сейчас говорить не о чем, поэтому подходим к столовой молча.

— Семён, не забудь, сегодня дискотека!

Вы только что прослушали традиционное приветствие вожатой при входе в столовую.

— Ольга, я-то не забуду. А вот отдельные пионеры — те могут.

Баба Глаша поглядывает из глубины кухни, но молчит. Я делаю вид, что не замечаю её. Беру поднос с ужином, сам сажусь рядом с амазонками.

— Ульяна, рыбу

Та ещё мясорубка — не глядите, что мелкая. От минтаины остаётся только скелет, а я довольствуюсь рисом и жареным луком. Ульяна смотрит на это безобразие в моей тарелке, потом исчезает на кухне и появляется с котлетой на блюдце.

— Ешь. А то скажешь, что тебя объедаю.

Гм. Есть хочется, но моральные принципы — как же они?

— Ульяна, котлету украла или повариха дала?

— Повариха, а что?

— Да ничего, поругался я с ней, правда, она об этом не знает. А эта котлета — это вроде как косточка собачке, чтоб не обижалась.

— Я для себя просила, если тебя это беспокоит.

Спиной чувствую, как баба Глаша поглядывает на нас в окошко раздачи. Несчастная старуха, окружённая тоской и одиночеством. Представляю себе сцену:

Ульяна: — Баба Глаша, а дайте ещё чего, не наелась.

Повариха: — Вон котлеты на сковородке… — и реплика в сторону: — Знаю, что он рыбу почти не ест.

А пофигу. Убила меня выключателем, пусть не лично, но приказы соответствующие отдавала — пусть теперь котлетками надежду на прощение покупает. Так и запишем. Пока размышлял, котлета закончилась.

— Давно хотела тебе сказать. Не делай так, — это Ульяна.

— Как?

— Иногда, когда ты так задумываешься… Тебя как будто нет. Тело — вот оно, сидит, жуёт, а глаза пустые, как у тех пионеров у ворот.

— Уля, я не умею иначе. А заметно?

— Если не присматриваться, то не очень. А если присматриваться, то страшно — вдруг уйдёшь в себя и обратно не вернёшься. Корми тебя потом с ложечки, вытирай тебе попу.

— Да ну тебя, всё бы тебе хиханьки, — сам улыбаюсь, девки улыбаются.

— Ну что, — спрашиваю Алису, — пошли?

Алиса кивает, мы относим тарелки на мойку, выходим из столовой и направляемся в сторону сцены. Но когда проходим по площади и уже собираемся свернуть на аллею, ведущую к сцене, я краем глаза замечаю непонятную вспышку в одном из домиков и слышу хлопок, а потом звон стекла. Обрываю какую-то маловажную беседу с Алисой и бегу туда. Одиннадцатый домик, рядом с Жениным. Домик Васьки и Серёги-зайца. А вот и обитатели: оба жильца и плюс Оксана, а из окна и двери домика выползает густое облако белого дыма.

— Стоять, не двигаться!

Васька не слушает меня и забегает обратно на крыльцо, примериваясь прыгнуть внутрь. Хватаю его за плечо.

— Сдурел?!! Этот домик сгорает за две минуты!

— Гришка там!

О госссподя, — думаю с досадой, — избавь меня от этих подвигов, ну почему, почему я? А сам отталкиваю Ваську, выдёргиваю за ремень уже заныривающую в дверь Алису, юбка с неё при этом сползает, обнажая приятные глазу ягодицы, трещит материя — будет мне потом пендель от девочки, но мне не до этого. Набираю полные лёгкие воздуха и прыгаю в домик сам.

Огня почти нет, только горят скатерть и занавеска, но дыму — мама дорогая! Пока не занялся сам домик, одним прыжком оказываюсь у противоположного двери окна. Разбить стекло, сорвать занавеску, выкинуть в окно занавеску и скатерть, на столе миска с какой-то раскалённой массой — туда же в окно, на столе под тарелкой чёрное обугленное пятно, древесина по центру пятна тлеет — залить её водой из банки, а воздух в лёгких уже кончается, пора на выход, только Гришку найти. Какое счастье, что домик маленький, правда, Гришка ещё меньше. Ладонями провожу по обоим кроватям, заглядываю под кровати — никого. У самого пола, кстати, дыму почти нет и почти можно дышать. Тумбочки, шкафы, пространство за шкафами. Наконец в углу справа от двери обнаруживаю сидящий на корточках объект. Хватаю его на руки и вываливаюсь на улицу. А там уже толпа, но она меня сейчас не интересует. Алиса сидит на траве, закрыла лицо руками и плачет — ясно, помощи не будет. Зайцы стоят, держась за руки, и смотрят на меня, тут же рядом Васька. Выискиваю глазами Ольгу — вот она, в полном ступоре. Докторши не видно.

— Вася, бегом в медпункт! Предупреди доктора, что сейчас Гришку принесу, он дымом надышался и без сознания. Если там доктора нет, то найди его и тащи в медпункт, хоть силой. А вы, зайцы, пойдёмте со мной, по дороге всё расскажете. — Беру Гришку на руки и несу его в лечилище.

Ну, история как история. Детям фейерверк на празднике Нептуна понравился, дети решили украсить дискотеку фейерверком. Поскольку про ракеты в бомбоубежище они ничего не знают, то решили сделать ракеты сами. В процессе приготовления случился бабах. По счастью, вспыхнувшую скатерть и занавеску я успел выкинуть, и пожара удалось избежать, но дыму было…

Пока нёс, пострадавший начал приходить в себя, что несколько порадовало. Донёс. Сдаю с рук на руки — а что за кровищща у него на рубашке? А, так это же моя собственная кровищща — когда окно голой рукой разбивал, порезался, и вот только сейчас заметил. Прошу у докторши бинт и перекись и тут же на крыльце медпункта перевязываюсь, точнее, пытаюсь это сделать. Левой рукой трудно бинтовать правую, прибежавшая Саша отбирает у меня бинт и перевязывает сама. И тут действие гормонов заканчивается, ноги у меня начинают трястись в коленях, и я опускаюсь на ступеньки крыльца, рядом садится и подозрительно всхлипывает Саша. Подходит совершенно белая как мел Ольга, я встречаюсь с ней взглядом, и мы успокаивающе киваем друг другу; Ольга просачивается мимо меня в медпункт и о чём-то там беседует с докторшей, слышны только голоса. А меня, кажется, начинает отпускать. Пиротехники тут же стоят, топчутся, никуда не уходят — интересно, как бы повела себя с ними Ольга? Громко бы кричала?

— Ну что, пиротехники? Я даже наказывать вас не буду. До конца смены домик отмыть от копоти, переклеить обои и вставить стёкла. Со стеклом помогу. На время работ освобождаю вас от тренировок. Всё. Нет, не всё. Вась, за то, что кинулся Гришку спасать — моя личная благодарность. Вот теперь всё.

И уже обращаюсь к Саше:

— Пошли, глянем, как там Алиса, и усилитель принесём наконец. Зачем народ дискотеки лишать?

Поднимаемся с крыльца и идём к одиннадцатому домику. Толпа уже рассосалась, у домика пусто, только Оксана собирает осколки стекла в ведро. Алиса сидит тут же на траве, но, похоже, пришла в себя.

— Алиса, у тебя на складе плёнка найдётся? Окна затянуть, пока стёкла не вставили. И прости — я, кажется, нечаянно юбку порвал.

— Одни расстройства и переживания от тебя. Нет чтобы нарочно её порвать.

— Пойду к себе, юбку чинить после общения с озабоченным физруком.

— Точно, теперь можешь с чистой совестью всем говорить, что физрук тебя домогается, и вот доказательство: юбку порвал.

Всё это произносится обеими сторонами с абсолютно серьёзным видом.

— Как ты, сестрёнка?

Я подхожу практически вплотную, а Алиса на секунду прижимается ко мне.

— Спасибо, уже нормально. Но я очень испугалась за тебя, придурка.

— Испугалась. А сама первая в домик кинулась.

— Сама — не в счёт.

— Ага, я понимаю. Ладно, иди чинись, на дискотеке увидимся.

Идём с Сашей на сцену за усилителем и обратно от сцены на площадь. Я тащу попеременно на плече и в руках эту железяку, Саша несёт свёрнутые в бухту провода, а до меня доходит, что, во-первых, я бы мог в том домике и остаться, он действительно сгорел бы за две минуты, а во-вторых, можно было бы Гришку и не вытаскивать. Уж если я с перебитым стрелой позвоночником очнулся через несколько часов у озера, то и Гришка бы смог. Но ведь полез бы, даже если бы вспомнил об этих наших способностях, всё равно бы полез. И, как прочитав мои мысли, Саша начинает разговор:

— Семён, ты такой смелый!

— Сашенька, я отчаянный трус, если ты об этом пожаре. Я тогда хотел, чтоб пожар случился, когда я был где-нибудь в другом месте. Чтобы не я в домик лез, а кто-то другой. У меня первая мысль была: «Ну почему я?»

— Ну ведь полез же. Почему тогда?

Мы уже пришли на площадь и подключили усилитель, можно разбегаться, но Саша не уходит.

— Я в медпункт, узнаю, что там с Гришкой, и руку покажу.

А я знаю, почему? Но полез, и ещё полезу, хотя и бессмысленно это. Но…

— Во-первых, я, как представитель администрации лагеря, несу ответственность за жизнь и здоровье пионеров.

— Врёшь, ты не такой человек, чтобы из-за этого в огонь лазить.

Что ж ты меня всё на откровенность вызываешь, блондиночка ты моя дорогая? Стыдно мне было бы потом, что мог спасти и не спас, а ещё всё время Славяну бы вспоминал. Как она горела в душевой.

— Саш, это уже личные вопросы пошли, ты не находишь? Однажды одна девочка сгорела в душевой. Я не хочу, чтобы подобное запечатлевалось в памяти и у зрителей, и у участников. Других подробностей не будет.

Ульяна бы дальше допрос продолжила, Саша же отстала с расспросами — переваривает информацию.

— Ладно, я к себе. Пока.

— Ага, пока, Саша.

У медпункта спокойно. Только Ольга сидит на лавочке.

— Как ты, Оль? На тебя смотреть было страшно.

— Испереживалась вся. Знаешь, в первый раз у меня такое.

— Надеюсь, что и в последний. Я этих пироманьяков не стал наказывать. Определил им ремонт домика, чтоб все следы пожара убрали, а пока работают, от тренировок освободил — пусть остальным завидуют. Хочешь покарать — сама карай.

— Наверное, ты прав. Так и оставим. А пока стёкла не вставили, расселим их, третьими в домики.

— Ладно, зайду Гришку проведаю да повязку поправлю, и только и успею, что к дискотеке переодеться.

Гришка уже оклемался и выглядывает из изолятора, но сперва не к нему. Докторица снимает с меня повязку, разглядывает порезы, один порез на внешней стороне предплечья разглядывает особо внимательно.

— Может, зашить? Чтобы не расходилось и большого шрама потом не было.

А смысл? Через три дня всё рассосётся.

— Доктор, я боюсь. Давайте лучше так оставим. Просто беречь пока буду.

— Ну, как знаете.

— Григорий-то как?

— Да что с ним сделается? Переночует здесь, а утром, если всё в норме, отпущу.

— Хорошо, спасибо, доктор. Я с Гришкой ещё побеседую, если вы не против.

— Беседуйте, — докторша кивком отправляет меня в изолятор.

Григорий вовсе не похож на больного, да и глубокого раскаяния в нём не чувствуется. Подбегает ко мне, хватает меня за руку и усаживает рядом с собой на кушетку.

— Семён, а мне на тренировку завтра можно?

— Если доктор отпустит, то… нельзя.

— Почему?

Кажется, перспектива быть отлучённым от тренировок ну очень огорчает Григория. Аж слёзы на серых глазах проступили.

— …Ты нас выгнал?

— Вы вчетвером приведёте в порядок домик, и чем скорее вы это сделаете, тем раньше я вас к тренировкам допущу. Хотя можешь отпроситься у товарищей. Если они тебя отпустят, конечно.

— Не, если так, то нормально, мы быстро управимся.

— Ладно, пока. Да, тебе не страшно тут будет одному ночевать?

— Нет, я смелый. До свидания.

Выхожу от Гришки — докторица заполняет какой-то журнал и на моё «до свиданья» только кивает: пока, мол, — а я иду к себе.

В тренерской глянул на будильник: уже пора на дискотэку. Смотрю на дверь в душевую, смотрю на свою свежезабинтованную руку, потом засовываю руку в полиэтиленовый пакет и прихватываю его горловину изолентой. Душ, причесаться, свежая рубашка — всё, можно идти.

На дискотеку я чуть опаздываю, но не критично. Музыку только-только включили, и публика ещё только начала разогреваться, но вот встречают меня аплодисментами, и, если это продлится ещё тридцать секунд, я сбегу. К счастью, вожатая ставит очередную запись, и пионеры, забыв обо мне, начинают дёргаться в ритме музыки. Оглядываюсь: все здесь, даже Женя с Леной и Семён-второй — сидят, родные, оккупировали каждый свою лавочку. Ко мне подбегает Саша и тянет меня в круг, приходится идти и принимать участие в коллективных конвульсиях, хотя Саша не так проста. Если танцевать вдвоём, то в этом грохоте вполне можно задать нужный вопрос, который никто не подслушает.

— Семён, почему вы что-то не договариваете нам с Мику?

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно точно! Раньше только вы трое секретничали, а теперь и Лена стала такая же.

— Саша, ты уверена, что ты хочешь это знать? Я не прячу ничего, я боюсь, чтоб тебе хуже не сделать.

Но если ты это заметила, то, наверное, уже не сделаю. Вспоминаю, кстати, свою первую встречу с Пионером. Сделал он мне хуже? Всё равно проснулся я далеко не в тот цикл, но вот ту встречу помню. Тем более уж я-то точно вреда Саше не хочу.

— Конечно, хочу! Знаешь, каково это — полной дурочкой себя чувствовать! «Иди, девочка, погуляй, не мешай взрослым».

Музыка заканчивается, и мы отходим к скамейке. А я перехватываю взгляд Мику.

— Саш, а ты и от лица Мику говоришь?

— Да.

Тогда приходи сегодня на сеновал…

— Тогда приходите через час в музыкальный кружок. И если Лена с Семёном-вторым танцевать не будет, то и её приводите. Но это

Медляк танцую с Алисой.

— Первый раз тебя вижу в платье. Мне понравилось.

— Спасибо, но юбку-то кто мне порвал? Тот же тип, который не может расслабиться, когда танцует.

— Не может, ты права.

Кавалеров явно не хватает, поэтому некоторые девочки танцуют промеж себя — вот как Саша с Мику. Те танцуют, поглядывают на меня и о чём-то разговаривают. Понятно. Кибернетики — те медленные танцы не танцуют, поэтому отошли куда-то к периферии площади. Но прогресс: Электроник медленно и неуверенно движется к Жене.

— Как ты думаешь, что сейчас произойдёт?

— Ну, или отошьёт, или нет.

Танец заканчивается, и я отхожу в тень от Генды. Ещё несколько быстрых танцев, опять медляк. Нацеливаюсь на Лену, а сам одним глазом слежу за Вторым. Нет, сидит. Значит, приглашаю Лену.

— Ты ждала, что он тебя пригласит?

— Да.

Боюсь, не в этом цикле.

— Терпи. У тебя через две недели ещё шанс будет, а для него — всё по новой.

— Как это несправедливо.

— Леночка, подпишусь под каждой буквой. Но смотри, Женя не прогнала Сыроежкина в этот раз. В первый раз на моей памяти.

— Да, сидят, беседуют.

— О кибернетике.

Лена прыскает и сбивается с шага, но и танец уже заканчивается. Ещё раз улыбаемся друг другу с видом заговорщиков и расходимся по разным углам площадки.

Наконец час проходит, и мы — я, Мику и Саша — разными путями исчезаем с площади. Перед тем как уйти окончательно, я останавливаюсь, чтобы оглянуться, и чуть не сталкиваюсь с Леной.

— Тоже сбегаешь? Ты в каком направлении?

— В медпункт. Доктор попросила посидеть с Гришей, пока он не уснёт — маленький же.

VIII. Термодинамика

Поздно уже. Просидели в клубе у Мику часа два. Как и следовало ожидать, девочки мне не поверили, но, по крайней мере, совесть свою очистил: я им больше не вру и недоговаривать что-либо в их присутствии не намерен. Может, задуматься их заставил, может, вспомнят мои слова, когда проснутся, — неважно.

Проводил девочек по домам, обходя площадь с танцующими, и сейчас иду к себе, а надо бы сходить на остановку: Второй выбрал путь одиночки, так наверняка сейчас там автобус облизывает. Но мне неохота, да и не нянька я ему, пусть вожатая за ним бегает. Вообще, кстати, не факт, что Второй сейчас на остановке: четверо самостоятельно действующих обитателей и минимум трое потенциально готовых проснуться — это я опять про Второго, Мику и Сашу, если что, — переворачивают лагерную жизнь вверх дном. А ведь есть ещё младшие — те же зайцы, или Катя, или Васька, к примеру. Бедный-бедный управляющий компьютер — простите, управляющая ЭВМ. Я, кажется, нашёл одну из причин применения людьми выключателя.

В медпункте светятся окна, подхожу поближе — на занавеске тень от головы, вот она повернулась чуть, и стало видно причёску: ага, хвостики, которые ни с чем не спутаешь. Лена читает. Интересно, вот прочитает она «Унесённых» и не забудет об этом на следующий цикл, и что она будет читать, когда кончатся все книжки в библиотеке? Стучусь в окно, занавеска отодвигается, Лена всматривается в темноту, потом замечает меня и улыбается. Я машу ей рукой — спокойной ночи, мол, — а она кивает головой в сторону входа. Ну, как скажешь, а я с удовольствием — до обеда выспался, спать не хочу.

— Привет, опять у нас свидание? — спрашиваю в шутку у Лены.

— Ну, я не знаю, а ты хочешь, чтоб было свидание?

— Мне Второй тогда голову оторвёт. Ох, прости, — замечаю, как Лена вздрагивает. — Когда ты прятала его в лесу…

— Я понимаю, — перебивает меня Лена. — У него просто выбора не было, но всё равно обидно.

— А ты, получается, один раз и на всю жизнь?

Лена кивает, а я думаю, что в данном случае программа просто совпала с личностью Лены, а ещё думаю, что неизвестно, как я сам в следующем цикле к Лене отнесусь, личность-то отключится. Зато если Второй её выберет, это будет его собственный выбор, а не вынужденный.

— Лен, не сдавайся и не унывай. И давай сменим тему.

А тут у Лены соперниц, в общем-то… Алиса в сочинительство песен уходит, Ульяна при мне крутится, Саша и Мику остаются. Нет, хватит, даже мысленно кости перемывать не хочу, пусть сами разбираются.

— Гришка как?

— Спит.

— А ты тут и заночуешь?

— Нет, доктор обещала сменить меня до полуночи и от линейки меня отпросить.

— Ну, она забудет отпросить — я скажу, что ты здесь была. Я тут с девочками говорил…

И пересказываю Лене разговор с девочками и их скептическую реакцию.

— Это они меня проверяли, — отвечает Лена. — Саша меня утром спрашивала о том же и тоже не поверила.

Ну вот, теперь будут заговор искать или у Алисы с Ульяной спросят.

— …Но про то, что лагерей много, я не знала.

— Триста восемьдесят четыре, если верить Глафире Денисовне, правда, заселены не все. Я же и сам — пришелец из другого лагеря.

И как раз сейчас где-то в каком-то лагере тамошний Семён и тамошняя Лена идут танцевать на пристань. Романтика, но не для нас — мы продолжаем беседовать.

— Глафира Денисовна — это?..

— Доктор наук, бывший замначальника здешней богадельни по научной части. Из оставшихся здесь людей — самая старшая по рангу и возрасту. Тебе известна как повариха баба Глаша, — вываливаю на бедную Лену ещё информацию.

— Дальше?

— Лена, ты готова слушать?

Лена готова, и я продолжаю рассказывать всё, что знаю, зарабатывая мозоль на языке. И о тайниках, и о бомбоубежище, и о двойниках моих, и о беседах с ГД. Рассказываю и об активной фазе, в начале коей она сейчас пребывает, и о конце этой фазы, приводя в качестве примера себя.

Лена гладит меня по щеке.

— Бедный.

— Не надо, Лен. Я всё-таки неплохо прожил эти полторы сотни циклов, и если по мне сейчас не долбанут выключателем, то есть ещё надежда на новое пробуждение. И, пожалуйста, я же не умирать от рака собираюсь, так что не нужно меня жалеть. Считай, что я просто уеду далеко, но, может, ещё и встретимся.

Я незаметно так в разговоре с Леной сформулировал своё собственное отношение к своей судьбе. Пообкатывал мысленно: да, так оно и есть.

— Ну, если ты так говоришь… Но смотреть на тебя больно будет.

— А ты не смотри, ты делай. Видишь лагерь? Мы вчетвером ставим его на уши так, что никакая программа не справляется. Всё же обитатели ведут себя самостоятельно

— А что за выключатель?

— Да лежит прибор у меня на шифоньере.

Рассказываю Лене ещё и про выключатель, про его назначение, про то, что это ещё одна забота на мою голову — что с ним делать, потому что мне-уснувшему этот прибор доверять страшно, а выкидывать его нельзя — вдруг кто найдёт.

Лена впитывает каждый бит информации, который я на неё вываливаю. Вспоминаю, как амазонки мои цикл назад меня вопросами засыпали, и думаю: какая жалость, что мне никто ничего не рассказывал, сколько я времени потерял, доходя до всего сам. И ещё…

— Лен, раз уж у нас разговор случился, мне твой совет нужен, а то я голову сломал.

И рассказываю Лене об ответственности, которую, как я считаю, несёт баба Глаша за применение выключателя. Косвенной ответственности, конечно, но всё равно.

— Ты знаешь, ты, скорее всего, махнёшь рукой и отставишь эту проблему как несущественную — я всё-таки неплохо тебя изучила. А ещё не в твоём характере не выслушать вторую сторону. Ты, когда остынешь, пойдёшь к ней разбираться, а уж потом махнёшь рукой.

Тут приходит доктор, подозрительно смотрит на нас, смотрит на топчан — нет, простыня не помята, — заглядывает к Гришке в изолятор.

— Лена, я тебя отпускаю, до утра тут сама посижу. И с Ольгой я договорилась, можешь спать до завтрака. Семён, вы что-то хотели?

— Доктор, с Гришкой как?

— Да нормально с ним всё будет, я надеюсь. Он больше напугался, когда в дыму в дверь не попал, вовремя вы его вытащили. Завтра утром ещё гляну и перед завтраком выгоню, нечего тут отлёживаться, когда товарищи работают.

Прощаемся с доктором — я, к стыду своему, так и не знаю, как её зовут, неужели тоже Виолой? Почему я, кстати, так пренебрежительно о ней думал? Нормальная тётка, неприветливая — да, но не злая и дело, похоже, знает. По крайней мере, при виде Гришки ахать или в ступор впадать не стала, а сразу его в оборот взяла.

Уже и дискотека затихла, только кузнечики трещат — всё-таки с сезонами тут полный бардак творится, вспоминаю фразу, слышанную от отца: «Кузнечик трещит — середина лета». Провожаю Лену, продолжая разговор.

— Я думал, это я за вами наблюдаю, а оказывается, это процесс обоюдный. Что я ещё не знал, о чём мне следует знать?

Лена задумывается.

— Чтобы сказать тебе, что ты не знал, нужно выяснить, что ты знаешь. Хотя… Ты знаешь, что Саша к тебе неровно дышит?

— Саша? Я это про Ульяну думал.

— Ульяна-то? Нет, ты ей нравишься, конечно, но она ещё сама не определилась, вот была бы постарше хоть на год — тогда да. А когда определится, то будет, наверное, как к старшему брату относиться, а может, и нет. А ещё она считает, что только она права на тебя имеет, раз она первая с тобой подружилась. Вот и ревнует тебя ко всем и к Саше особенно. Старается сдерживаться, но нет-нет, а прорвётся. А у Саши серьёзно всё.

— Да уж, сериал наклёвывается. Ну, четыре дня можно перетерпеть, а там и цикл закончится. Но ведь ни одним вздохом себя девочка не выдаёт. Ровное, приветливое и доброжелательное отношение.

— Характер у неё такой. Переживать будет, но внутри, а снаружи сделает вид, что всё хорошо, раз ты на неё не смотришь. Так что не обижай её.

Блин! Ну и что мне делать с этой информацией? Спросил на свою голову. Потом ещё меня же и обвинят, скажут, что я не чуткий.

— Только, Семён, Сашке ни слова. Она это даже от меня прячет.

— Не буду. Но кто мог подумать? Ещё две недели назад была дитё-дитём. Лет пяти, если не меньше.

— А это талант у тебя такой. Все, с кем ты долго общаешься, начинают меняться.

Угу. Все бы менялись. Вспоминаю свой первый лагерь: уж как я там общался. Большую часть активной фазы прожил, и что?

Дошли до домика, распрощались, можно и к себе. Время, кстати, уже за полночь, а мне ещё автобиографию для тайника писать — вдруг ещё прочитаю, чем чёрт не шутит.

От Лены — на площадь и мимо столовой к себе. У себя достаю лабораторный журнал — тот, последний, за 1992 год, незаконченный. Открываю первую чистую страницу и пишу заголовок: «Семён. Запись № 1. Последний цикл активной фазы». Собственно, заголовком всё и заканчивается, минут пятнадцать думаю, что написать, потом решаю, что утро вечера мудренее, и отправляюсь спать.

Мне снится, что я обгорел, вытаскивая Гришку, и сейчас лежу вместо него там, в медпункте, в маленькой палате, но медпункт этот не здешний, а в моём первом лагере. Лежу в медпункте, а Славя принесла мне обед, и вот я старательно скребу ложкой по нержавеющей миске, а Славя смотрит, как я ем, подперев подбородок рукой. Вот она приоткрывает рот, чтобы сказать, конечно же: «А ты волнуешься». Но вместо этого звучит:

— Послушай, у меня такое чувство, что мы уже виделись.

— Конечно, виделись, и не один раз. Последний раз, когда мы виделись, ты стояла на пристани и смотрела в бинокль, как я уплываю от вас, делая двадцать гребков в минуту. Я тебе улыбнулся, а ты опустила бинокль и отвернулась.

Кажется, Славя вот-вот вспомнит — через тридцать с лишним циклов вспомнит. Но я просыпаюсь.

Просыпаюсь и сразу смотрю на часы: пять утра. Чёрт, с этим позавчерашним чтением и вчерашним сном до обеда все ритмы сбились. Подремать бы ещё, а то после обеда буду спать на ходу, но понимаю, что это бесполезно. Какие там у меня великие планы на сегодня? Объявить войну Англии? Ладно, чтобы строить планы, забьём несколько километровых столбов: линейку, завтрак, обед, ужин, тренировку, утром с Ульяной и Александрой окунуться, в пять — волейбол. Сейчас буду заполнять промежутки… Вспомнил! Сегодня же этот кибернетик очкастый теряется! Хотя, конечно, вся программа цикла к чертям слетела, но пойду к клубам проверю. Если Шурик и отправится на поиски приключений, то только оттуда. Мешать не буду, но прослежу, а потом вернусь к приходу физкультурниц. Кстати, вспомнил, как второго Сашиного сателлита зовут: Вика. Забавная, слегка полноватая девчонка одиннадцати с половиной лет, которая пытается похудеть, бегая по утрам.

Проходя мимо столовой, замечаю на той стороне площади сутулую спину. Ага, значит,

Ну да, мимо меня Шурик и не проскакивает: он выходит на крыльцо, осторожно держа в руках что-то завёрнутое в одеяло. Больше всего этот свёрток напоминает мне грудного ребёнка, только атласной ленточки не хватает. Шурик медленно садится на крыльцо, кладёт свёрток рядом с собой и начинает его осторожно разматывать. А ведь в этом свёртке что-то шевелится, да там и вправду младенец, что ли? Вон, кажется, рука мелькнула. Моё воображение рисует картину: ночь, дождь, стук в окно, Шурик открывает дверь, а на крыльце плачущий свёрток, бутылочка молочной смеси и записка: «Как хочешь, но это твой», и подпись: «Когда-то твоя Кибернетика».

Шутки в сторону: Шурик, наконец справившись с одеялом, поднимает содержимое свёртка и сам встаёт рядом. Рядом с крыльцом, вцепившись обоими манипуляторами (?) — нет, руками — в руку Шурика, стоит и крутит головой в разные стороны девочка-кошкоробот. Шурик осторожно высвобождает свою руку, пятясь задом, делает пять шагов по направлению к воротам, садится на корточки и обеими руками манит робота к себе. Та поворачивается к Шурику, потом неуверенно делает первый шаг, едва не падая, потом ещё один, а потом бежит в объятия создателя, а Шурик ловит её, прижимает к себе, вставая с корточек, подбрасывает к небу, ловит и опять прижимает к себе. Кажется, он ещё и плачет при этом. Тут мне нужно, по идее, тихо удалиться — я только что увидел интимнейшую вещь, не предназначенную для меня. А я — я, наоборот, выхожу из кустов, чтобы меня заметили, и стою, замерев посередине главной аллеи, а когда мы наконец встречаемся глазами с Шуриком — нет, он точно только что плакал, — молча показываю ему большой палец, разворачиваюсь и ухожу к себе. Ай да Шурик, ай да сукин сын! Интересно, презентация будет? Наверное, нет.

А новый день в лагере начинается: что-то гремит в столовой; напротив склада меня обгоняет троица бегуний, с которыми я здороваюсь; не заходя в спортзал, прохожу на спортплощадку, сажусь на лавочку и смотрю, как другие работают. Ну, не работают — бегают, но всё равно. Подходит невыспавшаяся Ульяна и пристраивается рядом. Ага, к моему тёплому боку.

— Доброе утро, засоня.

— Не дразнись. Ты почему вчера с танцев сбежал?

— А ты сама-то там была? Я вот им, — показываю на Сашу, — лекцию читал об устройстве мира. Естественно, не поверили, хотя сами же попросили. Хорошо хоть в дурку не отправили.

Ульяна кивает, а потом предлагает:

— А давай и мы пару кругов сделаем? А то я чувствую, как мхом зарастаю. Ты-то старенький уже, тебе можно, а мне всего четырнадцать, почти.

Девочки действительно бегут с видимым удовольствием, и это удовольствие вызывает зависть. Выползаем на дорожку, пропускаем Сашу, пропускаем Вику, пропускаем Катю и пристраиваемся в хвост колонны. Саша на ходу оглядывается на нас и приветливо улыбается. Ну, парой кругов мы не отделались, но всё заканчивается, и вот мы как бежали цепочкой, так и сворачиваем на пляж. Ульяна только забегает в спортзал за полотенцами.

Всё время наблюдаю за Сашей: или Лена ошиблась, или девочка действительно так хорошо маскируется, что ни одним глазом не заметно. Ну ладно, буду делать вид, что я ничего не знаю.

На линейке вожатая опять напоминает о завтрашнем походе, а я ищу глазами Шурика. Шурика нет, неужели сбежал в подземелье? А с походом я смирился, осталось только придумать, где, что и как.

Вопрос о Шурике всплывает на крыльце столовой, но, поскольку меня пока не трогают, я просачиваюсь мимо вожатой, иду к окну раздачи и сталкиваюсь там с бабой Глашей.

— Я понимаю, что вам некогда, Глафира Денисовна, но ответьте мне на один вопрос: что мне с вами делать? Я ведь прочёл все журналы из той папки, в том числе и за последние пять лет. Вы не ждали от меня такой прыти, а я прочёл.

Права Лена, чёрт побери, не могу я не послушать вторую сторону.

Баба Глаша ставит передо мной поднос с завтраком и говорит:

— Садитесь где-нибудь, я сейчас подойду.

А коли так, то приходится идти и искать место.

Столовая спроектирована с большим талантом. Кажется, пока стоишь в очереди, что мест за столами нет и не будет, но к тому времени, когда ты отходишь с подносом от раздачи, обязательно наличествуют два-три свободных столика, и это даже на обеде, не говоря о завтраке или ужине. Поэтому я занимаю ближайший ко входу на кухню свободный столик, половину кусочка масла намазываю на хлеб, половину отправляю в тарелку с геркулесовой кашей и жду бабу Глашу, лениво ковыряя ложкой в тарелке и отгоняя от свободного столика пионеров с подносами.

— Нет, Лена, у меня здесь разговор с бабой Глашей, как ты и предполагала.

Наконец со стаканом чая и коржиком появляется Глафира свет Денисовна, или, может, Глафира тьма Денисовна — кто её разберёт?

Баба Глаша молчит, размачивает коржик в чае и по чуть-чуть от него откусывает. Я тоже молчу, доедаю кашу и примеряюсь уже к своему коржику. Надо что-то сказать, но разговаривать мне с ней совершенно не хочется. Сейчас съем коржик и попрощаюсь. А баба Глаша наконец решается:

— Вот такие мы существа — люди. Всю свою историю мы ищем кого-то, кто посмотрит на нас со стороны: выдумываем богов, шлём сигналы инопланетянам, изобретаем искусственный разум, пытаемся расшифровать язык дельфинов и обучаем обезьян языку глухонемых, а когда осознаём, что у себя под боком сами создаём новую цивилизацию почти таких же, как мы, — пугаемся её и уничтожаем. А потом и вовсе делаем общение невозможным. А я остаюсь тут, расплачиваться за собственное малодушие. Прощайте, Семён, библиотеку и выключатель можете не возвращать — книги я знаю наизусть, а прибор я в руки больше не возьму.

Баба Глаша собирается встать, потом вспоминает что-то и снова поворачивается ко мне.

— И ещё, если вам будет легче, то лично мне вы… Не знаю, это смотря как считать — или отомстили, или помогли. Я ведь чертовски не хотела помирать и организм на замену для себя приготовила, но тянула, пока

— Я всё-таки загляну к вам ещё, Глафира Денисовна.

Глафира Денисовна вздыхает, поднимается, опираясь о стол, и, не отвечая, уходит на кухню, а я оглядываюсь назад и натыкаюсь на взгляд Саши.

Поднимаюсь и я, отношу грязную посуду на мойку, нахожу футболиста-Артёма, говорю ему, что сбор, как обычно, в половину одиннадцатого на поле, и выхожу из столовой. Дался им этот мой талант, и ведь одними и теми же словами, кстати, о нём — что девочка, что бабушка. Нету у меня никакого таланта, понятно? Опять вспоминаю первый лагерь: хоть кто-нибудь из тех пионеров изменился?

После завтрака иду к погорельцам — смотреть, как дела. А дела совсем даже неплохо: торцевая стена снаружи уже отмыта от сажи, осколки стекла убраны, закопчённые обои наполовину ободраны, новые уже готовятся к поклейке, а в ведре набухает клей. Вся бригада погорельцев обдирает последнее.

— Гриш, как самочувствие?

— Хорошо. Доктор сказала вечером ей показаться и завтра утром.

Интересно, если докторица сказала мне, что всё нормально, зачем ей Гришку смотреть вечером? И завтра утром? Надо будет спросить.

— Сами-то поклеите? — показываю на рулоны обоев.

— Нам Саша помочь обещала.

Ну да, с мелочью тут водимся только я да Сашка.

— Как поклеите — ищите Электроника и договаривайтесь, чтобы стекло вам порезал и вставил. Скажите, что после обеда я смогу ему помочь; на какое время договоритесь — мне сообщите, чтоб я подошёл. Работу сдавать будете или Ольге Дмитриевне, или Алисе.

Ну вот, этих проверил, теперь можно и на тренировку. По дороге перехватываю бегущего в библиотеку Сыроежкина.

— Нет, нету Шурика, до обеда не появится — придётся искать.

Тренировка сегодня не клеится, прямо с разминки не клеится. Все, начиная с меня, косятся на те места в строю, где обычно стоят зайцы и Гришка, и на ту скамейку, где часто сидит с книгой Вася.

Останавливаю процесс, собираю всех вокруг себя.

— И что делать предлагаете? Я же вижу, что вы заставляете себя. Можно потренироваться, без удовольствия, можно просто разойтись, но тогда это последняя тренировка будет, а можно…

Думаю. У мелких идей нет, мелкие моего решения ждут. Ненавижу, но придётся.

— …Ладно, слушайте сюда. Сейчас пять кругов по стадиону, а потом марш погорельцам помогать.

Такое решение мелкие одобряют, и орда отправляется крушить, ломать и курочить, а у меня появляется время, чтобы поискать Шурика. Вообще-то это Второго забота, поэтому, даже если найду, то, если Шурику ничего не угрожает, я просто тихо уйду, никого не беспокоя, и, во-вторых, наверное, Шурик просто в лес ушёл, чтобы со своим электронным детищем без помех пообщаться, поэтому особо углубляться не буду, а пробегу лес по внешнему периметру — от музыкального клуба до старого лагеря и берега.

Уже на подходе к старому лагерю вижу, что на крыльце кто-то сидит. Шурик. Сидит и курит. Интересно, сигареты хранятся там же, где бутылка водки, или где-то в другом месте? И нужны они для проверки герметичности воздуховодов, конечно же. Подхожу и сажусь рядом, Шурик молча бросает взгляд в мою сторону, но ничего не говорит, а только чуть пододвигается. Наконец сигарета заканчивается, и окурок улетает в кучу осыпавшейся штукатурки.

— Ищут меня?

— Пока ещё неактивно — ждут, что сам выйдешь. После обеда начнут меры принимать.

— Понятно.

— Если не хочешь, я никому не скажу, что тебя видел. Пусть тебя Второй сам ищет — это его головная боль, это его вожатая на поиски отрядит.

— Да я и не прячусь. Пошли?

— Пошли.

Мы идём по тропинке к «Совёнку», а перед калиткой сворачиваем вдоль забора к главным воротам. Я не спрашиваю о роботе, Шурик тоже помалкивает, и только перед воротами говорит мне в спину:

— Отпустил я её. Забрать с собой не могу, выключить и здесь в кружке запереть не смогу. А так — электричество в старый лагерь и в бомбоубежище подаётся, где ключи от клубов — она знает, сама себе регламент провести сумеет, всему, что знаю, я её научил. Не пропадёт.

— Познакомил бы ты меня с ней, что ли.

— Если она захочет.

— Само собой.

Расстаёмся у клубов, Шурик — к себе, я — к себе.

— Шурик, как её зовут-то?

— Яна.

Шурик краснеет, назвав имя. Не знаю, о чём он там думает, но пусть сам пасёт своих тараканов.

— Я правильно понял твою молчаливую просьбу — не болтать?

— Да, спасибо. Пока.

— Да пожалуйста. Пока.

IX. Территория

Обед. В этом лагере мне-разумному осталось три обеда, не считая сегодняшнего, но в столовой об этом не знают и поэтому кормят тем же, чем и всех остальных, да и пионеры без очереди не пропускают. Всё-таки очень занятный лагерь. Единственный лагерь из тех, в которых я был, где персонал стоит с пионерами в общей очереди. Подтверждая это, мне в затылок пристраивается вожатая.

— Семён, ты не видел Шурика?

А как догадалась, что видел? И вообще я тут при чём — Второй же есть? Что ж мне, до тепловой смерти Вселенной Шурика искать? Хотя это так, не вопль отчаяния — это я просто бурчу про себя.

— А как догадалась, что видел?

— Семён, я серьёзно.

— Так и я серьёзно, полчаса назад мы пересеклись у клубов. Я сюда, а он туда.

— Ох, ну хорошо, а где же он был? Ты не знаешь?

Помню я договорённость с Шуриком, помню.

— Да не получалось у него что-то, он пошёл проветриться, задумался на ходу и выпал из реальности — сама знаешь этого юного гения. Хорошо, далеко не ушёл, но всё равно — пока очнулся, пока сориентировался, пока назад вернулся.

А ещё у меня появилась мысль. Мысль про завтрашний поход, раз уж мне не отвертеться.

— Ольга, у меня есть идея.

От окошка раздачи мы уже отошли и сидим за одним столом, друг напротив друга.

— Так. Сразу говорю: ещё одно моё купание ты не переживёшь!

— Да я вообще-то о походе.

— Семён. Я уже заранее боюсь твоих фантазий… Заведёшь мне детей

— Ну, не в подземелье, но место поменять хочу. Да и тебе же понравилось купание, сознайся хоть себе.

А я что? Ну, во-первых, так оно веселее. А во-вторых, сейчас пришло в голову, что я могу сделать что-то такое, что пионеры запомнят, несмотря на перезагрузку перед очередным циклом. Пусть на уровне эмоций, ощущений и мышечной памяти, но запомнят. А есть ещё в-третьих и, наверное, в-четвёртых, но это личное. В общем, поступаю по отношению к Ольге некрасиво, примерно как поступил с Ульяной в прошлом цикле, когда мне понадобилось попасть вечером в библиотеку. Зная слабые места вожатой, вывожу её на эмоции и добиваюсь того, что включается Оля. Ненадолго. Только чтобы успеть подмигнуть мне, показать кулак и разрешающе кивнуть головой. Я добился своего, но мне жаль. Я жалею о двух вещах: вот об этом использованном мной приёме и о том, что Олю я больше не увижу — это как прощание с ней было.

Выхожу на крыльцо подождать Алису с Ульяной и хватаюсь за голову. Чёрт! Это же под сотню оболтусов нужно провести по лесу, чтоб не потерялись, разместить на берегу и проследить, чтоб не утонули, ночью следить, чтобы мальчики с девочками по кустам не уединялись, и ещё вопрос: единственная ли в лагере бутылка водки?.. Потому что сколько циклов живу и, кажется, наизусть всё выучил, а сигареты тут впервые увидел. Ох, доктор, дайте мне таблеточек — я бациллу ответственности подхватил.

Наконец выходят Рыжие.

— Нас ждёшь? Опять в авантюру втягиваешь?

— А почему сразу в авантюру?

— А потому что вы с вожатой так друг на друга сейчас орали, что ясно было: ты задумал что-то, а она сопротивляется.

— Алиса, а вы против? А то я вон Катьку с Викой привлеку. Сашку не привлеку, она слишком правильная, а Катьку с Викой ещё можно спасти.

— Я тебе привлеку! Колись давай!

— Ну, тогда идём ко мне.

В тренерской я достаю из шкафа свёрнутый в трубочку план лагеря и окрестностей — тот, с Периметром, отмеченным синим карандашом, который мы с Ульяной украли из административного корпуса. Это настоящий план — в масштабе, с координатной сеткой, с легендой, со всеми тропинками и лесными озёрами, не чета тому, что висит на информационном стенде. Знал бы я об этом плане циклов эдак пятьдесят-семьдесят назад…

— Ульяна, теперь-то видишь? — спрашиваю, а сам веду пальцем по синей линии.

— Вижу? Да! Теперь вижу!

Вот и ещё один способ отличать проснувшихся пионеров.

Сажусь на кровать, девкам киваю справа-слева от себя, разворачиваю план на коленях.

От «Совёнка» к старому лагерю идёт, в общем-то, широкая, хотя и сильно заросшая тропа. Но на поляне старого лагеря она не кончается, а, забирая к югу, выходит на берег реки почти у самого Периметра. Обвожу пальцем это место.

— Вот сюда мы и пойдём в поход. И мне нужна ваша помощь.

Я специально самоустраняюсь и смотрю, как они справляются. Программа стандартная, но не стандартное место: выйдем завтра после ужина, вечер просидим за разговорами у костра, встретим закат и часам к одиннадцати вернёмся в лагерь.

Амазонки водят пальцами по плану, прикидывают расстояние, время, сколько и чего нужно брать.

— Но придётся пасти, чтоб не потерялся никто по дороге, особенно мелкие. А пастухов — я, вожатая, вы, девочки, и Сашка, ну, футболистов ещё можно Серёге-зайцу поручить, — и всё. И командовать вам, а я так, на подхвате буду.

— Семён, скажи, ты всё-таки сбежать решил? Дела передаёшь? Ведь не просто так ты на нас сейчас всё сваливаешь.

— Не то чтобы сбежать. Подожди до костра, Уля, всё расскажу.

И опять две пары глаз, голубые и янтарные, смотрят внимательно. А мне пора идти уже к бабуле — мириться с ней.

— Ну, смотри. Будем ждать. Ладно, иди мирись со своей поварихой, на волейболе увидимся.

Вот действительно, как и говорила Ульяна, скорость распространения сплетен в лагере превосходит скорость света. Никому о содержании разговора с Глафирой Денисовной не говорил, но все уже знают: поссорились.

Иду в столовую медленно — идти мне в столовую тяжело. Потому что и день замечательный, хотя бы уже тем, что по подземельям лазить не надо, и других дел полно — тот же домик у пироманьяков проверить и с доктором потолковать, да и сходить проверить тропу до предполагаемого места костра не мешало бы. Но иду мириться. В общем-то, Лена вчера была права: всё уже давно быльём поросло, проблема потеряла свою актуальность и отставлена в сторону как несущественная, и можно просто махнуть рукой и оставить всё как есть. А то несерьёзно получается: утром ругался, а сейчас уже объявляю, что претензий, собственно, и нет никаких. Вот как так? Виновата бабуля, а стыдно мне. Госсподя, ну как же так? И как будто это я у неё прощения просить иду.

Дверь в каморку бабы Глаши чуть приоткрыта. Стучусь — и чуть не падаю с крыльца, сбитый с ног Сашкой. Ляксандра проносится мимо, но, отбежав на десяток метров, оглядывается — кого она там чуть не растоптала? Видит меня, быстро-быстро отворачивается и убегает окончательно. Мне не нравится, как она выглядит: как пыльным мешком ударенная, как человек, у которого только что отняли что-то самое дорогое, как… как… Что там говорят? «Человек, возьми всё, что пожелаешь, но заплати за это настоящую цену!» Не знаю, что там она пожелала, но настоящую цену сейчас, судя по её виду, Сашка явно заплатила. Пару секунд выбираю, но нет — баба Глаша подождёт, а Сашка мне сейчас дороже, — разворачиваюсь спиной к двери и бегу догонять Александру.

Всё тот же язык леса, тянущийся от забора между библиотекой и бадминтонной площадкой и упирающийся в столовую. Не очень большой, но если захотеть, спрятаться можно. Можно спрятаться так, что не найдут, но это удастся только двоим: рыжей с голубыми глазами либо зеленоглазой, у которой волосы с фиолетовым отливом, — и то я бы, пожалуй, взялся их поискать. А Саша, Саша — вот она, чуть отошла с тропинки, спряталась за сосну, чтоб её видно не было, и сидит, обняв колени, прислонившись спиной к той же сосне. Не плачет, нет — не тот характер, но сидит, уйдя куда-то далеко вглубь себя. Сейчас она кажется совсем маленькой. Маленькой, худенькой, почти прозрачной — земля сквозь неё просвечивает. А ведь земля и вправду просвечивает — это что, это дематериализация?

— Сашка, останься!

Я подбегаю, кладу свою руку на её левое плечо и слегка нажимаю. Плечо как поролоновое ощущается,

Саша, надеюсь, скажет, что с ней приключилось, или даст понять, что всё в порядке. Но вот бабуля, Глафира Денисовна эта, кажется, заслуживает отдельного решения, пока я ещё способен эти решения принимать. Не знаю, что она там Саше сказала, но оставлять у себя за спиной эту бабушку я не хочу. В общем, так: даю Сашке полчаса — нет, сорок пять минут, и если ничего не добьюсь, то пойду разбираться с поварихой. Выбираю место почище, отворачиваюсь, чтобы не смущать прямым взглядом ребёнка, откидываюсь на спину, закинув руки за голову, и смотрю сквозь кроны деревьев на облака. Высоко в небе ползут тюки с ватой, в памяти откуда-то всплывает слово «альтокумулюс». Перевожу взгляд ближе: поползень, оправдывая своё имя, ползает по стволу попеременно то вверх головой, то вниз. Взгляд ещё на один уровень ближе: гроздья калины, ещё зелёные. Ещё ближе: красно-чёрный жук-пожарник деловито лезет вверх по травинке по своим жучиным надобностям. Со спортплощадки слышны голоса и удары по мячу: кто-то из среднего отряда тоже балуется волейболом. Сейчас встану, ещё раз легонько пожму Саше плечо, скажу ей, что она не одна, и пойду воспитывать засекреченное мировое светило — возможно, даже ремнём. Видимо, вот так и подкрадывается маразм, ведь мировому светилу девяносто четыре года, хотя и выглядит лет на семьдесят максимум.

— Как же так? — прерывает молчанье Саша. — Ведь я же живая. Семён, скажи, я же живая? Я хожу, я дышу, я сплю, я мечтаю. Я думаю и чувствую, наконец. И вы все здесь со мной… Рядом со мной. Вот скажи, ты же пришёл сюда, ко мне, сейчас. Почему?

Я молчу, а Сашка требует:

— Отвечай!

— Я увидел, что тебе плохо. Была бы ты посторонней — наверное, деликатно прошёл бы мимо. Но ты близкий мне человек. Хотя прогнала бы сейчас — ушёл бы, может быть, а может, и нет: мне не всё равно, что с тобой происходит. Но ты же не прогнала — вот я и остался.

— Да, ты мой друг, я знаю. Хотя ты на меня и смотришь, как на ребёнка, а не как на девушку, хотя ты даже в Ульяне больше девушку видишь, а ведь она младше меня. Но ты мой друг и побежал за мной сюда, чтобы помочь. Значит, ты меня видишь, меня — живого человека. Не думай, мне ничего от тебя не надо, но то, что есть, я очень ценю. И вдруг он мне говорит, что я — автомат, который запрограммирован считать себя живым человеком, и занимаю чужую ячейку. И я ведь сначала подумала, что он — это ты.

Нет, в какой-то мере он — это действительно я, но мне остаётся только скрипнуть зубами — это существо уже добралось до моих друзей. Правда, есть и хорошая новость: бабуля частично реабилитирована.

— Саша, чьё мнение для тебя важно? Близких людей или злобного сумасшедшего, который к тому же нематериален?

— Ты его знаешь? Меня очень больно ранил этот твой нематериальный сумасшедший.

— Он не мой. Был бы мой — его бы здесь не было. Как он выглядел? Похож на меня, но лица не разглядеть?

— Ну да. И голос твой. Только сейчас понимаю, что у тебя интонации другие: ты с людьми часто как с маленькими детьми, которые потерялись, разговариваешь, даже с вожатой. Не кричишь никогда, даже когда что-то плохое — вон, как с пожаром этим. Ты же на Серёжу с Васей не кричал, а сочувствовал им, что ли. Что вот теперь им придётся домик ремонтировать, а могли бы в футбол играть. Вот и с остальными ты когда говоришь, у тебя какое-то сочувствие и желание помочь в голосе проскакивает. А этот… Мне после того разговора так плохо стало и всё безразлично как-то. Захотелось, чтобы меня просто не было. Нет, не хочу рассказывать, вдруг разревусь.

— А сейчас?

— Сейчас тоже плохо, но терпимо. Это пройдёт.

— Точно пройдёт? На будущее: и сама не заговаривай с ним, и ему не отвечай. Сделать он тебе ничего не сможет, кроме как словом, так что просто проходи мимо. И Мику передай, к ней он тоже может прийти.

Да, большинство наших встреч с Пионером так и происходили: многослойные фразы с ядом внутри с его стороны и игнор — с моей. Этот игнор — кажется, единственный способ взбесить Пионера по-настоящему.

Смотрю на Сашку: действительно, плохо ей, но всё-таки удивительно крепкая психика у девочки. Двадцать минут назад сидела и потерянно смотрела в одну точку, готовясь исчезнуть, а сейчас уже можно отпускать без опасений. Переживает ещё, но уже ясно, что справилась.

— …А почему ты говоришь, что он нематериальный? Как привидение, да? Как же он тогда дверь открыл?

— А вот так: внезапно появляется и исчезает, двери открывает, может сесть рядом на диван, и диван продавится — в его-то мире эти вещи тоже есть. Может что-то в руки взять и тебе передать, а попробуй его потрогать — только кожу покалывает, и рука внутрь него проваливается. Именно поэтому у него ещё все зубы целы. Я когда-то попробовал, а он только смеялся.

— Спасибо.

— За что?

— За то, что когда-то попробовал, за то, что одну меня сейчас не оставил, да много за что.

— Сашка, ты меня смущаешь. Пойдём уже, а? Хватит тут уединяться в кустах.

— Пойдём. Только… ты мне потом ещё расскажешь? Я, конечно, тебе и вчера не поверила, и сейчас не верю. Но интересно.

— Сказки, значит, любишь? Девочка Александра, семнадцати годиков. Расскажу.

Мы уже идём по тропинке, возвращаясь к столовой, а у самой границы леса Саша останавливает меня и стряхивает приставшую хвою и травинки с моей спины. На секунду её рука замирает, и отряхивание превращается в короткую ласку, а потом она хлопает меня между лопаток, совсем по-Алисиному.

— Всё, теперь иди к своей поварихе. Нет, постой — Катя с Викой на наш волейбол просятся. Можно им?

Пожимаю плечами и киваю: можно, наверное, — как остальные решат.

— Приводи, но это как остальные решат. Волейбол вечером — это же у нас так, приятное времяпрепровождение. Я там не начальник.

Баба Глаша у себя, сидит за столом, что-то записывает в своей тетради, смотрит на меня поверх очков, потом пододвигает ко мне чайничек с заваркой, пододвигает ко мне сахарницу. Пахнет, кстати, лекарствами. Корвалол?

— Пришёл-таки. Чашка в серванте,

— Баба Глаша, мне тоже приятно тебя видеть. Мой двойник тут появлялся, Сашку напугал, а я за тебя обеспокоился.

— Не беспокойся. Пока ты его сюда не впустил, он только пугать и может.

— Это я, а как же Второй? Это же его лагерь, он тоже может впустить.

— Каппа… Ну, вес личности, что ли, если упрощённо, у тебя выше, а появлялся ты тут одновременно с ним или даже раньше его. Твой Второй только потому тут держится, что вы с ним не пересекаетесь по функциям и ты его сюда принял.

Наливаю себе чай, сажусь напротив и потихоньку, мелкими глотками, отпиваю. Оглядываю комнату и замечаю бутылёк на подоконнике. Да, корвалол.

— Баба Глаша, ты как к собакам относишься? Ну или к кошкам, если они тебе ближе.

А вот вопрос про кошек бабулю заинтересовал. Кстати, домашних животных здесь нет: ни одного кота, ни одной собаки при столовой или при складе.

— Это ты к чему про кошек спросил? Видел, что ль?

— Ни одной. Я про тебя спросил, а не про кошек.

Представил себе картину: бабуля втайне от всех прикармливает на чердаке столовой кота. Нет, десятка три котов. Приносит к ним по вечерам кастрюлю с украденным у пионеров мясом… О нет, вспомнил свой сценарий ужастика из предыдущего цикла. Кастрюлю с мясом «активированного организма», а коты обступают её вокруг, орут и дрожат от возбуждения и предвкушения. И реклама: «Пионерискас. Кусочки активированного организма в желе! Только лучшее, только молодость для ваших питомцев!» Кстати, интересно, как живность в режиме жизни по циклам себя чувствует?

А баба Глаша, оказывается, отвечает на вопрос:

— Была у нас овчарка когда-то. Дик. Двенадцать лет прожил. Больше не стали заводить — очень тяжело, когда они уходят.

Замолчала и ждёт моей реплики, а я формулировку в голове потерял, пока фантазировал, а надо что-то сказать, ведь не для поддержки разговора я про кошек спросил. Ладно, попробую по новой, пусть и коряво.

— Вот есть люди, которые собак любят больше, чем людей. И я их понимаю. Животные — они честные, они любят тебя такого, какой ты есть, они не предают… Любой собаколюб продолжит. Ну, или кошколюб. Я к чему: перед животными — перед ними выбор никогда не стоит, любить или нет, предать или нет, быть или не быть. Животным проще, они не знают, что такое хорошо и что такое плохо — у них рефлексы. А людям — тем выбирать приходится между плохим и хорошим. Знать бы ещё, где плохо, а где хорошо. Что ни человек, то Гамлет. Ты вот тоже двадцать лет назад выбор делала. И до того делала, я уверен, и после. И цикл назад. И выбирать всю жизнь. Тем вы, люди… Нет, тем мы, люди, и ценны, потому что за неправильный выбор нас, как правило, не награждают, за правильный — не наказывают, но вот такой свободный выбор свободного человека — насколько же он дороже собачьего. Это я вчера начал понимать, когда Алиса в горящий домик вперёд всех прыгнула, а я её оттуда за юбку выдёргивал, а потом утром, когда Шурик… а, неважно. А сейчас окончательно понял, когда рядом с перепуганной и потерянной Сашкой в лесу сидел.

Бабуля вскидывается, но я успокаивающе машу ей рукой. Всё хорошо, мол. Сую нос в чашку и обнаруживаю, что чай закончился. Мне предлагают ещё чашку, но я отказываюсь.

— Я ухожу, баба Глаша. Последний цикл. Я просто не хочу, чтобы за моей спиной какая-то незакрытая дверь оставалась. Что вы, руководство Проекта, там решили относительно нас двадцать лет назад, то решили. Тоже выбор сделали. Плевать — может, оно и к лучшему; может, иначе здесь был бы не я, или я, но не такой. Но если что с Сашкой случится, я найду в себе силы проснуться — имей в виду. Кстати, остальных моих девок это тоже касается. Я не угрожаю — пойми меня. Мне просто придётся вмешаться.

— Не хорохорься, Семён. Ничего ты не сможешь в ближайшую сотню циклов. Но за твоей компанией я присмотрю. По крайней мере, от людей они не пострадают, пока я ещё здесь командую. От людей в широком смысле. И за блондинку эту не беспокойся: сознание надо переписывать, когда организм только-только сформировался и ещё ни разу свет не увидел. И то вероятность успеха — чуть больше половины. А как глаза открыл — всё, в лучшем случае два набора разных воспоминаний, вон, как у… неважно, у кого; или же, как вариант, классическое раздвоение личности.

— А про два набора чужих воспоминаний можно подробнее?

— А что подробнее? Примеров захотел — так на себя в зеркало посмотри. Откуда ты знаешь, что меня студенты бабой Глашей звали, хотя школу закончил, по твоим словам, когда переходной шлюз пять лет как закрыли, и я уже здесь, в эмиграции, эти пять лет жила? Причём твои-то дополнительные воспоминания — это просто перекрёстные помехи. Но вспомни свой шок при попадании в лагерь и знай, что это ещё цветочки.

Посидели с бабулей, ещё побеседовали, а на прощание она сказала:

— Не думай, что я хочу оправдаться, но поверь: двадцать лет назад были ещё причины вас за побочный эффект и неудачу эксперимента выдать.

А я только махнул рукой и пошёл смотреть, как там погорельцы справляются.

А справляются погорельцы хорошо: домик, можно сказать, готов к заселению, только стёкла остались. Вся мебель: кровати — две штуки, шкаф платяной — одна штука, тумбочки прикроватные — две штуки, стол — одна штука, стулья — две штуки, — стоит на лужайке перед входом. Заяц-Серёжа с Васькой оттирают копоть с наружной стены, Сыроежкин обещал после ужина стёкла вставить, внутри — обои поклеены и Оксана с Гришкой пол домывают.

— Алиса или вожатая видели?

— Алиса видела, сказала, чтоб позвали, когда всё сделаем.

— Ну, имейте в виду: Алиса злая на вас — юбку-то порвала.

— Нет, уже не злая, уже только делает вид.

Ещё лучше. Ещё одной заботой меньше.

— Так что вы тут сожгли, Вась, какой волшебный порошок?

— Мы селитру с сахаром сплавляли, на топливо ракетное.

— А рецепт откуда?

А рецепт оказался из библиотеки. Книжка там, оказывается, есть по ракетомоделизму, переводная польская.

— Вы, конечно, умные. Но хоть с теми же кибернетиками в следующий раз советуйтесь. И химичьте не в домике, а на воздухе.

Думаю, что бы ещё сказать, и вспоминаю фрёкен Бок:

— Боже, какая это мука — воспитывать!

Пироманьяки оценили,

По дороге на площади вижу Алису — злющую, с метлой в руках. В кои-то веки вспомнила про обязанности, или, что больше похоже на правду, ей напомнили.

— Привет, Рыжая, летать учишься?

Рыжая только грозит мне метлой и беззвучно шевелит губами.

— А я ведь помочь хотел. Подтолкнуть в небо, так сказать.

— Смейся-смейся. Смешно ему.

— Алис, я сейчас до кибернетиков дойду и вернусь помогать, не заканчивай без меня!

Это я ей уже на выходе с площади кричу, а Алиса только машет рукой. То ли «хорошо, я поняла», то ли «без тебя разберусь». На обратном пути гляну, что и как.

Кружок кибернетиков без робота выглядит несколько пустовато. Сыроежкин как раз режет стекло, напевая: «Полюби ты Женя, Электроника, пока его током не убило…» Все приборы со стола убраны: на пол, на верстак, на подоконники. На столе лист стекла, а вокруг ходит Сыроежкин с деревянной линейкой и алмазом, два стекла уже вырезано, осталось последнее. Шурик сидит тут же и безучастно взирает на компаньона.

— Привет, помощь нужна?

— Да тут помогать-то. А вставить твои помогут — пусть работают, поджигатели.

— Я им сказал, что, если в следующий раз чего строить надумают, пусть с вами советуются.

— Ну, пусть советуются, за совет денег не берём.

Пока так разговариваем, последнее стекло со щелчком отделяется от большого листа по линии реза. Сыроежкин, надев кожаные перчатки и широко раскинув руки, берёт остаток листа и просит:

— Семён, дверь в кладовку открой и там помоги мне со стеклом развернуться. А то одному тяжело.

Я срываюсь с места, открываю перед Электроником дверь в кладовку, пропускаю его вперёд, потом захожу сам. В кладовке мы вдвоём осторожно задвигаем стекло за шкаф.

— Слыхал, что Шурик с роботом учудил? — вполголоса спрашивает Электроник.

— А что учудил?

— Да сбежал от него робот. Вынес, говорит, на улицу, хотел ходовые испытания провести. Включил, а тот, может, сигнал какой по радио поймал — как вчесал на полной скорости, и ворота, как назло, приоткрыты были. Говорит, догнать пытался, потому сам и потерялся в лесу. Но робот сорок километров в час бегает — разве догонишь. Так что в поход пойдём — смотри, может, где в овраге или в кустах увидишь, так сразу дай нам знать. И не говори с Шуриком о роботе. Вообще никому не говори. Видишь, сидит потерянный, переживает.

Выходим из кладовки, я помогаю Электронику упаковать вырезанные стёкла в старое одеяло, он берёт с собой эти стёкла, инструмент и отправляется к погорельцам, а я иду на площадь спасать Алису. Или, может, учить летать на метле — этому, правда, она сама кого хочешь научит.

Как-то незаметно я стал относиться к этому лагерю как к своему, действительно, дому. Вот и сейчас поймал себя на мысли о том, что иду подметать площадь не только ради красивой девушки, не только ради хорошего человека, а ещё и чтоб в моём доме порядок был. Ну, при всей своей нелюбви к порядку, половину площади Алиса уже подмела — не как Славя, конечно, но видно, что площадь метёная.

— Пришёл всё-таки.

— Ну, поиздеваться над ближним — это святое. Давай метлу, и можешь начинать.

— Что начинать?

— Ну издеваться же.

— Да не хочу я над тобой издеваться, настроения нет.

Пока подметаем, я предупреждаю о визите Пионера и рассказываю о перепуганной Сашке. Потом разговор переходит на волейбол, на Катю с Викой, на футболистов-погорельцев.

— Электроник пошёл стёкла вставлять, так что после ужина можешь принимать работу. Хотя у тебя есть выбор.

— Это какой?

— Ну, я пойду до места завтрашнего костра пройдусь, тропу посмотрю. Хочу вас двоих пригласить за компанию. Как раз до темноты успеем туда-обратно.

— За компанию, говоришь. Всё такое вкусное, ты знаешь. Хочется и над погорельцами поглумиться, и с тобой погулять… А, пусть над ними Ольга глумится, я в неё верю!

— Очень хорошо, Алиса, что ты в меня веришь, но нельзя ли повежливее? Я же всё-таки вожатая, и не самая плохая. А то разбаловал вас Семён.

Бедная Алиса от неожиданности аж приседает. Да, умеет вожатая подкрадываться — одна из немногих неразгаданных мной её способностей. Вот же, минимум двадцать шагов асфальта до ближайших кустов, и Ольги только что не было, а вот она уже есть. К счастью, не так часто она этим своим навыком пользуется, а то каждой тени, каждого шороха бы пионеры шарахались. Я демонстративно смотрю на Ольгу, смотрю на асфальт у ней под ногами, смотрю на небо и бормочу под нос себе:

— С Генды, что ли, спрыгнула?

— Семён, ты мешаешь педагогическому процессу! — Алиса уже пришла в себя. — Слушаю вас, Ольга Дмитриевна.

А Дмитриевне сказать-то особо и нечего. Она обводит взглядом площадь, чуть кривится, видя кое-где полосы пыли на асфальте, но в конце концов отпускает Алису взмахом руки.

— Семён, я о походе завтрашнем хочу с тобой поговорить ещё раз. Ты уверен, что нужно туда пионеров вести? Может, на старое место?

— Ольга, вот после ужина мы с девочками сходим и посмотрим. Если хоть малейшее сомнение будет, пойдём на старое.

И вот мы втроём — Алиса, Ульяна и я — идём в сторону старого лагеря. У меня в руках топор; у Ульяны — мачете, ну, на самом деле здоровенный ножик с кухни; у Алисы — лопата: вдруг придётся спуск к воде подровнять, ступеньки там сделать. На лопате, кстати, Ольга настаивала, а я поддержал. Вид, конечно, потешный, Алиса стеснялась, поэтому по территории лагеря лопату пришлось нести мне.

Тропа до старого лагеря настолько утоптана, что просто не верится ни в призрак вожатой, ни в призраки пионеров. Кажется, что ежедневно по ней ходят пионеры живые: отрядами, звеньями и поодиночке. Видимо, в поисках этих самых призраков. Показываю на едва заметную боковую тропку к провалу.

— Помните?

— Конечно, Сёмка, сегодня же дата. Ровно цикл назад ты в бомбоубежище цинично надругался над невинными пионерками.

— Язва.

— Сам дурак. Но любим мы тебя не только за это.

Идём дальше — и вот перед нами поляна старого лагеря. Девчонки просятся заглянуть на чердак, ну и я с ними за компанию. Как ни странно, но матрас на месте, одеяло с подушкой тоже. Веночек на подоконнике высох, почернел и скукожился. Смотрю на него с грустной улыбкой и

— А вы знали, что Лена прячет Второго здесь недалеко, у озерка? Пятнадцать минут ходьбы днём.

— Скажем так, догадывались. И вот ради чего, спрашивается, вся эта война? Неплохой парень оказался. Смурной какой-то, но не вредный.

— Думается мне, не его вы караулили, а других. Только как в анекдоте всё получилось. Не в лотерею, а в карты, и не выиграл, а проиграл.

— Сём, ты опять нам эту стрелу поминаешь?

Ох, простите, девки, я не себя имел в виду.

— Простите, девочки, я не хотел вас обидеть, я не наше с вами знакомство имел в виду. Я о некоторых двойниках моих. Тех, что моих друзей обижают. Настолько, что Сашка едва не исчезла.

Спускаемся по рассыпающейся лесенке и опять выходим на поляну. Я оглядываюсь и наконец вижу на юго-юго-западном краю поляны характерный V-образный прогал.

— Пионерки, нам туда.

Отдаю Алисе топор, сам забираю у неё лопату, мы строимся клином и врубаемся в заросли травы, а кое-где и маленьких берёзок. Трава вымахала Ульянке минимум по грудь, а местами и выше, но всё равно через полчаса размахивания руками мы, потные, стоим у начала просеки, над нами вьётся туча насекомых, а позади нас до заброшенного корпуса тянется свежепроложенная тропа.

— Ну вот, завтра наше стадо пройдёт, и совсем хорошо будет.

Смешанный лес с этой стороны старого лагеря сменяется корабельными соснами; к реке ведёт уже не тропа, а настоящая дорожка, мощёная плитами, обсаженная барбарисом и шиповником. Почти прямая, только загибается так, что последний участок смотрит точно на юг. Конечно, за прошедшие годы почти всё благоустройство потерялось: трава проросла сквозь стыки плит и сквозь трещины в них, кусты никто не стрижёт и не пересаживает, поэтому разрослись они совершенно безобразно, но всё равно следы цивилизации ещё видны, даже несколько фонарных столбов уцелело. По плитам, даже заросшим, идти легко, и уже через десять минут дорожка заканчивается квадратной поляной, с трёх сторон ограниченной кустарником, тоже бывшим когда-то живой изгородью, а с четвёртой — речным обрывом.

Когда-то давно река спрямила своё русло, так что «Совёнок» построили на берегу протоки. Тёплой, неглубокой и неширокой протоки, ограниченной, как я всегда думал, от основного русла двумя островами. Когда-нибудь эта протока обмелеет, окончательно обособится от основного русла реки и превратится в озеро-старицу, озеро зарастёт камышом, а потом заилится и через стадию болота станет простой ложбиной, из которой между бывшими островами в реку будет стекать ручеёк. Так и будет — я ошибался только в одном. То, что я принимал за противоположный берег, оказалось ещё одним островом, из-за которого вырывается ещё один речной рукав, уж никак не меньше, чем тот, что отделён от «Совёнка» островами Ближним и Длинным. Впечатляет — не знаю, какая великая река послужила прообразом, но впечатляет. Противоположного берега — настоящего противоположного берега — почти не видно, настолько он далеко; остров — я сразу назвал его «остров Дальний» — весь зарос лесом, он имеет в длину несколько километров, слегка изогнут и обращён выпуклостью к лагерю. И все три потока воды сливаются прямо напротив нас и, объединившись, бьют в обрыв метрах в пятистах правее. Вид с обрыва просто фантастический: солнце светит откуда-то из-за спины и подсвечивает и оба маленьких острова, и макушку Генды, и два основных речных рукава, и такой далёкий противоположный берег, и не менее далёкий железнодорожный мост. На острове Дальнем что-то блестит — без бинокля не разглядеть, но, кажется, там, на острове, есть ещё одно маленькое озерцо. Коршун парит где-то внизу, метрах в трёх у нас под ногами, из норок в обрыве вылетают и возвращаются назад стрижи, издавая характерные визгливые звуки. Просто ради одной этой картины стоило сюда идти. Фотоаппарата нет — жаль.

— Мне хочется взлететь.

— Не тебе одному.

— И не вам двоим.

Оглядываю поляну. Да, вот вдоль обрыва несколько утонувших в траве парковых скамеек, вот упавшие качели, а вот столбики, отмечающие край обрыва. Осторожно подхожу к самому краю: остатки лестницы ссыпались вниз и лежат на замусоренном плавником пляже аккуратной кучкой.

— Какая же красота! Сём, мы же не будем так сразу возвращаться?

Мы-то не будем, но вот пионеров я сюда не поведу, хотя, если не спускаться к воде…

— Алис, сможешь завтра до обеда сюда прийти с парнями из среднего отряда, площадку подготовить? Нужно будет дров насобирать и напилить, костровище соорудить и по тем столбикам верёвки натянуть.

— Сделаем.

— Ну, тогда давайте присядем.

Мы разводим небольшой костерок и сидим, болтая ни о чём и сразу обо всём на свете, глядя, как темнеет небо и восходит луна.

— Семён, мы вниз не полезем? Искупаться.

— Алис, я днём-то побоюсь здесь без страховки спускаться, чтоб шею не сломать, а уж ночью…

Мы уходим налегке,

Мол, туда-обратно.

Возвращаемся не те,

Что ушли когда-то.

— Девочки, обещайте мне одну вещь. Что не уснёте вслед за мной. Мир даже в этом искалеченном варианте слишком хорош, чтобы от него отказываться.

Девочки понимают меня без пояснений — и Алиса, которая, в общем-то, в курсе, и Ульяна, которая теоретически ни о чём не знает.

— В субботу?

— Да, уеду с вами, а вернусь уже другим. Бабуля говорит, что циклов на сто минимум, а вам сроку — циклов сто пятьдесят примерно, так что вы имеете все шансы меня дождаться. А можете попробовать меня разбудить, только я не знаю, как.

— Сём, мы тебе говорили, что ты гад?

— Неоднократно.

— Лена знает?

— Что я гад? Подозревает. А то, что мне три дня осталось, — знает. Бабуля ещё знает, а остальные — те просто не поймут.

Девки подлазят и прижимаются ко мне с боков — прощаются. Мы ещё три дня вместе, но прощаемся сейчас. Сидим, уже молча, пока не темнеет окончательно и костёр не прогорает. Я откатываю лопатой головешки к обрыву и отправляю их вниз, потом забрасываю остатки костра землёй.

— Ну что, пошли?

Луна поднялась, и в фонаре нет необходимости. Десять минут до старого лагеря, пять минут по поляне и ещё двадцать минут от старого лагеря — и мы в «Совёнке». У домика амазонок прощаюсь с ними.

— Сёмка, с тебя прощальный банкет.

— Уля, я тебя обожаю.

Кажется, в тоску и безысходность я девок не вогнал. Значит, основная моя задача на ближайшие три дня — это закрепить. На том и расходимся.

На лавочке Лена. Не одна, поэтому не подхожу к ней, а только улыбаюсь

А завтра у нас по графику дневной заплыв за земляникой и вечерний поход. «Быть по сему, — думаю я. — И до свидания, среда».

X. Запрещённая зона

Просыпаюсь утром от того, что в тренерской кто-то есть. И, не открывая глаз, уже знаю, кто. По звукам дыхания, по запахам, по поскрипыванию стула.

— Привет, Рыжик.

— Доброе утро, Сёма.

Открываю один глаз и, вывернув шею, удостоверяюсь: действительно Ульяна. Сидит и читает одну из тех книжек, что я так и не вернул бабе Глаше. Чуть опустила книжку и точно так же одним глазом смотрит на меня.

— Если позволишь, я хочу встать и одеться.

— Ладно, уговорил.

Ульяна кладёт раскрытую книжку корешком вверх, встаёт и уже собирается выйти, когда я её останавливаю.

— Имей в виду, в этом лагере привилегия на мысленные пошлые шуточки только у меня.

— Ты… телепат?

— У тебя вздрогнули губы в удержанной улыбке, и ты очень хитро прищурилась, но промолчала. Всё, а теперь свободна.

Быстро натягиваю шорты, расправляю одеяло на кровати, беру умывальные причиндалы и, перед тем как выйти, гляжу одним глазом на книгу: мягкий переплёт из белого картона, бумага по качеству чуть лучше газетной, и называется фолиант сей «Горизонтальный транспорт в многомерной сети» за авторством неких Г. Д. Андрейко и М. Н. Колокольцева. На обложке штамп: «Для служебного пользования». Заинтересовавшись, открываю последнюю страницу книги, там, где печатают выходные данные, — так и есть: Глафира Денисовна Андрейко. Ну вот и познакомились. Смотрю на даты: сдано в набор и подписано в печать в 1985 году. Тираж 200 экземпляров. Аккуратно кладу книгу, где взял, и тут в дверь заглядывает Ульяна.

— Ну, ты уже встал?

— Ага, заходи, а я умываться.

Выхожу в спортзал и направляюсь в душевую.

— Не ходи, там девочки умываются, — Ульяна кричит мне вслед.

Действительно, дверь в душевую открывается, и оттуда выходят все трое. Я только ворчу:

— Между прочим, могли бы предупредить. Я бы на крыльце подождал.

— А что такого-то? Дверь же закрыта на шпингалет, да и Ульяна проследила, чтобы ты к нам не ломился, — на последней фразе Саша улыбается.

— Ты хочешь сказать, что я как дурак две недели топтался каждый раз на крыльце, а мог бы спокойно и со вкусом валяться на кровати, пока вы там плещетесь?

— А мы все эти две недели удивлялись, что ты там топчешься на крыльце, а не валяешься на кровати.

— Девки, когда-нибудь я вас отшлёпаю.

И улыбки до ушей у всех. Улыбки хорошие, но глаза Саши мне всё же не нравятся — похоже, плохо спала. Жаль, я не могу угадать её настроение, как с Ульяной, и разговор на языке мимики и жестов, как с Леной, у нас тоже не получается. На всякий случай пробую вопросительно поднять брови — нет, меня не поняли. Ладно, шутила действительно искренне, поэтому пусть живёт.

Проспал я сегодня приход Ульяны с Сашей, поэтому быстро-быстро умываюсь, запираем с Ульяной спортзал и идём на линейку.

А Ульяна в спортзале капитально обустроилась, пользуясь служебным положением. Я так и не понял, где, но где-то здесь у неё хранится комплект пионерской формы, в который она, пока я умывался, и переоделась; подозреваю, что и купальник где-то здесь же. Так пойдёт дальше — и из тренерской меня выживет. В домике Ольги живёт Второй, а я пойду в домик к Алисе. М-м-м, — вспоминаю эротический волейбол — заманчивый вариант, кстати…

— Ты чего улыбаешься?

— Да так, мысленной пошлой шутке, которую я никогда не озвучу.

— Чтобы не стала правдой? Я понимаю.

Хочу ещё спросить Ульяну про книгу, но уже некогда — уже подошла Ольга, и пионеры образовали привычное подобие строя. Опять я засыпаю под голос вожатой, опять, чтобы не заснуть и не свалиться ко всеобщему веселью, начинаю разглядывать пионеров, пока не натыкаюсь взглядом на Второго. Вот аккуратный парень — ни разу, в отличие от меня-пионера, линейку не пропустил, а ещё стоит в строю так, как будто это ему знакомо и привычно, снисходительно поглядывая на томящихся пионеров. Интересно, где он такому выучился? А сейчас ещё интереснее: Второй, оказывается, столь же чуть иронично и снисходительно поглядывает и на нас с Ольгой. Впрочем, не обидно поглядывает, а потом наши взгляды пересекаются, он понимает, что попался, и коротко улыбается извиняющейся улыбкой. Я даже подумал, что он тоже проснувшийся, как и я, но только умело это скрывает, как и я же, но нет — это я бы почувствовал. Очень интересный двойник. Наконец доходит очередь и до меня, быстро сообщаю о тренировке, о вечернем походе, о том, что мальчиков из среднего отряда ждёт костровая площадка. Всё, линейка закончена.

До завтрака есть немного времени, присаживаюсь на скамейку. Наблюдаю за Вторым, а Второй застыл посреди площади и ищет кого-то взглядом, наконец кивает и отправляется с площади в сторону главных ворот. Ищу глазами Лену — нет, Лена здесь, вон она, у памятника Генде, и тоже смотрит вслед Второму, потом оглядывается, почувствовав мой взгляд, улыбается, но тут же прячет улыбку и подходит.

— Привет.

И всё. Я уже начал забывать, как Лена может отстраняться от окружающих, так вот она мне сейчас это напомнила. Стоит и разглядывает пряжки на своих босоножках, а мне гадай, то ли это демарш Второго её сейчас расстроил, то ли это я где накосячил.

— Лен, садись, или на завтрак уже пойдём?

Лена просит меня прогуляться с ней до домика, а уже оттуда идти в столовую. Ну как просит — в своей обычной манере старой Лены скажет два слова, а мне догадывайся. Будет всю дорогу молчать, а потом у домика спросит, что я хочу ей сказать, раз напросился к ней в компанию. А я, в свою очередь, скажу ей, что это она меня сама в свою компанию пригласила, на эту мою реплику Лена обидится, виду не покажет, но ещё больше уйдёт в себя. Вот так незаметно отношения и портятся.

— Лена, только не заставляй меня догадываться, что случилось. Я человек нечуткий и в таких вещах плаваю. Попробуй вспомнить, как мы до сих пор общались.

— Хорошо, я попробую.

А я, оказывается, под подозрение попал после вчерашнего ЧП с Сашкой. Плакала Александра ночью, когда Лена в домик вернулась, за слезами было ничего не понять, Александра объяснять категорически отказывалась, только некоего Семёна упомянула, что он, Семён, знает. Поскольку Семёнов

— До вечера Саша держалась, значит, а ночью проняло. Лен, в общем-то, это прежде всего Сашкина тайна, ну, раз уж она ко мне тебя отправила…

Ну и посоветоваться мне с кем-то надо. Не с вожатой же.

— …Тебе никогда не хотелось встретиться с собой? То есть со своим двойником из другого лагеря?

— А при чём тут…? Ну ладно, я до сих пор не верю, что лагерей больше одного. То есть тебе я верю, и вас, Семёнов, я вижу, но в голове не укладывается. Наверное, хотелось бы.

— Вот. А я двух своих двойников лично знаю, но с одним, хоть и живём в одном лагере, никак поговорить не получается, а второму, как вижу, так хочется по лицу ударить, а после вчерашнего боюсь, что при встрече лицом не ограничится. Но вот беда: видеть его — каждый цикл вижу, а встретиться не могу.

Рассказываю Лене о встрече Саши с Пионером, о своей вчерашней встрече с Сашей, о том, как Саша плакала без слёз, о её шоке. Лена какое-то время обдумывает мои слова.

— Знаешь, Семён, наверное, это как заноза.

— В смысле?

— Ну вот ты предложил нам две недели назад оставить записку на банке с вареньем. И сказал, что это для тех, кого поселят после нас. А мы приехали, и я эту записку сама же и прочитала. — Лена молчит какое-то время, а потом добавляет: — И посадила занозу куда-то сюда.

И показывает на себя, неопределённо водя рукой где-то между галстуком и босоножками.

— …А потом эта заноза болела, болела, и вот закончилось тем, что я… В общем, закончилось со мной тем, что я изменилась и вот такая стала, как сейчас. И ты, наверное, тоже себе такую занозу когда-то посадил. Ну и ты был готов, и я, получается, была готова, и сил нам хватило, чтобы измениться. А Саша — ещё нет, потому она измениться пока не может, а от этого ей и больно так. И этот твой «двойник» — он ещё и нарочно хотел сделать Саше больнее. Может, он только того и хотел, чтоб ей больнее было. Или хотел, чтобы она исчезла, а ты помешал.

Лена, безусловно, или права, или близко к истине подобралась, но что нам теперь делать?

— Лен, и что нам теперь с Сашей делать?

— Не знаю, мы и так о ней заботимся, вот как сейчас.

— Ага, заботимся, прямо как папа с мамой.

На «папу с мамой» Лена улыбается.

— Скажешь тоже, папа с мамой. Я шестнадцатилетняя пионерка.

Пока так беседовали, естественно, опоздали в столовую. Ну что же, опоздавшему — кости. В данном случае костями считаются: каша гречневая без подливы, хлеб без масла и жидкая фракция от вчерашнего вечернего компота — последнее скорее плюс, не знаю, как для Лены, но для меня-то точно. Садимся за один столик, пока дежурные протирают остальные, и я спрашиваю Лену:

— Как там мой двойник? Книгу-то похвалил вчера?

— Нет, мы сидели и звёзды рассматривали.

Ну, тоже хорошее занятие.

— А сейчас он куда?

— Его вожатая в помощь Алисе отправила.

— Устанет, как будет сахар таскать?

— Какой ещё сахар?

Рассказываю про свои отношения с мешками с сахаром — Лена улыбается.

— Пиво, говоришь, в медпункте, в левом ящике стола? Надо Алисе сказать, а то вдруг пить захочет после костровой площадки.

Смотрю на время: через пятнадцать минут уже тренировка. Быстро доедаю, прощаюсь с Леной и прошу, чтобы она ко мне Сашу отправила. Переживания переживаниями, но завтра отчётная игра у моих мелких, вот и надо же кому-то грамоты надписать, ну а кому надписывать, кроме обладательницы лучшего почерка в лагере?

Выхожу из столовой и быстро-быстро на площадку. Так, вся команда уже здесь, стоят у крыльца, меня дожидаются. Время? Нет, ещё не опоздал, но всё же… неудобно.

— Простите ребятушки, задержался я.

Ребятушки аплодируют моему финишному рывку — лоботрясы, никакого почтения! Так и заявляю им об этом, а Серёга-заяц мне отвечает в том духе, что я сам их так воспитал. И, мол, умных — к умным, а меня — к тебе. Да, на секунду пробивает грусть: этих оболтусов мне тоже будет не хватать.

— Все помнят, что послезавтра отъезд?

Хор:

— Д-а-а-а-а!

— Все догадались, что завтра отчётная игра?

Ну, уже не хор, а так, отдельные голоса.

— Поэтому сегодня после разминки попробуем полчаса поиграть, а потом ошибки разберём. Разбивайтесь на команды, и, Гриш, ты как себя чувствуешь?

Гришка уже и забыл про медпункт, и это радует. Отправляю его провести разминку, а сам присаживаюсь на лавочку рядом с Васей — наконец-то я подгляжу, что он там читает. Вася при моём появлении переворачивает записями вниз какие-то листики, а журнал «Катера и яхты» не спрятать — поразительно знакомый журнал. Настолько знакомый, что знаю я его наизусть. «Катера и яхты», номер двадцать пять за семидесятый год. Статья «Вспомогательные паруса на моторной лодке».

Вот так, ещё кто-то встал на мою скользкую дорожку. Есть, правда, одна проблема: Васе не перетащить в одиночку лодку через заграждение — я вот большенький мальчик, и то чуть не умер прямо там, пока перетаскивал. А ещё я понимаю, что можно было и не убегать. Правда, я тогда много хороших людей не встретил бы, но и те, кого я оставил, — ничуть не хуже, я уверен. Но начни я сейчас об этом говорить, Вася всё равно меня не услышит. И единственное, что я говорю Васе по этому поводу…

— Вась, с инструментом работать умеешь?

— Немножко.

— Вась, я ничего этого не видел, пока ты сам не дозреешь, — киваю на листики. — Но сначала запишись в кружок к кибернетикам. Делают они всякую ерунду, но Электроник тебя научит работать «множко». И освой технику гребли.

А сам беру у Васи карандаш и на обратной стороне его записей схематически рисую мачту с рейковым парусом, потом, подумав, проставляю все размеры. Выражение ошалелых глаз Васьки бесценно! Но я к Васе не за этим, сейчас Сашка придёт — собственно, вон она уже идёт.

— …Сейчас Саша придёт, будет в тренерской грамоты для участников

Васька деликатно и молчаливо утекает в тренерскую, а я перехватываю заинтересованный взгляд зайца-Оксаны. Любофф? Ну, как минимум, обоюдный интерес, а то зачем Ваське сюда ходить каждое утро? Я, помнится, журналы в библиотеке читал.

Пока не закончилась разминка, быстро объясняю Саше её задачу, объясняю, где найти грамоты, и отправляю следом за Васькой.

— Найдёшь?

— Да, найду.

— Всё в порядке?

— Лена беспокоилась? Да, всё в порядке.

Ну, я, правда, по паузе улавливаю, что не совсем в порядке, но отпускаю Сашку работать, а сам переключаюсь на тренировку.

Мелкие делятся на команды, я наконец достаю из-под футболки свисток.

— Обратите внимание на исторический момент! Впервые за смену физрук взялся за свисток. Монетка есть у кого?

Монетка находится у Артёма — советский двугривенный. Она висела у Артёма под футболкой на шнурке, продетом в просверленное в монете отверстие. На несколько секунд замираю и пытаюсь вспомнить тогдашнюю неформальную детскую моду: нет, не помню я монет на шнурках — куртки от школьной формы с отпоротыми рукавами помню; октябрятские звёздочки, с которых сошлифован весь рельеф так, что остаётся белая гладкая звезда, помню; резистор в петлице помню, а монету на шее не помню — видимо, личная Артёмова заморочка. Двадцать копеек: буханка хлеба, два билета на детский сеанс в кино, обед в школьной столовой, стаканчик пломбира, молочный коктейль в буфете кинотеатра — и ещё сдача останется.

Хватит ностальгировать, снимаю монету со шнурка и спрашиваю Артёма:

— Орёл, решка?

— Орёл!

Боже, как давно я этого не делал! Кладу монету на сгиб указательного пальца и подбрасываю её щелчком ногтя. И… орёл.

— Угадал, выбирай ворота.

— Спасибо. И пусть монета у вас до завтра останется, завтра же всё равно ещё раз кидать.

— За что спасибо-то, чудак-человек?

Пока есть ещё чуть времени до свистка, цепляю монету обратно на шнурок и пытаюсь одеть её себе на шею — не лезет. Моя голова несколько больше, чем у десятилетнего Артёма, и в петлю шнурка не лезет никак — нос и уши мешают, тогда связываю шнурки монеты и свистка вместе.

— Все готовы?

Все готовы.

— Первый тайм!

Свисток, и нужно не путаться у октябрят под ногами. Два тайма по пятнадцать минут не получилось — получилось два по двадцать. Счёт — по нулям. И разбор полётов после игры — в итоге:

— Все всё поняли? Все свободны, кто хочет ещё поиграть — могут остаться. Завтра не осрамитесь.

Чёрт, с соседним лагерем бы сыграть, но как?

В тренерской сюрприз: Васька не подвёл — не подвёл, а просто уснул у меня на кровати. Саша сидит, подперев подбородок кулачком и этак по-матерински смотрит на Василия. Хорошо, что без шума зашёл.

— Всё сделала? — шепчу.

Александра кивает и показывает на стопку грамот. Я беру надписанные грамоты, читаю одну, улыбаюсь и киваю Сашке. Прячу грамоты в шкаф и показываю на чайник: «Ты как?» — кивает. Показываю на Васю — тоже кивает. Ставлю чайник на плитку, полчаса у нас есть, как закипит — мы услышим, показываю головой на спортзал, и выходим.

— Ф-фу. Теперь можно нормально разговаривать.

Садимся на ближайшую к тренерской скамью.

— Ты решила не выделять завтрашних победителей?

Текст на всех грамотах одинаковый: «Самой лучшей футбольной команде от пионеров „Совёнка“».

— Нет, конечно. Они с самого мокрого праздника и так делятся между собой на золотых и серебряных. Зачем их ещё искусственно делить?

Так и делятся вот, а я не замечал, но ладно.

— А русалки Саша и Мику тоже в этом разделении участвуют?

— А то! Мику, кстати, тебе благодарна. У неё теперь настоящий кружок, в котором целых два человека, кроме неё.

— И которые могут вытерпеть её болтовню.

— Смешно. Но зачем ты так — знаешь же, что чем человек ей ближе, тем она больше молчит.

Знаю, прости, Мику, я совсем не хочу тебя обидеть. Но всё равно первый момент общения с тобой нужно перетерпеть. Как и со мной, впрочем, и с другими, кроме, может быть, той же Александры.

— Знаю, и то, что она со мной перестала трещать как сорока, мне очень приятно.

Тут происходят два события: начинает петь чайник и выходит из тренерской заспанный Васька.

— Я заснул! — сообщает он, адресуясь в основном ко мне.

Угу, а то я не понял.

— Вась, я заметил. Чай будешь пить?

Вася почти соглашается, но в спортзал заглядывают зайцы, и Ваське становится не до нас.

— Прихожу, а он спит на твоей кровати, журналом прикрылся ещё. Ну я и не стала его будить. А то они вчера допоздна домик вылизывали.

— Я так и подумал, вся четвёрка сегодня сонная.

Чайник наконец перестаёт петь и начинает призывно бренчать крышкой.

— Пошли, нас зовут, — реагирует Саша.

Чай, варенье, последние сухари из бомбоубежища — так и не пополнил запас. Чай и варенье, кстати, тоже кончаются. Ну, вареньем меня, я надеюсь, обеспечат, а вот за чаем придётся в столовую самому идти. Смотрю на пачку: нет, до конца цикла даже на всю ораву хватит с запасом, а что будет потом — пусть система сама беспокоится.

Сашка уже хозяйничает: заварила чай, достала сахар, открыла банку с вареньем, распечатала упаковку с сухарями и сидит ждёт меня. Я разливаю заварку по кружкам, доливаю их кипятком.

— Тебе полную, Саша?

— Да, конечно.

Ну вот, сели, попиваем чаёк и молчим. Надо бы поговорить о важном, а я боюсь, и чёрт бы побрал эту репутацию психотерапевта. Физрук я, а в прошлой жизни — пионер, а до того — эникейщик, если верить памяти.

— Всё так плохо, Саш?

— Я, я не знаю, иногда нормально, а иногда пробирает — кажется, что вот-вот опять начну исчезать.

— То-то ты Лену вчера напугала, а она на меня чёрт-те что подумала. Но ты держишься?

— Держусь. И, пожалуйста, давай больше не будем об этом.

— Если обещаешь не исчезать, то не будем.

— Обещаю! Честное пионерское, я никуда не исчезну!

Допили чай, и я понимаю, что до вечера мне делать совершенно нечего. Сходить помочь Алисе? Но нет, ещё решит, что я ей не доверяю, и обидится.

— Саша, вы за ягодой не собираетесь?

Ну кто тянет меня за язык? Ягода, потом

— Всё ты знаешь! Лена тебя позвать просила, как освободишься.

— Ну, тогда на пристани встречаемся.

Кстати, почему меня? Почему не Второго? Он, правда, на другой работе занят, но можно же договориться.

В этом цикле я очень много гребу. Раз в пять больше, чем обычно, — надоело. Поэтому работаю вёслами, смотрю на Лену с Сашей, сидящих на корме, и мечтаю: а не посадить ли девочек на вёсла — сразу обеих, а не развалиться ли самому на кормовой банке? И представляю себе, как футболки обтягивают девочек при каждом гребке… Тьфу, срамота! Тем более они и не в футболках вовсе.

— Ты чему улыбаешься? — Лена выдёргивает меня из грёз.

— Честно? Приятной компании.

Лена без выражения смотрит на меня, опускает глаза себе на грудь, а потом опять поднимает взгляд, чуть приподняв левую бровь, но я успеваю заметить мелькнувшее на доли секунды лукавство в её глазах: «Ну да, ну да… А в каком смысле „приятной“?» Я и забыл, что мы можем читать друг друга. На секунду опускаю веки и потом улыбаюсь: «Именно в этом».

— Лена, Семён, прекратите загадочно перемигиваться!

— Саш, присоединяйся.

Но Саша только вздыхает.

— Вы знаете, я не верю вашим рассказам, что всё повторяется каждые две недели, — я же помню, как приехала и как в школе училась, но когда вы сговорились? Как Лена знала, что ты согласишься на остров поплыть? Откуда ты знал, что мы за ягодой собрались?

— А вот так: поперемигивались в столовой и договорились на языке мимики.

— Да врёте вы всё. Утром перед завтраком и договорились.

— Ну, считай так, если тебе так легче.

Остров Ближний и земляника. Есть вещи, которые не меняются.

— Лен, вы ведь вдвоём с ягодой справитесь? А я так, похожу.

Девочки разбегаются на разные концы острова, и я остаюсь условно один, правда, это «условно» мне не мешает. Хожу между берёзами, клюю землянику. Я почти не бывал на острове, гораздо меньше, чем в той же шахте, но вот под землю меня не тянет, а здесь, на Ближнем, — память, сволочь, что ж ты делаешь? Все события всех циклов всей моей здешней биографии: вот у этой берёзы Славя дарила мне платок, а здесь Лена спала у меня на плече, а вот там я ночью объяснялся с той же Леной, здесь мы высаживались на берег с Алисой. Выхожу на противоположную сторону острова: вот кривая берёза, на которой мы сидели с этой Леной две недели назад и где ещё не доверявшая мне Лена пыталась вызвать меня на откровенность, а вот тут мы купались с Мику. Стоп! Мы не купались с Мику — я уверен, но… Привет из заблокированной части памяти? Из предыдущих пробуждений? От кого-то из двойников? Я не знаю, но воспоминания — вот они, хорошие такие воспоминания, не мои, но всё равно теперь и мои. Иду на восточную оконечность острова, мимо Саши, к бетонному блоку. Саша работает с целеустремлённостью комбайна и не замечает меня вовсе, ну и я, не мешая ей, осторожно прохожу мимо. Вот он, бетонный блок, вот тут я перетаскивал лодки — один и со Славяной. Представляю, каково будет Васе повторять мой подвиг, но захочет — придумает что-нибудь. Сажусь на песок, вытянув ноги и прислонившись спиной к тёплому блоку. Вода блестит на солнце, и приходится щуриться, чтобы что-то рассмотреть. Остров Дальний: знал бы — обязательно сплавал бы туда в один из «пионерских» циклов, и вообще — за Дальний, на тот, материковый берег. Интересно, Периметр там продолжается или можно уйти пешком? И куда попадёшь в этом случае? В параллельный лагерь? Или будешь идти бесконечно?

— Прощаешься?

Лена тихо подошла ко мне и присела рядом, поставив корзинку между нами.

— Прощаюсь.

— Грустно?

— Грустно, что столько вещей, людей и событий прошло мимо меня. А уходить, оказывается, не грустно, я ведь надеюсь вернуться. Да кого я обманываю? Грустно, конечно. Лен, обещай, что не будете после ко мне относиться как к убогому.

— В этом-то можешь не сомневаться. Мы готовы, поплыли назад?

Да, амазонки предложили бы искупаться, а Лена с Сашей — те нет, они на это пойтить не могут. Дисциплина: самодисциплина у Саши и больше показная дисциплина — у Лены, но дисциплина. Размышляю о Саше, о том, что если бы не её доброта, получился бы страшный человек, и надо сделать всё, чтобы эту доброту сохранить, хотя бы в целях безопасности окружающих.

— Поплыли.

— Семён, я вот думаю. А вот то, что мы сейчас с тобой на острове… И две недели назад были на острове… Значит, циклы нами всё равно управляют?

— Лена, не парься, главное — что ты осознаёшь всё происходящее. А если для нас удобно пользоваться циклами, то почему нет? Относись к этому как к временам года, просто год получается коротенький.

Причаливаем, привязываю лодку, отношу вёсла в сарай, отношу корзинки девочкам в домик, и идём на обед все втроём.

Обеденное меню — стандартное для этого дня цикла: суп гороховый, картофельное пюре с зелёным горошком и минтай жареный, какао. Даже баба Глаша не парится по поводу повторяемости циклов, о чём и говорю Лене в продолжение нашего разговора.

Вот не пойму я здешних поваров во главе с бабулей. Одни и те же люди из одних и тех же продуктов в одних и тех же котлах иногда готовят едва съедобную бурду, иногда — кулинарные шедевры, такие, что хочется проглотить их вместе с тарелкой, а иногда — стандартные блюда казённого общепита, которые съедаешь без удовольствия, хотя и без отвращения, а исключительно с целью насытить организм. Или это гребля мой аппетит так подстегнула, или сегодняшний обед находится где-то между второй и третьей категориями, но я даже половину минтаины съел. Обедаю с Ульяной, Алиса с помощниками ещё не пришли с поляны, и надо бы предупредить кухню, чтоб обед на шестерых оставили. Гляжу в окно раздачи, встречаюсь взглядом с бабой Глашей, киваю ей — и тут вспоминаю про утреннее чтение Ульянки.

— Уля, ты утром у меня книжку читала — это от скуки или понравилось?

— Объяснил бы мне кто, что там написано. А то интересно: про путешествия между лагерями, как перемещаться между ними и не потеряться в циклах, а столько формул, что я понять не могу. Хочется разобраться, но мне же только четырнадцать лет, я и знаков-то таких не видела никогда.

Ульяна

— Хочешь, с автором познакомлю? Она, конечно, бабушка сложная, но если общий язык найдёте, то всему научит. Только если согласишься, то не прогуливай, иначе обидится, и вся наука закончится.

— Ы?

Рыжик мотает головой в сторону кухни.

— Она самая. Думай до послезавтра.

Потому что потом я помочь уже не смогу, и придётся тебе самой договариваться.

— А что думать? Веди, я научиться хочу, а то я… я… — в общем, сейчас я понимаю, почему ты убежать хотел. Вот только… Всё равно веди.

— Что только?

— Это тебе рано знать, ты ещё маленький!

Как скажешь. Рано — значит, рано.

— Тогда через полчаса у заднего входа в столовую.

Встаём, чтобы разбежаться, я направляюсь на кухню — предупредить об опозданцах, и тут как раз и заходят все шестеро: потные, грязные, съеденные слепнями и уставшие. Судя по гордому и довольному виду Алисы, всё хорошо и даже более чем.

— Всё сделали?

— В лучшем виде! Вечером посмотришь.

Но взгляд с хитринкой — значит, есть ещё какая-то опция сверх программы. С обрыва, поди, спускались.

— Ох, Алиска, надеюсь, что в лучшем.

Всё, теперь добежать до тренерской, поправить постель — а то как Васька на одеяле заснул, так и не расправил за собой, — взять книжку «Горизонтальный транспорт…» и к автору в гости.

Ульяна уже там. Топчется у входа, зайти не решается, увидела меня — обрадовалась. А ведь следующее твоё решение, Рыжик, определит твою судьбу.

— Ну что, готова? Пошли?

— Ох… Пошли.

И вцепляется в меня обеими руками.

Глафира Денисовна удивления не высказывает, только нацепляет маску препода. Ну и я ей чуть подыгрываю.

— Здравствуйте, Глафира Денисовна, а я вам Ульяну привёл.

— Вместо себя, что ли, Семён? Это называется «заместительная жертва». Но я не ем маленьких девочек — Виола запретила.

И, уже обращаясь к Ульяне:

— Ульяна, зачем пожаловала? За конфетами вход с другой стороны, а с этого входа тебя ждут одни неприятности.

Ульяна наконец справляется с собой, отпускает мою руку, вытаскивает из другой моей руки книгу, кладёт её на стол и пищит:

— Вот! Там написано, что за два-три дня можно дойти пешком до любого лагеря! Я хочу знать, как это делать!

Баба Глаша разглядывает Ульяну и бормочет про себя:

— Математика, физика, спецкурс, оборудование, организм крепкий…

При слове «организм» я демонстративно рычу и скалю зубы, баба Глаша это видит, но не обращает на меня внимания и продолжает:

— …Второй цикл — времени полно, ну, этим Сеть не разрушить.

Наконец вердикт вынесен.

— Со следующего цикла приходи заниматься, каждый день в это же время. Хоть одно опоздание — и мы расстаёмся. А сейчас забирай эту писанину и выметайся.

Ульянка что-то опять пищит, хватает книжку и исчезает.

— Баба Глаша, ну тебе же удовольствие доставляет учить тому, что знаешь, — я же вижу.

— Много ты видишь. У меня вообще к тебе разговор. Хочешь выбраться отсюда?

— Отсюда — это куда? В другой лагерь? Так я там уже был, и, тем более, в моих обстоятельствах смысла не вижу.

— Отсюда — это отсюда, это наружу.

Оказывается, все эти годы контакт с внешним миром поддерживался. Оказывается, эта река, на которой стоит «Совёнок», — это не просто река. Оказывается, это теплообменник, через который во внешний мир сбрасывается избыточное тепло. Пять больших рек СССР: Днепр, Дон, Волга, Нева и Обь; остальные реки слишком холодные, и появление там больших масс относительно тёплой воды может быть замечено со спутников. На несколько секунд открываются шлюзы, и происходит замещение части нашей нагревшейся воды водой одной из этих рек. Снаружи никакого оборудования нет, всё стоит здесь, река выбирается случайно, место открытия шлюзов тоже не имеет жёсткой привязки — плюс-минус два километра от базовой точки. Всё, что мне нужно, — это сесть в лодку, уйти в протоку за остров Дальний и плыть по течению (кстати, остров так и называется — Дальний), а перед этим принять снотворное с таким расчётом, чтобы перед выходом из этой протоки я спал. Риски есть: я могу на выходе попасть под пароход; я могу перевернуться и утонуть; у меня не будет никаких документов; я могу просто потерять память или впасть в кому — или сразу, или в процессе акклиматизации, но в последнее баба Глаша не верит — уж слишком я независимо себя веду. Причём уходить нужно завтра или послезавтра, именно в последние два дня моей активной фазы; почему так — вопрос к Виоле.

— Получается, и к нам сюда можно так же проникнуть?

— Если угадаешь время и место открытия шлюзов, если не боишься как минимум частичной потери памяти. Не боишься наплодить здесь своих двойников, которые как минимум не слабее тебя, со своей, а частично с твоей памятью и сознанием, и неизвестно, кто окажется доминантным — кто-то из них или ты. Так что только случайно, с вероятностью… Ну, метеориты, случается, тоже людей убивают. Хотя именно ты с твоими двойниками у меня под подозрением. Потому и предлагаю вернуться обратно, потому и надеюсь, что с тобой там всё будет хорошо.

— А ты почему здесь тогда, баба Глаша?

— А я здесь в эмиграции, как и Виола, кстати. А остальные о теплообменниках не знают — здешние энергетики эвакуировались одними из первых, а больше никому по должности знать было не положено. А от таких любопытных, как ты, я, пока моложе была, всю литературу собрала и уничтожила.

— А я ведь находил себя в журналах, да и сны бывают.

— Вот потому ты только под подозрением, Семён. Потому и уверенности нет. Ну, что ты решил? Хотя неважно. Всё, что тебе нужно, я рассказала, а дальше сам. Снотворное возьмёшь в медпункте. Да, когда пойдёшь, скажи мне — я письмо напишу и несколько адресов дам. Письмо личное, а адреса для тебя — может быть, те люди и помогут, если живы ещё.

XI. Моё поколение

Пятница, где-то через час обед, а я прислушиваюсь к своему настроению и оглядываюсь вокруг: и то, и то соответствуют друг другу — мерзость. Насколько хороши были вчерашний вечер и сегодняшнее утро, настолько же сейчас — мерзость. А вся причина в том, что передо мной сидит Пионер и что-то мне говорит и говорит. А я даже коснуться его не могу, не то что избить за Сашку, остаётся только игнорировать — это его бесит. Если просто встану и уйду, это будет слишком демонстративно, это будет как знак внимания. Поэтому я сижу за своим

* * *

Футбол. Октябрята мои играли прекрасно, захватило даже меня; да что там меня — даже доктор пришла поболеть. Я бы тоже посидел на трибуне, но приходилось бегать по полю со свистком в зубах, поэтому половины впечатлений я лишился. И всё-таки совершенно другое отношение к игре, когда лично знаешь каждого, отлично знаешь, на что этот «каждый» способен, и как удивляешься, когда этот «каждый» прилично так перепрыгивает свой потолок. «Золотые» во главе с Серёгой проиграли, но я болел не за команды, я тайно болел за двоих: за Гришку, который, кажется, присутствовал во всех местах поля одновременно, как клещ вцепившись в мяч, даром что самый маленький, и за Артёма, ворота которого никто так ни разу и не смог пробить.

На трибунах было отдельное представление: Ульянка, комментирующая матч, пару раз даже на поле выскакивающая с радиомикрофоном; эмоции обеих русалок, болеющих каждая за своих; доктор, персонально болеющая за Гришку; и Алиса — за Гришку же и обоих зайцев. Я же говорю — жаль, что мне было не до того, всё моё внимание было на поле, и если уж мелкие выкладывались по полной, то и мне пришлось так же.

Артём вот ещё меня тронул после матча. Когда я возвращал ему монетку — ту, на шнурке, — он сказал:

— Возьми себе, пожалуйста. На память.

А ведь это явно единственная по-настоящему личная вещь у парня. Не одежда, в которой он приезжает сюда, не пионерская форма, а вот эта двадцатикопеечная монета, которую он таскает на шее на чёрном капроновом шнурке. Что-то с ней связано у Артёма, пусть даже здешний Артём и не помнит ничего. У Алисы — тетрадь с её песнями, из которых она так и не показала мне ни одной, у Ульяны — медведь, у Лены… А мне и подарить в ответ Артёму нечего: телефон давно сгинул; будильник, украденный у вожатой, — это не то, всё не то. «А как вообще вещи становятся личными? Связанными с чем-то или с кем-то?» — подумал я. Подумал и сам себе ответил: «Наверное, так и становятся», — и потащил с шеи свисток. Всё, теперь и свисток перешёл в категорию личных вещей, пусть теперь система ему замену ищет.

— Держи! А это тебе.

* * *

— …Свойственно болеть, стареть и умирать, в том числе и очень… уважаемым, что ли. Что делать, человеческое тело несовершенно, — это Пионер вклинился в мои вспоминашки.

Он ещё здесь — хорошо, то есть, конечно, плохо. Ну так я пока повспоминаю дальше.

* * *

Утро. Утром меня опять разбудила привычная пикировка Сашки и Ульяны. Судя по напору, Сашка явно оправилась от стресса, чем меня очень порадовала.

— Девочки, я вам бесконечно благодарен хотя бы за то, что вы не опускаетесь до уровня трамвайного хамства, — пристыдил.

Пристыдил — замолчали. А потом обе на меня накинулись и чуть не съели. И что никто никому не хамил, и что незачем лезть в чужие дела, и что вообще они вроде как подруги, поэтому и могут себе позволить друг другу сказать резкое слово. Ну да, ну да. Я мудрый, как удав, я не отвечал. А потом девушки обнаружили, что в унисон выступают, и замолчали, чтобы через полминуты рассмеяться тоже вдвоём. А потом я подумал, что неизвестно, удастся ли мне завтра искупаться, и, сделав пару кругов по стадиону, чуть повисел на перекладине и убёг на пляж. И сам убёг, и девиц увёл, благо девушки уже знают, чем всё обычно заканчивается, и купальники надели заранее. Перед душевой вспомнили вчерашний конфуз и засмеялись уже все впятером, а я погрозил пальцем и привычно остался стоять на крыльце.

Линейка. Внешне ничего особенного, правда, в кои-то веки вожатая говорила на линейке коротко и по делу. Или устала за смену? Про меня только и сказала, что в половину одиннадцатого — отчётная игра футбольной секции, и приглашаются болельщики. А ещё это последняя линейка за смену, и завтра отъезд — ну, это все и так знали. Казалось бы, всё, но я, вдруг осознав, что сегодня действительно последняя линейка, почувствовал лагерь — весь, как единое существо. Всех и всё: от Гришки и до Глафиры Денисовны, от малышового отряда и до персонала, от Генды и до лодочной пристани. И у этого существа были кости, были различные органы, были отдельные клетки, и каждая клетка при этом оставалась, несмотря на всю свою искалеченную душу, самостоятельной единицей. Как там Сашка воскликнула: «Я хожу, я дышу, я сплю, я мечтаю. Я думаю и чувствую, наконец!» А где-то за горизонтом имелись и другие такие же существа, и все они были частью здешнего, всё-таки бесконечного мира. Вожатая заканчивала линейку, а я стоял и уже не подглядывал за отдельными томящимися пионерами, как раньше, а видел весь лагерь целиком: я знал, что надо бы подкрасить хозяйственные ворота, знал, что завтрак будет готов через семнадцать минут, знал, что Васька прогулялся молотком себе по пальцу и к вечеру у него начнёт чернеть ноготь, что у Второго против Леночки таки никаких шансов, но уже не в этом цикле. И занозы, как их назвала Лена: у некоторых уже воспалились, у некоторых вот-вот нарыв лопнет, а у большинства сидит маленькая и жить пока не мешает. И что-то ещё, и многое, что сейчас ушло из доступной мне части памяти. И стали вдруг понятны и мои приступы интуиции, и сновидения, и общая память с двойниками: Система приглашает, она готова принять меня в себя и, кстати, отпустить по первому моему желанию; вот только я, наверное, не готов стать частью Системы. Этот приступ всеведения продолжался до конца линейки и закончился с командой вожатой: «Разойтись!» Клетки организма под названием «пионерский лагерь Совёнок», или, иначе, «Узел № 1», побежали в столовую, а я остался стоять, пытаясь если не сохранить в себе, то хотя бы запомнить эти ощущения и полученную информацию, но всё расплывалось и забывалось, как последний просмотренный сон. И прощальным подарком пришло знание, что «Икарус» завтра опоздает на час, а маршрутного ЛиАЗа вообще не будет. Поняла меня, как ни странно, Ольга — или не Ольга? Я совсем запутался: я знаю Ольгу, я знаю Олю — две ипостаси одного и того же всё-таки человека, что бы она о себе ни думала, а тут на меня глазами вожатой смотрел кто-то третий, смотрел сочувственно и

— Ну что, получил свою порцию откровения?

— Ольга, что это было?

— Я говорю, к игре у тебя всё готово?

Вот теперь передо мной точно была Ольга.

Завтрак…

* * *

— …Здесь их колоссальный резерв, причём самовозобновляющийся, плюс отсутствие моральных и правовых проблем, плюс есть технология перезаписи — сырая технология, конечно, но это же вопрос времени — её довести.

Опять Пионер пробился. Перелистываю страницу в инструкции, прокручиваю ленту памяти ещё чуть назад.

* * *

Костёр. Ну, костёр можно считать моей неудачей, так не всё же мне всех удивлять. Большинство красоты места просто не заметило, большинство подходило к обрыву просто чтобы плюнуть, а не будь здесь администрации, то и не только плюнуть — я мальчиков имею в виду, если что. Хотя… Пока не село солнце и было достаточно светло, кое-кто из тех, на кого я рассчитывал, плюс Ольга с докторицей — её, кстати, тоже Виола зовут — отметились на краю обрыва: подойдут посмотреть и зависают на несколько минут. Да, пейзаж действительно того стоит. А так — есть площадка для костра, и даже удобная, есть скамейки, чтоб на земле не сидеть, ветерок с реки гнус отгоняет — спасибо администрации лагеря за это. Попекли картошку, попили чай из котла, поиграли в города (Ольга! Чтоб её!), традиционных бардовских песен попели и расползлись на узкие компании — всё как всегда. Ну и мы расползлись: втроём с Алисой и примкнувшей к нам Ульяной отошли подальше и попели. Только интересно, кто и когда принёс в этот практически мир Полудня «Всё идёт по плану»? «Свободу» Алиса, оказывается, не знала — я горжусь, этот мир узнал благодаря мне ещё одну песню; дальше был Цой, ещё кто-то. Но афганские песни откуда здесь? «…В горы лезут ЗИЛы, надрывая кардан»? Кто-то из охраны притащил? Ну а закончили всё мы опять дуэтом с Алисой про долгую счастливую жизнь. И пока мы так сидели втроём и драли глотки, я ещё раз подумал, что как бы я ни старался ровно относиться к девочкам, эти две мои амазонки — самые близкие мне люди. Так что, несмотря на неудачу с лагерным костром, вечер лично для меня прошёл замечательно.

* * *

И тут замечаю, как изменилась речь Пионера. Вместо яда, вместо презрения к окружающим, вместо заговорщицких интонаций, причём всё это приправленное безразличием, там появилось что-то ещё: для начала — какая-то страсть. Это настолько удивляет, что я начинаю вслушиваться в слова.

— Юбилей, … твою мать! Год послезавтра по нормальному счёту исполняется! А по-вашему — пятнадцать лет. Если бы я убил кого, то меня послезавтра выпустили бы уже. А я год хожу к девяти на службу, там меня колют наркотой, и я просыпаюсь в Имитаторе в теле этого чмыря, чтобы прожить за него неделю, сесть в автобус и проснуться уже здесь семнадцатилетним молокососом. Я за день старею на две недели — ты понимаешь это? Потом пишу очередной рапорт, начальство меня имеет очередной раз, и всегда без вазелина, — и домой до завтра. Ладно бы был я профессионалом — те люди привычные, а я, придурок, год назад согласился — романтики захотел. Лучше бы отсидел свой год. А завтра — такой же день, и всё без выходных и отпусков: «Зачем тебе выходные, всё равно на службе спишь». А я ночью уснуть не могу, потому что днём выспался, а без сна не отдыхается. Я из-за вас всех в таком же цикле, как и все вы. А каждый переход я боюсь — вдруг сам себя потеряю!

Пионер перегибается через стол и нависает надо мной. Кажется, если бы мог, схватил бы меня за грудки и начал трясти.

— Да я иногда не помню своего настоящего имени! «Семён»! Как мне это погоняло надоело! К чёрту этих психологов: «Разговаривайте отстранённо, давая понять, что только вы с объектом принадлежите к касте избранных». Не работает! Вернее, работает только вот с такими…

На мгновение мне кажется, что за спиной Пионера возникает ряд полупрозрачных двойников. Возникает и исчезает.

— …Два года перед эвакуацией выжигали у этого придурка Персунова мозги, каждый цикл. Довели до состояния овоща. Специально, чтобы подсадить сотрудника, чтобы мы знали, что тут происходит, могли им управлять и могли открыть дверь отсюда, когда нужно. И вот я попадаю сюда, но вместо нужного узла — куда-то в середину Сети, а всё потому, что повариха с медсестрой заняли ближайшие к Шлюзу узлы и запустили систему защиты. И я ничего не могу сделать, а те, кого мне присылают на помощь, либо теряют личность, как вот эти, — и опять мелькает полупрозрачный ряд двойников, — либо не могут вернуться между циклами назад в настоящий мир и без контакта с ним сходят с ума буйно и начинают всё крушить, либо сходят с ума по-тихому — влюбляются в здешних обитателей или, как ты, начинают думать не по теме; и в итоге все оказываются в Имитаторе, который внешним миром и считают. А там, снаружи, за готовые к подсадке личности тушки весь мир на коленях собирается ползать и кошельки протягивать! От дряхлости ни один сильный мира сего не застрахован! А тут — пожалуйста, второй шанс. И что? Повариха меня просто послала — сказала, что норму гадостей в своей жизни она выполнила, а все, кто ей дорог, или умерли, или здесь; а медсестра заявила, что не уверена, что миллиардер или генеральный секретарь стоят дороже пионера. Специально выращенного для этой цели пионера!.. И ведь не достать мне их из моего узла никак.

Я на секунду опять отключаюсь и вспоминаю окончание своей вчерашней беседы с Глафирой Денисовной.

* * *

— Баба Глаша, а ты ведь мудрая женщина, ты же знала мой ответ.

— Семён, мудрость — это интеллект, отравленный совестью, это не ко мне, но предложить тебе выбор я посчитала себя обязанной.

Бабуля грустно вздохнула и продолжила разговор.

— Но я ещё спрошу, если ты не против. Ты сказал, что остаёшься. Можно узнать, почему?

— Вот знал бы я, когда убегал в первый раз на своей лодке, — сразу бы в этот твой шлюз занырнул и не задумывался бы ни разу. А сейчас вдруг оказалось, что я тут дома; ты тут в эмиграции, а я — дома, прости за грубость, не хочу тебя обижать. Потому что всё моё здесь: всё, что мне дорого, и все, кто мне дорог, и кому я дорог, я надеюсь, тоже здесь. И если

* * *

Однако слушаю Пионера дальше.

— …Почти добрался до этого гения, создавшего Имитатор, но он старательно каждый первый день цикла сбрасывает сам себя на нуль и две недели потом, пуская слюни, мастерит роботов, четырёхглазка херов, а я не могу этому помешать — я появляюсь на неделю позже.

Пионер делает паузу, чтобы передохнуть, а я беру из ящика стола шарик для пинг-понга и начинаю вертеть его в руках.

— Если ты думаешь, что я пришёл сюда, чтобы опять уговаривать тебя или просто поорать, то ты ошибаешься, — Пионер успокоился и продолжает уже обычным ровным тоном. — Можешь считать это ультиматумом — пусть я заработаю ещё одно взыскание, но мне плевать. Я уже вижу, что всё у меня получится — с физруком повариха навредила сама себе. В общем, так: или ты помогаешь мне напрямую — тогда мы с тобой завтра сделаем всё, что нужно; или ты помогаешь мне руками этого гения — тогда ты в ночь с субботы на воскресенье пойдёшь к нему в кружок и кое-что сделаешь по моему списку, и можешь с началом следующего цикла уходить в пассивное состояние — с очкариком я справлюсь сам, а тебя смогу реактивировать и вернуть наружу; что ты выберешь — мне всё равно. И поверь, Родина умеет быть благодарной, и ей наплевать, патриот ты, романтик, прагматик или хочешь славы — всё у тебя будет и ещё чуть-чуть сверху. А хочешь покоя — сможешь остаться здесь со всем своим гаремом. Ну а в случае отказа — welcome to club.

И в третий раз появляется полупрозрачный ряд двойников, а Пионер мотает головой в его сторону.

— Я попробовал позавчера управлять твоими — у меня получилось, и с тобой получится, а помешать уже некому будет: твоя нынешняя личность будет спать, а твои активированные креатуры мне не помеха. А когда у меня будет физрук, появляющийся в первый день цикла, очкарик будет мой с потрохами. Потеряю ещё пару циклов, получу ещё пару взысканий, но дело я сделаю. Ну и поверь, когда всё закончится, я сделаю всё, чтобы эта твоя тушка и тушки твоих баб первыми в очереди на подсадку стояли, а ты настоящий чтобы смотрел на всё это. До завтра, физрук.

Визави ощутимо расслабляется и собирается исчезнуть. Щёлк! Шарик для пинг-понга звонко отскакивает от лба Пионера. Я не вижу глаз, но чувствую, как Пионер моргает.

— Спасибо, что не чернильницей. На прощание — один момент: ты только что уменьшил свои шансы на хороший для тебя исход, сильно уменьшил.

Лёгкое движение воздуха — и никого, кроме меня, в тренерской уже нет.

«Значит, можно было чернильницей», — думаю я, направляясь в столовую. Вот идиот! На кровать он мою садится, предметы в руки берёт, мы только лично коснуться друг друга не можем. Приложил его пару раз кирпичом по голове — и до конца цикла свободен. Почему я раньше не догадался?

— Сём. Ты чего скучный такой? — меня встречает Ульяна. — То есть не скучный, а напряжённый.

— Да так, — говорю, — незваных гостей выпроваживал.

Ульянка внимательно смотрит на меня: откуда тут гости? Но не переспрашивает, и я тоже не уточняю. Но мысль о знакомстве головы Пионера с кирпичом не даёт мне покоя. Поднимаю глаза от тарелки и смотрю на Ульяну с Алисой.

— Девочки, у меня серьёзный вопрос, и, пожалуйста, не обижайтесь на меня. Вы бы смогли сознательно выстрелить в человека?

Пионер — это прежде всего моя проблема, но может статься, что решать её придётся уже не мне.

— Нет! — резко и решительно говорит Алиса. — После того случая — нет.

Ульяна думает какое-то время, что-то прикидывает и пожимает плечами.

— Наверное, нет.

— А есть за что? И смотря что за человек.

Я даже вздрогнул. Лена с подносом в руках подошла ко мне из-за спины, намереваясь сесть на свободное место, и с ходу включилась в разговор. Угу, но уж Лену я точно впутывать сюда не намерен. Не намерен, но придётся — Лена тоже под ударом. Придётся, но позже, в автобусе.

Девочки ждут моих слов, а я пока не готов из-за Лены, поэтому комкаю ответ:

— А я вот тоже, наверное, нет. Может быть, если он будет непосредственно угрожать кому-то из близких. И то…

Стоим на крыльце столовой, Ульянке скучно, она убегает куда-то, махнув на прощание рукой, Лена и Алиса облокотились о перила справа и слева от меня, и мы бездумно смотрим куда-то в сторону Алисиного домика. День жаркий и солнечный, впрочем, как и всегда здесь, и марево, поднимающееся от раскалённого на солнце асфальта, совершенно не даёт что-либо разглядеть дальше ста метров.

— Алиса, Семён. А что за тот случай? — вдруг спрашивает Лена.

Мы с Алисой только переглядываемся: Лена не разболтает, но девочки так и живут с чувством вины, и теребить его ещё раз мне совершенно не хочется. Наконец Алиса пожимает плечами и, покраснев, отворачивается.

— Понимаешь, Лена, моё с девочками знакомство началось со стрельбы. А девочки теперь переживают, что стреляли в такого красивого парня.

— Ну ведь не попали же! Вот же ты, здесь!

— Вот и я о том же. Я уже забыл, а девочки каждую невинную фразу как намёк воспринимают.

— Попали мы! Я попала! — Алиса резко хлопает ладонью по перилам и поворачивается к нам. — И, Семён, я врала тебе и Ульяне: я специально в тебя целилась и выстрелила на секунду раньше, чем меня Ульяна толкнула! Я считала, что поступаю правильно! А Уля мне помешать хотела, а теперь себя считает виноватой. И мы каждый вечер об этом думаем, лежим у себя в домике, молчим и думаем. — И, переходя на шёпот: — Семён, прости меня, пожалуйста.

А я — что я могу сделать? Только обнять эту рыжую долговязую бестолковушку, наплевав на зрителей. Но удивляет Лена: Лена, обойдя меня, подходит к Алисе и обнимает её с другой стороны, а Алиса стоит, уткнувшись куда-то в промежуток между нами и всхлипывая, пока наше единение грубо не прерывается вожатой.

— Какая идиллия! «Физрук, утешающий пионерку, не сдавшую нормативы ГТО», картина маслом. Семён, если бы в лагере вас — тебя и девочек — не знали как облупленных, если бы на

Сразу же пищит и собирается убежать Лена, но я успеваю поймать её за руку и развернуть нашу скульптурную композицию так, чтобы оказаться между девочками и Ольгой, а Ольга, на мгновение убрав маску гнева, подходит вплотную и спрашивает одними губами:

— Всё в порядке?

— Теперь уже да. Одну проблему решили.

— Да, — подтверждает Алиса.

И опять Ольга, и снова громко:

— А ну марш отсюда, все трое! И в разные стороны!

Ладно, на волейболе ещё встретимся, а я с бабушкой прощаться иду — завтра-то некогда будет. По дороге ко мне пристраивается Ульяна. И надо бы как-то дать ей понять, что нет у ней вины передо мной, но как? Надо подумать, время до завтра есть.

— Уля, ты во вчерашней книжке точно прочитала, что можно пешком из лагеря в лагерь попасть?

— Да! И я хочу путешествовать! А на лодке я так не выгребу, как ты.

Хорошо, Рыжик, значит, тоже не пропадёт.

— Только знаешь что, Ульяныч: ходи куда хочешь, но обязательно возвращайся. А то вот я уже считаю этот лагерь своим домом, но тот, мой первый, из которого я сбежал… В общем, он висит на моей совести теперь, как брошенный старый пёс.

И опять кольнуло: какая жалость, что я не увижу, как Ульяна уходит пешком в соседний лагерь и как, довольная, возвращается оттуда. Я бы гордился ею, а ещё лучше — составил бы ей компанию.

И вдруг чужое воспоминание — не знаю, чьё: того Семёна, который проник сюда первым; того, до которого пытается достучаться Пионер; того, что зашит в Имитаторе (я ведь и знаю о нём только несколько недель его биографии); чьё-то ещё…

Бабье лето, конец сентября: гнус уже убит ночными заморозками, и по утрам трава седая от инея, а на лужах уже корочка льда, но днём прогревает градусов до двадцати, и если утром влез в куртку и прикрыл причёску кепкой, то часам к десяти утра уже очень хочется раздеться. Общая цветовая гамма: жёлто-серо-зелёная — на уровне земли, жёлто-бурая — выше человеческого роста, и светло-голубое прозрачное небо с лёгкими перистыми облаками — над головой. Вспугнутая из дренажной канавы пара уток уходит вдоль просеки, не поднимаясь выше деревьев. Вокруг осинник с примесью берёзы и подлеском из калины, рябины и кустов акации. По дороге попадаются заболоченные поляны — места бывших деревень и посёлков лесорубов, на которых кое-где ещё видны остатки каких-то сараев, но в большинстве случаев на месте жилищ остались одни ямы. Почему-то в здешней сырой местности брошенные дома умирают именно так — проваливаясь внутрь себя. Это южная окраина самого большого в мире болота, и я иду по насыпи старой железки, которая уже порядком заросла травой, шиповником и дикой смородиной, и приходится смотреть, куда поставить ногу, чтобы не наступить на торчащий остриём вверх ржавый костыль.

Последний житель ушёл отсюда пятнадцать лет назад, потом железнодорожники централизованно вывезли рельсы, потом добытчики металла вывезли всё, что не было вывезено централизованно. Лес вокруг расступается, и я выхожу на очередную поляну: бывшая станция «Медведь» — строго посередине этой бывшей ветки. Надо же, сохранились семафоры. Крыло входного семафора в горизонтальном положении — «Закрыто», а на крыло выходного какой-то неленивый юморист ещё и привязал крест-накрест две палки — «Закрыто навсегда». И полный сюр: в полусотне метров от насыпи вижу посреди пустоши голубое полуяйцо телефонной будки, вполне современного вида, между прочим, и, кажется, с аппаратом внутри, и очень хочется подойти и позвонить куда-нибудь — вдруг он ещё и работает, но для этого надо перебираться через полную воды дренажную канаву, а я уже успел сегодня промочить ноги, и запасных сухих носков у меня нет. И тут на чужую память я плавно накладываю свою личную фантазию: выросшая Ульяна из моего сна обгоняет меня, а я кричу в её спину, обтянутую голубой ветровкой:

— Рыжик, поворот на лагерь скоро — не отрывайся далеко!

— Да помню я, зануда, — и оглянувшаяся Рыжик показывает мне язык.

А я скидываю со спины рюкзак с почтой, снимаю и прячу в рюкзак куртку, снимаю с плеча и убираю в чехол «Смерть председателя». Скоро будет цивилизация, и надо соответствовать, и не надо пугать народ.

— Сём, ты чего?

А мы, оказывается, стоим на крыльце у бабы Глаши, я занёс руку, чтобы постучаться, и замер в таком положении.

— Нет, ничего, задумался просто.

Секунду улыбаемся с Рыжиком друг другу, а потом я спрашиваю:

— Со мной?

— Не, она ругается: сказала, в следующую смену — значит, так и будет. Пока!

И Ульяна убегает, а я наконец-то стучусь в дверь и вхожу.

— Баба Глаша, ты так весь кофе на меня изведёшь.

— А на кого ещё изводить-то? Хочешь, в завещание тебя впишу — по части кофе? Стой, не трогай чашку.

Баба Глаша лезет в тумбочку, достаёт оттуда две микроскопические рюмочки, достаёт химическую склянку коричневого стекла и капает её содержимое в рюмочки…

— А вот это не проси, это Виоле. Завтра не до тебя будет, мне ещё отчёт писать. Так, только кивну на прощание. Ну, удачи тебе. Здесь, конечно, стареют медленнее, но я могу и не дожить.

Так и выпиваем: баба Глаша — за мою удачу, а я — за то, чтобы ещё встретиться.

— Всё хочу спросить: а кому эти отчёты сдались? Что ты, что Ольга, что доктор — всё пишете и пишете. А Ольга ещё и «Планом мероприятий» меня достаёт. Кому это надо вообще?

— Ты кушать хочешь в следующий цикл? Вот я и ввожу информацию в систему: чего и сколько съедено, и количество едоков. У Ольги — своё, у доктора — своё, и ты не отлынивай. Пишешь и сдаёшь Ольге, и свои потребности там указываешь. Ещё вопросы?

Ну как же — главный вопрос, с самого начала меня мучает.

— А кто такой Генда? Просвети напоследок.

Баба Глаша усмехается.

— Да Ленин там должен был стоять, Ленин! Но ты вот СССР почти не помнишь, а там, во-первых, Ленина имел право сыграть не всякий артист и изобразить не всякий художник, а во-вторых, это же такой выгодный заказ от Академии наук, что весь Союз художников перегрызся между собой. Вот они грызутся, а нам бронзовая болванка нужна не меньше двенадцати тонн массой — для создания реперной точки узла. Можно было бы там

Ещё час беседуем о всякой ерунде, а под конец бабушка обнимает меня, а я неловко тычусь ей в щёку.

— Ну вот и всё, и не подходи ко мне завтра, а то разревусь ещё — а я же строгая, — у бабули и сейчас глаза на мокром месте. — И, Семён, возвращайся пораньше, а то не застанешь меня.

— Я Ульяну за себя оставляю. Будете друг другу рассказывать, какой я хороший.

Волейбол. В этот день много чего последнего: последняя линейка, последний футбол, последний ужин, последняя беседа с Глафирой Денисовной — вот и последний волейбол. Не могу на игре сосредоточиться.

— Семён, мы вроде не на пляже играем и не в купальниках — ты на мяч смотри, а не на нас. Дырки уже проглядел.

А это я запоминаю вас — какие вы красивые у меня, девочки мои. Может, хоть что-то и останется в голове. Ну и прощаюсь тоже. Прощание — это ведь не один момент, это не одно рукопожатие, не единичные объятия, не застолье и не поцелуй. Хорошее прощание — оно два-три дня занимать должно: фраза там, прикосновение сям, пойманный взгляд в третьем случае — вот как-то так, вразброс, чтобы человека запомнить основательно.

Катя с Викой, кстати, так играть и не пришли — и правильно: они девочки славные, но ничего, кроме неловкости, это не вызвало бы. Всё-таки у нас волейбол — это продолжение нашего дружеского общения, а не игра ради игры. Мы потому, может, и через сетку не играем, чтобы не разделяться. Хотя с сеткой интереснее было бы, а команды можно и перемешивать между собой.

Второй подходит, смотрит, как мы играем, стреляет глазами по Лене, опять виновато улыбается и исчезает в направлении сцены. Так и не поговорил с ним и, видимо, не поговорю уже — что там на душе у человека?

Наконец мне удаётся собраться, и остаток времени мы азартно шлёпаем по мячику — так, как будто впереди ещё целая смена. Настроение у кого надо исправляется, и на ужин идёт уже привычная весёлая компания. Ульянка опять пристраивается рядом — и по дороге в столовую, и уже в столовой, оказавшись со мной за одним столом.

Ужин — с намёком на праздничность, намёк состоит из двух конфет, которые щелчками отправляю через стол Ульяне. Впрочем, остальное довольно вкусно.

— Ой, Сёма, ты так трогательно ухаживаешь.

Язва. Не успеваю ответить: со своего места поднимается Ольга.

— Ребята. Вы все знаете, что завтра отъезд, поэтому у меня два объявления. Во-первых, только что позвонили из райцентра: завтра автобус придёт на час позже — не в пять, а в шесть вечера, а рейсового автобуса не будет, поэтому уехать на «Икарусе» должны все, — вожатая подозрительно задерживает взгляд на Лене. — А во-вторых, после ужина на площади состоится прощальная линейка.

Ну, про автобус я уже знаю, а вот линейка — это что-то новенькое. Сколько помню, никогда такого не было: неужели что-то сдвинулось? Переглядываюсь с Ульяной, с Алисой — обе пожимают плечами. Смотрю на Лену и вижу, с какой тоской она смотрит на Второго. Нет, это я вижу тоску, Сашка, может, а больше никто. А Второй, как назло, сидит к Лене в пол-оборота и о чём-то разговаривает с кибернетиками.

— Ну что, девочки, пойдём?

— Пойдём, Сём.

То-то я удивлялся, что линейка утром короткая была, а это Ольга для вечерней силы экономила.

На линейке пытаюсь восстановить утреннее ощущение единства со всем лагерем, но нет — приоткрыли мне дверку, показали, каково это, и опять закрыли. Тогда ради интереса начинаю слушать Ольгу. Хоть раз за всю сознательную и несознательную жизнь послушаю вожатую. Вечерняя линейка отличается от утренней тем, что на площадь вынесли стол, на котором лежит стопка почётных грамот, какие-то коробочки, ещё что-то.

— Дорогие пионеры. Вот и закончилась эта смена. Я надеюсь, что вы все стали чуточку лучше, чуточку…

Понятно: то, что раньше говорилось перед автобусом, перенесли на площадь. И зачем?

— …Эта смена у нас особенная. Впервые с нами был новый сотрудник — наш физрук Семён Персунов.

Эх, Дмитриевна. Делаю шаг вперёд из-за спины вожатой — так, чтобы оказаться перед пионерами, — и слегка киваю головой.

— …Именно ему мы обязаны и футбольной командой, и праздником Нептуна, и просто хорошим настроением. И ещё впервые у спорткомплекса появился хозяин. Поэтому давайте поблагодарим его.

Аплодисменты, м-да. Начинаю краснеть. А теперь ещё и призы. А у спорткомплекса не хозяин, а хозяйка — так и шепчу Ольге и слышу в ответ: «Не мешай, все своё получат!»

— До меня дошли слухи, что он раздаёт казённые свистки направо и налево. Так вот, чтобы больше такого не было, вот тебе, Семён, именной свисток, его и дари кому хочешь!

Мне вручается свисток — копия того, что висит сейчас на шее у Артёма; интересно, его Ольга тоже из своего запертого ящичка достала? А в дополнение к свистку получаю грамоты: «За организацию футбольной команды», «За организацию водного праздника» и «За организацию физкультурной работы в лагере „Совёнок“». Всё, пятиминутка позора заканчивается, я кладу свои награды на стол, а сам беру пачку грамот и начинаю ассистировать Ольге.

Грамоты получают почти все: «За участие в футбольной команде», «За помощь в организации водного праздника», «За помощь вожатой» и так далее. Ульяне ещё достаётся такой же свисток, как и мне, и такая же грамота «За организацию физкультурной работы».

— Приятно удивила, Ульяна. Наш физрук нашёл себе очень хорошую помощницу!

Наконец награды розданы, взыскания прощены, смена объявляется закрытой, вожатая сообщает распорядок дня на завтра, Алиса с Сашей торжественно спускают флаг — и официальная часть на этом заканчивается. Пионеры расползаются по домикам, а я как-то случайно оказываюсь рядом со Вторым. Вру: не случайно, а с целью вернуть стол в ближайший домик.

— А что за водный праздник?

Кажется, извиняющаяся улыбка — это фирменный стиль Второго.

— А это за день до твоего приезда было. Помнишь, я назвал Лену дочкой Морского царя? Тогда, на празднике, пришлось сымпровизировать чуть-чуть — вот и вспомнилось.

— Жаль, меня там не было — я бы посмотрел.

— И поучаствовал бы. Там в сухопутной

При упоминании о Лене Второй опять улыбается — тепло и виновато одновременно.

— Думаешь, я не вижу, что нравлюсь ей? И она тоже мне очень нравится.

— Ну, смену ты уже профукал, так что можешь расслабиться. Только Лене расстройство.

— Не в том дело. Понимаешь, у меня постоянно такое чувство, что я могу как-то навредить всем вам. Даже, возможно, тебе, хотя ты и крепче остальных, и особенно Лене. Знаешь, там, откуда я приехал…

Ага, из будущего.

— …Можно заказать кольцо из карбида вольфрама с мордорскими письменами. Мордор — это…

— Я знаю, что такое Кольцо всевластия, продолжай.

— Так вот, это кольцо — оно очень твёрдое, им можно резать стекло, но очень хрупкое, и если уронить его на кафель, то оно расколется. Вот и Лена мне кажется такой же — твёрдой и хрупкой сразу. И я боюсь с ней сближаться, чтобы случайно не разрушить. Неловким словом или действием.

Помню я рекламу этих колец, как же.

— А тебе не приходило в голову, что только ты и сможешь уберечь Лену от такого разрушения?

Заносим столик в пятый домик, благодарим хозяев и разбегаемся — каждый к себе.

Я всё-таки решил оставить инструкции для самого себя — вдруг пригодятся. Подхожу к спортзалу: дверь не заперта, и в тренерскую дверь приоткрыта — как интересно. Нет, не интересно: на моей кровати лежит Ульяна и пытается читать всё ту же книгу, а ещё пара похожих изданий лежат в раскрытом виде у неё на коленях, и Ульяна, периодически откладывая в сторону «Горизонтальный транспорт…», что-то ищет в них, сосредоточенно морща лоб и шевеля губами.

— Ты решила заняться самообразованием?

— Я почитаю у тебя, хорошо? А то дома Алиса мрачная какая-то и бренчит на гитаре — разбираться мешает.

Ну читай, всё равно пока спать не планирую. Кстати, о гитаре: надо бы мою завтра Мику вернуть. Что ещё? Арбалеты разобрать — они у меня в кладовой лежат, и надо что-то решить с выключателем. Верну завтра выключатель бабуле перед отъездом, а пока достаю с шифоньера брезентовую сумку, достаю прибор, распечатываю батарейку и пробую её на язык. Больно! Откручиваю четыре винтика и вставляю батарейку в отсек — вот теперь хоть на завтра, но я могу что-то противопоставить. Убираю прибор обратно, достаю из стола пачку бумаги — я долго, все циклы, искал писчую бумагу, а всего-то, оказывается, и нужно было, что открыть рот и попросить у вожатой.

Наступило лето в лагере «Совёнок»,

На крыльцо цветы сирень роняет.

На подушке пачка писем ждёт Семёна,

Может, он их даже прочитает.

«Привет, физрук. Сразу хочу тебе сказать, что ты здесь не просто так, а с глубоким смыслом. Дело в том, что ты — это я, только завтрашний. Или, может, я — это ты, только вчерашний. Я, по независящим от меня обстоятельствам, оставляю тебе очень мало: пару снов, свисток и монетку на одном шнурке, несколько рисунков и никаких воспоминаний, поэтому постарайся не растерять то, что имеешь…»

Начинаю писать с трудом, но постепенно расписываюсь, перестаю спотыкаться, перестаю стесняться правок: если строчка не нравится, то вычёркиваю её и ниже пишу следующую; часто лист просто летит в корзину и начинается заново. Прерывает меня хлопок от упавшей на пол книги, поднимаю глаза: Рыжик уснула. Да и мне, наверное, пора. Собираю исписанные листы в стопку и прячу их в стол. На чистом листе пишу записку для Ульяны: «Ушёл прогуляться перед сном», выключаю свет и ухожу, оставив дверь в тренерскую приоткрытой и включив дежурное освещение в спортзале.

Обхожу своё хозяйство: волейбол — мячик забыли, нужно будет прихватить его на обратном пути; бадминтон — и как две недели назад, в свете ртутных ламп взлетает воланчик, только сегодня играют двое. Смотрю на них, не выходя из тени, и поворачиваю на футбольное поле. Сетка с ворот уже снята — Ульяна зря времени не теряла. А я опять вспоминаю сегодняшнюю игру: Гришку, протыкающего защиту «серебряных», пас его Серёге, удар Зайца по воротам и Артёма, который с воздушной лёгкостью просто берёт из воздуха не берущийся мяч. Было бы им лет по двадцать пять и были бы они в две тысячи шестом году на чемпионате… Выхожу на главную аллею и неспешно шагаю к площади, там сворачиваю направо и, оказавшись напротив Генды, слышу музыку со стороны сцены.

На концертной площадке пустота: ряды скамеек, сцена, освещённая только полной луной, магнитофон и Сашка, танцующая под незнакомую мне музыку.

А руки, как травы, тянутся к свету, тянутся к свету…

Проходными дворами за тополями прячется лето.

Мне очень хочется запомнить её такой — ослепительным язычком белого пламени, мечущимся от одного края сцены к другому. Вот она вся, настоящая, а не прячущая саму себя в придуманные самой же рамки, — маленький язычок белого пламени: его так легко задуть, но он может согреть или осветить путь, а ещё и обжечь, и прожечь насквозь.

Но постоянная боль в области сердца мешает мне думать.

Лучшее средство — лекарство от сердца — уровень шума…

Я не умею, но мысленно я сейчас на несколько секунд оказываюсь там, рядом с ней на сцене, подхватывая Сашку после пробежки и подкидывая её прямо к Луне. Сашка замечает меня, но не останавливается, только бросает сердитый взгляд.

Или спеть тебе песню о том, как Джульетта влюбилась в Ромео,

Чтобы ты танцевала танец с волками под музыку неба?

В другой жизни и другой я был бы сейчас счастлив, а так — где-то мы проскочили развилку в наших отношениях, даже не заметив, что это была развилка; проскочили каждый поодиночке, даже не встретив на этой развилке друг друга.

— Тебе хоть понравилось?

— А ты не заметила? Конечно, понравилось.

Неловкая пауза: мы просто стоим и смотрим друг другу в глаза, долго стоим, несколько минут. Сашка постепенно остывает после танца и начинает мёрзнуть в своём белом гимнастическом купальнике.

— Я сейчас переоденусь. Проводишь меня до домика?

Конечно, провожу — что за дурацкий вопрос. Идём мимо библиотеки, мимо домика Жени, мимо домика погорельцев. Тут идти-то.

На крыльце своего домика Саша забирает

— Жалко, что ты такой порядочный, даже обмануть девушку не можешь. Всё равно она, с твоих слов, послезавтра всё забудет. Правда, и девушку эту тоже слишком правильно воспитали, и ей мало быть всего лишь обманутой.

Сашка резко разворачивается и сразу же прячется в домике — я только слышу, как щёлкает замок. Сашка-Сашка…

Иду к ближайшему питьевому фонтанчику и под струёй воды долго-долго охлаждаю лицо. Время уже первый час ночи; по идее, сегодня Королевская ночь, но создатели системы не стали этого в систему закладывать, а я просто забыл. Хотя пара намёков, сделанных вовремя, весьма изменили бы завтрашнее утро.

В спортзале всё так же тихо, записка моя пропала зря — Ульянка и не думала просыпаться. Наклоняюсь и пробую её губы на вкус, а Рыжик только улыбается во сне. Сашка права: я слишком порядочный.

Осторожно трогаю Ульяну за плечо.

— Вставай.

— Мам, ну ещё пять минуточек.

— Не получится. Тут только занудный и скучный физрук.

Всё, переход от сна к бодрствованию мгновенный. Легко подскакивает с кровати, будто бы и не спала, и уже бодрым голосом спрашивает:

— А сколько времени?

— Без пятнадцати час.

Потом трогает свои губы и подозрительно смотрит на меня. Я делаю вид, что занят своими делами — прибираю книжки, которые Ульяна посбрасывала на пол во сне.

— Пошли, провожу.

Второй раз за час я иду по главной аллее от спортзала мимо склада и столовой к площади. Ульяна, как большая, взяла меня под локоть, а я чуть прижимаю её руку локтем к своему боку.

— Семён, а ты бы мог?..

— Что?

— Нет, ничего. Помнишь, я тебе сказала, что бесплатно не работаю? Когда ты мне предложил твоим помощником быть.

Киваю молча — помню, мол.

— А я тебе ещё сказала, что взамен ты моё желание выполнишь, а какое — узнаешь, когда попрошу.

Снова киваю. Интересно, к чему она клонит?

— Так вот. Я тебя от твоего обещания освобождаю!

Не знаю, что сказать на это, и потому просто киваю в третий раз.

— А почему ты не спросишь, что это было за желание?

— Видимо, такое, какое я точно не смогу исполнить. Ты, конечно, душу можешь вытянуть, но невыполнимых обещаний брать не будешь.

— Да, ты прав.

Мы уже пришли, стоим перед домиком амазонок, Алиса ещё не спит — внутри горит свет, и слышно, как она чертыхается, подбирая на гитаре какую-то мелодию.

— Поцелуй меня.

— Ч-что?

— Поцелуй меня. Только в губы, по-взрослому.

Я пытаюсь поцеловать её легко и коротко, просто по-дружески, но не выходит. И мы мягко и нежно пьём друг друга, пока хватает дыхания; наконец Ульяна отрывается от меня, смотрит с восторгом, а потом опускает взгляд и очень тихо шепчет. Настолько тихо, что я больше догадываюсь, чем слышу не предназначенное для моих ушей: «Ну когда же я вырасту?!»

XII. Разлом

Утром по привычке просыпаюсь в полседьмого утра и жду, кто прибежит первой — Сашка или Ульяна. Потом соображаю, что никого не будет, ещё некоторое время валяюсь, но раз уж проснулся — встаю и выползаю на свет божий. Последнее утро цикла, гм, а ещё последнее утро разумного… Нет, не так: последнее утро Физрука Разумного — ёрничаю, но если бы не было надежды на повторную активацию, то ходил бы мрачнее мрачного. Правда, всё равно нервничаю — оттого и ёрничаю. Наскоро плещу себе воды в лицо, собираю постель, скатываю в рулон матрац с подушкой, чтобы уже к этому вопросу не возвращаться, и начинаю собирать рюкзак. Хотя, конечно, что там собирать и зачем? Банка консервов, как последний привет беглому пионеру из бомбоубежища — выкидываем; ножик и ложка, украденные на кухне в первом лагере — оставляем, вдруг пригодятся; будильник, украденный там же у вожатой — тоже оставляем; свисток и монетку — на шею; два рисунка: Рыжие, висящие у меня на шее, и Морской царь с автографами — укладываю между двумя почётными грамотами, сворачиваю в трубку и отправляю в боковой карман рюкзака: плотный картон грамот не даст помяться бумаге. Вот вроде бы и всё, легковат рюкзачок, ну уж какой есть. Раз он со мной все эти циклы прошёл, то пусть будет: надеюсь, содержимое своё он сохранит. Что ещё? Парус, он же портьера, он же плед — беру. Вот теперь точно всё. Застёгиваю клапан рюкзака, ещё раз взвешиваю рюкзак в руке — нормально, зато не устану. И началось в деревне утро. В восемь утра прибегает Ульяна — разбудить меня и потребовать сдать постель на склад. Вот, кстати, об Ульяне: чего я не заметил, так это какого-то изменения в наших отношениях после вчерашней романтики. Точнее, с моей-то стороны эти изменения присутствуют — я с большим трудом прячу смущение, а Ульяна — всё та же ракета: когда ехидная, когда обаятельно-улыбчивая; конечно, остепенившаяся после пробуждения-активации, но темперамент — его не изменить. В общем, на пинках Ульянки сдаю Алисе бельё ещё до завтрака.

— Правильно сделал, что сейчас принёс, а то после завтрака вся эта пионерская кодла навалится — и здесь случится толпа.

Потом завтрак: омлет с колбасой, кстати, с укропом и зелёным луком — в первый раз такое за смену. Потом опять вдвоём отправляемся в спортзал и начинаем инвентаризацию.

Я так надеялся, что быть физруком в «Совёнке» — это необременительная синекура, о чём и говорю Ульяне. Слова такого Ульяна не знает, не входит оно в словарный запас четырнадцатилетних девочек, но после разъяснения возмущается до самой глубины своей ракетной души.

— Ты что! Ну, я не спорю, ты хорошо поработал и с футболом, и с праздником этим. Но вот скажи: вот ты этим не занимался, всё на меня свалил, а приходят ко мне пионеры: «Ульяна, нам нужны гантели», или ракетки, да хоть скакалки! А я стою и дура-дурой, глазами хлопаю. Нет уж, давай сейчас всё сосчитаем, и будем знать, что есть, чего нет, а что нужно заказать.

И мы три часа проводим инвентаризацию — слово «инвентаризация» Ульяна, кстати, тоже не знала, но тут хоть разъяснять не пришлось, — чихая от пыли в кладовой, забираясь на чердак в поисках «чего-нибудь ещё, вдруг оно там лежит» и требуя у Алисы с вожатой переместить оба спортивных велосипеда («Старт-шоссе» — на трубках, восемь скоростей. Как горели глаза у Рыжика!) с Алисиного склада в

— Семён, где отчёт?

Угу, понятно: спокойной смерти мне не ждать.

— Ольга, до отъезда ещё четыре часа — уж как-нибудь напишу.

— Напиши, сделай милость. И заявку не забудь.

Вот сейчас молочный суп доем и напишу. Кстати, могли бы и покалорийнее чего предложить, а то поедем позже обычного, ехать непонятно сколько. Вернуть консервы в рюкзак? Ладно, пойду отчёт писать, и заявку, кстати. О! Двенадцать комплектов футбольной формы для детей семи-десяти лет — слабо? Два комплекта велоэкипировки — слабо? Байдарка «Салют», две штуки — слабо? Швертбот «Кадет», две штуки — слабо? Не будите во мне зверя, а то будет вам заявка от меня напоследок. В таком ехидном настроении и выхожу на свежий воздух.

— Сём, ты куда сейчас? — Ульянка.

— К себе, отчёт писать.

— Я с тобой. Хочу в заявку написать кое-что.

В лагере пусто: пионеры, сидя по домикам, укладывают чемоданы, обмениваются адресами, обещают писать друг другу или даже приехать в гости, ага. Доходим, никого не встретив, с Ульяной до спортзала, смотрим на дверь, смотрим через дорогу на безлюдный пляж, смотрим друг на друга, грустно вздыхаем и идём заниматься делами.

В тренерской я сажусь за отчёт, а Ульяна некоторое время грызёт ручку, придумывая заявку, потом говорит, что «пойдёт ещё раз в кладовой посмотрит», и исчезает. А я начинаю сочинять: футбольная команда — раз; волейбольная команда — написал, потом вычеркнул, потом опять написал; секция бега — это я про Сашку с фрейлинами; инвентаризация спортивного инвентаря — четыре (список прилагается). Теперь о потребностях — беру новый лист и пишу сверху: «Заявка».

— Не помешал?

Дождались. Подтягиваю сумку с выключателем к себе и начинаю воевать с застёжкой.

— Извини, я с со своим дурацким ультиматумом заставил тебя вчера понервничать. Это неправильно, наверное, особенно по отношению к тебе. Надо было сразу, а не слушать этих психологов. Ты мужик крепкий — ты бы выдержал. Вот, смотри сам, ….

После «смотри сам» следует ещё какое-то слово, но я его не разбираю. Пионер протягивает мне смартфон, экраном ко мне, я мельком гляжу на него: там мельтешат геометрические фигуры, складывающиеся непонятным мне образом в человеческое лицо, — и я уже не могу отвести глаза или закрыть веки. Во-вторых, парализует мышцы шеи, и я не могу отвернуть голову. Волна паралича прокатывается от глазных яблок вниз по всему организму, и я превращаюсь в статую; мысли тоже становятся вялыми, и нужно делать огромное усилие, чтобы просто осознавать себя. Потом в тренерской начинает звучать незнакомая мелодия, и я понимаю, что вот-вот вспомню что-то важное. Важное и ужасное, после чего я перестану существовать. Потом я начинаю видеть, кроме экрана смартфона и обстановки тренерской, что-то ещё, как будто на стены тренерской проецируют фильм; больше всего это похоже на обстановку в реанимационной палате откуда-то из импортного кино про клинику: сплошные приборы, нержавеющая сталь и стерильность. Я слышу голос: «…, кажется, просыпается», — и какое-то движение вне поля зрения. И опять это слово — то же, что произнёс Пионер. Кажется, это какое-то имя. Моё имя, и мне нужно только вспомнить своё имя — и я проснусь. Но я не хочу, я Семён! Сёмка! Физрук! Царь морской! В панике я пытаюсь отгородиться от необходимости вспомнить мысленно и отшатнуться от адской машинки физически. Видимо, несмотря на паралич, какое-то движение мне всё же удаётся, потому что Пионер сочувственно и успокаивающе говорит:

— Не сопротивляйся, …, будет только хуже, лучше ныряй сразу, как с вышки, и не бойся. Потом, если захочешь, мы ещё выпьем за Персунова. Он ведь был всё же неплохим парнем.

Опять это непонятное слово. «Почему был?» — отстранённо думаю я, всё ещё пытаясь отгородиться от навязываемого мне воспоминания и постепенно сдаваясь, и тут Пионер, совсем как я недавно, скалит зубы, рычит и отрывает смартфон от моего лица, целясь экраном куда-то мне за спину, а меня начинает потихоньку отпускать. Отступает и исчезает неизвестное страшное воспоминание, онемение в мышцах сменяется жжением, поднимающимся в обратном порядке, от пальцев ног к глазным яблокам, и я невыносимо медленно вытягиваю из сумки выключатель. Тут за спиной щёлкает тетива, моя щека чувствует колебание воздуха, а из плеча Пионера, прямо из сустава, вырастает арбалетный болт. И больше ничего некоторое время не происходит, Пионер, всё так же скаля зубы и рыча, целится экраном смартфона мне за спину, только рука его дрожит всё сильнее да вокруг болта на его рубашке медленно расползается красное пятно. Я подтягиваю выключатель к себе, сталкивая пальцем резиновый колпачок с объектива и сдвигая ползунок в положение «Вкл». Тут сзади раздаётся вскрик, и кто-то — хотя почему «кто-то», Ульяна же, больше некому — падает, Пионер роняет смартфон на стол, пытается поднять его раненой правой рукой, бледнеет, чертыхается и тянется к смартфону левой, а я двумя руками наконец-то отрываю выключатель от стола, направляя объектив на Пионера, и, не разбираясь с дисковым номеронабирателем, дважды жму на крайние кнопки. Выключатель вздрагивает, а на меня накатывает настоящая боль.

Оказывается, вот такая принудительная дематериализация — это очень больно: каждая клеточка тела кричит и просит сохранить ей жизнь; боль такая, что она прочищает имеющиеся между нами, двойниками, каналы связи, и я чувствую всё, что чувствует Пионер. Мыслей не улавливаю, но вот чувства и эмоции — этого добра хватает, и доминирует, конечно, боль. Она заполняет всё, весь его организм, и хватает ещё и на меня, и на окружающий мир вокруг: Пионера жжёт изнутри и снаружи, Пионера расплющивает, скручивает и растягивает по всем направлениям одновременно, Пионера бьют током, режут ножом и пилят пилой. И всё же Пионер находит силы, чтобы прошептать мне, прерываясь на хриплые вздохи:

— Идиот. Ты. Даже. Отсрочки. Не получил. Через неделю. Здесь же.

А когда боль становится совсем уж нестерпимой, он неожиданно грустно говорит:

— Ну почему же ты так, друже?

И я впервые вижу глаза Пионера с расширившимися

Наконец разум покидает это тело, и связь между нами прерывается. Чужая боль меня отпускает, сквозь Пионера начинает просвечивать противоположная стена, арбалетный болт со стуком падает на пол; вот от Пионера остаётся только контур, потом исчезает и контур, а я осторожно кладу выключатель на стол, машинально сдвигая ползунок в положение «Откл».

Мышцы в организме сейчас отсутствуют, руки трясутся, как у старика, колени гнутся под весом туловища, но я всё же умудряюсь встать из-за стола и обернуться к двери. Прямо на полу в дверях тренерской, держась обеими руками за голову, сидит Ульянка.

Когда Пионер выстрелил из своего смартфона в Ульянку и её разум занялся борьбой за сохранение личности, тело и подсознание, предоставленные сами себе, сделали то, к чему их готовили, — защитили Узел номер один от Пионера: на счёт «раз» рычагом взвести тетиву, на счёт «два» положить болт в жёлоб, на счёт «три» прицелиться и на счёт «четыре» выстрелить, стараясь не задеть этого тормоза Персунова, ведь он почему-то нравится хозяйке. Это самая логичная версия, но мне симпатичнее другая: Ульянка кинулась защищать меня сама и сознательно, наплевав на начинающийся паралич и рассыпающееся на кусочки сознание. В пользу этого говорит для меня хотя бы то, что она попала Пионеру всего лишь в плечо, а не куда-нибудь в глаз или в сонную артерию.

Я ковыляю к Рыжику и не знаю какими силами беру на руки и переношу к себе на кровать.

— Сёмка, — Ульяна закрывает глаза и шепчет, — подержи меня за руку.

И я послушно беру Ульяну за руку, подсаживаюсь рядом на матрас, а потом начинаю рассказывать сказку.

— Жила-была одна маленькая девочка. У неё были рыжие волосы и голубые глаза, одеваться она любила в красную футболку и шорты, и ещё у неё был плюшевый медведь…

— Эй! Я не маленькая!

— Конечно, не маленькая, раз целовалась, но речь-то не о тебе. Хотя и звали её, как тебя, — Ульяна.

— Сёмка?

— Что?

— Автобус скоро, давай в автобусе расскажешь.

— А ты идти сможешь?

— Я попробую.

И мы пробуем для начала оба встать, кряхтя и держась за мебель и хватаясь друг за друга, чтобы не упасть. Я смотрю на рюкзак, одновременно давая организму возможность привыкнуть к вертикальному положению. Возьму, пожалуй, он лёгкий. Прячу выключатель в сумку, потом отправляю туда же Пионеров смартфон, вешаю сумку через плечо и уже протягиваю руку к рюкзаку, когда меня останавливает Ульяна.

— Оставь, тебе ещё мой чемодан нести.

— А сама?

— Ничего не знаю, целовался — неси чемодан! А то вожатой расскажу!

Кажется, удар по мозгам прошёл для Рыжика без последствий. Ни секунды не верю в угрозу Ульяны, но спорить сейчас нет ни сил, ни желания; только мысленно представляю, как я торгуюсь в её домике: «Твой поцелуй не стоит переноски чемодана — пакет с футболками, не больше!»

Я всё-таки беру свой рюкзак, и мы, полторы калеки, еле переставляя ноги, выходим наконец на улицу. Постепенно моё состояние начинает если не улучшаться, то, по крайней мере, я к нему привыкаю; Ульяна тоже понемногу приходит в себя. Говорить о случившемся совершенно не хочется, говорить вообще не хочется, и всё наше общение от спортзала до домика ограничивается моей фразой: «Дёшево отделались», — и Ульянкиным кивком.

В домике у амазонок выясняется, что Ульяна про чемодан пошутила и потащит сама. Хватает её на три с половиной шага — до ступенек крыльца, с которых она этот чемодан просто спихивает.

— Сёмк, может, оставим его здесь? Я только медведя заберу.

— Ох ты, Рыжик. Давай чемодан сюда, а взамен тащи мой рюкзак — он лёгкий.

— Сём, а может, всё-таки оставить его?

Пресекаю дискуссию, напомнив о поцелуе, — мол, раз целовал, то чемодан потащу, — а Ульянка обижается.

— Дурак.

И дальше идёт молча, но идёт рядом, держась за мою свободную руку.

Мы идём в сторону калитки в старый лагерь, а потом сворачиваем на поперечную аллею, к кружку кибернетики. Пионеры ещё собирают чемоданы по домикам или только-только выползают на улицу и запирают двери; кто-то, что-то забыв, пробегает нам навстречу, здороваясь на ходу, но нам с Ульяной с нашим нынешним темпом передвижения успеть бы к автобусу.

По этой аллее я пришёл в этот лагерь — по ней же и ухожу. Вот тут, на крыльце клубов, сидели зайцы; а вот там, у ворот, две недели спустя Шурик прощался со своим детищем, а я стоял примерно там же, где сейчас, и подглядывал; и отсюда же я впервые увидел Олю — как она шла босиком в легкомысленном платьице. Смотрю направо, в сторону площади: вон там, напротив административного корпуса, я познакомился с Ольгой и долго убеждал её принять меня в лагерь в качестве физрука, а Алиса и Ульяна стояли за спиной у Ольги с арбалетами в руках. Сказал бы нам с Ульяной кто, что вот мы будем идти к автобусу и неловко молчать. Где и когда оно поменялось, моё к ней отношение? Когда мы поцеловались у неё на крыльце? Или чуть раньше, когда я поцеловал её спящую? Когда она из Ульяны стала Рыжиком? Или ещё раньше, когда я увидел во сне её повзрослевшую? Пишем сочинение, простое школьное сочинение: «Образ Ульяны в сознании Семёна Персунова», ага. Начинаем с введения — чего проще: жила-была одна маленькая девочка… Черты характера: отрицательные — и далее по пунктам; положительные — и ещё одно перечисление; нейтральные — и снова список. Шило в заднице, язва в характере и склонность к проказам прилагаются. Однажды она встретилась с этим тормозом Персуновым, и двое суток спустя ей пришлось просить у него помощи, а он взял и не отмахнулся — и два наших героя, при всём их несходстве, подружилась. А потом у них внезапно оказались общие интересы, и относилась эта девочка к Персунову как к любимому старшему брату: самый умный, самый сильный; его можно подразнить — он свой, он простит; в него можно поплакать — он свой, он поймёт; а ещё об него можно погреться, и он просто мягкий. Я ничего не забыл? Забыл — ещё ему тоже нужно помогать, потому что он же как брат. А потом он взял и сдуру поцеловал девочку во сне, но девочка была в том не уверена и решила проверить, сравнить ощущения, так сказать. Введение закончено — переходим к основной части… И я ясно представляю

— Сём, ты чего молчишь? Ты обиделся? На дурака обиделся?

Вспоминаю вкус этих губ и улыбаюсь.

— Это ты молчишь, а я думаю. О тебе, между прочим.

А вот это был неожиданный ход с моей стороны — Ульяна краснеет и замолкает. Ещё на некоторое время.

— Сём. Я тоже. Думаю.

— Ну, о себе каждый человек постоянно думает. Даже если не осознаёт этого.

— Сём, я не о том. Я о тебе думала. Ты…

Но что именно я — я узнать не успеваю: нас догоняет Алиса.

— Ну что, живые, уезжать не хотите?

Я открываю рот, чтобы поругать Алису за «живых», но она смотрит мне в глаза, улыбается и отрицательно качает головой.

— Проснувшиеся, активированные — какая разница! Я не хочу их, — и кивает в сторону домика Кати и Вики, — обижать. Главное, чтобы меня поняли. И ещё, Семён: ты, конечно, всё это забудешь, если не врёшь. Но мы все тебя любим, а Ульянка — та просто влюблена по уши. Как тебя нет поблизости, так только о тебе и говорит: «Семён то, Семён сё…», забавно слушать.

Ульянка опять краснеет и убегает вперёд. Ну как убегает — чуть ускоряет шаг и разрывает дистанцию, быстрее двигаться мы с ней сейчас не способны. Я только укоризненно смотрю на Алису.

— Зачем ребёнка смущаешь?

— Она сама тебе не скажет, ты, пенёк слепой, не замечаешь, а твоё время почти закончилось, так что приходится мне правду говорить. Кто-то же должен.

Я неожиданно вспоминаю, что в два раза старше Ульяны, и это не изменить. Как и то, что Рыжик навсегда так и останется четырнадцатилетней девочкой.

— Девочки-подростки иногда влюбляются во взрослых мужчин, — многозначительно говорю я.

И, перебивая собирающуюся что-то сказать Алису, продолжаю со вздохом, чтобы уж быть честным до конца:

— …Со взрослыми мужчинами в отношении девочек-подростков тоже бывают такие случаи. Я только надеюсь, что это пройдёт.

— Эх вы, голуби, — Алиса смотрит мне в глаза и сочувственно улыбается. — Разбирайтесь сами, только имей в виду: обидишь Ульянку — голову оторву, и наплевать мне, будешь ты понимать, что творишь, или нет.

Наконец мы доползаем до стоянки, где уже поданы автобусы. Да, два автобуса — почему я раньше не замечал второго? Или потому что всегда прибегал на остановку в последний момент, или вообще не прибегал, отключаясь в лесу, в бомбоубежище, на пристани или в домике? Бело-зелёный ЛАЗ для младших уже подан, туда же нацелились и обе помощницы бабы Глаши; доктор, кажется, едет с нами. Ах да, рейсового же вечером не будет, и все должны уехать сейчас. Опять всплывает в голове обрывок чужого знания: «Между сменами циклов в узлах остаются только мониторы», ну и баба Глаша — но ей закон не писан. Как и в день приезда, октябрята опять обступили вожатую и внимают. Наконец последний инструктаж закончен, и мелочь, толкаясь, лезет в автобус, лезет, но не вся. Мои футболисты подбегают ко мне прощаться — двенадцать футболистов плюс Васька.

— А ты приедешь на следующий год? А то пришлют кого-нибудь другого…

— Надеюсь, что приеду.

Правда, это уже буду не совсем я, а так, обрубок, но, может, этого никто и не заметит. Мальчикам жму руку, девочек — их всего три в команде — обнимаю. Всё, пока! ЛАЗ закрывает двери, сигналит на прощание, разворачивается и уезжает, а на его место подруливает наш «Икарус». Наша очередь.

Подходит Ольга, начинает инструктаж про то, как вести себя в автобусе, потом натыкается на мой ироничный взгляд и замолкает.

— Впрочем, Семён едет с вами, так что, я надеюсь, всё будет нормально. Семён, я рассчитываю на тебя.

А уж как я на себя рассчитываю.

— Доедем, Оль.

И ещё один сюрприз: Ольга обнимается со всеми нами. Что-то изменилось за эту смену в этом мире.

Наконец, последним обнимаюсь с Ольгой — нет, сейчас с Олей, — она мне шепчет на ухо:

— Спасибо за смену. Ещё увидимся.

Я тоже отвечаю ей в том же духе и забираюсь в автобус. Я ещё стою на ступеньках, когда дверь сзади меня закрывается, и «Икарус» начинает разворачиваться. Последнее, что я вижу в водительское стекло, — это баба Глаша, выглядывающая в приоткрытые ворота; машу ей рукой, но не уверен, заметила ли она меня.

Ульяна, вопросительно глядя на меня, держит место. Ну конечно, Уля, а с кем я ещё сяду? Вот с Алисой разве ещё могу — так она тоже рядом, через проход. Оглядываю диспозицию: Лена со Вторым — молчат, Второй всё так же виновато улыбается, Лена в режиме стесняши; Женя о чём-то спорит с Электроником; Шурик развалился один на двух сиденьях; Сашка и Мику — Саша избегает моего взгляда, а Мику, наоборот, расплывается в улыбке.

— Ой, Семён, ты гитару так и не вернул, но это не страшно, всё равно она списана, ты только не забудь про неё в следующую смену.

Пока пробираюсь по проходу к креслу, чуть смущённо переглядываемся с Ульяной и как-то молчаливо договариваемся, что личную тему не обсуждаем.

Ну вот и всё: за окном проплывает ближайшая к воротам опора ЛЭП. Где-то здесь Периметр, где-то здесь проходит граница, до которой пионер может дойти своими ногами. До свидания, «Совёнок».

Сколько уезжал из лагеря, столько раз наблюдал процесс отключения пионеров. Во-первых, после посадки в автобус постепенно теряется интерес к происходящему за окном, потом круг общения сужается до ближайших соседей по автобусу, потом выключаются эмоции и расфокусируется взгляд. Можно что-то спрашивать или шутить, и тебе даже ответят, но ответят как-то отстранённо и безразлично. Пионеры ещё разговаривают между собой, но личности, эмоций в этих разговорах не больше, чем в разговоре двух радиоприёмников. Потом, где-то через пару часов, затихают и разговоры, и пионеры погружаются в сон. Девочки мои какое-то время ещё сопротивляются, но сон оказывается сильнее. Последней засыпает Ульяна, вцепившаяся в мою руку так, что

Просыпаюсь оттого, что замёрз. Открываю глаза: всё тот же почерневший потолок, всё та же люстра с паутиной. За окном — серость. То ли восемь утра, то ли пять часов вечера. Хочется есть. Сажусь, смотрю на монитор: комп ушёл почему-то в синий экран. Перезагружаю и плетусь на кухню: очень хочется есть. На ходу пытаюсь вспомнить свой сон — бесполезно. Помню, что снилось что-то яркое. Лето — да, снилось лето, как будто я был подростком или чуть постарше, чем подростком. Девочки, почти ровесницы. Дети помладше. Про встречу однокурсников ничего не помню — был ли я на ней? Какое сегодня число? Который час?

В холодильнике продуктов, как правды в речах политика, — придётся выбираться наружу. Пересчитываю наличность: чуть меньше пятиста рублей. Комп наконец перезагрузился — лезу в интернет-банк: на карточке что-то около шести тысяч. Негусто, но до конца месяца хватит, а там должны прийти деньги от одного заказчика. Глянул на время: два часа назад я должен был уехать на встречу. Что ж, обойдутся без меня. Но есть хочется, одеваюсь и выхожу на улицу. Надо бы в магазин, только я почему-то прохожу мимо ближайшего и иду дальше… Наконец соображаю, что магазин остался в трёх кварталах позади, и останавливаюсь. Стою перед какой-то школой, потом вспоминаю: интернат. Меня обтекает стайка детишек лет от семи до десяти, поднимаются на крыльцо, стоят, смотрят на меня.

— Дядь, вас как зовут?

Оглядываюсь — отставший. Совсем мелкий: может, даже ещё и не семь, а шесть лет; вместо одного зуба — дырка.

— Семён.

— Семён, а расскажите мне, пожалуйста, сказку.

Присаживаюсь перед ним на корточки, но малька подхватывает на руки какая-то женщина, примерно моя ровесница. Не знаю, кто её научил красить волосы в фиолетовый цвет, но ей идёт. И эти зелёные глазищи, в которых так легко утонуть — очень опасная женщина.

— Гришаня, не подходи к незнакомым дядям, сколько раз тебе повторять!

— А он не незнакомый! Я спросил, как его зовут.

И женщина уже обращается ко мне:

— Извините, пожалуйста. Он ко всем так пристаёт, просит, чтоб ему сказку рассказали.

Машу рукой — ерунда, мол.

— А вы к нам по объявлению? Нам вообще-то физрук нужен. Тогда вам на второй этаж, мимо бюста Генды и налево. А там спросите директора, Ольгу Дмитриевну.

— Нет, вы знаете, боюсь, что я здесь просто так. Извините, пожалуйста.

Что за Генда такая? Иду дальше, но уже не такой сонный. Ещё одна стайка школьников — эти постарше. Стоят на тротуаре, обсуждают какой-то праздник. Ах да, каникулы же. Пока прохожу сквозь эту толпу, слышу реплики о том, что программа, конечно, для детей, но праздник удался, а Морской царь — это просто… Что «просто» — уже не слышу. Выхожу со школьного двора. Так, надо пройти квартал двухэтажек и потом принять чуть правее, и выйдешь прямо к гипермаркету.

Позади шум машины.

— Простите, вы не подскажете?

Оглядываюсь. Маленькая пожилая японская праворулька, за рулём девушка лет двадцати двух — двадцати четырёх. Светлые, почти белые волосы, собранные в косы, застенчивая улыбка, синие глаза, пальто с капюшоном.

— Мне нужно проехать по адресу…

И протягивает мне флаер. Нахожу там адрес, объясняю, как доехать.

— Вас подвезти?

— Нет, спасибо.

Благодарит и уезжает, оставив флаер в моих руках. На флаере на сером фоне оранжевый силуэт девушки с гитарой. Выкидывать жалко; аккуратно, чтобы не помять, прячу флаер во внутренний карман куртки.

Двухэтажки заканчиваются — вон он, нужный мне гипер.

— Берегись!

Но поздно. Я ничего не успеваю сделать, когда в меня врезаются. Оказалось, я стою на накатанной ледяной дорожке и одновременно на пути какой-то первокурсницы. Падаем оба одновременно, одновременно оба же и садимся.

— Детство решила вспомнить? По дорожке покататься?

Первокурсница сдёргивает с себя сбившуюся на лоб вязаную шапочку, освобождая рыжие волосы, тут же рассыпающиеся волной по плечам, хитро смотрит на меня голубыми глазами. Потом вскакивает на ноги и…

— Зануда, хватит злиться.

И уже откуда-то из-за спины:

— А меня Ульяна зовут…

Да я и не злился. Разве можно на такого замечательного рыжика злиться.

Незапланированная прогулка закончилась — пора домой, вот только еды куплю. Дорогой Семён, лапшу с каким вкусом вы предпочитаете? Курицы или говядины? Но в итоге беру пачку пельменей и буханку хлеба. Всё, сейчас на автобус, и я дома. Поужинать — и за монитор, и это будет минус ещё одни сутки моей жизни.

Уже на выходе из гипера соображаю, что батарейки в мышке на последнем издыхании, и приходится возвращаться. Ближайшим местом, где торгуют батарейками, оказывается лавочка под эскалатором со всяким электронным, электрическим и компьютерным барахлом: от лампочек и кипятильников до кард-ридеров и блоков питания. Почему её до сих пор не выгнал арендодатель и не заменил чем-нибудь более респектабельным — я не знаю. Стою, жду, пока продавец разберётся с двумя предыдущими покупателями, и от скуки разглядываю внутренности лавки. У входа, лицом к прилавку, стоит робот. Очень мастерски сделанный макет робота: ростом с пяти-шестилетнего ребёнка, женского пола, с кошачьими ушами и хвостом. Полированный алюминий, резиновая гофра на сочленениях, решётка вместо рта, фотоэлементы закрыты чёрным зеркальным щитком. И бумажка рядом с надписью красным маркером: «Не продаётся!» Разглядываю робота, удивляюсь чьим-то рукам, растущим из нужного места. Кажется, продавец вот-вот освободится. Поднимаю глаза и вижу сквозь стеклянную витрину двух девушек. Они смотрят на меня, оставаясь снаружи лавки, и я не могу рассмотреть их лиц. Мы знакомы? Не знаю, девушки слишком красивые, чтобы я решился к ним подойти.

Кто-то из двух парней, выходящих из лавки, легко задевает меня локтем. Я отвлекаюсь, а когда опять смотрю на то место, девушек уже нет. Поворачиваюсь к освободившемуся продавцу.

— Мне две мизинчиковых батарейки, пожалуйста.

Кто-то дёргает меня за полу куртки.

— Меня Яна зовут.

— Что?

Поворачиваюсь.

— Меня Яна зовут.

— Что?!!

Робот сошёл со своего места и смотрит своей зеркальной полоской мне в глаза. А я вижу своё отражение в этой полоске, вижу, как молодеет моё лицо, как на заднем плане начинает проступать отражение ворот с пятиконечной звездой, а потом, уже в моей голове, открывается дверь, и вместо витрин лавки я вижу и узнаю людей: Лена, Алиса, Александра, Ульяна, Катя с Викой, Мику, Второй, Ольга, Шурик, Женя, Сыроежкин, баба Глаша, футболисты — все двенадцать и примкнувший к ним Васька; даже Пионер с тем, неожиданно печальным взглядом, каким я его видел в последний раз, в момент дематериализации; а за ними ещё

Лена: — Шутник. Заставил нас написать записку: «…не просто так» — теперь мучайся с нами.

Алиса: — Семён, а я всё эту стрелу простить себе не могу.

Александра: — Я, конечно, забуду тебя на следующую смену — уже забываю. Но я вспомню, обязательно вспомню.

Ульяна: — Почему ты-настоящий сбежал от нас? Гад ты, Сёмка, гад и зануда. Но ты даже таким болваном, каким собираешься стать, всё равно мне дорог. Я тебя жду!

Катя с Викой: — А по утрам бегать можно будет?

Мику: — Заходи в клуб почаще. Хорошим людям всегда рады, даже если они и не возвращают инструмент. То есть какие же они хорошие, если инструмент не возвращают? Но вот ты гитару не вернул, а ты же хороший. Семён, как так?

Второй: — Значит, говоришь, предъявить обрывок пелёнки со штампом роддома? Сначала ты мне соску-пустышку покажи.

Ольга: — Я ведь не только Ольга Дмитриевна, я ещё и Оля, и да, я цельная, это просто нужно увидеть.

Шурик: — Её действительно Яна зовут, а почему — не спрашивай, это уже слишком личное.

Женя: — Вот тебе жестокие чудеса. Просил — получи.

Сыроежкин: — Есть у меня немного титана — лист и труба, запомни, ещё пригодится.

Баба Глаша: — Я старая бабка, мне уже стесняться-то нечего, а вот всё рассказать тебе я боюсь.

Футболисты: — И на тренировках скучно будет, и сказку ты так и не закончил.

Васька: — А правда, что ты из другого лагеря на лодке приплыл?

Пионер: — Очень больно. Я же хочу тебе помочь! Очень больно.

Славяна: — Не ищи меня. Но если будешь помнить, это будет правильно.

И все они стоят и смотрят на меня, такие, какими я их запомнил, и обращаются ко мне, а я делаю шаг к ним, теряю равновесие и падаю лицом вперёд прямо на робота. Последнее, что я слышу, — это испуганный визг девушки-продавца и топот ботинок охраны, но я уже не здесь.

— Ты хотел со мной познакомиться. Меня Яна зовут.

XIII. Прилив

— …Меня Яна зовут.

Мне нужно время, чтобы прийти в себя, поэтому я лежу с закрытыми глазами и считаю в уме до ста. Странно, но никто не пытается меня спасать, делать искусственное дыхание, бегать вокруг в панике и кричать: «Вызовите скорую!» Вместо этого меня окружает тишина летней ночи: шелест листьев, стрекот кузнечиков, звон комара, пиликанье какой-то ночной птицы. И запахи: пахнет травой, слегка пылью, сиренью и чуть-чуть грибной сыростью, как от близкого леса. Я лежу на животе, лицом в ладонях, что-то нетяжёлое давит мне на спину, и, судя по ощущениям, моя зимняя куртка куда-то исчезла. Я уже всё понимаю, но боюсь, не верю и боюсь. Но счёт до ста завершён, и нужно приоткрыть один глаз.

Осторожно поворачиваю голову влево и открываю, действительно, сперва один глаз, потом второй. Ночь и искусственный свет, много света. Галогенные прожектора отражаются на полированном корпусе кошкоробота Яны.

— Ты хотел со мной познакомиться, меня Яна зовут.

Воистину, только механические по происхождению существа способны столь терпеливо повторять одно и то же.

Я не нахожу ничего умнее, чем сказать:

— Очень приятно, а я Семён.

— Я знаю, — отвечает Яна. — Ты познакомился?

— Ну, э-э-э-э… Да.

Учитывая обстоятельства, это, похоже, единственно возможный ответ.

— До свиданья.

Какой хорошо воспитанный робот.

— Яна, подожди!

Яна замирает в неустойчивой позе, сделав на носках пол-оборота от меня в сторону… бараков? Складов? Непонятно — в общем, какие-то достаточно приземистые и длинные красно-кирпичные строения на границе освещённого пространства. Но равновесие так держать — это дополнительные затраты энергии, поэтому неведома зверушка опять разворачивается ко мне лицом, опускается на всю ступню и терпеливо ждёт, а я за это время успеваю сесть, подтянуть ноги, отряхнуть лицо и грудь от мусора и обнаружить, что я одет всё в ту же пионерскую форму без галстука, только вместо шортов — длинные брюки, как я и ходил половину времени в лагере, как я и сел в автобус. Ещё рюкзак и сумка на плече.

— Где мы?

— В лагере.

Ответ в стиле анекдота, но роботу можно. Этому роботу пока ещё нужны конкретные вопросы, а я пока ещё не готов к ним.

— В нашем лагере?

Хотя откуда в нашем лагере взяться прожекторам на стадионе?

— Нет.

— Ладно, спасибо за ответы. Тебя можно будет потом ещё поспрашивать?

— Да.

И убежала куда-то к… Вспомнил слово: к пакгаузам.

А я наконец-то встаю на ноги и оглядываюсь. То, что я на спортплощадке «Совёнка», я понял уже давно; я достаточно по ней потоптался, чтобы узнать в любом ракурсе и в любое время суток, даже если её изуродуют прожекторными вышками и отгородят от леса с севера тремя пакгаузами, а с востока — трёхэтажным зданием из силикатного кирпича, в котором даже я, никогда не служивший, безошибочно определяю казарму. А вот с посетителями спортплощадки всё гораздо интересней: вся площадь футбольного поля и беговая дорожка вокруг заняты построившимися в прямоугольные формации пионерами. Человеческие прямоугольники: шесть человек по фронту и десять человек в глубину — где-то больше, где-то меньше, чем десять, но в среднем по шестьдесят человек. Собственно, я сам стоял в одной из этих коробочек и выпал со своего места, когда меня разбудила Яна.

Пионеры — спящие стоя пионеры и персонал, построенные по лагерям, ну или по узлам, как хотите. Вспоминаю Олин рассказ про работу здешней системы. Видимо, как раз сейчас и происходит очистка памяти пионеров, а взамен им показывают яркие и красочные сны о том, как им хорошо дома. По рядам периодически проносятся какие-то движения, пионеры начинают что-то бормотать, шевелить глазами — в общем, ведут себя именно как люди, видящие сон. И в этот двенадцатичасовой сон нужно вместить целый год жизни — бедные пионерские мозги. А мне две недели назад в это время показывали кино под вспышки молний — не знаю, может быть, система хотела донести до меня какую-то информацию, а может, я стал случайным зрителем. Не зря же: «Между сменами циклов в узлах остаются только мониторы», — вспоминаю. И вспоминаю ещё одну вещь: марш зомби-Ульянок. Был такой эпизод в моей пионерской биографии, был ещё до пробуждения, но вот запал в память. Не знаю, мой личный это кошмар, к реальности не имеющий отношения, или сбой

Чёрт, я поддаюсь гневу, но, честное слово, то, что вытворял Палач, — это невинная детская шалость против вот таких издевательств над людьми! Никогда и никому не расскажу, что я сейчас вижу, хотя сам не забуду. Не знаю, насколько это было оправдано, когда всё создавалось, но это зрелище нескольких тысяч отключённых и находящихся под внешним управлением людей отвратительно. И ещё я понимаю тех, кто, увидев вот это, увидел только тела — молодые здоровые тела, приспособленные к пересадке сознания.

Пытаюсь их будить, мечусь от амазонок к Сашке, от Сашки к футболистам, от футболистов к кибернетикам, от кибернетиков ко Второму. Бужу сперва нежно, осторожно и ласково, потом всё жёстче и жёстче. Максимум, что мне удаётся, — это вывести Ульяну из коробочки; она послушно идёт за мной, но, едва я отпускаю её руку, возвращается на своё место. Наконец устаю бегать от пионера к пионеру, иду к трибунам, снимаю рюкзак с плеч и сажусь на скамью, вытянув ноги. Постепенно успокаиваюсь, гнев и паника прячутся назад, туда, где они хранятся на случай необходимости, а я пытаюсь проанализировать увиденное. Ну, правда, только пытаюсь. И единственный вывод, к которому я прихожу, — это то, что до утра больше ничего происходить не будет, а без ответа остаются вопросы: почему я не потерял память и почему я сейчас бегаю как ошпаренный, а не сплю в общем строю как порядочный пионер, ну или как порядочный физрук? Подозрения имеются, а ответа нет.

Кстати, хочется есть, я же ничего не ел с самого обеда, но негоже, правда, бросать своих — вдруг их без меня, скажем, э-э-э, утащат на опыты. Они сами или их образы, хранящиеся в моей памяти, выдернули меня назад из такого же сна — это, кстати, и есть моя гипотеза, — а я за это буду их охранять. Нет, действительно страшно «отойти на минуточку» и вернуться к пустому месту, поэтому стараюсь не обращать внимания на голод — сутки я уж как-нибудь без еды проживу. Поэтому я сижу на трибуне, стараюсь не думать о еде, пялюсь на своих, боясь отвернуться, хотя и понимаю, что здесь нет никого, кроме сомнамбулированных пионеров. Раза два происходят какие-то перемещения: пары одинаковых пионеров из разных лагерей меняются между собой местами, иногда на границе освещённого пространства мелькает алюминиевый панцирь Яны — и всё, больше ничего не происходит, только постепенно начинает сереть небо.

* * *

Главные ворота посёлка, площадка перед воротами, на площадке — пятеро: я, Шурик, Толик, Виола и баба Глаша, которая значительно моложе, чем та, что я знаю. Мы стоим на краю площадки, а по шоссе к нам приближается колонна «Икарусов». Вот подходит первый, останавливается напротив нас и открывает двери. Толик достаёт откуда-то выключатель, направляет на Шурика, потом опускает. Шурик что-то говорит, тогда Толик ещё раз поднимает выключатель, набирает код и стреляет. Шурик вздрагивает, отворачивается от нас и делает шаг к автобусу, потом с трудом поворачивается, с трудом делает прощальный взмах рукой, хочет что-то сказать, но не может, снова отворачивается от нас и садится в «Икарус», двигаясь деревянной, ковыляющей походкой. Баба Глаша терпеливо ждёт, потом садится следом. Автобус рычит, разворачивается на площадке и уезжает, а его место занимает следующий, следующий, следующий… Наконец доходит очередь и до нашего автобуса. Толик вопросительно смотрит на меня, я киваю — тогда он стреляет в меня из выключателя. Последнее, что я успеваю запомнить, — это то, что левый глаз Виолы, оказывается, поменял цвет с карего на синий.

* * *

Воскресенье, узел номер ноль — он же… Чуть не сказал: «пионерлагерь „Совёнок“», но нет — это называется «посёлок Шлюз», или в/ч, номер которой я не стал запоминать; он же, очевидно, мифический райцентр. Пионеры неделю назад уехали по лагерям, а я позорно проспал этот момент и остался здесь.

В прошлое воскресенье, когда проснулся, долго потягивался, долго открывал глаза — я, оказывается, успел завернуться в свою верную портьеру-парус, улечься между скамьями трибун, и мне было тепло и удобно, а проснулся я от голода. И пока выпутывался из портьеры и соображал, что и как, не сразу понял, что пионеры уехали и стадион опустел. Я подскочил, да. Я побежал к воротам, да. Я ещё застал не осевшую пыль, но что толку? Я даже пытался догнать автобусы — бегом, потом трусцой, потом шагом, пока не выдохся. Потом вернулся. Пока возвращался, утешал себя тем, что дождусь следующего цикла. Две недели-то я на консервах, грибах и ягодах проживу. Поэтому сразу от ворот пошёл в столовую, благо где лежат ключи, я знаю, но открывать столовую не пришлось — столовая была открыта и полна пионеров.

Двойники — кажется, что все они со всех лагерей были там. Скажу честно: я испугался. Представьте себе шесть десятков одинаковых людей, которые сидят за столами и механически поглощают обед. Перловку, кажется. Ложки синхронно совершали плавные движения от тарелок к ртам; челюсти равномерно и однообразно и синхронно же двигались; взгляды, направленные прямо вперёд; и ни одного постороннего звука, ни слова, ни вздоха. Я сейчас понимаю, что меня они даже не замечали в этом своём странном трансе, но зайти в столовую я так и не решился. На кухне тоже, кстати, хозяйничали двойники, я и туда попытался сунуться, но, открыв дверь и увидев эту картину, так и остался на улице. Вернее, зашёл, когда обед уже закончился и все мои вторые, третьи, тридцать третьи «я», включая кухонный наряд, разошлись.

* * *

Я на борту катера. Вокруг — крашенное в зелёный и серый цвета железо с острыми краями; где-то под ногами вибрирует дизель, пахнет соляркой, дизельным выхлопом и рекой — гниющими водорослями и рыбой. Из рубки в кокпит выходят две женщины — две Виолы. Одна постарше, лет тридцати пяти, с синими глазами; другая — лет на восемь помладше, с глазами карими. Та, что постарше, — в деловом костюме, с плащом, перекинутым через руку, и с дипломатом в другой руке.

Старшая подходит ко мне, мы обнимаемся, и я замечаю мелькнувшую слезинку. Уходящая Виола что-то говорит, потом подаёт в пришвартованную к корме катера лодку плащ и дипломат, потом я помогаю ей перелезть самой. Принимающий Виолу подмигивает мне и на прощание машет рукой. Я распускаю

Виола-остающаяся уходит в рубку, а в кокпите появляется Толик. Он не спал несколько ночей: глаза красные и опухшие, под глазами мешки, движения несколько замедленные. Толик встаёт рядом со мной и смотрит на лодки, а там Виолы уже не видно: Виола уже сделала инъекцию себе и компаньону и теперь спит. Солнце и дизельный выхлоп режут глаза, а мы всё пытаемся что-то разглядеть в лодках. Наконец Толик машет мне рукой:

— Руби!

Нагибаюсь над водой и ножом полосую по натянутому буксиру. Какое-то время лодки ещё висят на неперерезанных прядях, потом буксир лопается окончательно, и связка лодок начинает удаляться от нас. Когда связка оказывается напротив оконечности острова Дальний, она начинает мерцать, постепенно становится всё более прозрачной и наконец исчезает. Толик достаёт из кармана чёрного комбинезона секундомер, отсчитывает минуту, кивает головой и уходит назад в рубку.

И я понимаю, что теперь всё. Возвращаемся.

* * *

Так и жил первые дни цикла: ночевал в тренерской на матах — спорткомплекс в здешних палестинах не пользуется популярностью и, наверное, заполняется только между циклами; по вечерам совершал набеги на столовую и питался тем, что было в холодильнике, так и не приучив себя к посещению столовой вместе со всеми; а днём ходил по лагерю, наблюдая за пионерами и обходя окрестности.

* * *

На складской тележке, привязанные, лежат три человека. Я закрепляю верёвку на поручне тележки и, разогнав, отправляю тележку в туман. Тут же присутствуют две Виолы: одна постарше, другая помоложе; одна с синими глазами, другая — с карими.

* * *

Планировка посёлка, в общем-то, повторяет привычный «Совёнок», даже Генда присутствует, но там, где в лагере стоят двухместные домики, здесь поставлено несколько трёхэтажных корпусов. Вот если бы не пакгаузы с железнодорожными путями, если бы не казарма, не трёхэтажный же куб-модуль то ли административного, то ли лабораторного назначения (я не стал сразу разбираться: он был заперт, и окна первого этажа высоко, не допрыгнуть) вместо одноэтажного здания администрации лагеря, не химлаборатория в здании кружков слева и не механические мастерские в здании кружков справа, то я бы решил, что это дом отдыха какого-то богатого предприятия советских времён, куда работники приезжали, заплатив доступную цену, на выходные или на весь отпуск.

* * *

Хозяйственные ворота, у ворот четверо: я, дневальный и ещё один человек. И ещё Виола. Тут же багажником к воротам стоит «Волга» с заведённым мотором. Виола возится со страховочным поясом, пытаясь застегнуть его на себе, но он рассчитан на здоровых мужиков, а с её талии просто сваливается; тогда она бросает пояс на землю, обвязывается вокруг пояса верёвкой и что-то говорит мне, показывая пять пальцев; я киваю, третий человек тоже кивает и достаёт из кармана секундомер. Мы с дневальным приоткрываем створки ворот, и оказывается, что в десяти метрах от забора начинается туман. Виола пожимает плечами и шагает в стену тумана, а я подбираю конец верёвки и начинаю его медленно пропускать через руки, поддерживая в натянутом состоянии. Некоторое время силуэт Виолы ещё виден в тумане, а потом перед нами остаётся только молочная стена с уходящей в неё верёвкой. Минута, две, три… Человек с секундомером отмеряет пять минут, встаёт рядом со мной и подхватывает верёвку — вдвоём мы начинаем её тянуть, медленно и настойчиво, пока на чистом пространстве не показывается Виола. Она отцепляет верёвку, и мы втроём садимся в «Волгу», оставляя дневального закрывать ворота, а сами несёмся к главным воротам. Там тоже туман, только не молочный, а розовый. Виола, оставив нас ждать у машины, подходит к самой границе тумана, потом отступает на четыре шага и чего-то ждёт. В стене тумана намечается выпуклость, постепенно приобретающая контуры человеческой фигуры. Через несколько минут фигура отделяется от тумана и делает неуверенный шаг по направлению к Виоле — теперь с туманной стеной её связывают только два жгута, выходящие откуда-то из лопаток и исчезающие в тумане-родителе. Теперь уже видно, что это девочка лет восьми; тело её полупрозрачно и состоит из того же тумана, а в теле угадываются чуть менее прозрачные внутренние органы. Девочка пытается сделать ещё шаг, но Виола опережает её, подбегает к ней, и они обнимают друг друга. Некоторое время больше ничего не происходит; потом девочка начинает расти и взрослеть: вот ей уже лет двенадцать, пятнадцать, восемнадцать, двадцать пять — черты лица и фигура становятся всё более и более похожими на Виолины. Человек с секундомером не выдерживает, отворачивается и прячется за воротами. Где-то на заднем плане звучит мой собственный голос:

— Роды часто выглядят пугающе.

Я продолжаю смотреть: когда девушка из тумана достигает возраста двадцати семи — тридцати лет, Виола, продолжая обнимать девушку, делает вместе с ней несколько шагов назад; туманные пуповины при этом обрываются, а девушка начинает обретать материальность — она теряет прозрачность, кожа приобретает розоватый оттенок, губы краснеют, волосы темнеют; наконец девушка размыкает объятия, открывает глаза и смотрит в мою сторону карими глазами, в которых отсутствует всякая мысль. Ноги у Виолы подкашиваются, я бросаюсь к ней на помощь, но Виоле удаётся устоять на ногах, она только тяжело опирается о моё плечо. Наконец Виола справляется со слабостью, снимает с себя халат и накидывает его на девушку; от прикосновения Виолы девушка вздрагивает и ещё раз оглядывается, только уже совершенно осмысленно. А Виола берёт девушку за руку и выдыхает мне в ухо:

— В машину!

Я довожу обеих до машины, и «Волга» под управлением человека с секундомером улетает к медпункту, а я остаюсь и смотрю на туман.

— Ну здравствуй, мама!

Но туман не ответит: он вообще не материален в обычном смысле, и разума в нём не больше, чем в кирпиче.

* * *

Детальный осмотр начал с жилых корпусов. Всё пыльно, заброшено и со следами поспешного ухода: несобранные постели в спальнях, брошенные вещи, непомытые чашки на столах. Магнитофон в одной из комнат — серебристая «Вега» — на полу рядом с кроватью, и полочка с кассетами над прикроватной тумбочкой. Сорок кассет, по двадцать в два ряда; точнее, тридцать девять кассет — одной из середины не хватает, из-за этого полочка чем-то напоминает щербатый рот. Долго стоял, решался, потом всё-таки включил магнитофон — что удивительно, работает. Повертел в руках кассеты, несколько даже послушал — коллекция позднесоветского рока: все эти «Круизы»,

* * *

Я несу Толяныча на носилках к медпункту, а он шипит и ругается. Впереди несут ещё двое носилок, но люди на них лежат молча. Мы бежим, впереди нас бежит Виола и распахивает перед нами двери медпункта.

* * *

На месте музыкального кружка оказалась бильярдная; в смысле здание то же самое, но вместо рояля — бильярдный стол, на глухой стене — стойка с киями и треугольником, на столе — россыпь шаров. Поскольку меня никто не видел, не удержался от искушения и пару раз ударил. Тут же у одной из стен — три стола с инкрустацией в виде шахматных досок, на одном — неоконченная партия: судя по расположению фигур, белые слишком энергично попёрли вперёд, зарвались, и сейчас хорошо если сведут в ничью. По идее, где-то здесь же должны быть и костяшки домино.

Эстрада на месте, библиотека на месте, медпункт на месте. Медпункт, правда, побогаче лагерного: каменное здание, две двухместных палаты, одна одноместная, процедурная, физиокабинет, операционная и ещё отдельно стоматологический кабинет.

Пляж как пляж — ничего особенного. На лодочной станции лодки все вытащены на песок и перевёрнуты кверху килем; около пристани из воды торчит рубка утонувшего катера. Спустил лодку на воду, сплавал на остров — земляника на месте.

После пристани прогулялся к старому лагерю — он здесь тоже присутствует и в куда более приличном состоянии, чем во всех «Совятах»; жилым он, правда, не выглядит, но хоть подниматься по лестницам и ходить по второму этажу можно без риска. Вот в бомбоубежище попасть не смог: двадцать метров от люка — и я упёрся в кирпичную кладку.

Наконец вернулся к трехэтажному зданию — тому, что на месте административного корпуса. Притащил стол и со стола, разбив окно, смог проникнуть внутрь. Второй этаж, вход на который по центральной лестнице, судя по обстановке кабинетов, весь был отдан местному начальству и канцелярии. Первый и третий этажи заняты рабочими кабинетами и лабораториями; на третьем этаже был когда-то пожар, последствия которого так толком и не ликвидировали: разбитые и заколоченные фанерой окна, закопчённый потолок на всём этаже, раскуроченные стойки с электронным оборудованием и раскрытые железные ящики с запасными платами; тут же паяльник, тут же какие-то провода, протянутые на живую нитку от стойки к стойке. Похоже, что уже после пожара пытались запустить какую-то установку и так всё и бросили.

Иногда встречал Яну: она мелькала и пропадала; на контакт механоид сама не шла, а я не звал — только махал рукой издалека и получал такой же взмах в ответ.

* * *

Раннее-раннее утро, площадь; на площади собралась небольшая толпа — персонал, готовый к эвакуации. Чемоданы, сумки, тюки и баулы — люди напряжены и волнуются. Какая-то женщина всхлипывает, только детям всё равно: несколько детей бегают друг за другом вокруг чемоданов; наконец, самый маленький спотыкается, падает и начинает громко реветь. Тут нервы у родителей не выдерживают, и родители начинают отлавливать своих чад и требовать от них поведения, соответствующего моменту. Но меня всё это не касается: я остаюсь. Собственно, моего желания никто и не спрашивает, но оно в данном случае совпадает с направлением мысли начальства. Чтобы не раздражать эвакуируемых, я отошёл подальше и развлекаюсь тем, что смотрю на памятник боковым зрением: если удачно подобрать ракурс, то вместо памятника какое-то время видно чёрный цилиндр, поглощающий свет; потом памятник принимает свой привычный облик неизвестного мне мужика, поправляющего очки. Наконец прямо на площадь со стороны хозяйственных ворот подъезжает транспорт: автобус и два армейских «Урала». Эвакуируемые грузятся, толпа редеет, остаются только провожающие, заполненные машины отъезжают, я слышу, как сигналит головной «Урал» перед воротами, чёрный цилиндр на месте Генды на мгновение становится виден всем желающим, по посёлку проносится порыв ледяного ветра, двигатели «Уралов» взрёвывают в последний раз, и наступает тишина. Я пересекаю площадь и подхожу к памятнику: от Генды распространяется тепло, слабая вибрация и гул, как от трансформаторной будки. Меня кто-то зовёт, я оглядываюсь — на крыльце модуля стоит замдиректора и машет мне рукой.

* * *

Двойники вели себя тихо и пристойно. Просто какое-то царство некровожадных зомби: на меня никак не реагируют, между собой не общаются — или общаются так, что я этого не воспринимаю, не торопясь бродят по лагерю, выполняя хозработы. Нашёл Второго, попытался его расшевелить — бесполезно. Кстати, живут двойники в той самой трёхэтажной казарме, да и вообще их жизнь напоминает какой-то трудовой лагерь. Идеальные работники: едят перловку, работают двенадцать часов в день, полный орднунг унд дисципляйн, зарплаты не требуют, а то, что несколько заторможенные, — так это можно простить. Я даже восхитился создателями всей этой системы: вот есть свободные пионеры, есть куча одежды, которую попортили дети за предыдущий цикл, — эти вещи нужно постирать, починить и погладить; есть посёлок, который нужно содержать в порядке. Осталось только заставить первых исполнять второе и третье. Правда, всё это довольно бестолково получается — ну, я надеюсь, за неделю они управятся.

Дважды приходили вагоны — тогда двойники, кроме кухонного наряда, всё бросали и шли их разгружать. В те самые пакгаузы. Продовольствие и немного одежды, в том числе двенадцать комплектов футбольной формы, каковая форма меня даже порадовала — не зря команду организовал. Не знаю, как потом продукты попадают в лагеря и как они попали сюда, но одно звено в этой цепочке я увидел.

А ещё я скучал — по тренировкам, по девочкам, по волейболу нашему вечернему, по бабуле, по футболистам моим, по Рыжику. Вчера же праздник — этого, как его, Нептуна, вот, — как там справились?

В среду посетила меня светлая мысль: можно же не ждать две недели, а приехать в лагерь вместе со Вторым, главное — дождаться автобуса и не потерять Второго из виду.

И сны. Очень реалистичные сны, каждую ночь, — правда, как правило, без звука. То есть звуки есть, но нет человеческой речи, даже если я с кем-то разговариваю. Что-то

В четверг встретил Пионера. Нет, всё прошло без эксцессов: он был в том же сонном состоянии, что и все остальные, и точно так же занимался хозработами: стирал и гладил пионерскую одежонку, сходил однажды в наряд по кухне, пока мозг его пребывал в грёзах, — но до четверга я Пионера здесь не встречал. Не встречал — и позволил себе расслабиться. Не знаю, откуда он появился — видимо, где-то есть место, откуда появляются вот такие — дематериализованные до конца цикла, где воскресают пионеры, получившие серьёзные повреждения, где появляются новые персонажи, вроде Александры, или такие, которыми нужно заполнить лагеря, уничтоженные Палачом. Видимо, на это нужно время, поэтому эти люди не успевают к началу цикла. Не знаю, но когда мне навстречу из-за угла шагнул Пионер, я совершенно автоматически отшатнулся назад. А Пионер прошёл мимо — неловкой, чуть косолапой походкой здешних зомби, не обращая ни на что внимания, как и все здесь, неся ведро кухонных отбросов. Я даже забыл о Втором — я ходил за Пионером все эти оставшиеся дни. Чтобы убедиться, что это действительно он, я даже частично снял с него рубашку — не знаю, что ему грезилось в этот момент, но он не сопротивлялся, а маленький ромбический шрам на плече я увидел. И ещё я по-прежнему не вижу его глаз: у всех прочих двойников я глаза, пусть и неживые, но вижу, а у Пионера — нет. Я, наплевав на страх — нет, на ужас, — даже побывал несколько раз в казарме и порылся в его вещах, а ведь я испытывал настоящий ужас перед массовым скоплением своих двойников и брезгливость от таких своих действий — от копания в чужих вещах, я имею в виду. Но копался я не зря: смартфон в тумбочке у Пионера я нашёл. Точно такой же, как лежит у меня в сумке рядом с выключателем. Это ещё одно отличие Пионера от всех нас прочих, таскающих старые кнопочные модели. Я, кстати, так и не рискнул включить ни тот, ни этот смарт — страшно. Если рассуждать логически, там должно быть что-то, что напоминает Пионеру о том, кем он был там, снаружи, — не в своих грёзах в этом посёлке Шлюз, а дальше. Ведь что делает каждый из нас, приехав в «Совёнок»? Смотрит на экран телефона, пытаясь дозвониться.

* * *

Я опять на площади: сижу на лавочке, прислонившись спиной к стене административного модуля. Очень удобно: в этой стене модуля окна глухие, и открыть их нельзя, и с крыльца меня тоже не видно, а от площади меня отгораживает ряд кустов и дополнительно маскирует тень от модуля. Эту лавочку явно вкопали с умыслом — не попадаться на глаза начальству. Меня можно заметить из окон жилого корпуса, в «Совёнке» на его месте стоят с первого по четвёртый домики, но корпус пустой — позавчера эвакуировались почти все обитатели посёлка; остались: дежурный персонал техников, два отделения охраны, чуть-чуть начальства и несколько научных групп, заканчивающих свои программы. Ну и мы, копии. Ко мне подсаживается человек — чёрт, как его назвать-то? Человек-прототип? Крёстный отец? Не знаю, в общем, я чуть похож на него лицом, и, говорят, что-то должно быть у меня в голове от его знаний и памяти — не знаю, сколько ни копался, ничего не находил. Новым начальством контакты между прототипами и копиями почему-то не поощряются, поэтому мы ограничиваемся кивками и парой фраз. Подошедший достаёт пачку сигарет, вытягивает губами одну, предлагает мне — я отказываюсь. Он хлопает себя по карманам, потом вопросительно смотрит на меня — я протягиваю подошедшему зажигалку; он закуривает, делает несколько затяжек, потом выбрасывает сигарету в трёхлитровую консервную банку из-под томат-пасты, стоящую здесь же, возле лавочки, специально для этой цели, и уходит. А там, где он только что сидел, остаётся лежать кассета. Обычная МК-60 белого цвета, на боку написано печатными буквами: «Выслушай меня». Я куда-то прячу кассету и бегу в столовую.

* * *

А вчера под вечер я всё-таки нашёл эту недостающую кассету — обычную МК-60 с надписью карандашом на наклеенной бумажке: «Выслушай меня». Нашёл под металлическим отливом окна административного модуля. Там, под этим окном, когда-то стояла лавочка и приспособленная в качестве пепельницы большая консервная банка из-под томат-пасты; лавочки давно нет, а вот банка осталась. И вот этой ночью я с опозданием на пятнадцать лет прослушал запись — с дефектами, с шумами, на пределе громкости, но прослушал.

Привет, Семён, надеюсь, ты слушаешь это, когда я уже уехал, и не побежишь будить меня в поисках истины.

Сначала о грустном. Во-первых, все проекты остановили из-за недостатка финансирования, а наш институт закрыли и продали в виде „имущественного комплекса“. Не спрашивай, что это и как это: здесь у вас коммунизм и светлое будущее, а наверху — смена режима, дикий капитализм, первоначальное накопление капитала и продажа Родины оптом и в розницу. Во-вторых, через два дня лично собирается прибыть новый хозяин — посмотреть на своё приобретение. В-третьих, на руинах института будет функционировать коммерческое предприятие — какое-нибудь ТОО „Новая жизнь“. Собственно, новый директор института и назначен для передачи имущества.

Рассказал о грустном — расскажу о плохом. Это ТОО может продавать только одну вещь — разработки института, то есть вас. Вы, конечно, никакие не разработки, вы вообще появились незапланированно и неожиданно, но ценность вы представляете огромную. Дело в том, что в ваши тела можно записать любую личность, и запись изменит это тело в соответствии с тем, кто там будет записан. Представь себе, что тебя в пассивной фазе подводят к какому-нибудь старику — или не старику, неважно, — подключают вас к аппаратуре, тело донора умирает, а его память и сознание оказываются в твоём молодом и красивом теле, которое в течение пары месяцев полностью, вплоть до отпечатков пальцев и расположения родинок, превращается в тело того старика, каким был он в семнадцать-девятнадцать лет, — и этого счастливчика, оказывается, ждёт целая ещё одна жизнь впереди. Долгая счастливая жизнь.

Золотой телец и инстинкт самосохранения — они заменяют кому мозг, кому совесть, поэтому процесс, как говорится, пошёл. Дело для вас осложняется ещё тем, что вас юридически в составе проданного имущественного комплекса не существует — ни как личностей, ни как, прости меня, имущества. Вы юридически равны персонажам „Вольфенштейна“, в который играет Толяныч на директорском компьютере, и прав у вас примерно столько же.

Технически вы к приёму чужой личности способны в

Сейчас ещё пришло в голову то, что планы на вас появились где-то в восемьдесят седьмом. Не зря же Денисовна пять лет назад под надуманным предлогом продавила решение о применении по вам выключателя; может, это, конечно, и совпадение, но тот предлог об опасности, исходящей от вас, не выдерживает никакой критики, а вот вас в активной фазе мы извели всех, чтобы не было соблазна. Я говорю: „мы“ — это потому что не отказываюсь от ответственности.

О моих мотивах. Не могу сказать, что я это делаю исключительно из-за вас: я не настолько принципиален в этом вопросе, я бы пожалел вас, но я бы пережил, наверное. Хотя многие, особенно старшее поколение, искренне относятся к вам как к своим детям. А мне, главное, надо было бы почаще напоминать себе, что мне на вас наплевать. Но вот я, к своему удивлению, оказался больным на голову патриотом, который не хочет, чтобы моя страна выпустила в мир эту мерзость — практически ритуальный каннибализм. А ещё я, как выяснилось, люблю человечество и не хочу, чтобы оно этой мерзостью воспользовалось, а оно ведь с радостью воспользуется. Так что напрасно мы дали вам появиться на свет — одни расстройства от вас.

Что вам делать — решайте вы сами. Ты, кстати, сейчас единственный в активной фазе, так что решать за всех тебе. Поговорить можешь с Виолой и, не удивляйся, с Толянычем. Насчёт Денисовны всё же не знаю: всё-таки бабка при номенклатурной должности и себе на уме.

И ещё: мы саботировали этот процесс, сколько могли, но миром, как в песне, правят собаки. Мы не смогли вас защитить, прости меня. Не хочется, но придётся действовать неформально, и можете пострадать и вы, но я утешаю себя тем, опять же, что на вас мне наплевать. Главное — не забыть бы об этом.

Ещё раз прости. Удачи. Надеюсь, предоставленные самим себе, вы выкарабкаетесь.

Да, вы всё-таки принимаете наши личности в себя, когда только-только появляетесь и сами, как гусята к мамке, бежите к нам; и если успеваете добежать в течение первых трёх часов, то теоретически получается точная копия. Врут — посмотри на нас с тобой.

Вроде всё сказал. Прослушивать этот сумбур не буду, а то начну передиктовывать.

Пока! Встретимся на Луне — на параде в честь Дня Победы.

Вот так: эта запись, иногда всплывающие у меня обрывки воспоминаний, рассказы бабы Глаши, сны, увиденное здесь… И как-то один слой истины в картине и истории здешнего мира для меня прояснился. Не вся истина, повторяю, а только один слой, но и это уже немало. По крайней мере, и миссия Пионера здесь, и его интерес к Шурику стали мне понятны — если кто и запустит маяк, то это только Шурик. Ну и как-то я понял, что мне ещё нужно сделать.

И в результате — это получается, уже сегодня утром — я пришёл к Пионеру в казарму, дело было за два часа до подъёма, и долго сидел с выключателем в руках. Код «два-три-восемь-пять» — активация прибора, а потом нажать на первую кнопку, набрать «один-один-семь-три» и ещё раз нажать на первую кнопку — абсолютная дематериализация и стирание объекта из памяти системы. Так и не решился.

Поэтому я сейчас в лодке, в протоке между островом Дальний и материковым берегом, удерживаю лодку на вёслах против течения. Очень болят стёртые до мяса ладони; у меня совершенно деревянные плечи, бёдра и мышцы спины; кажется, я сорвал себе поясницу — или при гребле, или когда волоком тащил две лодки и Пионера через оконечность острова Длинный. Но я готов с этим смириться, потому что вот сейчас вторая лодка уносит Пионера всё ближе и ближе к выходу из протоки. Я не хочу вспоминать в подробностях, как я выловил Пионера на остановке, уже одетого по-зимнему, в числе прочих двойников, ожидающих свои автобусы — ещё мелькнула мысль, что не успеваю сочинить и подсунуть Второму в пакет записку для девочек, — как Пионер покорно дал себя отвести к лодочной станции, как он обмяк и упал после хлороформа, как я стаскивал вторую лодку на воду, как переносил в неё Пионера, предварительно связав ему руки и ноги, как вязал буксир и вёл две лодки через протоку и фарватер против течения, как Пионера пришлось усыплять ещё раз — ничего такого, что потом приятно было бы вспомнить, здесь нет: грязная, тяжёлая физически и морально, но необходимая работа, которую оказалось некому, кроме меня, сделать.

Лодка с Пионером оказывается напротив оконечности острова Дальний, начинает мерцать, постепенно становится всё более прозрачной и исчезает, а у меня что-то рвётся в душе и разуме, и такое чувство, будто я сейчас невозвратно потерял какую-то часть самого себя.

Я, как Толик из сна, отсчитываю минуту, убеждаюсь, что лодка с Пионером ниоткуда не выскочила, и отпускаю вёсла — сил на греблю не осталось. Меня несёт течением практически по траектории, только что пройденной моим двойником, а я пытаюсь разобраться в своих ощущениях. Нет ни гордости, ни удовлетворения — какая же может быть гордость от того, что пришлось выплёскивать содержимое выгребной ямы голыми руками? Правда, не кажется мне Пионер содержимым выгребной ямы, хотя бы за то, что, как я понимаю, он пытался в нарушение инструкций спасти меня — ту мою часть, которую сумели закачать сюда снаружи, которая так и не проснулась и именно которая является для Пионера этически полноценным человеком. Не получилось, а могло бы и получиться, и я был бы благодарен Пионеру. Как же зовут меня-внешнего? Я ведь слышал имя, но не воспринял, и теперь, возможно, только гипноз поможет вспомнить — если, конечно, я захочу самоубиться таким образом. М-да, лозунг цикла: «Убей в себе Персунова!»

Я не знаю, может быть, богословы всех мировых религий уже пришли к выводу, что у таких, как я, нет души, и воспользоваться искусственным телом для продления жизни не более греховно, чем поставить на зуб коронку. А может быть, где-то парламент уже готовит закон о награждении всенародно любимого президента и лидера нации правом продления жизни, и каждый голосующий «за» втайне надеется на такую же награду, — я не знаю. А может быть, просто уже существует клиника, и если вы спрашиваете:

Пока я так размышляю, меня выносит течением к берегу, и приходится взяться за вёсла, чтобы не врезаться в большую кучу плавника. Я отрываю подол от рубашки, обматываю ладони и делаю вид, что гребу, матерясь при каждом взмахе вёслами. Следующая задача — выбраться из лодки; я буду разделять свою жизнь в ближайшие несколько часов на маленькие задачи, чтобы не пугать искалеченное тело. И первую маленькую задачу мне удаётся решить, выпав из лодки, перевалившись через борт и чудом не получив веслом по голове. На четвереньках выползаю из воды, подбираю с песка какую-то палку и, опираясь на неё, встаю на нижние конечности. Узкая полоска песка за моей спиной, зажатая между водой и обрывом, здесь завалена принесёнными водой брёвнами, сорванными с места кустами и упавшими сверху деревьями. Чтобы попасть в посёлок, мне нужно преодолеть полкилометра до лестницы к старому лагерю — вон она, все шесть пролётов, здесь эта лестница никогда не ссыпалась с обрыва и вполне пригодна к использованию, — затем пройти километр до старого лагеря и оттуда ещё километр до «Совёнка» — я всё ещё мысленно называю этот посёлок «Совёнком». Или можно пройти под обрывом по полоске песка, не поднимаясь по лестнице, но тогда придётся преодолевать вброд ручей, впадающий в реку между старым лагерем и посёлком. В любом случае нужно идти до лестницы, а там видно будет.

И вот я иду к посёлку, опираясь на палку, и мечтаю, как доберусь до жёсткого клеёнчатого топчана в медпункте — почему-то мне хочется лечь именно на него, ну и, может, в медпункте остались какое обезболивающее. Полцарства за таблетку ибупрофена! Боль на ходу особо не ощущается, главное — не останавливаться, а если остановился, то не стоять на месте дольше одной минуты. Корпус чуть наклонён вперёд, часть тяжести тела всегда на палке; стараться, когда делаешь шаг, заносить вперёд ногу, не поднимая бедро, а поворачиваясь всем корпусом в нужную сторону вокруг опорной ноги, — тогда можно идти, тогда даже не страшно преодолеть лестницу. Подайте инвалиду трёх революций и двух мировых войн! Постепенно настроение и состояние стабилизируются, и, проходя мимо старого лагеря, я уже думаю о лагере своём. Как там Второй? Кто его встретил? Лена не удержалась или Алиса по обязанности? Ну и пытаются, надеюсь, расспросить про меня, а Второй ничего не понимает и только пожимает плечами.

— Здравствуй, Семён.

О! До моей персоны снизошли, и почему-то мне это приятно. Я уже приготовился дожидаться окончания цикла в одиночестве, а тут сюрприз.

— Привет, Яна. А почему ты не уехала?

— Ты болеешь, — Яна игнорирует мой вопрос, во-первых, и произносит эту фразу утвердительно, во-вторых.

— Да, есть такое. Стёр ладони до мяса, сорвал спину и просто устал.

— Я буду с тобой!

Вот как — не больше и не меньше. «Первый закон робототехники в действии?» — думаю я, но говорю совершенно другое.

— Яна, ты уверена? Порядочные девушки обычно не столь настойчивы в этом вопросе.

Глубоко во мне сидит пошляк, но обычно я показываю его только очень-очень близким людям, и то не всегда. А тут взял и спустил этого пошляка на Яну, понадеялся, что она не поймёт.

— Я понимаю, ты хотел пошутить, поэтому я на тебя не буду обижаться.

Оп-па! Это как понимать?

— Яна, ты способна к эмоциям и юмору? Прости, я не знал, я думал, ты просто железка. И прости, действительно глупо получилось.

Вот как-то так, беседуя, мы и доковыляли до посёлка. Какой там медпункт? Я растягиваюсь на кровати в ближайшей спальне ближайшего жилого корпуса, благо это совсем рядом с тропой в старый лагерь. Лежу, наконец распрямившись, на спине на тонком матрасе и медленно прихожу в себя, а Яна сама, по собственной инициативе, побежала за едой в столовую.

Девочка-кошкоробот — действительно личность: очень наивная, прямолинейная, почти без чувства такта, но искренняя и доброжелательная личность. По человеческим меркам я бы сказал, что это очень умный пятилетний ребёнок. Очень умный, но пятилетний; пятилетний, но очень умный. Возраст почемучки с поправкой на развитый интеллект и огромный запас знаний. Почему все уехали, а ты остался? А что такое дружба? А зачем вы каждый вечер собирались вместе? А как ты узнал про совесть?.. Много вопросов. При всём интеллекте мало что понимает в эмоциях, этике и нравственности — отсюда и вопросы. Но база заложена ещё Шуриком, просто механический детёныш жаждет подробностей. Прибежала вот, принесла немного нарезанного хлеба и четыре сырых яйца. С учётом того, что я сутки ничего не ел, царский ужин. Выпиваю яйца, заедая их хлебом, потом, кряхтя, поднимаюсь с кровати; в какой-то момент чувствую боль в пояснице, но всё равно: полежал — стало гораздо легче. Ковыляю — нет, уже практически иду к раковине и пью из-под крана ледяную воду с привкусом железа. Яна рядом, но никак не вмешивается и не комментирует, просто наблюдает.

— Яна, ты понимаешь, что если я сейчас упаду, ты меня до кровати не дотащишь?

Яна понимает, но отвечает в том духе, что пока я болею, я нуждаюсь в её помощи. Я восхищён

— Папа неправильный, — пауза на размышления. — Ты тоже неправильный, но по-другому. И тот, с которым ты уплыл на лодке, — тот тоже был неправильный.

Даже не спрашиваю, как Яна это видит, просто принимаю к сведению.

На следующий день продолжаю отлёживаться, Яна видит, что мне полегче, и бегает по своим делам — как она сказала, «собирать информацию». Правда, еду мне приносит исправно и сама, без моих просьб. А вечером приходит прощаться.

— Тебе лучше? Тебя можно оставить одного? А то я еду домой!

Упс. Это как? Автобус же только в воскресенье? Оказывается, сейчас пойдёт машина с медикаментами. Вот так, оказывается, они попадают в лагерь — те самые коробки, что мы с Леной потом разбираем, и я тоже не могу упустить такой случай. Быстро-быстро, насколько это возможно при моей больной спине, заскочив только за рюкзаком, идём к пакгаузам. Двое парней грузят до боли знакомые коробки в «уазик-санитарку» — подхожу к ним. Внешне парни выглядят совершенно бесцветно, просто какие-то обезличенные идеальные грузчики: синие робы и каменные лица, голый функционал и никакой индивидуальности. Но я уже общался с такими же нашим доктором и работницами кухни, и видел — да хотя бы как доктор болела за Гришку на стадионе или десять минут стояла, замерев от восхищения, над обрывом, поэтому знаю, что в них спят люди, и обращаюсь к ним, как к людям.

— Здравствуйте, больного физрука возьмёте с собой до первого узла?

— Вставай, физрук. Мы твою спину берегли, поэтому ехали помедленнее, так что на завтрак ты опоздал.

Утро, вторник. Дорогу не запомнил совершенно, трясясь на жёсткой лавочке санитарки, Яна сидела на полу, обхватив колени руками, и, кажется, выключилась. Просто в какой-то момент мотор затих, и мы остановились перед хозяйственными воротами: всё, приехали. Грузчики идут на склад за тележкой, Яна убегает по своим делам, а я, конечно, к себе. Позже загляну и к бабуле, и к Ольге, и к доктору обязательно, но сначала — к себе.

Дом, милый дом. Дёргаю дверь спортзала — закрыто, бросаю рюкзак на крыльце и иду на футбольное поле, уже слыша голос Ульянки. Она что-то сердито втолковывает футболистам и не видит меня, стоя ко мне спиной. А вот футболисты увидели: трое — нет, четверо, вру, ещё Васька на лавочке, значит, пятеро, — начинают улыбаться и уже не слушают товарища директора стадиона. А я делаю страшное лицо, прикладываю палец к губам, чтобы мелкие не выдали меня раньше времени, и подкрадываюсь сзади к Рыжику. Сейчас я закрою ей глаза ладонями и спрошу: «Угадай, кто приехал?»

* * *

Одиннадцать утра, четвёртый день двухнедельного цикла. Нужно было выйти в пять утра из хозяйственных ворот, свернуть вдоль забора налево и выбраться на остатки насыпи. Здесь тоже есть насыпь, в том же месте, где в посёлке Шлюз к пакгаузам подходят железнодорожные пути, и вот мы идём с Ульянкой по этой насыпи, делающей плавную дугу на север. Местность постепенно повышается, осинник сменяется березняком, тот — смешанным лесом, а смешанный лес — соснами. Глухарь посреди насыпи очень долго не хочет улетать и подпускает нас шагов на двадцать, когда Ульянка не выдерживает и бросается вперёд. Современник мамонтов ждёт ещё шагов пять, потом тяжело взлетает, часто взмахивая крыльями, и, не поднимаясь выше деревьев, уходит куда-то вбок.

— Не поймала?

— А что он? Цари природы идут, а эта птица совсем страх потеряла.

— Не стреляют их, вот и потеряла.

Ульянка сумела подрасти за эти циклы, и сейчас ей никак не меньше восемнадцати, и она почти неотличима от той Ульянки из моих снов. Правда, и я не помолодел, и уже догнал Ольгу, и почти вплотную подобрался к своему календарному возрасту. А ещё Ульянка обнаружила два цикла назад, что мои глаза стали разного цвета: левый — привычный серый, а правый — карий, почти как у Виолы. Поглядываю искоса на Рыжика.

— Сёмк. Ты чем старше делаешься, тем зануднее. Хотя кажется, дальше некуда.

— Могла бы сказать «рассудительнее».

— Вот-вот, зануда и есть.

— Ну, кто-то же должен уравновешивать твоё шило в одном месте. Приходится мне.

Жарко. В пять утра было прохладно, а сейчас уже жарко, и ветерка никакого. Ещё чуть-чуть, и мы начнём вариться в собственном поту. Но мы уже пришли, кажется. Ульянка останавливается и начинает озираться. Потом достаёт из противогазной сумки план и свою тетрадку с расчётами. Ну да, сама с сумочкой, а весь багаж в рюкзаке у меня, у человека с больной спиной.

— Сёмк. Ты не знаешь, я правильно всё определила?

— Это тебе решать. Кто у нас любимая ученица профессора Андрейко? Я-то так, мимокрокодил.

При упоминании о бабе Глаше улыбка на секунду сползает с лица Ульянки, но Рыжик справляется и начинает командовать.

— Тогда это здесь, вот эта поляна. Трщ мимокрокодил, твоя очередь.

Ульянка вытягивает из моего рюкзака два куска алюминиевой проволоки длиной сантиметров по сорок, сгибает их буквой Г так, что ножки этих букв оказываются в три раза длиннее перекладины, и вручает получившиеся рамки мне. Я зажимаю в кулаках короткие участки, держа кулаки вертикально, так, чтобы длинные усы были параллельны и направлены вперёд, после чего начинаю ходить челноком по указанной поляне. На третьей петле рамки начинают дёргаться, и в одном месте сигнальные усы расходятся наружу на девяносто градусов. Кажется, здесь. Несколько раз прохожу по этому месту в разных направлениях: точно здесь. Скидываю рюкзак, чтобы не потерять место. Пришли. Прячу рамки, достаю из рюкзака и расстилаю на траве плащ-палатку. Подбегает Рыжик.

— Сём, как ты это делаешь? Всегда поражаюсь.

— Не знаю, само получается.

Ульянка насобирала мелких веточек для небольшого костерка и сейчас кипятит на нём чай — прямо в кружках.

Перекусываем, потом я достаю из рюкзака будильник и ставлю его на один час вперёд.

— Ну что, полуденный сон для здоровья?

Мы устраиваемся рядом на плащ-палатке, головами к рюкзаку. Через минуту Ульянка подкатывается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Вот так гораздо удобнее. Правда, Сёмк?

Не успеваю ответить, потому что Рыжик уже спит, а я смотрю ещё некоторое время на облака, потом закрываю глаза и, убаюканный шумом леса, присоединяюсь к Ульяне.

Просыпаюсь минут через сорок, ещё до звонка будильника, и лежу не шевелясь, чтобы не разбудить девушку. Что-то изменилось: тот же лес, тот же воздух… Но что-то изменилось — я это чувствую. Чтобы преодолеть потенциальный барьер между узлами, нужно уснуть, и

— Рыжик, вставай.

Осторожно целую Ульяну в лоб, на границе роста волос.

— М-м-м.

Ульяна садится на плащ-палатке и сонно оглядывается.

— Сёмк, всё получилось? Ура! Всё получилось! Сёмк, я боялась, что всё это чушь. Что мы так и останемся в своём лагере.

Мы скатились в средневековье: живём отдельными общинами, почту передаём с оказией, вместо фотографии пользуемся услугами художников.

Переукладываю рюкзак: сворачиваю и убираю плащ-палатку, укладываю сверху, поближе к клапану, полиэтиленовый пакет. В нём — самодельный конверт из обёрточной бумаги, на котором чуть дрожащим старушечьим почерком крупными буквами выведено: «Виолетте Церновне Коллайдер», несколько общих тетрадей, заполненных той же рукой, и три рисунка, выполненных Леной: портрет бабы Глаши, портрет Шурика с Яной, а на третьем — небольшой продолговатый холмик, увенчанный металлической пирамидкой, на которой керном выбита надпись: «Глафира Денисовна Андрейко 1923 — 12/502». Это, да ещё две литровых химических склянки коричневого стекла, которые булькают своим содержимым в карманах моего рюкзака, — всё, что мы должны передать Виоле.

— Пошли, Рыжик, до лагеря ходу часа полтора, как раз к обеду попадаем.

В лагерь идти быстрее: мы забрались почти к самому Периметру, и искривление пространства, которое заставило нас поработать ногами по дороге к точке перехода, помогает нам на обратном пути. Сосняк вокруг опять сменяется смешанным лесом, смешанный лес — чистым березняком, а тот — осинником.

И резануло по глазам одно дерево, всё покрытое красной листвой. А утром снял прилетевшую паутинку с лица. Что-то происходит в мире бесконечного лета, раз в нём мелькают призраки осени.

— Сём, а ведь у меня скоро активная фаза закончится.

— Угу.

— А ты меня дождёшься?

Смотрю на титановое кольцо у себя на правой руке, потом демонстративно смотрю на точно такое же кольцо на правой руке у Ульяны — подарок нам от Электроника.

— А ты сомневаешься? Я думаю, ждать придётся недолго.

Интерлюдия

— А почему ты во всё это влез, пионер? Прости, конечно, не пионер, — дурная привычка. Так почему, Семён?

— Виола, я очень слабый и эгоистичный человек. Я вообще всё делаю ради себя самого, чтобы мне потом было хорошо и комфортно. Если мне хорошо и комфортно так, а не иначе, значит, делаю, чтобы было так, а не иначе. Если кому-то ещё становится от этого лучше — я не виноват.

Потерянный цикл

(книга третья)

Lorelei,

My ship has passed you by

I. Маньяк

Я уже привык просыпаться в автобусе. Меня перестали снабжать зимней одеждой, и телефон куда-то пропал, но зато оставляют рюкзак с барахлом и, самое главное, с сухим пайком. Вот и сейчас, проснувшись и даже ещё не открыв глаза, первое, что я проверяю, — это наличие рюкзака, а уж потом визуально убеждаюсь, что остановка с воротами на месте.

К сожалению, это не те ворота и не та остановка. Была бы та — мы бы сейчас стояли напротив ворот лицом к лицу со Славяной, держали бы друг друга за руки и разговаривали бы без слов, одними уголками глаз.

— Как ты?

— Теперь хорошо. Ты приехал — теперь всё замечательно.

— Ты знаешь…

Но Славяны здесь нет — значит, остаётся только Славя, а Славя не покажется, пока я не окажусь совсем рядом с воротами. Кстати, для разнообразия в этом лагере ворота откатные, а не распашные, как в предыдущих, и исчез навес на автобусной остановке. Так что это явно не тот лагерь, из которого я убежал в прошлом цикле.

Меня давно мучает вопрос: что делает Славя в промежутке между прибытием автобуса и моим демаршем в сторону ворот, как узнаёт о том, что пора выходить? Неужели подглядывает в щёлку, чертыхается (Славя и чертыхается?) и ждёт, когда, наконец, я соизволю? Или занимается своими делами, а у ней просто зуммер в голове срабатывает? И ведь что интересно: иду я к воротам сразу же по приезде или через пару часов, но Славя всегда выходит мне навстречу, когда до ворот остаётся двенадцать метров — ну, плюс-минус, конечно, но где-то так. Иногда я думаю, что её просто телепортируют. В нужный момент и прямо к воротам.

Итак, что мы имеем: во-первых, меня опять закинуло в незнакомый лагерь — скажем так, в незнакомый стандартный лагерь; во-вторых… Во-вторых, Славяны здесь нет; в-третьих, кажется, надо менять методику поиска. Шестой лагерь уже… Или седьмой? Да, седьмой — в седьмой лагерь уже я приезжаю, проживаю в нём цикл, максимально аккуратно и ни с кем не сближаясь, убегаю в конце смены (а раньше не получается) на лодке с тем чтобы заснуть в поезде, а проснуться в автобусе в следующем лагере. Алгоритм прохождения цикла отработан до автоматизма, и результат всегда одинаков — перемещение в очередной лагерь «Совёнок». Ладно, у меня, получается, целый цикл на размышления, а сейчас, хочешь не хочешь, а надо сдаваться.

Встаю, пробираюсь к выходу, прыгаю с подножки, закидываю рюкзак обеими лямками на одно плечо и — к воротам, рысью, марш-марш! Рысью — потому что засиделся. Здравствуй, пионерский рай, здравствуй, голубоглазый апостол Пётр, которого здесь зовут Славя. Двадцать пять метров до ворот, двадцать, пятнадцать, перехожу на шаг — и…

— Привет. Ты, наверное, только что приехал?

Я не знаю почему, но вот не надоедает мне этот момент. Перед тем, как выйти из автобуса, часто хандрю, думаю: «Опять, мол, то же самое», но стоит шагнуть к воротам, как пульс подскакивает до ста двадцати ударов, а появление Слави — это как знак, что всё в порядке. И Славя — как она всё-таки мила, даже такая упрощённая, что ли. Палач часто стирал пощёчиной эту улыбку; что делает Пионер — я не знаю, нет этого момента в доступной мне части его памяти; скорее, просто игнорирует. А я не могу, мне вот хочется, чтобы меня любили, а не боялись, пусть даже это будут здешние обитатели с их искалеченными волей и разумом. «Человек, который добивается любви ботов» — хорошее название для чего-нибудь. Но надо отвечать: посмотрим, как ребёнок выкрутится.

— Привет, а как ты догадалась?

Автобус — вот он, у меня за спиной, и пока я остановку не покину, он никуда не денется. Просто готовая подсказка размером с «Икарус»… Так, ребёнок что-то отвечает.

— Ой, тебе к вожатой надо, она всё объяснит, вот,

Понятно: вопрос, не предусмотренный программой, поэтому ищем наиболее универсальный ответ, и пусть вожатая отвечает, как это Славя догадалась, что я только что приехал. В родном моём лагере, кстати, Славя бы сразу сообразила, что ответить, — смотря по настроению, пошутить или построжиться, — а эти лагеря, похоже, населены беженцами с планеты Шелезяка, причём неудачными экземплярами, каковые экземпляры на родине ждёт переплавка. Ощущаю себя персонажем комедии дель арте: так же заданы маски персонажей, так же задан сценарий и так же персонажам разрешена некоторая импровизация — конечно, в рамках сценария и масок. И, оставаясь в рамках этого сценария и масок, Славя никогда не будет воровать конфеты, Лена не будет взрывать памятник, Мику не пошлёт меня из музыкального кружка в пешее эротическое путешествие. Вот стоило убегать ради такого общества? Задал себе вопрос и тут же ответил: конечно, стоило, потому что есть ещё и Славяна.

— …Ну ты всё понял? А мне надо бежать, извини, дела.

— Понятно: до памятника, а там спросить, где домик Ольги Дмитриевны. Пока, — отвечаю совершенно автоматически.

Попросить проводить? Нет, зависнет ещё, чего доброго, а где у аборигенов трёхкнопие «Alt-Ctrl-Del» — я так и не знаю. Ещё раз улыбнулась и убежала. Эх, Славя-Славя, что ж вы такие — даже не тупые, а механистичные, что ли? Шаг вправо-влево считается неправильным и подлежит игнорированию. А может, порезче шаги вправо-влево делать — пусть они сами ко мне приспосабливаются? А то как со Славяной расстался, так и попадаю вот к таким вот, в кукольный театр. Ну, здравствуй, очередной «Совёнок».

Клубы и Леночка — ах, эти чёртовы глазищи. Ещё подразнить аборигенов и спросить, где домик Ольги Дмитриевны? А что? Помощница вожатой велела спросить — так я спрошу, а прекрасная туземка пускай отвечает. Кстати, что всё-таки делает Леночка в клубах в день моего приезда? Ну вот, пока размышлял, прилетела Ракета, показала насекомое — и обе барышни убежали; но как же это всё по-любительски было сыграно! Не верю! Идём дальше.

Издеваюсь сейчас мысленно над аборигенами, а на самом деле грустно. И Славяны здесь нет, и аборигенов жалко — что же такое случилось, что они вот в таких персонажей превратились? Сейчас дойду до вожатой, на учёт встану и… А может, подождёт вожатая? Вот сейчас возьму да сверну к музыкальному кружку — час у меня есть. За этот час я должен, по порядку: «челюсть с пола подобрать», к пристани выйти, пополоскать ноги в воде и познакомиться наконец со Славей. Ну а я пойду к Мику в клуб, а оттуда уже Ульянкиной тропой, мимо домика Лены, к вожатой. Почему я так раньше никогда не делал? Лень и инерция мышления.

Сворачиваю на поперечную аллею, к музыкальному кружку, прохожу шагов двадцать, оглядываюсь и, отойдя в тень, с сочувствием, но и с некоторым даже злорадством наблюдаю растерянно озирающуюся Алису. Нету Семёна — должен быть, и вдруг нету. Ну, думай, бунтарка, своей головой, тут программа тебе не подсказчица, а я иду знакомиться с девочкой-пулемётом.

Всегда мне общение с Мику тяжело давалось, всегда от неё убегал, так что уж если радикально меняться, то начинать с чего-то трудного. Интересно, что я скажу Мику? Хотя какая разница — что-нибудь придумаю; может, мне и говорить-то ничего не придётся, только слушать и кивать? Негромко стучусь и, волнуясь, действительно волнуясь (в первый раз я с первого дня пытаюсь именно поломать что-то в здешней машине), осторожно открываю дверь. А перед этим минуту стоял на веранде музкружка, всё размышлял: надо или не надо.

В музыкальном кружке тихо, пусто и грустно. Я не сразу замечаю Мику, сидящую в углу на стуле и задумчиво грызущую ручку над школьной тетрадкой, раскрытой у ней на коленях. Здравствуй, Мику.

Я не сразу замечаю Мику, а Мику не сразу замечает меня. На секунду её брови взлетают вверх, а глаза от удивления делаются уж совсем огромными; Мику вскакивает со стула, ручка с тетрадкой при этом летят на пол, а она сама делает шаг мне навстречу. Ну а я делаю шаг навстречу ей — и мы оба замираем, глядя друг на друга. Что-то ещё мелькает в её глазах, но Мику уже активировалась.

— Привет, ты, наверное, новенький, — медленно набирая обороты, словно пересиливая себя, начинает Мику. — Меня Мику зовут. Правда-правда, Мику Хацуне, Мику — это имя, а Хацуне — фамилия. У меня мама японка, а папа — русский инженер, он…

К середине фразы Мику входит в привычный темп речи, я теряюсь в её монологе, перестаю слушать, а сам всё пытаюсь сообразить: что так поразило меня на пороге музыкального кружка?

— …И я сижу здесь целый день одна, и ко мне никто не заходит и не хочет записываться, и ты тоже сейчас подпишешь у меня обходной лист и больше не появишься.

И вот тут я понимаю: то, что меня зацепило, — расстроенная Мику. Надо же, один обитатель, похожий на нормального человека, нашёлся. Не в том смысле, что грустить — это нормально, а в том, что ведёт она себя неожиданно. Лучше бы, конечно, она была весёлая, но хоть какая-то незапланированная эмоция. Две незапланированных эмоции, потому что сейчас Мику сердитая: была расстроенная, а сейчас сердитая. Кажется, Мику сейчас даже топнет ногой от расстройства.

— Здравствуй, Мику, а меня зовут Семён. Персунов Семён, Семён — это имя, а Персунов — фамилия. — Не могу удержаться, чтобы не подразнить девушку, поэтому стараюсь говорить много и в её темпе. — Ты знаешь, у меня нет обходного, я ведь только что приехал, прямо совсем только что, на автобусе, а до этого ехал на поезде до райцентра, сошёл в райцентре, сел на автобус и приехал в лагерь. А сюда к тебе заглянул сейчас просто из любопытства. С обходным я приду к тебе только завтра, и вот в кружок твой я не обещаю, что запишусь, но заходить к тебе буду обязательно, а сейчас мне к вожатой надо. Пока.

Конечно, буду заходить — наверное, кроме тебя, здесь и зайти-то не к кому будет.

Чувствую, что Мику сейчас смотрит мне вслед, поэтому, не оборачиваясь, поднимаю правую руку, разворачиваю её ладонью к Хацуне и чуть покачиваю вправо-влево. Обязательно, мол, приду.

Ну вот, с музыкальным кружком пообщался — теперь можно и место для сна застолбить. Пробираюсь Ульянкиной тропой, выхожу на аллею, иду мимо домика Лены и Мику и подхожу к своему будущему домику — как раз вовремя, чтобы услышать вечное: «Хватит издеваться над Реной!»

— Меня Славя зовут. Вообще-то полное имя — Славяна, но все зовут Славей, и ты зови.

Ну а я, понятно, Семён, о чём и докладываю.

Дальнейшие события развиваются по стандартной схеме: из домика выскакивает Ульяна и убегает, показав мне язык; выходит Лена, видит меня, вспыхивает и тоже убегает; я захожу в домик, где мне милостиво разрешают оставить вещи, а самого отправляют прогуляться до ужина и познакомиться с лагерем.

Далеко сначала не ухожу, устраиваюсь там же в шезлонге, хочу обдумать своё дальнейшее поведение в лагере, но мысль переключается на то, чем занять себя до ужина. Тем более вспоминаю, что сейчас появится Сыроежкин и потащит меня показывать лагерь. Программа Сыроежкин-тура: знакомство с Леной и презентация ДваЧе с последующим бегством. Не то чтобы мне было жалко Сыроежкина — синяк дело житейское, — но при длительном близком общении вне мастерских Электроник утомляет.

Удивительно, насколько преображает парня инструмент в руках и любимое занятие. Женя, жаль, не видела его за работой, а посмотреть есть на что: или что-нибудь напевает вполголоса, или подожмёт пухлые губы, глаза прищурит и смотрит на предмет своего труда как через прицел — ни одного лишнего слова, ни одного лишнего движения, а из-под рук выходят удивительно красивые вещи; и неважно, голову кошкоробота из алюминиевого листа Электроник на деревянной оправке выколачивает или розу клеит из стружки, оставшейся от изготовления той же оправки. И смотреть на это можно как на танец, и всегда кажется, что нет ничего проще, чем взять и повторить то же самое и с тем же результатом, но только кажется.

Ну ладно, отвлёкся я. Собственно, дойду-ка я короткой дорогой до сцены: там сейчас никого быть не должно, и ни вожатая, ни кибернетик мешать не будут. Поднимаюсь с шезлонга, оглядываюсь — не видит ли кто, — и ныряю в кусты, на короткую тропинку.

Не люблю Рыжих, обеих. Нет, не так — недолюбливаю. Недолюбливаю их в здешнем, примитивно-утрированном варианте. В родном моём лагере — там довольно часто из-под программной маски проглядывала их человеческая составляющая, весьма неплохая и симпатичная, и если бы не эти их дурацкие двухнедельные жизненные циклы, когда каждый раз приходится начинать всё сначала… Когда мы были со Славяной, мне было не до них, откровенно говоря, но здесь, в этих лагерях, всё подчинено программе, а в программе записаны шутки в стиле «тортом по физиономии» с соответствующим фундаментом — эмоциональным и интеллектуальным. Так вот, на подходе к сцене слышу музыку: кто-то играет на электрогитаре, и не надо догадываться, кто. Мику в клубе, и кроме Алисы, больше некому. Усилитель выкручен на минимальную громкость, а звучит всё та же «Тридцать первая весна». Надо же, прижилась песня-то. Во всех лагерях, оказывается. Думаю, не свернуть ли к библиотеке, но оставляю как есть. Всё равно мне с Алисой пересекаться — и не раз — в этом лагере, так пойду послушаю, тем более что играет более чем хорошо.

— Нравится?

Это, кажется, так, для затравки, вопрос. Мне было бы очень интересно пообщаться с ней настоящей, без этих программных направляющих в голове, но сейчас она включит свой привычный режим — и мне придётся отправить её в игнор. Кстати, мы же ещё не знакомы.

— Ты играешь лучше меня. Тебя ведь Алиса зовут?

— А может, сам сыграешь что-нибудь?

Пока всё хорошо, но попытку знакомства мы игнорируем. А сыграть — весь твой репертуар, сама же учила, но не сейчас.

— В другой раз.

Сейчас скажет, что я играть не умею.

— Да ты и играть-то, поди, не умеешь.

— Девушка, а потом ты предложишь мне спор: сыграю я что-нибудь простенькое, на трёх аккордах, или не сыграю? Я угадал? И какая будет ставка с твоей стороны?

Что я к ней приставал — это тема завтрашнего спора. А сегодня-то что? Ну же, придумай хоть что-нибудь. Алиса даже испугалась на секунду — может, она и спорить-то не собиралась, а просто над новичком поиздеваться хотела, а я на какую-то тайную кнопку нажал.

— Я… Ты… Если я выиграю, то ты… Ты до конца смены будешь учиться у меня играть на гитаре!

Ох… Понравился, что ли? Нет, ну мне приятно, конечно, и девушка красивая, хоть и вредная. А мне, в общем-то, от ДваЧе ничего не надо, поэтому…

— М-м-м… А если выиграю я, то ты, безымянная девушка, скажешь, как тебя зовут! Ну что, принимаешь ставку?

Независимо от того, выиграю я спор или проиграю, знакомиться нам всё равно придётся. Интересно, дойдёт до Алисы или нет, что я над ней просто прикалываюсь — над её азартом и желанием спорить? Но принять ставку Алисе не дают — звучит горн, и нас зовут на ужин.

— Между прочим, это ты виноват. Мог бы и представиться.

Ну хорошо. Хотя как мы теперь будем спорить, я не знаю.

— Алиса, это Семён, Семён, это Алиса.

— Унесите Семёна, — как ни странно, продолжает цитату Алиса и, как ни странно же, протягивает мне руку для пожатия. — Пошли ужинать. Меня действительно Алиса зовут, но должок всё равно за тобой.

Ладонь у Алисы сухая, небольшая и крепкая. А я приятно удивлён тем, как Алиса подхватила цитату, поэтому не спрашиваю, когда это я успел должком обзавестись. Про должок, правда, произносится с улыбкой. Вот, а всего то, что стоило, — начать цикл нестандартно.

— Нравится Кэрролл?

— Пришлось прочитать, с таким-то именем.

— Значит, и Булычёва читала.

Собственно, на этом общие темы для разговора заканчиваются, и дальше мы просто неловко молчим по пути к столовой. Алиса про меня не знает ничего, я про лагерь и про Алису знаю почти всё, и узнавать по новой то, что ещё не успел забыть, не хочу. Боюсь сфальшивить, боюсь, что искреннего интереса в моих вопросах не будет, Алиса это почувствует и начнёт хамить, а мне тогда придётся всё-таки отстраниться от неё до конца цикла. Ну а Алиса — мне хочется думать, что она молчит, потому что стесняется, а не потому что наш диалог не предусмотрен сценарием. Сейчас, на крыльце столовой, чтобы не приумножать неловкости, мне надо бы распрощаться, тем более что Ульяна уже машет из-за стола рукой Алисе, но меня перехватывает вожатая.

— Ну как, прогулялся по лагерю? —

Ну конечно, с Рыжими — я и забыл об этом моменте, что меня Дмитриевна к ним за стол отправит. Алиса, кстати, спрятавшись за меня, проскочила мимо вожатой в своём бунтарском варианте формы.

А сейчас, боюсь, мне предстоит решать задачу о волке, козе и капусте. Простите — об Ульяне, котлете и сколопендре. Беру поднос с ужином на раздаче, иду к Рыжим. Бандитки о чём-то шепчутся, поглядывая на меня, и хихикают.

— Приятного аппетита.

— И тебе, новичок, — это Ульяна.

Меня провоцируют? Очевидно же, что да, а то сколопендра пропадает. Ай! Угу. Кнопка, канцелярская кнопка на стуле, как отвлекающий манёвр. Ничего нового. Ну и исчезновение котлеты, конечно. Как там: «Мелкая пакость не придумывается при взгляде на ближнего, она приходит в голову сама по себе!» Не дать мне заметить подложенную кнопку, назвав «новичком», и украсть котлету, пока я разбираюсь с кнопкой. Сейчас мне за две секунды нужно решить, какой вариант поведения разыгрывать, а мне вдруг становится всё безразлично: и пионеры, крутящиеся в этих бесконечных циклах и воображающие, что проживают свою уникальную жизнь, и хитрая мордочка Ульяны, и Алиса, с интересом ждущая развития событий. Не хочу и не буду я ничего менять, и я здесь чужой, и все эти люди для меня чужие — пусть сами с собою разбираются, а мне бы с собой разобраться и Славяну найти.

Чёрт, видимо, я отключился слишком надолго, и Ульяна, устав ждать продолжения спектакля, сама пошла по второму варианту. Для начала она преувеличенно громко удивляется:

— Ой, а где твоя котлета? Подожди, я сейчас!

Да жду, жду, неси свою сколопендру уже, и покончим с этим.

— У тебя сейчас такой вид… — подключается Алиса.

— Какой? Скучающий?

Нет, я не собирался вас веселить, прости меня, подлого. Я себя-то последнее время развеселить не могу.

— …Просто ничего нового сейчас не будет. Всё уже придумано сто лет назад. Котлета и сколопендра.

— Нет, перед этим. Ладно, неважно.

Сейчас я зарабатываю репутацию провидца, но мне всё равно. Мне только одно интересно: когда Ульяна успевает утилизовать котлету? Нет, был бы пёс под столом — вопроса бы не было, пёс бы смог. Представил себе прячущуюся под столом несуразную здоровую дворнягу. Серого, добрейшего и умнейшего пса, похожего на овчарку, но с торчащими тут и там из гладкой шерсти отдельными жёсткими чёрными и рыжими волосами, доставшимися от дедушки-эрдельтерьера. Звать его должны непременно Вулкан, дети должны кормить его всем лагерем, а персонал — усиленно делать вид, что не замечает это четверолапое воплощение антисанитарии. Даже показалось, как мокрый нос, холодный и твёрдый, тычется мне в колено. Улыбнулся, а рука сама собой сделала гладящее движение, повторяя воображаемый контур лобастой головы. Всё хорошо, но этот понимающий взгляд Алисы…

— Любишь собак?

Можно ответить в Ленином стиле: «Не то чтобы очень, но они вкусные». И разговор закончится, но ведь это же неправда.

— Не всех и не всяких. Я готов любить собаку за её личность, а не просто за четыре лапы и хвост каралькой. Понятно?

Почему-то решил ответить развёрнуто.

— Понятно. Знаешь, ты приходи к нам вечером, часам к девяти, подкормим. А на Ульяну не обижайся: скучно ей, и новичков проверять положено.

— Вот я и говорю, что ничего нового, да и спектакль ещё не закончен. Передашь ей потом, что она с эмоциями переигрывает.

Подходит Ульяна и с серьёзным видом ставит передо мной тарелку с новой порцией.

— На, ешь, голодающий.

Ставит — и предусмотрительно делает шаг назад. Нет, всё равно я не буду за тобой гоняться. Демонстративно переворачиваю котлету и говорю, обращаясь к Алисе:

— Вот, я именно про это сейчас говорил, что спектакль ещё не закончен. Твоё приглашение — оно ещё действует?

— Приглашение? Ну да, конечно.

— Тогда я не буду это есть, если никто не против.

Выпиваю компот и отношу несчастную, почти утонувшую в пюре сколопендру на мойку. Прямо в тарелке, естественно.

У меня, конечно, есть туз в рукаве, то есть в рюкзаке, в виде консервов. Но сегодня Алиса угощает. Вот, кстати, ещё один похожий на нормального человек в лагере. Уже двое, считая Мику.

Ну и как убить время до девяти? Раньше-то я в это время гонялся за Ульянкой и блуждал по лесу, позже уже не бегал за Ракетой, а, отогнав её для вида, сразу шёл на остановку и там дремал, пока меня не находила Славя. Когда мы были со Славяной, этих проблем вообще не возникало. А после я обычно заранее оставлял на остановке банку консервов и ужинал ими, отойдя подальше и разогрев на небольшом костерке. Славя крутила носом на запах дыма, но ничего не понимала. А тут забыл подготовиться. Ну, правда, меня Алиса подкормить обещала.

Обхожу территорию лагеря по малой дуге, мимо пляжа и лодочной станции, через выход к старому лагерю выбираюсь за забор и вдоль забора иду на остановку.

Жалко, что здесь нет навеса на остановке — сейчас бы растянулся на лавочке; жалко, что у меня нет с собой спичек — сейчас бы отошёл подальше и посидел у костра: у костра уютнее, даже без тушенки, но мне и так неплохо. Отхожу от ворот метров пятьдесят в сторону опоры ЛЭП и падаю в траву, заложив руки за голову.

Господи, кажется, хоть на часок, но можно расслабиться и не следить за тем, чтобы не ляпнуть в разговоре что-нибудь ненужное, не смотреть с опасливым вниманием на обеих рыжих, не выслушивать околонаучный бред кибернетиков, не уклоняться от общества вожатой — можно просто побыть самим собой. Часто одиночество — это не так уж и плохо. Некоторое время просто разглядываю небо, потом начинаю — чёртова привычка — анализировать прожитый день и размышлять о планах на завтра. Вернее, пытаюсь это делать, потому что дальше мыслей «Итак, что мы имеем?» и «А завтра у нас…» дело не идёт. Поэтому я просто лежу и смотрю в постепенно темнеющее небо, пока совсем рядом не слышу шаги — Славя. Подошла и аккуратно присела рядом.

— Вот ты где. Тебе тут удобно?

— Вполне. А меня что, все уже потеряли?

— Нет, ещё не все, только я.

Вот как. Это, конечно, приятно, но в предыдущих лагерях я особенно избегал общества Слави. Уж очень мне не хватало Славяны, а разница между ними неприятно резала по живому. «А в чём, собственно, разница?» — задумываюсь и пробую сформулировать. Не считая причёски, конечно, и программных ограничений. Если брать первый, поверхностный

— …Ты совсем меня не слушаешь.

— Прости, пожалуйста, Славя, я задумался о своём. Не обижайся. И что ты хотела?

— Я и не обижаюсь.

Вот Славяна — та почти не улыбается, очень-очень редко. Представил себе сейчас её рядом с собой, с такой же извиняющей улыбкой.

— …Пойдём, покормлю тебя. А вот ты, пожалуйста, не обижайся на Ульянку — не может она иначе. А так она девочка очень добрая. Знаешь, тут малыши некоторые по мамам скучают, плакали даже в первые дни — так Ульянка от таких не отходила, прямо как нянька. И сейчас как что, так они не ко мне и не к вожатой, а к Ульянке жаловаться бегут. Но вот не озорничать Ульянка не может.

— Ну да. Тот ещё гиперактивный ребёнок.

— Как ты сказал? Гиперактивный? Да, наверное. Поднимайся, пошли ужинать — попытка номер два.

Славя вытаскивает мою руку из-под головы и легко тянет вверх и в направлении лагеря. Вообще-то меня Алиса покормить обещала, и я вроде как приглашение принял. А еду Алиса украдёт, конечно, в той же столовой — те же булки с кефиром, и если я сейчас не придержу Славю на остановке, то рискую остаться без ужина.

— Да я, в общем-то, особо не хочу. Сегодня в автобусе перегрелся.

— Хочешь-хочешь, ты просто ещё не знаешь этого.

— И есть на ночь вредно: от этого, говорят, толстеют. Но спасибо тебе, что обо мне заботишься.

— Вставай-вставай, ничего не знаю. Скажешь тоже — заботишься, — на этот раз Славя улыбается смущённо.

— …Вот если бы я блинов напекла с утра и тебе в домик их на завтрак принесла… Ой!

Славя краснеет, отпускает мою руку и продолжает уже официальным тоном:

— Это товарищеская помощь! И вообще я, как председатель совета отряда и помощник вожатого, отвечаю за здоровье пионеров!

Вот, кстати, и тема для забалтывания, даже две. Но сначала я медленно-медленно поднимаюсь, медленно-медленно отряхиваю себя, медленно-медленно поворачиваю голову к нетерпеливо притоптывающей ногой Славе — она-то подскочила мгновенно, когда увидела, что я начал подыматься, — и быстро-быстро показываю Славе язык!

— Не дразнись!

Но всё равно официоз мгновенно слетает, и что-то озорное проскакивает в интонациях и в улыбке. Ведь могут же быть и нормальными людьми, оказывается, нужно только нестандартно усилия приложить.

— Славя, ну правда не хочется. Ты лучше скажи: я намного опоздал?

— У-у-у! На половину смены! На целую неделю!

— И что я пропустил?

Мы не торопясь идём в сторону ворот, а я заговариваю зубы Славе. Но мне и правда интересно, раньше я никогда не узнавал, что же происходит между началом цикла и моим приездом в лагерь.

— Ну, в первый день заселялись в домики, вожатая спросила, кто хочет быть её помощником, и я вызвалась, так пришлось весь день на складе бельё и форму выдавать. Ты вот сразу в форме приехал, а почти все — нет, а Алиса так вообще в чёрных джинсах и в чёрной футболке с какими-то нерусскими надписями. Как вожатая на неё ругалась — на Алису. Алиса, конечно, девочка резкая и ответила грубо, но нельзя же так на человека орать. Я хотела их помирить, а получилось так, что я теперь главный враг у Алисы. Мику — ты же уже знаком с Мику? Мику в музыкальный кружок вызвалась, Женя — в библиотеку, мальчики наши кружок кибернетики организовали и теперь пропали для общества. На второй день все с обходными бегали, на третий — территорию убирали, и дискотека вечером была. Только наши мальчики совсем не танцуют, оказывается, — тут Славя стреляет в мою сторону глазами и опять смущённо улыбается.

— Славя, я понял твой намёк, — возвращаю ей улыбку. — Но это же мне всех вас перетанцевать придётся. И ещё вожатую. А что там ещё было?

— Ещё? Поза-позавчера пляжный сезон открыли, вчера спортивный праздник был. Вот так рассказывать — скучно выглядит, а на самом деле весело было. То Ульянка напроказит, то Женя Серёжу из библиотеки выгонит и гонится за ним до самого клуба, то Алиса с Мику внеплановый вечер гитарной музыки устроят.

Так за разговором до ворот и доходим.

— Ну вот, одну свою задачу я выполнила. Не дала тебе устав лагеря нарушить, — Славя опять улыбается, но на этот раз чуть лукаво.

— О господи, что ещё за устав — и что я там нарушал?

— Пионеру нельзя самовольно, без старшего, покидать территорию лагеря. А после ужина это просто запрещено.

Угу, то есть когда я шлялся в одиночку по катакомбам — это я устав нарушал? Или когда Сыроега в старом лагере ботинок Шурика нашёл — это он тоже в нарушение устава туда попёрся? Сыроежкин не побоялся нарушить правила? Не верю! И вообще в первый раз про этот устав слышу, да и не нужен он здесь. У здешних пионеров всё же программно задаётся. Или мне сейчас как раз эту часть программы и пересказали?

— Но я же уже покинул территорию. Один, самовольно, без старшего и после ужина.

— Но я же привела тебя назад. Так что всё в порядке.

Ладно, дождусь четвёртого дня, когда Шурик потеряется, — я тебе, русокосая, это припомню. Будешь мне самолично командировочное удостоверение выписывать. А Ольгу заставлю приказ по лагерю издать: «О розыске Шурика». Дальше эту тему не развиваю, а по-быстрому — и получилось, что слегка скомканно — прощаюсь со Славей и двигаюсь в сторону умывальников. По-моему, девушка решила, что я на неё обиделся. Ну и пусть.

Около умывальников снимаю рубашку, мою подмышки, чтоб не воняли, забытым кем-то земляничным мылом, благо вода за день в баке водокачки прогрелась; ещё раз, перед тем как надеть, отряхиваю рубашку от травы и веточек. Что-то ещё? А, вспомнил. Нарушаю никому, кроме Слави, неведомый устав, выбравшись через дыру за забор, и там рву букет полевых цветов. Не то чтобы я на свидание шёл, но с пустыми руками как-то неудобно. Прохожу, не заходя на территорию, к калитке в старый лагерь и оттуда уже — к домику Алисы.

— Ты пришёл.

Кажется, эта фраза и отсутствие интонаций специально приготовлены для таких случаев Алискиной программой. Или это она сама? Демонстрирует, что не больно и ждала? Что

Ульяна на меня обиделась. Буркнула что-то, не вставая с кровати, и демонстративно отвернулась лицом к стене. Даже ужинать с нами не стала.

— Ну и как тебе первый день в лагере? Неужели всё так плохо? Ходишь тут с кислой мордой: «Я всё знаю, я всё видел, я очень стар и очень мудр!» Рассказывай! А то должок отрабатывать заставлю!

Господи, что за должок-то?

— Рассказывать? Ну, слушай: во-первых, наблюдал растерянную Алису — она хотела на меня посмотреть, но меня не оказалось на месте, я пошёл другим путём. Во-вторых, наблюдал Алису на сцене, которой…

Стоп. А ведь они все меня побаиваются. Едва я начинаю вести себя нестандартно, как у них в глазах мелькает страх. Испуг в глазах у Мику, когда я шагнул к ней навстречу; испуг в глазах у Слави, когда она обнаружила меня перед домиком вожатой, сидящим в шезлонге; испуг у Алисы, причём трижды: когда она потеряла меня на перекрёстке у клубов, когда я на сцене заговорил о ставках в споре и когда я попросил передать Ульянке, что та переигрывает — третий раз, получается, она испугалась за Ульянку. Вот Ульянка — та меня не боялась, или в силу возраста и характера, или хорошо прятала свой страх. Занятная барышня: ужина лишился я, а обижается она. Вечером проверю на Лене — прости меня, Лена, не хочу тебя пугать, но ты крепче, чем показываешь, ты справишься, — и на вожатой. А вот о причинах этого страха мне расскажут, если захотят, конечно, только Мику и ДваЧе. Лена бы рассказала лучше — у ней и склонность к самоанализу есть, но Лена уйдёт в себя; Славя не сознается самой себе в этих страхах; Ольга не сознается мне — вожатой не положено пугаться пионеров. Страх — при том что в сценарий заложена их симпатия ко мне с перспективой дальнейшего развития симпатии во что-то большее. Откуда страх-то?

— Ты заснул?!

— Нет, я задумался. О человеческих отношениях.

Ульянка подаёт голос:

— С таким занудой и тормозом не может быть никаких отношений.

— Ульяна Ракетовна, вот между нами — точно никаких. Если так случится, что мы окажемся в одной постели, между нами будет лежать пионерский значок, я тебе обещаю!

— Думай, что говоришь! — Алиса небольно, но довольно ощутимо бьёт меня по губам. — Она же ребёнок ещё!

— Ничего, это сейчас ей года три-четыре, а уже лет через пятнадцать она наконец достигнет совершеннолетия, это недолго.

Ульяна опять подаёт голос, и голос этот дрожит от обиды:

— Ты ещё и дурак! А мне в сентябре четырнадцать исполнится!

А когда он наступит, этот сентябрь? Набираю воздуха для посыла и сдуваюсь… Стоп! Я-то с чего завёлся?

— Рад за тебя. Алиса, прости меня: ты меня пригласила, да ещё и накормила, а я тут ругаться начал. Пойду я, пока до битья посуды дело не дошло. Да, и спасибо тебе огромное, конечно.

Как ни жаль, но девочку-ракету, кажется, придётся оставить за скобками. Она хороший человечек, и у нас всегда были неплохие отношения, но, видимо, не в этом цикле и не в этом лагере. Пионер ещё сказал бы, что нельзя ботов называть людьми, что отношения с ботом — это бред собачий. А по мне так они люди, ну или я сам бот, а все мы — репликанты. Интересно, как в них происходит борьба между личностью и маской, между собственной волей и сценарием?

Алиса, оказывается, увязалась провожать меня. Идём длинной дорогой: сначала до перекрёстка к кружку кибернетики, а оттуда сворачиваем направо, к Генде. Опять идём молча, опять идём порознь; правда, что-то теперь есть между нами — какая-то тень доверия. Алиса сейчас, кажется, повернулась ко мне своим вторым лицом — дай бог, так и останется, я совсем не хочу тратить силы на войну с аборигенами, мне бы оглядеться и подумать.

— Прости за Ульяну. Она обычно не умеет долго дуться, а тут почему-то взъелась на тебя.

— Ну, я тоже хорош. Не надо было задирать ребёнка, а я ей, наверное, на больную мозоль наступил, когда про возраст заговорил.

Или, может, это у Ульяны испуг так проявляется? Спросить или нет про их страх передо мной? Нет, наверное: мне не настолько доверяют, чтобы открыться.

— Тебе говорили, что ты странный?

— В этом лагере ещё нет.

Но если я уже странный, то моя просьба репутации не испортит.

— Алис, раз уж я странный, то можно тебя попросить об одной вещи?

Алиса с любопытством смотрит на меня: сейчас Семён какую-нибудь глупость скажет. Ну, в принципе, так и есть.

— Запомни, пожалуйста, сегодняшний день от момента нашего знакомства. Даже раньше — от того момента, как ты решила на меня посмотреть. А я за день до отъезда спрошу тебя кое о чём. Мне нужно себя проверить.

— П-ф-ф-ф. Ну, хорошо, но ты точно странный.

— Ничего, я не буйный и для окружающих безопасен.

— Ладно, до завтра.

— Ага, пока.

Расстаёмся перед площадью, на границе освещённого пространства. Алиса уходит, я слышу только шелест её шагов — странно, но здесь почти никто не носит туфли на каблуках, только Мику, доктор и Ольга. Ищу глазами Лену: вон она, вторая лавочка от дальнего правого угла площади — традиционная лавочка Лены. Меня не видит, но, наверное, чувствует моё присутствие. Лена вообще очень тонко чувствует, не чета мне. Подойти? Но о чём с ней говорить — не хвалить же книгу? Я, кстати, так и не прочёл «Унесённые ветром», и всё, что я знаю оттуда, — это «Я подумаю об этом завтра». Лена поднимает голову и смотрит в моём направлении. Видеть меня из света в темноту она

— Здравствуй, Лена. Мы два раза уже виделись, но так формально и не познакомились. Меня Семён зовут.

— З-здравствуй. Я знаю.

И о чём говорить дальше? Книгу хвалить не хочу, о погоде разговаривать не хочу, о том, понравился ли лагерь, спрашивать тоже не хочу. Из какого города она приехала, Лена всё равно не скажет, а говорить о том, что я приехал прямиком из предыдущего цикла, я не буду — не оценит. Может, к концу цикла и оценит, но не сейчас.

— Любишь читать до утра, а в домике Мику свет зажигать не даёт?

— Здесь хорошо читать.

— Глаза не испорти, книжный ребёнок, а то темно уже. Я к вожатой — сдаваться. Хочешь, провожу тебя до домика?

Вот сейчас я опять перечеркнул сценарий, первым уходя с площади. Лена оценивающе смотрит на меня.

— Нет, я главу до конца дочитаю.

И прячется в книгу. Ну, раз прячется, то я не буду настаивать. Глубоко вдыхаю пахнущий сиренью и чуть-чуть Лениными духами воздух.

— Ну, тогда до завтра.

— Спокойной ночи.

Делаю пару шагов, а мне в спину летит:

— Семён!

Оборачиваюсь.

— Не обижайся на Ульяну, пожалуйста.

Лена просит за Ульяну, которая изводит её каждый цикл и во всех лагерях. Один раз Алиса, один раз Славя, ещё один раз Алиса — теперь Лена. Кто ещё? Ольга Дмитриевна попросит за свою рыжую головную боль? Да что в этой Ульянке такого?

— Леночка, — я неожиданно для себя называю Лену уменьшительно-ласкательным именем, и вполне искренне называю. — Леночка, ты так говоришь, будто я что-то плохое Ульяне сделать могу. Я уже забыл об этом эпизоде, честное слово, да и тогда не сердился на неё.

Лена решительно захлопывает книжку, поднимается и присоединяется ко мне.

— Ну, раз ты так говоришь.

Мы доходим до развилки: мне направо, к домику вожатой, а Лене — налево; Лена прощается, говорит, что дальше она сама, а я иду к Ольге Дмитриевне.

— Войдите!

Вожатая полусидит-полулежит на кровати, подложив под спину сразу обе подушки — да-да, мою тоже, — и читает.

— А, Семён. Проходи, не стесняйся. Жить будешь здесь — можешь сразу начинать заправлять постель. Бельё в шкафу.

И смотрит на меня, ждёт моей реакции. А я пожимаю плечами, угукаю и раскатываю матрас. Достаю бельё из шкафа, накрываю матрас простынёй, беру наволочку.

— Ольга Дмитриевна, позвольте вас побеспокоить.

И двумя пальчиками легонько тяну подушку из-под вожатой.

— И что, ты не будешь возражать?

— А зачем? Третьим в домике жить — тесно, одного в домике вы меня не поселите, а если и поселите, то по пять раз в день будете контролировать. Пять раз в день и каждые полчаса ночью. Не будете высыпаться, будете днём злобной ходить. Оно мне надо — злая вожатка?

Опять я ломаю сценарий, и что-то мелькает в глазах вожатой, но слишком быстро. Испуг? Нет, не успел разобрать.

— А ещё — где безопаснее всего свить гнездо воробью? Под гнездом орла.

Чувство юмора у вожатой есть. Это хорошая новость.

Заканчиваю с постелью, ищу глазами мыло с полотенцем («В тумбочке», — подсказывает вожатая) и иду на вечернюю помывку. Когда возвращаюсь, свет уже потушен, и Ольга лежит в постели.

— Спокойной ночи.

— Спасибо, и тебе того же.

Не включая свет, раздеваюсь и вытягиваюсь под одеялом.

— Семён, ты на Ульяну…

— Ольга Дмитриевна, извините, что перебиваю, но вы сегодня уже пятая, кто за неё просит. Хотя я и не обижался, и вообще уже и думать забыл. Что такого в нашей Ульяне?

— Дело не в Ульяне, дело в тебе. Но если ты так говоришь, то всё в порядке.

— Э-э-э?

— Всё, спать. Всё завтра.

Ну, завтра так завтра. И было утро, и был вечер. День первый. Спать.

А подушка теперь пахнет парфюмом Ольги Дмитриевны. Хоть и очень слабо, но приятно пахнет.

II. Зажигание

Проснулся чуть позже вожатой, дождался, когда она выйдет из домика, и поднялся сам. Полотенце, мыло, зубной порошок, зубная щётка. Можно было бы и поваляться ещё, тем более что во второй день мне положена такая поблажка, но смысла не вижу. Выхожу — и на крыльце сталкиваюсь с Ольгой.

— Доброе утро, Семён, ты чего вскочил в такую рань? Мог бы и поспать ещё. Даже до подъёма ещё двадцать минут, а ты вчера приехал — я бы до линейки тебя не будила.

Холодно. Лето — оно, конечно, здесь бесконечное, но по утрам, пока солнце не поднялось, холодно. Ещё бы чуть-чуть — и начну дрожать.

— Доброе утро, Ольга Дмитриевна. Да выспался, знаете ли.

А действительно, как осознал сам себя, так и начал высыпаться после приезда в лагерь. Когда встаю рано, как сейчас, когда валяюсь до самой линейки, — но просыпаюсь всегда вместе с Ольгой.

— Ну, тогда тебя ждёт зарядка!

Ой, спасибо, родная. Вчера Славя помянула устав, сейчас соседка по домику — зарядку.

— Я надеюсь, что вы это серьёзно?

Я как-то выработал стиль общения с Ольгой, и этот стиль вполне допускает и юмор, иногда даже на грани фамильярности.

Ольга вздыхает.

— Ну, почти. Вообще-то в распорядке она есть, но проводить некому — вот все и спят лишние полчаса. А так как сегодня линейка в одиннадцать, то и минимум целый час. Лишь бы к завтраку успеть. Но если ты захочешь, то спорткомплекс в твоём распоряжении. Подумай, Семён, одному пионеру — целый спорткомплекс. Очень выгодное предложение.

Вроде Миронова у ней фамилия, а товар расхваливает… И о подводных камнях в лице девочки-ракеты умалчивает.

— Ольга Дмитриевна, у вас в роду купцы первой гильдии были? Уж больно товар нахваливаете хорошо.

— Нет, из военных мы, а после революции — всё больше с приставкой «гео-»: географы, геодезисты, геофизики, геологи. Одна я педагог, да и то географию преподаю.

Я так понимаю, что если спрошу, где преподаёт, то получу ответ, что здесь, в соседнем городе. Или ещё вопрос — о вчерашнем ночном разговоре: что со мной не так? Спросить, не спросить? Но у Ольги настроение для бесед закончилось.

— Так, ты со мной бежишь или умываться идёшь?

Гм. Вчера я аборигенов удивлял, а сегодня — они меня. Ольге в шезлонге с книжкой в руках сейчас дремать положено. А она в спортивной форме и вся прям вот-вот с места сорвётся. Локальная особенность? Может быть. Некоторое время думаю:

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна, привет, Семён! Семён, ты с нами?

А тут, оказывается, компания для бега уже есть. И, похоже, отношения между здешним начальством здесь чуть более дружеские и чуть менее официальные, чем обычно. Ну, в любом случае я всё ещё хочу минимизировать общение со Славей, поэтому мой ответ отрицательный.

— Выпишите мне кроссовки со склада. А то от ваших пробежек сандалеты развалятся послезавтра. Так что кто куда, а я — умываться.

Ольга со Славей, обгоняя меня, уносятся по дорожке вперёд и напротив пятнадцатого домика сворачивают в сторону площади. Прикидываю их маршрут: через площадь — в сторону домика Рыжих, оттуда — к выходу на старый лагерь и далее вдоль забора, неважно, с какой стороны, — до хозяйственных ворот и оттуда — к пляжу. По крайней мере, я бы побежал именно так. Ладно, если за территорию выбегать не будут, у умывальников пересечёмся.

Иду к умывальникам мимо домика Лены и далее по тропинке, а сам пытаюсь вспомнить свой сон — и ничего я не могу вспомнить, кроме того, что снились местные катакомбы; надо было сразу этот сон мысленно пересказать самому себе, тогда бы запомнил, а так — катакомбы и какие-то люди в них. Или не люди? Или не совсем люди? Нет, не помню. У умывальников некоторое время размышляю: насколько радикально я хочу всё поменять? В данном случае «радикально» означает, что я сниму рубашку и умоюсь ледяной водой до пояса. Пока Рыжие спят, можно каверз в виде испорченной или пропавшей рубашки не опасаться. Ну, я хотя бы попробую. Снимаю рубашку и остаюсь в одних шортах, открываю кран и осторожно подставляю ладонь под струю воды. Б-р-р-р-р… И так холодно, когда снял рубашку, стало в два раза холоднее, а сейчас — в три раза. Ну его нафиг, такой радикализм! Сейчас зубы почищу, личину смочу, и всё будет хорошо.

— Семён, оказывается, с тобой ещё не всё кончено! Из тебя, оказывается, можно человека сделать!

Ну спасибо, что хоть не порядочного пионера. Спортсменки успели добежать до умывальников и сейчас даже прервали бег ради моей скромной персоны. Была бы мускулатура, я бы сейчас принял красивую позу и поиграл бы ею, а так я — дрищ-дрищом: худой, длинный и сутулый. А ещё я стесняюсь сейчас этой своей худобы и сутулости — перед ботами стесняюсь. Бот стесняется ботов, да.

— Закаляешься? Не будем тебе мешать. Ну что, Славя, мы отдохнули? Бежим дальше?

Славя, не произнёсшая за всю сцену ни одного слова, только улыбается, молча кивает, и администрация «Совёнка» уносится дальше в сторону пляжа. И мне не показалось — бесенята в глазах Ольги так и мелькали. Куда я попал? Или это то, что я вчера заглянул в музыкальный кружок, запустило такие перемены? А мне теперь приходится-таки проводить закаливающие водные процедуры — спалился. Поплескав себе на грудь, лицо, шею и спину ледяной воды, почистив зубы и изрядно забрызгав всё вокруг, растираюсь полотенцем, натягиваю рубашку и отправляюсь в домик — дремать до завтрака. По дороге к домику, чуть не дойдя до музыкального кружка, встречаю всю зомби-компанию, бредущую к умывальнику: Лена, Мику, Алиса, Ульяна. Я здороваюсь, но они только невнятно бурчат в ответ: им нет до меня сейчас никакого дела, они ещё не проснулись — кроме, может быть, Ульяны.

— Что, новичок, на улице дождь или ветер?

— Да.

Огибаю компанию, и пусть Ульяна дальше сама думает, что значит моё «да».

Жду завтрака: сначала в домике; через десять минут приходит с пляжа Ольга и выгоняет меня; выхожу на улицу и жду завтрака в шезлонге. Совершенно бесцельное времяпрепровождение — лучше бы поспал, тем более что сегодня можно. А ещё думаю о том, что стоило мне самому — да, мне самому — отойти от сценария и собственной маски, как пионеры стали раскрываться с неожиданной стороны. Выходит вожатая и присаживается на крыльцо.

— Я ваше любимое место занял, Ольмитриевна? (Захочет — сама выгонит, но спросить надо.)

— Сиди, Семён, я как раз на своём любимом месте сейчас сижу. Жаль только, редко получается.

Ну да, больше на пляже или на кровати с книжкой. Хотя, конечно, в этом и есть талант администратора — всё наладить так, чтобы само крутилось, а самому валяться с книжкой на кровати.

— Чему улыбаешься?

— Уютно у вас, я так думаю.

Вспоминаю вчерашнее групповое заступничество передо мной за Ульяну, но спрашивать мне лениво — потом как-нибудь.

— Придумал уже, чем будешь заниматься?

Да, к побегу готовиться. И в перерывах за Ульянкой с топором гоняться — так и скажу. А на самом деле буду думать об одной вещи — о своей дальнейшей жизни. Отвечу-ка я правду. Если вожатая запрограммирована, она либо наорёт на меня, либо не услышит, а если подумает своей головой, то… Посмотрим, что она скажет.

— Ольмитриевна, чем, по-вашему, можно заняться в течение одной оставшейся недели? Конечно, работать над собой.

Ольга встаёт, нависает надо мной и, уперев руки в бока, чтобы казаться побольше, выдаёт:

— Семён, ты же вчера музыкальным кружком интересовался! Сразу после линейки пойдёшь обходной подписывать, и чтобы обязательно куда-нибудь записался! Ты меня понял?!

— Я в медпункт запишусь, Ольмитриевна, или к Двачевской на курсы повышения квалификации, — со смехом отвечаю и бегу спасаться в сторону столовой.

Всё верно: задумавшийся пионер — он ведь хуже откровенного лодыря. Лодырь понятен и прозрачен, а этот — он до чего угодно может додуматься. Поэтому пусть будет при деле, и если не хочет делать кошкороботов, то пусть таскает сахар для вожатой. Вряд ли, правда, Ольга такой про меня вывод сделала — она скорее решила, что я над ней просто издеваюсь. Ладно, наверняка обойдётся без последствий.

В столовой оказываюсь за одним столом с кибернетиками.

— Здравствуйте.

— Доброе утро. Ты новенький, Семён, да? А я Электроник, настоящий.

Далее следует самопрезентация Электроника, которую я вчера сорвал своими выходками, не вписывающимися в сценарий. Шурик в это время кивает мне и жмёт руку. Сейчас, чувствую, охмурять начнут.

— Семён, ты не хочешь к нам записаться?

Главный по охмурёжу, сейчас и всегда, у нас Шурик. И чего же вам не хватает, скажите мне, пожалуйста?

— Тут такое дело: нам не хватает рук.

О как!

— И где я вам негра найду, ребятушки?

— Нет, ты не обижайся, но нам и правда не хватает рук. У нас проект, который мы никак не успеваем до конца смены. А ещё постоянно идут ходоки с просьбами что-то починить: то усилитель дискотечный, то лагерное радио, то ещё чего подобное. Лагерь-то на самообслуживании, сам видишь: из персонала тут только вожатая, врач и кухня — вот и занимаемся рутиной. Потому нам и нужен кто-то, на кого можно спихнуть неквалифицированную работу по всем направлениям.

А взамен мне обещаны некоторые послабления режима и более терпимое отношение со стороны вожатой, а также характеристика и рекомендации для поступления в технический ВУЗ.

На самом деле я их понимаю. Самого бесило, когда приходилось тратить время на тупую работу, да и приди они ко мне с такими условиями в первой половине моей допобежной жизни, я бы, наверное, подумал. А сегодня…

— Нет, ребята. Я здесь и так всего на неделю и тратить остаток этой недели на раскручивание-закручивание винтиков и на продувку плат от пыли я не хочу. Да и просто мне это не интересно.

— Что-то такое и ожидалось. Но спросить мы были обязаны. Bon appétit.

Ну, мы тоже не штиблетою консоме хлебаем, поэтому отвечаю на понятном кибернетикам языке:

— Merci.

На этом мои познания в языке Вольтера и Гюго, в общем-то, и заканчиваются, не считая вечного «мсье, же не манж па…», но, кажется, кибернетики тоже выложились по полной программе. А я наконец-то приступаю к завтраку — что тут у нас? У нас тут: каша пшённая на молоке; хлеб белый — два куска; кубик сливочного масла на одном из кусков и маленькая порция яблочного джема в пластиковой ванночке, запечатанной фольгой; а на жидкое — какао. Местное какао — оно слишком сладкое, на мой вкус, но придётся терпеть. Разделываюсь с кашей, размазываю подтаявшее масло по хлебу, собираюсь проделать то же самое с джемом и обнаруживаю его отсутствие. Пожимаю плечами: голодные пионеры — они такие, они изо рта кусок вырвут. Попутно вспоминаю, как что-то красное мелькало на периферии поля зрения. Вот не хотел поить ребёнка компотом с перцем, но, наверное, придётся. Иначе не отвяжется.

В любом случае завтрак закончен, и я пока пускаю события на самотёк. До линейки ещё час, можно было бы попросить обходной заранее и добежать хоть до доктора, но лень. Поэтому я иду в лесок, разделяющий пляж и лодочную станцию, и там устраиваюсь так, чтобы не отсвечивать ни с пристани, ни с аллеи — за эти циклы я научился неплохо скрываться, когда мне нужно подумать.

Традиционно задаю сам себе вопрос: «Итак, что мы имеем?» А имеем мы лагерь, в котором я, кажется, запустил нестандартное течение цикла. Запустил двумя ударами: когда пошёл знакомиться с Мику и когда вполне мирно пообщался с Алисой на сцене, вместо того чтобы встретить её на крыльце столовой. В отличие от попыток в предыдущих циклах, всё получилось достаточно легко — видимо, чем раньше ты вмешиваешься, тем легче расшатать лагерь; и ещё: поступки изменяют ситуацию гораздо эффективнее, чем слова. Слова — они вообще никак не изменяют, слова — они просто игнорируются. Интересно, что было бы, если бы я начал импровизировать прямо на остановке? Как? Ну, например, представил себе, как я прямо на остановке целую Славю в уста сахарные. Да, у всех — губы, а у Слави — именно что уста сахарные. Эх, сарафан бы Славе и кокошник ещё — как дополнение к устам. Улыбаюсь. Не стал бы я по некоторым причинам её целовать, так что этот пункт отпадает. Лагерь, правда, сопротивляется, пытается всё вернуть к исходному сценарию, и история с Ульяной, и попытка меня покормить со стороны Слави — тому подтверждение. Попробовать дальше поозорничать? Дополнительно к тому, что мне нужно решить, как жить дальше. Ответ даже не обсуждается, иначе можно с тоски умереть, иначе двенадцать циклов назад можно было бы и не убегать. То есть передо мной стоит две задачи: тактическая — разработать план «мелких пакостей»; и стратегическая — разработать план собственной жизни. Ох! По второму пункту — конкретно «ох!» Может, ну его, второй пункт, да и первый, кстати. Может, продолжить импровизировать? Тоже вариант, но то, что просто так тупо убегать из лагерей бессмысленно, — это, похоже, даже вон тому ёжику, который бегает во внеурочный час, средь бела дня, понятно.

Пора, наверное, и на линейку уже. Хочу встать и слышу, как по мосткам, ведущим на пристань, кто-то идёт. Два раза кто-то: один кто-то туда, другой кто-то обратно.

— Привет, Лена. Семёна не видела?

Славя? Да, она. А Лена, получается, на пристани отсиживалась. Сейчас из кустов выскочу.

— Привет. Нет, не видела.

Сейчас из кустов выскочу со страшным криком.

— Линейка сейчас начнётся, а его нету. И в домике нет.

Сейчас из кустов выскочу со страшным криком. В длинном чёрном плаще.

— Хочешь, чтобы мы поискали?

Сейчас из кустов выскочу со страшным криком. В длинном чёрном плаще, который распахну перед девушками. Вот это будет мелкая пакость — все лагеря за один раз циклов на десять сразу расшевелю. Лезет же бред в голову! Это что, мне подсознание подсунуло в ответ на мою мысль про «уста сахарные»?

— Даже не знаю. Я видела, как он сюда завернул, вот чувствую, что он где-то здесь же, рядом.

Сейчас, только из кустов выползу — по возможности бесшумно. Отползаю метров на десять, встаю на ноги, отряхиваюсь и выхожу на главную аллею напротив входа в столовую. Так и выходим на площадь все четверо: я, Лена, Славя и, как и я, вынырнувшая откуда-то из кустов Ульяна. Ульяна делает вид, что не замечает меня; я делаю вид, что не замечаю её, хотя так и подмывает спросить о судьбе джема. А ещё я думаю: это что, меня теперь так и будут Славя с Ульяной пасти? В стиле «злой и добрый полицейский»? У меня штампик «Склонен к побегу» в личном деле появился? Так бесполезно: я всё равно сбегу, когда нужно будет, и места я знаю, где спрятаться можно — так, что не найдёте. Пожимаю плечами и встаю в строй.

— Ты чего?

— Ты о чём, Славя?

— Плечами пожимаешь. Непонятно что-то?

— Нет, это я о своём думаю. Всё хорошо.

— Семён, Славя, прекратите шептаться в строю!

Яволь, фрау вожатая!

Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и почти всё плохое, кстати, тоже — это я про линейку, да. Мне дают обходной и отправляют навстречу приключениям. А я что? Я иду в музыкальный кружок самой короткой дорогой — по аллее мимо домика кибернетиков и дальше по тропинке. И, кстати, иду с удовольствием.

Мику в этот раз, наверное, в виде исключения, сидит не под роялем, а за ним и, по-моему, ждёт меня. По крайней мере, обрадовалась очень искренне.

— Ой, Сенечка, как хорошо, что ты пришёл.

— Явился — сейчас будешь должок отрабатывать.

А это уже Алиса. Мог бы и догадаться, что так будет: каждый раз при обходе с бегунком на неё натыкаюсь.

— Алисочка, не груби, ты же не такая! А то Семён больше не захочет с нами общаться. Сенечка, Алиса говорила, что ты играешь…

Вопрос и просьба одновременно. Тут же Двачевская протягивает гитару:

— Давай, отрабатывай!

— Алис, если это продолжение вчерашнего спора, то ты понимаешь, что с тебя тогда одно желание?

Алиса слегка краснеет — не знаю, что она там обо мне подумала.

— Что ещё за желание?

— Я ещё не придумал, но обещаю: ничего неприличного не будет. Наверное, не будет — я ещё точно не решил.

Гляжу на краснеющую Алису, гляжу на её раздувающиеся ноздри — я удовлетворён.

— Алис, не взрывайся. Ничего мне не надо, я так сыграю.

— Сенечка, — это Мику, — а мы тут с Алисой тоже поспорили. Умеешь ты играть или нет.

— Ну и какая же ставка? И кто на что поставил?

— Неважно, или играй давай, или отказывайся, — Алиса привычно грубит.

— На трёх аккордах?

Я вопросительно смотрю на Алису.

— Зубы не заговаривай! Хоть на одном сыграй!

Я наконец беру гитару в руки, смотрю на девушек и, перед тем как начать, говорю:

— Все отдают себе отчёт, что вы играете лучше меня? Так что терпите — сами напросились!

На кухне мышка уронила банку.

Чёрная фишка, белка в колесе.

Когда заканчиваю, девочки некоторое время переглядываются, потом кивают друг дружке: видимо, экзамен выдержан. Ну, я особо не боялся: сами они меня однажды учили и тогда же и одобрили. Понятно, что практики не было и я сильно сдал, но не настолько же, чтоб совсем разучиться.

— Хиппи, что ли? И хаер у тебя подходящий.

Алиса нахальнейше запускает руку мне в волосы.

— …Подходящий, но слишком чистый. Но это можно исправить.

Я только улыбаюсь и отрицательно качаю головой.

— Алисочка, а по-моему, Сеня не о том пел.

Мику напевает чистым голосом:

С силами собравшись, до зари поднявшись,

И с песней северного ветра по шоссе…

— Жаль только, что на концерте не исполнить. Ольга Дмитриевна не поймёт. Сенечка, ты точно не хочешь в кружок записаться?

Мы всё-таки репликанты. Потому что для девочки, прожившей шестнадцать лет в Японии, Мику поразительно и подозрительно хорошо говорит по-русски и ориентируется в советских реалиях.

— Микуся (пусть будет Микуся в этом цикле, Алиса при этом фыркает), я принципиально никуда не записываюсь, но заходить буду так часто, что ещё надоем — это я обещаю.

Ставлю гитару на место, а сам протягиваю обходной Мику. Она чиркает там автограф, а Алиса комментирует:

— Мог бы и сам заполнить, всё равно Дмитриевна его смотреть не будет.

А то я не знаю? Но отвечаю другое.

— Так интереснее. Сейчас к нашим техническим гениям пойду, послушаю, как они меня вербовать будут.

— Тогда подожди, я с тобой.

Алиса поднимается, мы прощаемся с Мику, и я замечаю — каюсь, впервые за все циклы замечаю, — какая у той замечательная открытая улыбка. За такую улыбку я сразу же прощаю ей всю её болтливость — и прошлую, и будущую. А ещё мне теперь думать: где кончается управляющий сценарий и начинается импровизация маски, где кончается импровизация маски и начинается свобода воли? Страшно боюсь разочарований, но всегда ловлю вот такие вспышки человечности — это как знак, что не всё ещё потеряно для бедных нас, репликантов, включая и меня самого, конечно же.

Выходим из музыкального кружка, и по дороге Алиса говорит:

— Знаешь, иди к ним сам. Не люблю Сыроежкина, боюсь, не сдержусь и в глаз ему засвечу.

— Тут я тебя понимаю, Алиса, я сам его в больших дозах с трудом перевариваю. Вроде и ничего плохого, но как прилипнет, так хочется или убежать, или силу применить.

На перекрёстке у, как всегда, не работающих душевых расстаёмся: я направо, к кибернетикам, а Алиса — налево, на площадь.

В клубе всё стандартно: чертежи, верстаки, приборы, кошкоробот, кибернетики… Нет, не моё это. Когда учился у Электроника слесарным и столярным навыкам, даже нравилось, и Электроника терпел в больших количествах, но как только выучился до необходимого мне уровня, ушёл и не жалею.

Против ожидания, кибернетики меня почти не домогаются. Или мой отказ за завтраком подействовал, или то, что как раз прозвучал сигнал на обед; но Шурик только спрашивает:

— Не передумал? Жаль. Ну, давай сюда обходной.

Кибернетики остаются запирать клуб, а я через умывальник отправляюсь в столовую.

Пока делаю крюк к умывальникам, пока умываюсь, основная масса народу уже успевает пообедать; практически из знакомых в столовой вижу только Лену. Киваем друг другу; думаю, не составить ли компанию, но, пока думаю, место рядом с Леной успевает занять Женя. Чтобы не мешать девочкам, сажусь за отдельный столик и разбираюсь с обедом: суп с гречкой, сосиска, лапша, компот, два куска хлеба и пирожок, как выяснилось, с капустой. В общем-то, даже неплохо. Пока обедаю, столовая пустеет, остаюсь только я и двое дежурных — сегодня это девочки из среднего отряда. Дежурные уже начали наводить порядок с противоположного от меня угла, не дожидаясь, пока я поем.

Я сижу за колонной — на своём любимом месте, чтобы не отсвечивать от входа, — поэтому только слышу, а не вижу, как в столовую входит Ульяна, здоровается с дежурными и исчезает на кухне — ещё одна жёсткая привязка сценария. Сейчас она вернётся с куском мяса, а я отправлю её за булочкой и, пока она ходит, насыплю ей перца в компот. Не буду.

Возвращается Ульяна и идёт в мой угол, огибает колонну и сталкивается со мной лицом к лицу. Это настолько неожиданно для неё, что она сбивается с шага, но пересиливает себя и садится со мной за один столик. Всё это — молча, не говоря ни слова. Перед

Обед закончен, относим с Ульяной грязную посуду на мойку, выходим из столовой и разбегаемся каждый по своим делам. Ульяна — я так думаю — на промысел членистоногих, а я — выполнять последние два пункта сегодняшнего задания: медпункт и библиотеку, причём последний пункт — обязательный: почтовый ящик на странице Шопенгауэра никто не отменял.

Медпункт. Ничего не могу о нём сказать, кроме того, что он полностью повторяет все лагерные медпункты, виденные мной до того, включая и самый первый, и отличается от самого первого только одним: в нём нет Виолы. В нём нет Виолы, а та докторша, что имеется в наличии, при всём портретном сходстве, совершенно не похожа характером, а очень напоминает замотанного жизнью и низкой зарплатой участкового терапевта из районной поликлиники.

— Здравствуйте, мне бы обходной подписать.

— Давай сюда. Жалобы на здоровье есть?

— Нет.

— До свидания.

И всё это — не поднимая головы от журнала.

В библиотеке вообще всё без изменений, даже Женя такая же, как везде, и, как и в шести предыдущих лагерях, отметины на нужной мне странице: подчёркнутое ногтем слово и углубление от остро заточенной спички в углу страницы. Кто-то ещё продолжает двигаться передо мной — в каждом лагере, в котором я побывал, я вижу эти метки. Может, и мне продолжить путешествие? Но, как бы там ни было, завтра мне предстоит наведаться в библиотеку ещё раз, чтобы оставить свой автограф. Осторожно, чтобы не разбудить хозяйку, покидаю библиотеку — я поставлю закорючку в обходном сам — и в дверях сталкиваюсь с Леной. От неожиданности Лена вздрагивает, роняет «Унесённых», я бросаюсь поднимать, Лена тоже бросается поднимать, мы бьёмся лбами. И всё это — под язвительные комментарии свежепроснувшейся Жени: что-то про то, что сотрясения кое у кого точно не будет в связи с отсутствием мозгов, и про то, что клеить переплёт за нас она не намерена, и лучше бы этому переплёту вообще уцелеть, потому что у Жени бедная фантазия и казнь для нас будет не самая изощрённая. К счастью для нас, всё заканчивается благополучно, меня даже не выгоняют из библиотеки, пока Женя проверяет целостность издания. Выходим наконец наружу и на крыльце облегчённо улыбаемся друг другу. Ну, это я улыбаюсь, а Лена коротко смотрит на меня, чуть поднимает уголки губ и опять опускает взгляд на свои туфли. Неловкость, неловкость, неловкость…

— Ты прости меня, неуклюжего, я так увлёкся игрой в индейцев, что не заметил тебя.

— В индейцев?

Лена прекращает разглядывать ступеньки крыльца и смотрит на меня — с интересом смотрит. Ну да, я же странный.

— Здесь? В библиотеке?

И опять взгляд опустила.

— Ну да. Нужно было проникнуть в этот вигвам, поклониться шаманке по имени Спящая Черепаха и взять у неё чёрную бусину для моего вампума.

Показываю обходной.

— …Но моё столкновение с Осторожной Ланью отвлекло Спящую Черепаху от общения с духами предков и рассердило её. Придётся самому выпиливать чёрную бусину.

— Понятно.

Когда Лена переводит этот бред на человеческий язык, она улыбается уже по-настоящему. Редкий случай в жизни лагеря: Лена улыбается.

Лена задумывается, а потом неожиданно спрашивает:

— А Коробка на Голове сумеет сам выпилить чёрную бусину? Потому что великий вождь Большая Панама иногда проверяет, настоящие ли бусины на вампуме.

Офигение. Этим словом описывается моё состояние в настоящий момент. Вообще-то — другим словом, но воспитание и рамки письменного текста не позволяют мне его применить. Поэтому я стою и… Что там Алиса говорила про «подобрать челюсть»? Ладно, игру в индейцев Лена поняла и приняла, в принципе, она может, когда захочет, но «Коробка на Голове»! Как? Откуда? До этой эпохи ещё пятнадцать лет минимум. Информация просачивается снаружи? Семён? Пионер? Прочие двойники? Ещё один пионер — не хочу вспоминать о нём, поэтому не называю? Они что, ходили здесь с коробками и пакетами на головах? Но чтобы такое разошлось по циклам, аборигены должны испытать сильные эмоции — вспоминаю концерт и восторг Алисы от никогда не слышанных ей песен. Ещё раз — как? Потом вспоминаю «Человек-ящик» и несколько успокаиваюсь, Лена — девушка начитанная, так что версия вполне живая.

— Пойдём ко мне в вигвам, Осторожная Лань поможет Коробке на Голове обмануть Большую Панаму.

Тут Лена не выдерживает и начинает смеяться.

— Видел бы ты себя сейчас. Пошли, помогу, Коробка на Голове.

Пять секунд весёлой Лены — и всё приходит в повседневную норму. Опять скромная и стеснительная девушка идёт, молча глядя под ноги, по аллее лагеря, и от того, что рядом с ней идёт малознакомый пионер, она ещё больше стесняется, и стесняется своей неловкости, и стесняется этой своей неловкости от своей неловкости, и далее по экспоненте — и я физически чувствую растущую перегородку между нами. А может, это специально, может, Лена ни черта не стесняется, а только имитирует

Пока жду Лену, ближайшие кусты раздвигаются, и на аллею выходит Журчащий Ручей. Тьфу, привяжется же! Мику на аллею выходит, вот!

Ульянкины тропы, эти червоточины в пространстве «Совёнка», — лучший способ сократить расстояние между двумя точками лагеря. За Барьер бы ещё так проникнуть — но нет. Даже Ульяна туда не хочет; максимум, на что она способна, — это поддержать другого беглеца.

Мику видит меня и сначала рефлекторно пытается спрятаться обратно в кусты — всё правильно, я бы тоже так сделал, — но понимает, что я её заметил, и идёт ко мне. Интересно только: если все Ульянкиными тропами пользуются, то почему же все — и я тоже — стесняются этого факта и делают вид, что тропинок не существует?

Мику улыбается мне — я совершенно непроизвольно расплываюсь в ответной улыбке.

— Ой, Сеня, ты меня ждёшь? Как это приятно, но я и не знала, что ты меня ждёшь, я думала, что я сейчас занесу тетрадку в домик и пойду ужинать, а там уже…

Тут дверь домика открывается, выходит Лена и отдаёт мне обходной.

— Вот. Сама Женя не отличит.

Может, мне показалось, но на лицах обеих девушек мелькает смесь огорчения и неудовольствия: у Лены — коротко и почти незаметно, а у Мику — тоже коротко, но довольно явно.

— Или ты Лену ждёшь, а я тут помешала? Тогда я сейчас, только положу тетрадку.

Я сейчас должен сказать: «Что ты, что ты, Мику, конечно, тебя. А с Леной это просто совпало случайно» или «Мику, вообще-то меня Лена пригласила». И дальше развивать романтицкие отношения с одной из девушек. Только сроку этим отношениям — пять дней. «Вы чертовски привлекательны, я чертовски привлекателен, так зачем зря время терять?» Как же я завидую их способности всё забывать и начинать заново. А я обнулить свои чувства в каждом новом цикле не могу и из-за этого потом болею. Может, я потому за Славяну и зацепился? Резюмирую: в общем, перспектив для романтики я не вижу.

Так, надо табличку завести: «Ушёл в себя», а то я опять завис, опять девушки не понимают, где Семён.

— Спасибо большое, Лена. Мику, я с Женей поругался и не рискнул ей обходной подсовывать, вот мне Лена и помогла — по способу Двачевской. Но тебя я тут не ждал — я человек (человек, ага — репликант!) туповатый, и то, что ты перед ужином зайдёшь, просто не подумал.

Теоретически, я даже не знаю ещё, что они вместе живут, но ладно.

— …Но если вы, девушки, на ужин идёте, я готов составить вам компанию.

Так и идём — все трое. Лена отмалчивается — я пока не допущен во внутренний круг; Мику рассказывает про ромштексы и шуруп в мороженом — кажется, Лена тоже слышала эту историю не один раз; я поддакиваю. В общем-то, беседовать с Мику оказывается совсем нетрудно, пропуская над собой этот поток звуков. Но приходится быть начеку, чтобы не пропустить важные моменты. Вот и сейчас.

— …Шуруп, или болт, или, может, винт — это надо у Серёжи спросить, он точно знает. А Серёжа хочет какой-то турнир в столовой организовать после ужина — мне Женя говорила, он у неё лист ватмана просил для таблицы.

Ясно, межпланетный карточный турнир. Каждый понедельник во всех лагерях. Похоже, что расшатать лагерь у меня не получается: сопротивляется он изо всех своих сил.

— Не хочешь играть? — неожиданно спрашивает Лена.

Оказывается, она сейчас не только асфальт изучала, но ещё и меня дополнительно.

А я же этих турниров переиграл столько, что проиграть могу, только если мне совсем уж плохая карта попадётся. Да и не азартный я человек. Вспомнил ещё Алису с её дурацким спором. Нет, действительно, я понимаю её мотивы, помимо желания спорить, но каждый раз — одно и то же.

— Не хочу, Лен. Не азартный я человек.

И это тоже правда.

— Игра для меня — это как приправа к общению. А как можно общаться, играя на турнире, я не понимаю.

Так, за разговором, доходим до площади, где нас застаёт сигнал на ужин.

— Ну вот, видите, как удачно. Мы ещё впереди большинства успеваем.

И действительно, столовая к нашему приходу заполнена едва на четверть. Ольга Дмитриевна выхватывает меня из очереди на раздачу — видимо, для того, чтобы испортить мне в целом приятно, хотя и бездарно проведённый день.

— Ну как, всё подписал?

— Обижаете, Ольмитревна.

Листок тщательно обследуется и едва не обнюхивается, но никакого криминала не обнаруживается. Ну, всё-таки три подписи из четырёх подлинные, а качество четвёртой Лена гарантировала.

— Записался куда-нибудь?

— Присматриваюсь.

— Знаешь, Семён, если долго присматриваться к кружкам, то однажды вожатая начнёт присматриваться к тебе. Опасайся этого момента.

Угу, у вожатой свой кружок: посыльных и грузчиков. Но и в этом есть свои плюсы. Можно сослаться на поручение вожатой и тихонько исчезнуть на полдня. Проходили, знаем.

— Но ты в правильную сторону присматриваешься — девушка симпатичная. Всё, свободен. Приятного аппетита.

Это кого она имела сейчас в виду? Задаю сам себе вопрос и тут же его забываю — Мику зовёт меня.

— Сеня, Сеня, иди сюда! Я место заняла!

Быстро беру ужин: котлета (простите, сегодня она под именем «шницель»), гороховая каша, два куска хлеба, булочка, кисель и яблоко — и иду к Мику за столик. Лена где-то потерялась, и мы оказываемся вдвоём. В мозгу постепенно настраивается фильтр-переводчик, так что речь музыкального дарования уже не пугает.

— Сеня, а ты правда играть на турнире не хочешь?

— Правда.

— А вдруг ты победишь?

И что? Некоторым людям нравится доказывать окружающим, что они лучше. А я доказываю только сам себе.

— Мику, а вдруг я у тебя выиграю? Тебе же будет обидно.

— А может, я за тебя болеть буду? Тогда мне будет обидно, если ты проиграешь, но не думай, что стану тебе поддаваться. Так что играй, не отлынивай. Даже Спящая Черепаха будет играть в полную силу — я уверена.

Упс.

— Оп-па. Лена поделилась?

— Да, мы всё-таки подруги. И про неё саму, и про вожатую, и про тебя тоже. Не волнуйся, дальше нашего домика это не пойдёт.

Да я, в общем-то, не волнуюсь, но с Женей я погорячился. Если узнает — обидится. Ладно, переживу.

— Тогда Журчащему

Мику даже прикрывает глаза, обдумывая, потом кивает, соглашаясь.

— Прекрасно. Мы теперь как заговорщики, да?

Так за разговорами ужин заканчивается — сытые и довольные, мы выходим из столовой, чтобы нас на крыльце перехватила Славя. Она на пару с Электроником, собственно, весь отряд перехватывает.

— Мальчики, девочки, не разбегайтесь. После ужина — турнир.

Кто-то хочет выиграть, кому-то по барабану, кому-то этот турнир вовсе не нужен, но присутствие вожатой глушит протесты. Вспоминаю, где карты: у вожатой или у Слави — бывает и так, и так. Отыграть побыстрее и спрятаться куда, чтобы подумать о делах скорбных.

— Электроник, карты-то есть?

Второе по значимости лицо отечественной кибернетики вздрагивает и подозрительно смотрит на меня.

— А ты откуда знаешь?

— Мысли читаю. Не в шахматы же ты играть собрался.

— Нет, карты у Ольги Дмитриевны. Я тебя хотел попросить, чтобы ты с ней договорился.

А если ты этого не сделаешь, меня вожатая сама за картами сгоняет. Выразительно смотрю на вожатую и протягиваю руку.

— Или вы сами за картами пойдёте?

— Семён, всё продумано.

В руках у вожатой неизвестно откуда оказываются четыре колоды. Они все с разной рубашкой, с разным рисунком, разной степени засаленности.

— Конфискат?

— Точно, в первые же два дня. Теперь осторожничают — знаю, у кого ещё есть, но пока с поличным не попались.

— Вернуть не забудьте. А то непорядочно получится.

Устраиваюсь на лавочке около крыльца и отключаюсь от внешних раздражителей, только слежу вполглаза, как пустеет столовая, но большинство пионеров не расходится, а ждёт турнира; как расстилают половую тряпку перед входом в знак того, что уборка закончена; как уносят, держа вдвоём, ведро с отходами дежурные — это девочки из среднего отряда, те же, что и в обед; им лет по двенадцать, одна чуть постарше — классическая природная блондинка, уже пытается вести себя с мальчиками как блондинка из анекдотов — очень забавно, кстати, это выглядит; а та, что помладше, — слегка полноватая и смешливая брюнетка в очках. Видно, что подруги.

— Кать, давай останемся посмотреть.

Блондинка оглядывает толпу болельщиков, находит там кого-то.

— Ну давай, только сначала в домик сходим, я переоденусь.

Чего ждём? Ждём, когда пол в столовой высохнет — это ещё минут двадцать. Прикрываю глаза, голоса сливаются в монотонный гул. Кто-то садится на лавочку рядом со мной, кажется, Славя. Приходится приоткрыть один глаз — точно, Славя.

— Семён, если ты так не хочешь играть, то никто тебя не заставляет. Давай я вожатую уговорю, чтобы тебя на кого из среднего отряда заменили.

— Славя, а смысл?

— Прости, я наблюдала за тобой. У тебя выражение лица всё обречённее и обречённее делалось.

К счастью, вожатая решает, что уже можно начинать, и запускает народ в столовую.

— Пойдём? — Славя обращается ко мне.

— Славя, я здесь второй день, и второй день же ты меня куда-то зовёшь. Тенденция, однако. Сейчас толпа пройдёт, все рассядутся. Не хочу толкаться просто.

Славя встаёт, внимательно смотрит на меня, кивает и уходит. Выждав две минуты, покидаю лавку и я.

Захожу в столовую затем, чтобы убедиться, что ничего ещё не готово: столы едва-едва расставлены; Электроник приклеивает на изоленте турнирную таблицу к колонне, таблица падает, Электроник, тихо чертыхаясь, повторяет попытку; за всем этим с иронией наблюдает Алиса; вожатая о чём-то спрашивает Лену; на столе перед колонной лежат все четыре колоды карт, которые внимательно изучает Славя. Славя берёт каждую колоду, держит её в руках, прикрыв глаза, затем разглядывает рубашки, переворачивает верхнюю карту и разглядывает картинку. Метит, что ли? Не похоже на Славю. Наконец всё готово, и Электроник объявляет начало турнира, а Славя, кажется, определилась с колодой, находит меня взглядом, кивает и взглядом же приглашает сесть с ней за ближайший стол.

И вот, пока Электроник распинается о гениальности олимпийской системы, о гениальности придуманной им игры, пытается понятным языком объяснить её гениальные правила, Славя занимается своим делом. Сев напротив меня, она тщательно тасует колоду и предлагает мне её сдвинуть особым образом: обязательно левой рукой и обязательно к себе. Потом пристально смотрит на меня и начинает выкладывать какой-то сложный пасьянс: карты ложатся по одной по кругу рубашкой вверх. Шесть карт по кругу, а седьмая — в центр. Когда семь карт ложатся на свои места, Славя их переворачивает в том же порядке, что и раскладывала. Перевернёт, посмотрит на карту, внимательно посмотрит на меня, ещё раз посмотрит на карту и иногда пожмёт плечами, иногда удовлетворённо кивнёт сама себе. Отработанные карты сдвигаются в сторону, а на стол ложится новое колесо из семи карт — и тут до меня доходит, что Славя гадает. Вот так, отключившись и послав подальше Электроника, вожатую, толпу пионеров, впустив только меня, пионерка Славя гадает на моё будущее. Я хочу спросить иронически: «Ну как, узнала, что было, что будет?», но Славя, уловив моё желание, бросает на меня взгляд, полный такого неожиданного гнева, что я решаю заткнуться, и остаётся только радоваться, что, кажется, не я был объектом и причиной этого гнева. Заканчивается выступление Электроника, заканчивается и сеанс гадания. Нам предлагают сыграть пробную партию.

— Ну и какой результат?

— Странный. Я пыталась гадать здесь девочкам — получалась полная бессмыслица, а с тобой я вижу, что результат есть, но не могу его растолковать.

— То есть не скажешь, чем дело кончится?

— Нет, не скажу. Но результат странный, и тебя точно ждёт много… волнений. А чем дело кончится и чем сердце успокоится, я тебе никак не скажу — всё от тебя зависит. И давай уже играть.

— А ты правила знаешь?

— Нет. Но я знаю, что ты знаешь. Ты же мне подскажешь?

Славя вопросительно смотрит на меня, а я только киваю. Подскажу, почему нет?

Проходит пробная партия, проходит жеребьёвка, начинается собственно турнир, я выигрываю у Шурика и проигрываю Алисе. Честно проигрываю, без поддавков — с теми картами, что у меня были, никак не выиграть. Кстати, обошлось без спора с Двачевской — видимо, лимит споров исчерпан. Стою, смотрю, как играют Славя и Алиса — для «Совёнка» это практически бой между Порядком и Хаосом.

— Придёшь завтра в кружок? — шепчет мне в ухо Мику.

— Если вожатая мне занятие не найдёт. Я ведь так и не записался никуда, вот она и пообещала, что не даст мне спокойно умереть.

А ещё мне завтра в библиотеку нужно выбраться на полчаса — ну, это я что-нибудь придумаю.

А турнир таки заканчивается. По результатам переигровки побеждают силы Хаоса в лице Алисы, а я

Прохожу по мосткам, взгляд на секунду задерживается на лодках, задумываюсь, но нет. Ещё искать начнут; потом, когда понадобится, придётся лодку с боем выбивать, поэтому прохожу мимо. На дебаркадере сажусь на настил, спрятавшись за надстройкой так, чтобы меня не было видно с берега, и некоторое время просто сижу и смотрю на лунную дорожку на воде. Я всё же устал. Даже не знаю, что лучше: плыть по течению лагерной жизни, используя известный мне календарь цикла в своих интересах, почти не тратя сил, но медленно сходя с ума от одиночества и скуки; или, вот как вчера и чуть-чуть сегодня, пытаться раскачивать ситуацию, а к концу дня чувствовать себя загнанной лошадью, причём выматываясь и телом, и духом.

Вспоминаю прошедший день: утреннее закаливание, будь оно неладно, радость Мику от моего прихода и чуть-чуть приоткрывшаяся мне Алиса, игра с Леной в индейцев и опять Мику: «Ручей журчит для всех, но о чём журчит ручей, поймёт только великий шаман» — это она меня, Коробку на Голове, великим шаманом назвала? Вспоминаю обед с Ульяной и её неловкие и из-за этого трогательные шаги к примирению. А ещё — гадание Слави и её слова про результат, который есть, но растолковать его она не может, и про то, что меня ждёт много волнений — она какое-то другое слово подбирала, но не подобрала. Может, не волнений, а приключений? Ох, бедная-бедная моя жо… Шея! Да, моя шея!

Вода тихо плещет об борт дебаркадера, и я понимаю, что мне уже давно хочется искупаться. Раздеваюсь, складываю одежду тут же на настил, рядом пристраиваю сандалеты и солдатиком вхожу в воду. Пусть головой вниз ныряют другие — как-то, в алфавитном порядке: Алиса, Ольга, Славя, Ульяна — эти могут, а для меня это слишком большое приключение. Проплываю пару раз вдоль борта, наслаждаясь тёплой водой, выбираюсь на палубу, прислушиваюсь — никого? Снимаю семейники и выжимаю их, по возможности, насухо. Только успел их выжать, как слышу хлюпание воды под мостками: кто-то идёт. Надевать ещё влажные трусы не хочется, поэтому надеваю шорты прямо на голое тело и сажусь на прежнее место.

Ольга.

— Я следила, как ты играешь. Ты же не хотел играть, а сыграл в полную силу.

— Знаете, Ольга Дмитриевна, — отвечаю я, тщательно выговаривая имя и отчество, — я подумал, что если я просто сдам первую же партию и уйду, то обижу Шурика, Алису, Славю — да всех, они-то хотели по-настоящему победить. А болельщики — те хотели поболеть, и их обмануть ещё труднее было бы.

У меня так и не получается отделить себя от обитателей лагеря. Никак. Поэтому их мнение меня до сих пор волнует. Я могу отключиться и уйти в себя, могу не обращать внимания, если занят или человек мне не интересен, но поставить перегородку «я — они» я не могу.

«Вы мне симпатичны. Несмотря на ваш двухнедельный круговорот. Вы словно выполненные гениальным художником портреты неких людей, только не на холсте, а в смоделированной двухнедельной реальности, портреты, обладающие собственным интеллектом, душой и совестью. Способные сами творить и чувствовать». А у одного из этих портретов что-то сбилось в настройках, и его реальность всё длится и длится.

— На тебя ставки делали, ты знаешь?

Пожимаю плечами — неинтересно.

— На всех делали, я так думаю.

Сейчас уже Ольга пожимает плечами, ей это тоже не особо интересно.

— Если ты пообещаешь не подглядывать, я тоже искупаюсь.

— Я, конечно, пообещаю, но как вы проверите, что я не подглядываю?

— А ты пообещай, а там делай, как считаешь нужным.

— Купайтесь.

Ольга разувается, снимает форму и, оставшись в купальнике, прыгает в воду. Разумеется, почти без брызг и не позорным солдатиком, в отличие от меня. Я жду, пока она наплавается, подаю ей руку, помогая выбраться, а потом ухожу на противоположный борт дебаркадера и жду её там. А ведь помогло купание-то. Вода смыла и пот, и все сегодняшние заботы.

— Мне даже немного обидно, что ты не подглядывал.

— Обещал же.

Мы уже прошлёпали босыми ногами по доскам мостков, обулись, помогая при этом друг другу сохранить равновесие, и идём к домику. Пионеры набрались впечатлений за день и уже расползлись по койкам — даже Лены нет на привычной лавочке. Наверное, если бы не разница в статусе, Ольга взяла бы меня сейчас под руку — это с учётом некоторой сложившейся доверительности в отношениях и осознания обоими отсутствия нижнего белья на компаньоне. Кстати, какой-то шов на шортах неудачно расположен, без трусов это чувствуется.

— Ольга Дмитриевна, что со мной не так?

— А что с тобой не так?

— Я вчерашний вечер вспоминаю. Когда половина отряда и вы тоже просили меня за Ульяну, а на мой вопрос вы ответили, что причина во мне.

— Не бери в голову, Семён. Всё с тобой так.

Судя по смене интонаций, минута откровенности закончилась. Ну, закончилась так закончилась, поэтому не пристаю с расспросами, а иду, наслаждаясь поздним вечером. Наслаждаясь тишиной, гудением жуков и шелестом листьев, которые нисколько не нарушают эту тишину; сдвоенным шорохом наших шагов, судя по которому, хоть откровенности и закончились, но связь между нами с Ольгой ещё держится. Поднимаю взгляд и замечаю на фоне звёзд сову, бесшумно пересекающую наш курс. Глубоко вдыхаю и прикрываю глаза на мгновение — и понимаю, что, несмотря ни на что, в этот вечер я счастлив. Просто потому что счастлив, как давно уже не был. А ещё, кажется, день прожит не зря.

Подходим к домику, у крыльца Ольга понимающе смотрит на меня, и даже не верится, что она живёт всего неделю и ещё столько же ей осталось; кажется, что ей действительно её двадцать пять, и это были очень разнообразные двадцать пять лет. Хочет что-то сказать, но говорит, улыбнувшись, совсем другое:

— Если хочешь что-то взять

Я беру это что-то, чёрное сатиновое казённое что-то сорок восьмого размера, беру ещё зубной порошок со щёткой, надеваю в кустах сухие трусы и отправляюсь к умывальникам чистить зубы. Надо будет завтра у Ольги или у Слави чистый комплект формы попросить.

Когда возвращаюсь в домик, Ольга уже спит.

— Спокойной ночи, соседка, — тихо шепчу я и следую её примеру.

III. Конверсия

Утром опять просыпаюсь одновременно с Ольгой. Деликатно отворачиваюсь лицом к стене и, пока она одевается, скрипя кроватью, пытаюсь уловить и запомнить увиденный сон. Но, как и большинство снов, он не задерживается в памяти. Вроде бы это повторение или продолжение сна вчерашнего, про катакомбы; вроде бы начинается всё в лесу по дороге в старый лагерь; вроде бы я ищу Шурика и падаю в Алисин провал. И в лесу, и в бомбоубежище, и в шахте я опять гоняюсь за людьми, или не за людьми, или за не совсем людьми — не поймёшь. Помню ещё, что мне очень грустно было и очень жалко кого-то.

— Встаёшь?

Ольга замечает, что я не сплю.

— Непременно.

— Тогда доброе утро.

— Ага, и вам того же.

Хлопает входная дверь, Ольга выходит на улицу, и я выползаю из-под одеяла. Шорты, рубашка, сандалеты, полотенце, мыло, зубная щётка, порошок. В голове, пока одеваюсь, формируется список текущих дел: попросить новую форму или постирать старую, договориться о бане, отметиться в библиотеке — личная обязательная программа на сегодня. Есть ещё общелагерная программа, и вожатая будет потом плохо спать, если не загрузит меня по полной. Повседневные бытовые проблемы, которые съедают девяносто процентов времени, чтоб их. Выхожу на крыльцо: сборная лагеря по утреннему бегу уже в полном составе.

— Привет, Славя.

— Доброе утро, Семён. После завтрака не исчезай, пожалуйста.

— Гм. А что будет?

— Сюрприз тебе Славя приготовила, — вмешивается Ольга. — Мы бежим или вы тут ещё побеседуете?

— Бежим, бежим, бежим… Семён, не забудь.

И уносятся в направлении горизонта, а я отправляюсь умываться. Я не знаю почему, я не собирался, честное слово, оно само получилось, но я опять снимаю рубашку и опять плещу на себя ледяной водой. Я хотел успеть до того, как появятся Ольга со Славей, поэтому торопился, но не успел. Есть у меня подозрение, что бегуньи тоже поторопились с целью проследить за моим утренним стриптизом.

— Физкульт-привет!

Нет, я честно не хотел с ними пересекаться, но опять я стою голый по пояс, только сегодня с полотенцем в руках. Опять девушки ради меня прервали пробежку. Опять мокрые пятна на моих шортах провоцируют на вопрос про дождь и ветер — правда, это Ульянкин вопрос. Опять я их стесняюсь. Не надо было ждать, пока они отправятся на пробежку, — надо было сразу хватать полотенце и идти умываться. Завтра попробую прийти чуть позже: между бегуньями и остальными девочками из отряда есть несколько минут времени, надо только угадать.

— Девушки, хватит меня разглядывать, вы или присоединяйтесь, или дальше бегите. А то я вас стесняюсь.

— Присоединиться? А мылом поделишься?

Славя задумчиво смотрит на меня, берётся за край безрукавки и слегка тянет его вверх. «Славя, мне пощекотать твоё пузико?» — надо бы спросить мне, но язык меня не слушается. Всё, что я могу, — это с трудом сохранять ироничное выражение на морде лица — по крайней мере, я считаю, что мне это удаётся; но, чтобы откровенно не пялиться, приходится расфокусировать взгляд. Когда на свет божий показывается пупок, Славя резко одёргивает безрукавку, расправляя её, и оглядывается на вожатую.

— Побежали, Ольга Дмитриевна?

— А я думала, ты Семёна попросишь спинку потереть. Побежали, а то к линейке не успеем.

Перед тем как скрыться за кустами, Славя ещё успевает оглянуться и показать мне язык. Вот сейчас оне просто поправляли безрукавку? Или оне меня сейчас дразнили? Или оне меня соблазняли? Или это был элемент естественного поведения, и Славя решала, не облиться ли ей ледяной водой? Я уже боюсь думать о том, что меня ждёт на складе.

Возвращаюсь в домик как будто бодрый и посвежевший, а на самом деле дрожащий от холода — надо прекращать утренние измывательства над организмом. Там же, где и вчера, пересекаюсь с бредущей к умывальникам девчоночьей зомби-командой.

— Привет, спящие красавицы.

— Обзывается, — бурчит Ульяна.

— Доброе утро, Сенечка.

Мику находит в себе силы улыбнуться. А я только мысленно вздыхаю: ну хоть не Семечкой обзывают, и то хорошо.

— Спасибо, Микуся.

Алиса опять фыркает, Лена в знак приветствия только молча кивает и коротко улыбается. Ну, значит, я уже перестал быть чужим, раз со мной так по-свойски здороваются.

Заношу умывальные принадлежности в домик и устраиваюсь в шезлонге, передвинув его так, чтобы просматривалась вся наша аллейка, чтобы можно было видеть домик Лены и Мику. Возвращается после пробежки Ольга, переодевается в домике.

— Семён, линейка.

— Ольмитриевна, время ещё есть. Честное пионерское, я там буду.

— Не засни тут.

Ольга скептически смотрит на меня, потом прослеживает направление моего взгляда.

— Понятно всё с тобой. Знаешь, я не могла придумать, куда тебя пристроить на сегодня, но теперь ясно: ты поможешь в уборке музыкального кружка.

Кажется, вожатая только что воспользовалась правилом: «Чтобы сделать процесс управляемым, надо его возглавить». Она вот, в отличие от меня, уверена в существовании этого процесса. Я вообще-то собирался девочек дождаться, чтобы вместе на линейку пойти — не с Ольгой же под ручку мне там появляться. А уборка… Можно и помочь, конечно. Правда, все тут сами справляются, и моя помощь оказывается востребованной только в библиотеке и медпункте. Ну, хоть рояль отодвину, а потом поставлю на место.

— А как же Славя — она на складе меня ждёт.

— Ты там нужен ровно на две секунды, а с уборкой Славя сама справится. Ну всё, линейка через пять минут. Опоздаешь — до самого отъезда будешь иметь бледный вид.

Что там дальше? Сегодня нужно опять пинать аборигенов, несмотря на то что это выматывает. Когда они хоть чуть-чуть, но показываются из-за своих масок: «Вот они мы, живые!» — я как будто сам доказательства получаю, что я тоже живу. Какое же удовольствие было бы, если бы я однажды увидел, как кто-то из них просыпается и осознаёт себя. Вспоминаю, как я долго считал, что аборигены всё-таки живут по-настоящему, а это я попадаю раз за разом в один и тот же недельный отрезок времени; как убедила меня только метка, собственноручно оставленная мной в Шопенгауэре.

Лена и Мику выходят из домика, Мику замечает меня и…

— Сенечка! Ты нас ждёшь?

Едва сдерживается, чтобы не побежать ко мне. Вот непосредственный ребёнок — от Ульянки такое можно ждать, а теперь знаю, что и от Мику, оказывается, тоже. И вот это распахнутое навстречу каждому, кто хоть чуть-чуть проявит к нему интерес, чудо неизвестный мне сценарист запер в музыкальном кружке, навязав маску мозговыносящей болтушки! А мне почему-то неловко. Правда, и приятно, и радостно тоже, но и неловко. А ещё, узнали бы аборигены, что я их мысленно ребёнками называю, — обиделись бы.

Встаю с шезлонга, улыбаюсь Мику, улыбаюсь через голову Мику Лене. Вот Лене мне проще улыбаться, тут я никакой неловкости не испытываю.

— Я тут подумал, что плохо знаю лагерь и не дойду до площади без сопровождения.

Подошла Лена, вспомнила вчерашнее.

— Великий следопыт Коробка на Голове плохо знает лагерь? Если он так говорит, значит, так оно и есть.

У нас складывается тайный язык.

— Идём, Большая Панама не любит, когда опаздывают на собрание племени.

Шестнадцать лет. А мне вроде как двадцать семь. А дурачимся, играем в двенадцатилетних, если не в тех, кто ещё младше. Или не играем? Или играем, но всё всерьёз?

На линейке меня, к радости японской красавицы, действительно отправляют ей на помощь — в музыкальный кружок; Лене достаётся, конечно, медпункт; Алисе — сцена; Ульяне — спортплощадка. Кибернетики идут к себе, Женя — к себе, а Славя отвечает за всё остальное. Ну и младший и средний отряды нам в помощь.

— Сенечка, это замечательно, что ты будешь мне помогать, потому что в кружке столько работы, что я одна ни за что бы не справилась. И мы же можем разговаривать, когда будем наводить порядок? Я вот, например, хочу о тебе узнать всё-всё, — Мику задумывается на мгновение. — Ну, конечно, всё, что расскажешь, а то будет невежливо выспрашивать у тебя про то, о чём ты не хочешь говорить.

А я-то надеялся побездельничать, поиграть на гитарке… Мечты-мечты… Кажется, Дмитриевна знала, что делала, когда отрядила меня в помощь Мику.

Это мы уже позавтракали и стоим на крыльце столовой. Славя проходит мимо нас, слегка задевая меня рукой. Да помню я, помню, сейчас приду.

— Микусь, меня Славя зачем-то на складе после завтрака хотела увидеть. Или пошли вместе?

— Нет, иди один, только не задерживайся надолго. Иди, я пока посмотрю, как нам быстрее всё сделать. Мне, конечно, интересно, но я хочу пораньше с работой разделаться.

— Просил — получи. Вроде твой размер.

Славя выкладывает на прилавок склада пару кед, спортивный костюм и ещё пару футболок.

А я просил? Да, я просил выдать мне кроссовки, чтобы не рвать сандалеты. Бойся, конечно, своих желаний, которые сбываются, но это же была всего лишь вежливая форма отказа, а Славя этого не поняла. Смотрю в глаза Славе и вношу поправку: сделала вид, что не поняла. Надо пресечь, пока не разрослось.

— Ну Семён, ну пожалуйста. И Ольга Дмитриевна тоже будет рада.

Славя, уловив мои намерения, жалобно смотрит в глаза.

— Славя. Это было замаскированное «нет». Я думал, что ты поймёшь.

— Да я поняла, поняла. Но могла же я надеяться?

Грустная Славина улыбка. Всё же она милая девчонка, и жалко её огорчать, но увы.

— Ты попробовала, и у тебя почти получилось.

— Семён, а можно я буду надеяться, что ты когда-нибудь придёшь на склад и заберёшь это?

— Как хочешь, Славя.

Грустно. А ещё мне теперь просто неудобно Славю о чём-то просить. Придётся устроить помывку по методу Электроника, только время выбрать подходящее: хватит с меня одного-единственного конфуза из прошлой жизни. А форма, кажется, так и лежит в шкафу — предназначенный для меня ещё один комплект. Надо проверить.

С промежуточным заходом в домик (форма есть — хорошо) добираюсь наконец до музыкального кружка. По дороге ещё думаю о причинах повышенного внимания к своей персоне: в первый день — испуг и агрессия, а на третий — откровенная симпатия и полупризнания, и отношу это на сценарные установки и на то, что количество симпатии к Семёну в ходе цикла есть величина постоянная. Даже не знаю, радоваться этому или огорчаться — наверное, придётся принимать как данность.

Мику переоделась в футболку и старые спортивные брюки, завязала свои два хвоста в какую-то сложную конструкцию и ждёт меня, оглядывая фронт работ.

— Сенечка, ты вовремя, я как раз всё спланировала. Во-первых…

Ну, я думал, будет хуже. По крайней мере, сносить здание музкружка и строить новое на его месте нет необходимости. При музкружке есть кладовая, то есть гардеробная для сценических костюмов. А ещё есть костюмы театральные, но они хранятся на складе.

— Сенечка, их там просто безжалостно упаковали в мешки. Представляешь, бальное платье девятнадцатого века, плотно упакованное в мешок?

В общем, меня отправляют с вёдрами за водой, а пока я хожу, Мику выносит все имеющиеся костюмы на веранду:

— Пусть проветрятся, а то задохнулись.

Мыть окна мне не доверяют:

— Я сама, а то разводы останутся, в гардеробной нужно пыль протереть. И на стенах тоже! Нет, пол в зале в последнюю очередь, ты что!

И так далее, и так далее, и так далее… Несколько раз мне удаётся применить полученные в своё время в кружке кибернетиков навыки: там починить выключатель, сям поправить вешалку в гардеробной, но больше меня используют как водоноса и тряпковыжимальщика. Вообще работать в паре с Мику оказывается легко и приятно, мы как-то достаточно быстро начинаем понимать друг друга без слов, и у нас появляется время на разговоры.

Настоящим шоком для меня оказывается то, что Мику, эта такая милая девочка-гуманитарий, увлекается математикой на уровне: «Ну, школьную программу я давно выкинула — скучно». К математике она пришла через музыку, что даже понятно, но потом полезла ещё дополнительно куда-то в теорию вероятностей. Она и сидела-то в музкружке в первый мой день над какой-то задачей.

— Но математика — это тоже не моё. Интересно, конечно, там такая глубина и она затягивает, но не моё. Что моё? Знаешь, я бы музыке детей

Да, у Мику получится — я на себе испытал. Интересно, почему я тогда на неё не обратил внимания — ну, на её двойника, конечно, — но всё равно, почему? Или голова была другим забита, или двойники из разных лагерей хоть чуть-чуть, но отличаются друг от друга, или я сам изменяюсь.

— А ещё, Сенечка, я же вижу, что тебя что-то беспокоит, и из-за этого сама беспокоюсь!

Ну конечно, беспокоит. Начнём с того, что я не знаю, как мне сохранять дистанцию от тебя, болтушка. И чем дольше мы с тобой общаемся, тем мне это труднее и тем меньше мне хочется эту дистанцию сохранять. И ведь понимаю, что потом больно мне будет.

— Микуся, начнём с того, что меня царицей соблазняли, но я не поддался!

И сразу же расшифровываю:

— Размахивающая Метлой звала бегать по утрам с ними в компании, а я отказался. Но теперь мне неудобно просить её о чём-то, даже о том, чтобы она исполняла свои обязанности — хотел в баню записаться и форму получить новую, а теперь неудобно. Форма чистая есть, но вот в баню хочется. А во-вторых, ещё мне очень нужно попасть в библиотеку, но так, чтобы там никого не было, особенно Жени. Хоть ночью влазь. А в-третьих…

А в-третьих, чем больше я с тобой и чем больше ты раскрываешься, тем больше я к тебе привязываюсь и тем больнее мне будет уже через пять дней.

— …В-третьих, я пока не готов тебе рассказать. Ты не против, если как-нибудь в другой раз?

— Не хочешь врать, а правду сказать не получается? Понимаю, со мной тоже так бывает. Ну всё, неси ещё воды, и давай полы мыть.

И мы моем полы с хозяйственным мылом: сначала в помещении, потом ждём, когда они высохнут; потом Мику развешивает в гардеробной костюмы; потом моем полы на веранде — опять же с мылом; а пока мы моем, я рассказываю историю о своей помывке под краном и конфузе с Алисой — разумеется, не называя Алисы и привязав это событие к отдыху в другом лагере в одной из прошлых смен.

— Сенечка, ты так и бежал в лес голый, прикрываясь ладошкой? Вывалился на девочек из кустов и убежал? Жалко, что я не видела, даже слушать сейчас смешно, а представляю, как это было смешно на самом деле! Нет, я слышала, что есть такие люди, но ты — и вдруг маньяк!

К трём часам дня мы заканчиваем наводить порядок, и, когда Мику наконец распрямляется, я оглядываю результат и изрекаю:

— И сказал он, что это хорошо. Но на обед мы безнадёжно опоздали.

— Сеня, нас ждут бутерброды, ты любишь бутерброды? Пошли умываться, а потом пообедаем.

Около умывальника Мику прежде всего смотрит на ближайшие кусты, смотрит на краны, смотрит на меня и опять смеётся.

— Прости, Сенечка, я просто пыталась представить себе, как бы это выглядело здесь. Как я стою вот тут, как ты выпадаешь вон оттуда и бежишь вон туда. Не знаю, почему та девочка на тебя разозлилась, я бы, наверное, хохотала до конца смены.

— Знаешь, Мику. Когда я буду писать мемуары, я обязательно упомяну, что мне готовила бутерброды сама Мику Хацуне.

Мику улыбается, делает глоток чая, а потом серьёзнеет.

— Сенечка, спасибо.

— Пожалуйста. Надо будет ещё пол помыть — зови. Мне понравилось с тобой работать.

— Да, за это тоже спасибо, но я не о том. Спасибо, что не стал мне врать сегодня.

— Микусь, я тебе обещаю и дальше не врать.

— Но Сеня, разве такие вещи обещают? Если я тебе доверяю, то зачем ещё и обещать? Нет, я понимаю, что люди часто врут, и где-нибудь в суде их предупреждают об ответственности за это. Но два человека — мне кажется, они должны либо доверять друг другу, либо нет. И когда доверяют, получается, что да, да; а нет, нет. А всякие клятвы — они тогда совершенно не нужны, а если не доверяют, то смысла в этих клятвах никакого.

Вот такое жизненное правило от болтушки Мику, у которой в очаровательно-пустоватой головке, кажется, должно быть только сплошное «ня-ня-ня»… Хорошо, что я уже знаю Мику чуть лучше, чем демонстрирует её маска, а скажи она такое циклов двадцать назад — я бы сел прямо там, где стоял. Конечно, шестнадцать лет, идеализм, максимализм и всё такое прочее… И никогда ещё не сталкивалась с необходимостью солгать близкому человеку, но пусть эта необходимость случится попозже. И вряд ли Мику читала первоисточник про «да, да; нет, нет» — пионерка Мику Хацуне, гражданка Японии. Сама ведь придумала, своим умом.

Ещё по одному бутерброду — и ясно, что до ужина дотянем.

— Спасибо, Мику.

— Ну что ты, Сенечка. Ты же мне помог, и ещё мне просто приятно о тебе позаботиться.

Встаём; газету, которую использовали вместо скатерти, сворачиваем вместе с крошками — по дороге выбросим в мусорку. Мику о чём-то задумывается на несколько секунд, а потом решительно заявляет:

— Сенечка, пошли со мной, одному твоему горю я попробую помочь! То есть, конечно, не горю, а так, неприятности, хотя я не знаю — может, это и горе для тебя, я так толком про тебя ничего и не знаю…

— Иду, иду уже, Микусь.

Ульянкиной тропой идём, идём, идём… К домику Мику идём. У дверей Мику говорит мне: «Подожди здесь», а сама скрывается внутри. Сажусь на крыльцо: сказали «здесь» ждать — значит, жду «здесь», а мог бы и на лавочке посидеть. Слышно, как в домике Мику и Лена что-то обсуждают, слышно, как Мику смеётся, слышно, как девочки подходят к двери. Я отодвигаюсь, освобождая проход, дверь открывается, и обе хозяйки выходят и выносят своё решение. Ну, то есть выносит Мику, Лена только подтверждающе кивает.

— Сенечка, я записалась в баню на четыре часа вечера, а Лена — на полпятого. Это на двоих получится целый час. Мы решили, что мы управимся вдвоём за сорок минут, а тебя пропустим вперёд, если ты пообещаешь уложиться в двадцать минут, экономить горячую воду и навести за собой порядок.

Благодетельницы, обе-две благодетельницы! Так им и заявляю.

— Тогда у тебя есть десять минут, чтобы добежать до своего домика, забрать там, что нужно, и оттуда прибежать в баню.

— А мы пока покараулим, чтобы никто без очереди не проскочил, — добавляет Лена.

Бегом к себе. Ну, не бегом, но очень быстрым

— Девочки, можно я не буду вас дожидаться?

— Конечно-конечно, Сенечка, на ужине увидимся.

До ужина ещё два часа с хвостиком, и я возвращаюсь в домик, чтобы подремать там. По дороге думаю, как быть с библиотекой. Книги протирать со Славей — не вариант: не хочу приумножать неловкости после сегодняшнего с ней разговора. Вечером вместо дискотеки идти с Ульяной — это надо было с ней подраться за обедом; можно было бы подраться за ужином, но не хочу: только-только отношения нормализовались, а девочка на меня за что-то всерьёз злилась — я так и не понял, правда, за что. Остаются два варианта: или, основной вариант, воспользоваться календарём цикла и всё сделать послезавтра, пока Женя достаёт из погреба муку; или спрошу-ка я совета Алисы. Кажется, она неплохо ко мне относится, может быть, она что и подскажет.

— Здрасьте, Ольмитревна, с линейки не виделись. Вредно лёжа читать — зрение портится.

— Привет, Семён. Я заглянула сейчас в музыкальный кружок: там идеальная чистота и порядок, я довольна.

— Я уже краснею от вашей похвалы.

— Вам с Мику поодиночке, конечно, ещё далеко, но вдвоём вы по части уборки почти догнали Славю.

Мы лежим, каждый на своей кровати, и лениво, без всякой системы, перебрасываемся репликами; Ольга ещё и читает, а я просто смотрю в потолок.

— Давай чай пить, Семён.

А я что? Я не против, тем более что обедал бутербродами. Ольга ставит чайник, достаёт из тумбочки пакет с булками, две упаковки джема, коробку сахара, достаёт две железных кружки.

— Иногда, когда я была маленькой, дед или дядя брали меня в поле, если была возможность, а в поле только такие кружки. Вот с тех пор я, если не дома, всегда пью из них. В детстве это была такая игра, а сейчас — как память о родственниках и традиция, раз уж в семье никто теперь в поле не ходит.

Когда чайник закипает, мы выносим всё это богатство на крыльцо, завариваем чай прямо в кружках, устраиваемся напротив друг друга и трапезничаем.

— Семён, я не вмешиваюсь. Но Славю жалко, она сегодня весь день как побитая ходит.

— Ольга Дмитриевна, я был максимально тактичен и деликатен, а теперь и мне неловко. Славя придумала себе меня, а мне теперь неловко перед милой девушкой.

— Я знаю. Но вы вместе неплохо бы смотрелись на контрасте. Она — классическая русская красавица, и ты — высокий и жилистый. Она — три пуда синеглазого оптимизма, и ты — прячущий свои чувства за стальными глазами-заслонками…

Оптимистичный синеглазый бульдозер — очень милый, правда, и никому не желающий зла, но бульдозер. А я — тощий, а не жилистый, вы мне льстите, Ольга Дмитриевна. А рост скрывается сутулостью.

— …Но ты выбрал «Микусю», и вы с ней тоже напридумывали самих себя, какие-то образы, и теперь постоянно ищете глазами друг дружку.

Гм, а я выбрал? Вроде нет ещё? Вроде я просто пытаюсь — пытаюсь что? Ничего я не могу придумать, что именно я пытаюсь, поэтому пожимаю плечами, беру опустевшие кружки с целью помыть, беру полиэтиленовую пятилитровую канистру — набрать воды для питья и чая — и иду к умывальнику. До появления таких удобных полторашек здесь всё ещё лет пять — как и один цикл, как и сто циклов назад. Когда возвращаюсь — на ловца и зверь бежит — встречаю Алису.

— Он прекрасно устроился! Я его кормлю, Мику его кормит, Славя его кормит, вожатая его кормит, в столовой его кормят — ему осталось только Лену объесть и найти тайник Ульяны.

— Ты забыла ещё про королей отвёртки и паяльника. Я же не ругался ни с вожатой, ни со Славей. Правда, Славя меня не кормила, хоть и хотела, но я в тот день поужинал с одной рыжей врединой. А сейчас хочу попросить у этой вредины доброго совета.

— Доброго — у вредины? Семён, ты перетрудился в музкружке сегодня.

— Ну, можешь дать злобный совет или вредный совет.

— А о чём совет-то? Как Мику объясниться?

Так. Стоп.

— Алиса, не заговаривайся. Мне развернуться и уйти?

Да, Алиса тоже умеет краснеть и смущаться. Постоянно об этом забываю и каждый раз удивляюсь.

— Ну, ты не обижайся, что ли. Чего хотел-то?

Объясняю Алисе, что мне нужно в библиотеку, но если она хочет взамен сегодня вечером зазвать меня поиграть на гитаре, то я пас, потому что намерен танцевать Мику. Внутренний маятник Алисы опять качается от смущения к агрессии.

— Сенька! Не вздумай обмануть японку! Видишь, какая она — вроде и девчонка неглупая, а всем верит, кто ей чуть нравится. Притом когда она поймёт, что её сознательно обманывают, для неё мир рухнет. И для тебя тоже — это уж я постараюсь.

Молча смотрю на Алису, «спрятавшись за стальными глазами-заслонками», пока она опять не начинает смущаться. Нет, больше я так смотреть не буду, зря мне Ольга про это сказала.

— Пойми правильно, я на всякий случай предупреждаю. В общем, так: одну хорошую песню, которую я не знаю, ты мне будешь должен — хоть сам сочиняй. А ещё… Проверю-ка я тебя: отдашь мне то, что считаешь нужным, что, по-твоему, стоит моего совета. Сроку тебе до конца смены. Согласен?

Согласен, почему нет? Правда, не представляю, что я Алисе отдам. У меня и нет ничего, не трусы же запасные отдавать.

— Идёт. Давай свой совет.

— Вторая от крыльца отдушина в фундаменте библиотеки. Поищи там, а потом не забудь положить ключи на место.

— Алиса, знаешь, вредины способны и на добрые советы. Спасибо.

— Спасибо скажешь, когда рассчитаешься.

Расходимся с Алисой, я отношу посуду в домик и иду коротать оставшиеся до ужина полчаса на площади.

Сижу в тени Генды на лавочке, наблюдаю, как самые голодные пионеры уже проходят мимо меня в сторону кормушки. Прошла вожатая, вспомнив про свою обязанность снимать пробу, — значит, тоже

— Семён, сегодня дискотека.

— Прэлесстно, Ольмитревна, а потанцевать там можно будет?

— А ты заслужил? Да, сегодня ты заслужил.

— А с девочкой?

Ольмитревна улыбается одними глазами.

— Пишешь заявление на моё имя: «Прошу в связи с проведением дискотеки разрешить мне один медленный танец с такой-то пионеркой. Нормы коммунистической морали соблюдать обязуюсь. Дата, подпись». Пионерка ставит резолюцию, что согласна, и тоже подписывает. Потом идёшь к доктору — та пишет на заявлении, что медицина не возражает, потом регистрируешь заявление у Слави и, со штампиком «Зарегистрировано», отдаёшь мне, а я решаю, разрешить или нет, и выдаю вам парные талоны. Всё.

Тут мы оба не выдерживаем и начинаем смеяться.

— Зачем ты меня об этом спросил? Я же теперь эту дурацкую идею, пока до конца не обкатаю все нюансы, из головы выбросить не смогу.

— А хорошая идея для розыгрыша, согласитесь. Электроник бы повёлся.

— Да, но он ещё на Жениной подписи бы застрял. Всё, не отвлекай меня разговорами, я тебе напомнила, а ты меня услышал.

Очень трудно разделять программу цикла и естественный ход событий. Вот этот диалог, например, — его Ольга сама придумала или это маска сымпровизировала? Ведь должна быть дискотека в лагере? Должна! Предупредить Семёна нужно, чтоб не сбежал? Нужно! Семён мог пошутить? Мог. И закладывать ли в маску чувство юмора, или это Семён своей шуткой приоткрыл какую-то форточку, и настоящая Ольга оттуда показалась? Наверное, настоящая.

Со стороны главных ворот на площадь выходит Мику. Да, мы действительно ищем глазами друг друга, права Ольга.

— Сенечка, вот ты где! Ты на дискотеку пойдёшь?

Как раз звучит горн к ужину, и мы — чёрт, я хочу взять её за руку — идём к столовой.

— Пойду. Ты же хочешь, чтобы я пошёл? Я тоже хочу.

Мои мучения с рукой заканчиваются тем, что Мику сама берёт за руку меня.

— Ну что ты мучаешься, Сенечка? Мне тоже нравится держаться с тобой за руки.

Ужин. Минтай, рис и жареный лук. Компот, традиционные два куска хлеба и традиционная выпечка. По календарю цикла я должен сидеть за одним столом с кибернетиками, но по понятным причинам сижу с Мику.

— Нам благодарность от вожатой за уборку в кружке, ты знаешь?

— Знаю, Сенечка. Ольга Дмитриевна заходила к нам в домик, похвалила. Ну ведь правда же мы хорошо поработали. Можно было ещё рамы покрасить, но не успели бы до ужина.

Мику, ты трудоголик?

— Мику, ты знаешь, как это называется? Это называется «трудоголизм», и ты его привезла с родины. Отдыхать тоже надо.

— Трудо…голизм? А, я поняла! Ну, Сенечка, рамы-то действительно облезли. Может, не пойдём на дискотеку? Краску и кисточки я у ребят попрошу.

— Мику! Ты издеваешься?!

Точно, издевается, теперь уже явно видно. Перестала сдерживать улыбку.

— Сенечка, а ты и поверил?

— Покусаю!

Подсаживается Лена.

— Не помешаю?

— Привет, Лен, ещё раз спасибо за баню.

Лена только делает отметающее движение левой рукой. Спрашиваю из вежливости о её планах. Разумеется, Лена на дискотеке только отметится, а потом пойдёт в медпункт, будет разбирать коробки с медикаментами. Мне даже совестно немножко становится, потому что медикаментов действительно много, и если мы вдвоём работали до одиннадцати, то ей одной там сидеть за полночь. Мику тоже думает об этом.

— Леночка, но там же полно работы. Может, нам с Сеней помочь тебе?

— Нет, ребята, спасибо, я справлюсь. А утром буду спать до завтрака — доктор уже договорилась.

Ужин заканчивается, на моей тарелке остаётся только нетронутая рыбина. Этот факт оказывается замечен, этот факт порождает новую пулемётную очередь. Моя благодетельница порывается нестись на кухню, чтобы добыть мне там что-нибудь мясное. Оказывается, если в это время просто взять Мику за руку и с улыбкой смотреть на девочку, это работает как успокоительное.

— Но, Сенечка, я же не хочу, чтобы ты ходил голодный.

— Мику, ну представь себе, что я сегодня живу по правилу: «Завтрак съешь сам, обед раздели с другом, ужин отдай врагу». Я так весь день и поступал: сам позавтракал, пообедал с тобой, а ужин отдал. Вот врагов тут нет, но ужин всё равно отдал.

Я шучу, а вот Мику почему-то замолкает и задумывается.

Мы выходим из столовой, идти нам в одну сторону, Мику берёт меня за руку, но молчит и думает о чём-то своём. Сперва, конечно, уши отдыхают, а потом начинает не хватать её журчания.

— Мику, что-то не так?

— Всё хорошо, Сенечка, мне просто нужно подумать. Сенечка, сегодня мы будем танцевать, а завтра я хочу спросить тебя об одной вещи.

«Дорогой, нам нужно поговорить» — классика же.

— А сейчас спросить не хочешь?

— Нет, Сенечка, я, может, и завтра не спрошу, не знаю ещё.

Провожаю Мику до домика, договариваюсь, что зайду за ней в девять, а сам иду к себе. Беру мыло, беру полотенце и иду к умывальникам. За два часа успел вспотеть — жара, а в столовой ещё и влажно. До кондиционеров здесь не додумались.

Пока иду к умывальникам, пока смываю с себя пот (Что там говорила Ольга про спорткомплекс в моё распоряжение? Кажется, там есть душ), пока иду обратно, размышляю о двух вещах: о завтрашнем разговоре с Мику и о сегодняшнем ночном посещении библиотеки. Ольга, конечно, спросит, где я шлялся — ну, скажу, что гулял. А вот Мику? Её-то что расстроило? Что я её к друзьям отнёс, а ей хочется большего? Не уверен, что она сама-то определилась. А вот мне самому ведь хочется большего, иначе почему я ищу её глазами каждый раз, когда захожу куда-нибудь, — правильно Ольга отметила. Уж себя-то зачем обманывать. Идут третьи сутки знакомства с девочкой-однодневкой, м-да. Чёрт, было бы мне действительно декларируемые семнадцать лет — было бы проще, наверное. А так сам себя я числю двадцатисемилетним, плюс ещё сотня недельных циклов, минус, конечно, гормоны семнадцатилетнего тела, но всё равно. Итого почти тридцатник. Я словно раздвоился: во мне сейчас активно действует влюбляющийся семнадцатилетний вьюнош, а сверху за ним наблюдает двадцатисемилетний старший брат, но надо решать ему, старшему, пока он не исчез, пока не обессилел и не растворился в гормонах, решать за себя и за близких. И решать надо так, чтобы себя потом погано не чувствовать, и так, чтобы Мику плохо не было. Она, конечно, всё забудет, когда откатится назад, к новому циклу, но вдруг… Вдруг она что-то, но

— Семён, не скорби.

— Не печалься, ступай себе с богом.

— Точно. Ждёт тебя японская царевна.

— Не так. Ждёт тебя прекрасная царевна из Страны восходящего солнца.

— Да ты поэт. Стенгазету тебе поручить?

— Не-не-не-не-не, Ольмитриевна, я только дразнилки могу, и то по вдохновению.

— Иди за своей царевной, пора уже.

А действительно, пора: время — без пяти девять. Стучусь в тринадцатый домик:

— Сенечка, подожди ещё минуточку!

Ну что делать, жду, когда выйдет Мику.

— Микуся, никого ещё не видел, но уже точно знаю, что ты самая красивая.

— Сенечка, а вдруг красивее меня будут?

— Мику, я же не собираюсь судить объективно. У меня есть мнение, и оно для меня самое главное. Ну и твоё, конечно. Но уж точно не в этом вопросе. Если я сказал, что ты самая красивая, значит, так оно и есть.

— Ой, Сенечка, как это приятно, оказывается. Ну, идём уже.

Оформление дискотеки здесь всё-таки убогое. Наверное, даже для восемьдесят седьмого года. Одно хорошо: самопаяный усилитель, над которым витают призраки украденных у оборонки деталей, а вот остальное — мерцающие гирлянды лампочек, крашенных пастой от шариковых ручек и управляемых стартерами от люминесцентных трубок; стопка пятисотметровых бобин, на коробках у которых фломастером или шариковой ручкой написаны названия композиций; раз и навсегда утверждённый репертуар; два катушечных магнитофона и никаких диджейских пультов. Пока один магнитофон воспроизводит первую композицию, второй, с контролем через наушники, перематывает очередную бобину до композиции следующей, после чего в нужный момент кабели переключаются вручную, из разъёма в разъём. В качестве вечных диджеев здесь, как не танцующие, назначены кибернетики, в основном Шурик, Электроник — тот иногда выходит попрыгать, хотя какие там диджеи? Ставить композиции по заверенному списку — с этим и обезьяна справится. Почему, имея запас ленты и два магнитофона, не записать сразу всю программу, раз уж она не меняется (а когда ей меняться, если ходим по кругу?) — это выше моего разумения. Однажды я сорвал дискотеку, переложив бобины с плёнкой в другие коробки. Сейчас стыдно: лишил аборигенов радости, а тогда веселился, а потом злился, что не могут сымпровизировать — не могут. Рады бы, но не могут — может быть, просто не знают, как.

Уже час как веселимся: Мику — совершенно искренне, а я — несколько напряжённо.

— Сенечка, что случилось?

— Мику, я тебе завидую: ты умеешь танцевать, а я — нет.

— А по-моему, ты прекрасно танцуешь!

А по-моему, нет — уж я-то вижу, что Мику двигается так же естественно, как ходит, а мне приходится думать, куда ставить ногу на следующем шаге. Из-за этого я чувствую себя совершенно как на экзамене — даже рубашка прилипла к спине. Но Мику считает иначе, Мику считает, что всё замечательно, а я вижу в этом ещё один признак наложенных на аборигенов внешних ограничений. Не знаю, может быть, когда я ещё не осознал себя, я и умел танцевать. То есть управляющая программа умела, конечно, а сейчас — увы. И вот этот незаслуженный комплимент от симпатичной мне девочки — он мне обиден. Лучше бы я танцевал с кем-то ещё. Вот, кстати, о ком-то ещё.

— Сенечка, ты знаешь, что другие девочки тоже хотят потанцевать?

А тут девочек: Алиса где-то музицирует, Ульяны не видно, Лена уже в медпункте, Женя не танцевабельна — оставлю этот подвиг Сыроежкину, и даже готов подменить его в роли диджея. Остались только Ольга и Славя — Мику подтверждает мои мысли.

— Пригласи, пожалуйста, Ольгу Дмитриевну и… Славю.

Крошечная пауза перед Славей: однако, знает Мику о Славиных поползновениях в мою сторону — ох, знает.

— А может, ну её, Славю?

— Нет, Сеня. Было бы неправильно лишать её праздника.

И я-семнадцатилетний грустно вздыхаю и сажусь на лавочку отдыхать, а я-двадцатисемилетний понимаю, что Мику верит в своего Сенечку и нисколько не боится, что его кто-то и куда-то уведёт. Пропустив пару быстрых танцев, ищу глазами Мику, умницу Мику, которая отошла в противоположный угол площади и, специально встав ко мне спиной, беседует о чём-то с девочками из среднего отряда, а потом мой взгляд падает на Славю, которая как бы случайно крутится поблизости. Сколько реверансов, чтобы не обидеть одолжением хорошего человека. А Мику — редкая девушка. Так беречь самолюбие соперницы — это дорогого стоит. Интересно, соперница оценит?

— Сударыня, позвольте вас пригласить.

— Охотно, сударь.

Повторюсь, Славя — всё-таки бульдозер. Очаровательный, но бульдозер, который не знает препятствий. Дал Семён понять, что не собирается развивать отношения, — Славя отступила назад, взяла разбег и сейчас штурмует Семёна с удвоенной энергией. Но семнадцатилетний Семён уже занят, а Семён двадцатисемилетний смотрит сейчас на всё это действо грустными глазами бассет-хаунда и не реагирует ни на сверхкритическую дистанцию, ни на, кажется, отсутствие белья. Двадцатисемилетнему просто не до того, двадцатисемилетний думает, что ему делать, и, похоже, из-за Мику убежать утром седьмого дня у него не получится. Но благодаря тому, что двадцатисемилетнему не до того, тело Семёна наконец начинает танцевать как надо.

— Семён, я больше не буду, вернись на землю, пожалуйста.

— Прости, Славя, я тоже больше не буду.

А Славя, вздохнув, начинает получать удовольствие просто от танца.

— Спасибо за танец. С куклой танцевать было не очень приятно, а с живым человеком… В общем, спасибо.

— И тебе спасибо, Славя.

Танцую с Ольгой, ещё пара быстрых танцев, которые пропускаю, финальный белый танец — конечно же, с Мику. Всё, Ольга объявляет дискотеку законченной.

Медленно идём по аллее, я провожаю Мику и жалею, что аллея такая короткая. Мику опять держит меня за руку и о чём-то молчит. Похоже, что о том же, что и после ужина, а я от неловкости не могу говорить. Только на крыльце домика, когда Мику поднялась на одну ступеньку, повернулась и наши глаза оказались на одном уровне, а обе ладони Мику — в моих, мы синхронно выдыхаем.

— Мику.

— Сенечка.

И наши глаза оказываются всё ближе и ближе, и мы уже на расстоянии дыхания, и… Мику ставит палец между нашими губами.

— Сеня, я спрошу тебя завтра об одной вещи. Обязательно. А это помешает мне думать.

— А может, ты спросишь сейчас, потом мы поцелуемся, а потом я подумаю над ответом до утра?

— Нет, Сенечка. Знаешь, чтобы получить ответ именно на тот вопрос, который задал, нужно задавать вопрос правильно. А сейчас я спрошу тебя не о том и получу ответ не на

— Как скажешь. Но я тебе сейчас скажу. Мику, ты — чудо. Ты знаешь это?

— Спасибо, Сеня. И до завтра. Иди в библиотеку, делай своё чёрное дело.

— Как ты…?

— Очень просто. Утром ты про библиотеку мне сам сказал, а за ужином я по твоему виду догадалась, что ты что-то придумал, но ещё не делал. После ужина тебе некогда было — остаётся только сейчас, после дискотеки. Я с тобой не прошусь, потому что буду тебя отвлекать, хотя очень хочется. Расскажешь завтра, как всё прошло.

— Понятно: «Элементарно, Ватсон». Спокойной ночи.

Пытаюсь притянуть Мику к себе и поцеловать, но она со смехом легко уворачивается и уже из дверей отвечает:

— Спокойной ночи.

И я уверен — темно, но я уверен, что я разобрал, как она одними губами произносит: «Любимый».

Стараясь не отсвечивать, иду по аллее, особенно осторожно иду мимо своего домика — свет горит, значит, Ольга уже внутри; надеюсь, что она заснёт до моего прихода. Ныряю в лес и по тропинке выхожу прямо к библиотеке. На дорожке, ведущей от эстрады, — чья-то тень. Шарахаемся друг от друга, потом я — по гитарному силуэту, а она — уж не знаю по чему, но узнаём друг друга.

— Вредина, ты меня заикой оставишь.

— Ничего, тогда мы с тобой точно группу организуем. Будет называться «Два заики».

— Ага, «Два зайки» она будет называться.

— Я не спрашиваю, что тебе нужно ночью в библиотеке. Но если хочешь, могу покараулить. Бесплатно, из альтруизма.

— Я оценил, но если попадусь, так уж пусть я один.

Алиса сама достаёт ключ из отдушины, вручает мне и растворяется в тени, слившись с кустами. Я вставляю ключ в скважину: странно, но дверь открыта. Опасаясь нарваться в таком случае на Женю, осторожно захожу внутрь: нет, спящей Жени за столом не видать. Не включая свет, но уже смелее подхожу к её столу, беру карандаш — педантичная Женя держит канцелярию в идеальном состоянии, — подхожу к стеллажу, нахожу нужную страницу в Шопенгауэре и ставлю там свою метку. Так, дело сделано. Возвращаюсь к столу, возвращаю карандаш обратно в стакан, поворачиваюсь к выходу и тут замечаю свернувшуюся калачиком в кресле девушку. Женя! Нет, не Женя — Ульяна. Снова жёсткая сценарная конструкция: день третий, Ульяна, библиотека. Чёрт его знает, наверное, нужно было всё оставить как есть, но я делаю очередную глупость. Выхожу из библиотеки на цыпочках, чтобы не разбудить Ракету, прячу ключ и возвращаюсь назад.

Несколько раз пытаюсь разбудить Ульяну — бесполезно. А потом, мысленно ворча: «В каждом цикле подобное происходит, сколько можно, господа-товарищи сценаристы», беру её на руки. На самом деле это очень приятно. Я вырос один, но очень часто здесь при общении с Ульяной у меня было чувство, что где-то у меня есть рыжая младшая сестрёнка. Вот и сейчас я всего лишь беру воображаемую заигравшуюся сестрёнку на руки, чтобы отнести её в кровать.

Ульяна, как будто того и ждала, сразу обхватывает меня за шею, причём и не думая просыпаться. Интересно, что живого человека тащить легче, чем, скажем, мешок с сахаром того же веса, поэтому, избегая аллей и площади, именными тропинками несу Ульяну к её домику, не делая перерывов на отдых. К счастью, примерно на половине дистанции меня перехватывает Алиса — оказывается, она знала об епитимье, наложенной вожатой на Ульяну, и, не обнаружив соседку в домике, пошла в библиотеку. Ульянку ей нести, конечно, тяжело, но, по крайней мере, она следит, чтобы мы никому не попались на глаза, и не даёт веткам поранить меня с Ульяной.

— Ну ты даёшь, Сенька. Я думала, что ты тихо растворишься.

— Почему? На меня, конечно, злятся, но ничего плохого не сделали. А что с ней? Добудиться не могу.

— Да, бывает с ней такое. И кошмары при этом бывают — кричит она во сне и плачет, а утром ничего не помнит. Но сейчас вроде просто спит, без кошмаров. Ты только смотри, никому не говори, а Ульянке и про кошмары не говори.

— Ты меня или за болтуна, или за дурака держишь. Всё будет нормально.

Заношу Ракету в домик, укладываю на кровать, Алиса очень аккуратно снимает с неё босоножки и начинает развязывать галстук. Мне здесь делать больше нечего.

— Всё, пока. Надеюсь, Славя уже подмела площадь, и мне красться не придётся — надоели мне приключения.

Алиса выходит на крыльцо проводить меня.

— До завтра. И считай, что половину долга ты выплатил, а какую — сам решай.

Теперь — к умывальнику, там поплескаться и смыть пот (жара как придавила после линейки лагерь, так после заката и не подумала отступить), прополоскать рот, раз уж порошок не взял, и домой.

— Семён, где ты был?

— Всё хорошо, Оль, покурить выходил.

— А, молодец, что на крыльце не куришь, а то всё в домик затягивает.

И повернулась на другой бок, так что мне пришлось поправлять на ней сползшую простыню.

Интересно, утром Ольга этот диалог вспомнит?

IV. Реанимация

Утро начинается с чрезвычайного происшествия: Ольга Дмитриевна — этот капитан корабля «Совёнок», этот хранитель распорядка дня и воспитатель порядочных пионеров, — забыв вчера завести будильник, умудряется банально проспать пробежку. Я просыпаюсь без будильника и лежу, жду звонка: сперва не открывая глаз, потом — разглядывая потолок, потом мне это надоедает, и я поворачиваю голову в сторону спящей Ольги. Вот, спрашивается, зачем я вчера её заботливо укрывал простынёй, если эта простыня опять лежит скомканная на самом краю кровати, а Ольгины выпуклости и впуклости декоративно прикрыты ночнушкой. «Ох ты, горе моё», — ворчу про себя и перевожу взгляд с выпуклостей вожатой на часы. Ага, пора вставать. Встаю, стараюсь максимально бесшумно одеться, укрываю Ольгу простынёй (а я, кажется, подружился с вожатой, первый раз в этой жизни), забираю свои мыльно-рыльные и выхожу на крыльцо.

Выхожу на крыльцо и жду утренний холод, но его нету: солнце едва встало, но уже жарко; Слави не видать — может, она тоже проспала, я не знаю. В любом случае дожидаться никого я не намерен, будить Дмитриевну тоже не входит в мои обязанности. Я же не знаю, вдруг она и не собиралась сегодня бегать, вдруг она решила к естественному образу жизни — в треугольник «кровать-шезлонг-пляж» — вернуться? Когда прохожу мимо вигвама номер тринадцать, на крыльцо выходит Журчащий Ручей, тоже с полотенцем на плече.

— Доброе утро, Сенечка. А я с тобой, можно?

Гм. Мику будет обливаться до пояса холодной водой? Какая интересная мысль.

Мику сегодня утром ведёт себя так, будто и не было интригующего вчерашнего вечернего разговора — забыла, что ли? Ну а я что? Я молчу об этом, захочет — спросит, а всё, что мне нужно знать, мне и так или расскажут, или я сам увижу. Пробегает одинокая Славя — искоса глянула на нас, кивнула и даже не остановилась.

— Знаешь, Сенечка, я вчера со Славей разговаривала, пока ты с Ольгой Дмитриевной танцевал. В общем, Славя больше не будет к тебе приставать.

— Мику, неужели вы ещё и…

— Нет-нет, Сенечка, Славя сама подошла, сама извинилась и сказала, что ошиблась, что она думала, будто дама — это…

Мику прерывается и резко меняет тему. Вот оно!

— Помнишь наш вчерашний разговор? Я всю ночь думала, пока не уснула, а потом утром проснулась — тоже думала, а потом услышала, как ты из домика вышел, и решила, что лучше сейчас тебя спросить, а то никогда не соберусь.

Мику волнуется, её даже потряхивает. Я подхожу и хочу взять её за руку, чтобы успокоить, как делал это вчера, но она отдёргивает руку и продолжает:

— Не сейчас, Сеня. Я так и не смогла придумать, как задать тебе этот вопрос иначе, но, в общем… Кто ты такой?

И смотрит непонятно. Со страхом? Нет, непонятно.

— Мику, и как я должен ответить на этот вопрос?

— Как хочешь, Семён. Если не ответишь, это тоже будет ответ.

Да какого чёрта? В дурку меня отсюда всё равно не увезут: нету здесь дурки. В любом случае Мику мой ответ оттолкнёт — и либо не понравится, либо испугает, либо она мне перестанет верить. И все эти варианты меня печалят, но это, наверное, правильный выход. Тогда я смогу послепослезавтра уплыть отсюда на лодке, не особо огорчив японку. Да и врать не хочется, и не можется, кстати. Не хотел уплывать, но придётся, придётся.

— Мику, ты хитрая, ты задала такой вопрос, на который чтобы ответить, нужно рассказать всё. Помнишь, вчера я обещал не обманывать тебя?

Хочу ещё продолжить, но на сцене появляются Рыжие. Ну да, Лены нет, Лена же спит до завтрака, и я только говорю Мику: «После завтрака — у тебя в кружке».

— Привет, засони.

— Доброе утро, Алисочка, Ульяночка.

— Пф. Привет, Микуся и Сенечка. Вы знаете, что вас теперь иначе не называют?

— Ах, Алисочка, ну что ты за глупости говоришь? Пусть как хотят, так и называют.

— Нет, если бы вас поодиночке называли — одну Микуся, а другого Сенечка, — то всё было бы нормально, хотя Сеньку звать Сенечкой — это, конечно, перебор. Но про вас говорят именно так: «Микуся и Сенечка», «Сейчас придут Микуся и Сенечка», «Это места Микуси и Сенечки», «Ещё одни Микуся и Сенечка».

— Короче, жених и невеста, — вмешивается Ульяна, подойдя ко мне сзади, легонько тычет кулачком в бок, чтобы я обратил внимание, и, глядя в пол, бурчит едва слышно: — Спасибо.

Да пожалуйста. Ерошу пятернёй Ульянкины волосы — она уклоняется, не успевает уклониться и только возмущённо ойкает.

— Всё равно ты ещё лохматая.

Рыжим ещё умываться, и Мику, кстати, тоже, а я — к себе.

— Ладно, девочки. Вы как хотите, а я пошёл вожатую будить. На линейке увидимся.

Зря я бандиткам проспавшую Ольгу выдал. По глазам вижу, что они сейчас будут думать, как и куда им применить полученную информацию.

Было бы интересно попробовать, но будить вожатую не приходится. Ольга сидит на крыльце с таким заспанным-заспанным видом, что мне самому захотелось обратно в постель, несмотря на проведённые водные процедуры. Вот, кстати: умылся, зубы почистил, а чего-то не хватает. Неужели ощущения ледяной воды на теле не хватает? Всего-то два дня, а уже привык. Завтра поставлю эксперимент, и ни сборная по бегу, ни Мику мне не помешают.

— Как спалось, Ольмитревна?

— Твоими молитвами, Семёныч. Мог бы и разбудить, а то неудобно теперь: вожатая, а проспала, как школьница.

Нет, действительно, впервые в истории я вот так вот шутливо препираюсь с вожатой, зову её в сокращённом варианте имени-отчества, пью с ней чай, она мне рассказывает о своём детстве. Ну, подружился — не подружился, но была бы такая вожатая у меня в стартовом лагере — я, может, и не сбежал бы никогда. Впору спросить: «Ольга Дмитриевна, а что с вами не так?»

— Ну, к линейке я бы вас разбудил. Или лучше было бы к завтраку?

— Семёныч, задушу. Ночью подушкой и задушу. Чтобы не издевался.

Поднялась на ноги, зашла в домик и вышла уже с полотенцем на плече.

— Так, Ольге Дмитриевне нужно двадцать минут на ускоренный утренний туалет. А вот проследить за тем, чтобы за эти двадцать минут никто никуда не исчез с линейки, — это, Семён, тебе поручается!

И побежала в сторону умывальников. А я дожидаюсь Мику, уже привычно беру её за руку, и «Микуся и Сенечка» отправляются на площадь. Похоже, после моего обещания всё рассказать Микуся успокоилась. Не знаю, что она там про меня вообразила: захочет — расскажет. Только вот не захочет. После завтрака как засядем в кружке, так выйдем оттуда уже другими людьми.

На площади собрался уже весь лагерь, нет только Ольги. Отзываю Славю в сторонку, сообщаю, что начало линейки задерживается на десять минут, Славя делает соответствующее объявление. Здешние пионеры, как люди дисциплинированные, послушно остаются на месте. Сам возвращаюсь к Мику, сажусь рядом с ней на лавочку и накрываю её ладошку своей. Чёрт его знает, может, в последний раз накрываю; может, после моего рассказа Мику убегать и прятаться от меня начнёт. И не только Мику, а все аборигены во главе с вожатой. Царевна как будто думает о том же самом, потому что подсаживается поближе и прижимается к плечу. Что же я ей расскажу? Понятно, что расскажу всё, что вспомню и о чём спросит, но вот с чего начать рассказ, я пока не решил.

Наконец появляется Ольга, лагерь строится на площади по отрядам: четырнадцать человек младших — на левом фланге, девять человек старших — на правом и тридцать восемь — средний отряд — по центру. А, простите, сегодня старших вообще даже не девять человек, а семь: Лена спит до завтрака, а Шурик уже где-то в катакомбах. Ольга о чём-то там говорит, а я её не слушаю, а думаю о предстоящих поисках кибернетика.

По-хорошему нужно бы

Линейка закончилась, пионеры отправляются на завтрак в порядке от младших к старшим, и на крыльце столовой в первый раз возникает вопрос о Шурике. Странно, что только сейчас, потому что Ольга не могла не заметить отсутствие кибернетика ещё на линейке — нас же всего девять человек, это же не средний отряд, в строю которого хоть теоретически, но можно потеряться. Но на линейке вожатая внимательно осмотрела всех, кивнула — мол, всё хорошо, — и начала свою ежеутреннюю молитву. И на крыльце-то она, пожалуй, ничего бы не заметила, если бы не Сыроежкин.

— Ольга Дмитриевна, Шурик пропал!

— Да? И где же он?

Похоже, Дмитриевне до фонаря, она бы ещё плечами пожала: «Я-то тут при чём? Сам пропал — пусть сам себя ищет».

Просачиваемся с Мику за спиной у вожатой в столовую.

— Сенечка, где же Шурик может быть, как ты думаешь? Может, он не потерялся даже, а просто проспал или убежал — говорят, иногда из пионерских лагерей пионеры убегают.

— Знаешь, Микусь, тут негде потеряться, убегать — далеко, воды он избегает, так что, когда к вечеру не выйдет, тогда и поищем. А сейчас искать бесполезно. Лес большой, это если только всем цепью встать и начать лес прочёсывать, а больше никак. Пока, я считаю, беспокоиться рано.

— Сенечка, а может, он ногу сломал? Или не сломал — о чём я говорю? — но просто в какую-нибудь яму провалился и выбраться не может.

Про яму — это почти хедшот, да. Голову Шурик сломал, причём уже давно. Вот кому понадобилось такие вещи в программу зашивать? И, главное, зачем? Затем, чтобы все Семёны во всех лагерях отправлялись на поиски безумного кибернетика? А зачем Семёнам отправляться на поиски? Теория заговоров какая-то. Проще считать это багом программы.

Я опять завис, а Мику ждёт моего ответа; правда, она уже привыкла к таким моим паузам и не нервничает, но, пока я так размышляю, к нам подсаживается вожатая.

— Семён, ты слышал? Шурик пропал.

Киваю в ответ. Что интересно, паники в голосе вожатой не слышно, даже беспокойства не слышно. Как будто сообщает, что сегодня на обед макароны. Или в таком варианте: «Семён, ты слышал? Шурик-то опять пропал». А я ей должен ответить: «Надоел уже этот гений очкастый».

— Как ты думаешь, где он сейчас может быть?

И опять спрашивает как будто по обязанности. Даже не так: спрашивает так, как будто её интересует не местонахождение (местопотеряние, ага) Шурика, а то, что я об этом знаю, думаю и предполагаю; хорошо ещё, что не подмигивает при этом. К счастью, вопрос сформулирован достаточно размыто, что позволяет мне не грешить против правды, отвечая.

— Чужая голова — потёмки, Ольга Дмитриевна. У нас и территория большая, а уж если за забор выйти, то этому гению все дороги открыты.

— Сенечка, ты всё-таки думаешь, что он убежал? Он же совсем неприспособленный, он же или дорогу потеряет, или от голода умрёт.

Ольга Дмитриевна отвечает за меня:

— Не поверю, чтобы он убежал — у него робот недоделанный, Шурик проект никогда не бросит. Я надеюсь, что он просто потерялся где-то здесь, у Шурика совсем плохо с ориентированием. В общем, Семён, я хочу, чтобы ты не отлынивал, а принял активное участие в поисках.

За забором тоже искать, Ольга Дмитриевна? Потому что за забор, кроме меня, никто не пойдёт, ну или пойдёт, но только в компании со мной. Славя в первый день и то шла именно ко мне. Не было бы меня на лугу — она бы и не сунулась. Стоянка и площадка для костра — вот и всё, что доступно здешним пионерам; вру, ещё у Слави есть именная тропинка к озеру. Старый лагерь под вопросом: есть у меня подозрение, что Сыроежкин до лагеря не дошёл, а нашёл этот башмак сразу за забором. Кстати, за все циклы не было случая, чтобы Шурик нашёлся в одном ботинке и без галстука, так что происхождение и галстука в забое, и ботинка на тропе в старый лагерь — это ещё одна местная загадка.

— Простите, я прослушал, Ольга Дмитриевна.

— Говорю, не отлынивай от поисков. Наш товарищ пропал, и его нужно найти.

Позлить вожатую?

— Ольга Дмитриевна, правильно ли я понимаю, что, если Шурика не окажется на территории лагеря, мне следует искать его по ту сторону забора?

А ведь это проверка с моей стороны получилась. Очень жёсткая проверка для аборигенов, так что прости меня, Оля. И сейчас Ольга должна решить сама, потому что в программе этого явно нет; максимум, что есть в программе, — это послать Семёна исключительно в старый лагерь в момент появления на сцене Шурикова ботинка, а не разрешить Семёну выход за забор «Совёнка» вообще.

— Семён, что за дурацкие вопросы? Но, изволь, ищи Шурика там, где считаешь необходимым искать: здесь — значит здесь, там — значит там. Если тебе обязательно нужен пропуск за территорию лагеря, обратись к Славе — я его подпишу.

Ольга удивлённо пожимает плечами — я её обожаю. Кажется, она даже не задумалась, давая ответ; кажется, что она даже не поняла, что её проверяли. Или поняла?

— Ольга Дмитриевна, вы самая лучшая вожатая из тех, что я встречал.

— А ты уже достаточно большенький мальчик, чтобы не спрашивать про хорошо и плохо. Да, мы действительно нуждаемся в твоей помощи. Всё, больше не надоедаю.

Ольга Дмитриевна, ну скажите же, что с вами не так? Что вы обо мне знаете? Почему вы сделали ударение на слове «твоей»? Ольга Дмитриевна желает приятного аппетита, встаёт и уходит, а я поворачиваюсь к Мику.

— Ну что, Микусь, к тебе пойдём или по лесу погуляем?

— Сенечка, но действительно нужно же найти Шурика. И знаешь, Сеня, я

— А я кричал?

— Нет, Сеня, ты тихо говорил, но можно же кричать и тихо.

В итоге делаем так: Мику идёт к себе — переодеться для леса, чтобы не пачкать форму; я по той же причине иду с протянутой рукой к вожатой, и встречаемся у Мику в кружке.

— Ольмитревна, не дайте пропасть, дайте во что переодеться, а то форму жалко.

Ольга улыбается: похоже, она не обиделась на меня за эту проверку. И это здорово: мне было бы неприятно, если бы мы с ней поссорились.

— Успокоился, скандалист? Пойдём на склад.

Предназначенный для меня Славей спортивный костюм так и лежит на прилавке. Забираю его, забираю кеды — и всё это под грустную Славину улыбку. Смотрю ей в глаза и только чуть пожимаю плечами: прости меня, Славя, но увы. Славя повторяет мой жест и кивает. Я не знаю, почему и что её остановило, но, кажется, бульдозер больше не будет делать попыток — как и обещала Мику.

А я, переодевшись в домике, отправляюсь в музыкальный кружок, чтобы расстаться с японкой.

— Мику, помнишь, вчера я обещал не врать тебе? Так вот, я не уверен, что сейчас сдержу своё обещание. Правду я тебе расскажу, а вот истину я и сам не знаю. Начнём с того, что по вашему календарю мне сейчас всего семь лет…

Кажется, только в русском языке «правда» и «истина» означают разные понятия.

— …Всего семь лет, а по моему календарю мне или двадцать семь, или двадцать девять с хвостиком — смотря как считать.

Устный рассказ о моих двадцати семи или двадцати девяти с хвостиком годах занимает много времени, даже если очень ужать первые двадцать пять лет моей биографии, но Мику, оказывается, умеет не только болтать, но и слушать. Не перебивая, только задавая иногда уточняющие вопросы и поддерживая меня лёгкими пожатиями руки в особо трудных моментах.

Так и гуляем до обеда по тропинкам той части леса, что оказалась на территории лагеря, имитируя поиски Шурика. Вот, кстати, о Шурике.

— Сенечка, ты хочешь сказать, что знаешь, где сейчас Шурик, и мы не там ищем? Получается, что мы просто так гуляем?

— Микусь, я знаю, где окажется Шурик поздно вечером, тогда и пойду за ним. А сейчас его искать бесполезно, я пробовал неоднократно, зная все входы и выходы, — бесполезно. Так что, выходит, гуляем. Ну и беседуем без лишних ушей — я и так странным считаюсь, а уж узнай все… Дурдома здесь нет, но внимания к себе я тоже не хочу.

В конце концов полная и бесстыдно честная версия моей биографии оказывается выложенной на тарелочку перед руководителем музыкального кружка. Сейчас меня взвесят, измерят и отправят подальше. Или, как вариант, вежливо поблагодарят и под благовидным предлогом уйдут сами. А я уплыву через три дня — хотел что-то изменить, но опять уплыву дальше. Может, это и к лучшему. Чёрт, но мою руку не отпускают, за мою руку продолжают держаться.

— Сенечка, во сколько мы пойдём за Шуриком?

— Мы?

— Конечно, мы! Я не хочу пускать тебя туда одного. В шахте может быть опасно, и я должна быть там, рядом с тобой, чтобы помочь!

И возражения не принимаются. А я вижу ещё одну сторону Мику, которая молча смотрит мне в глаза и только чуть качает головой вправо-влево. Мол, не вздумай мне запрещать. Ну что ж, в конце концов, сколько лазил по шахте — ничего не случалось.

— После ужина, часов в восемь-девять. Ты, главное, к Шурику вперёд меня не суйся.

— И, Сенечка, про то, что ты рассказал. Я тебе верю, но это просто в голове не укладывается. Я всё запомнила и тебе потом ещё вопросы задам, когда уложу это в голове. Но один вопрос я задам сейчас, можно?

— …

— Сенечка, скажи: вот ты говоришь, что прожил больше ста одинаковых недель в одинаковых лагерях с одинаковыми людьми. Мы тебе не надоели?

— Да, где-то сто недель по кругу в одном лагере, и остальные — в разных. Это то, что я помню. Нет, не надоели. Если бы надоели, я бы сейчас с тобой не разговаривал. Я бы тихо прожил по календарю цикла, а именно сейчас валялся бы на пляже с нашими бандитками. Знаешь, иногда кажется, что вас гоняют по кругу, как склеенную кольцом ленту или заевшую пластинку. А потом мелькнёт что-то живое в вас — вот как сегодня утром Ульянка поблагодарила или как Ольга на меня сегодня обижалась. И понимаю, что вы живые, и я сам живой, раз вы живые. Благодаря таким моментам и не надоели.

— Сенечка, но это получается, что ты каждую неделю прощался, то есть прощаешься с близкими людьми навсегда, потому что через неделю это окажутся уже другие люди, а не те, с которыми ты расстался. Похожие, но другие.

— Да, Мику, именно так. Привязываюсь к людям — когда больше, когда меньше.

— Бедный ты мой Сенечка, это, наверное, как хоронить друзей. И ты всё равно каждый раз начинаешь заново — тебе плохо потом, но ты всё равно начинаешь заново. Я тебя лучше понимать начала, спасибо, и мне этот новый Сенечка нравится ещё больше. Сенечка, теперь у меня ещё больше вопросов, так что скучно тебе вечером не будет.

— Ты хочешь сказать, что я тебя не отпугиваю?

— Дурачок. Говорит, что на одиннадцать лет меня старше, а всё равно дурачок.

Дальнейший день почти не откладывается в памяти. Уклоняюсь от Ольги — не хочу сейчас с ней общаться; докторша традиционно просит подежурить в медпункте — соглашаюсь. Общаюсь в медпункте с посетителями.

— Семён, — пауза. — У вас с Мику всё хорошо?

— Когда прощались, было всё хорошо, а что такое, Лена?

— Ничего, — снова пауза. — Мику пришла, сказала, что ей нужно подумать, и ушла в кружок. Я заглянула, а она там на рояле что-то печальное играет и, кажется, плачет. Семён, если тебе нужно извиниться, то беги туда, я за тебя подежурю.

— Лена, Мику действительно нужно подумать, и она просила меня не мешать. И мы не ссорились, если ты об этом.

Лена уходит — не знаю, успокоенная или нет, — но уходит, а через десять минут прибегает Ульяна. С Ульяной отношения, после того как помирились, пришли в норму, и свою долю доверия от Ульяны я получаю.

— Ульян, а расскажешь, за что ты взъелась на меня в мой первый день? Ведь не за то, что

— Сёмк. Ошиблась я.

— Уля, а в чём ошиблась-то?

— Ну, мы за день до твоего приезда собрались вечером в библиотеке и разговаривали. А то неделю уже жили в лагере, а так ничего друг про друга и не узнали. Потом анекдоты рассказывали, потом, когда стемнело, начали страшные истории рассказывать, потом я предложила свою страшную историю сочинить. Сначала думала про Чёрную вожатую, но такая история уже есть; тогда стали сочинять про Чёрного пионера и как будто про нас. Не смейся, я понимаю, что мы уже большие, но всё равно так складно сочинялось, и каждый своё придумывал. Кто-то придумал, что это мальчик самый обычный, что он опоздал и только ко второй половине смены приедет, и его Славя встретит; кто-то — что пионеры начали пропадать; кто-то придумал, как Чёрный пионер с ними расправлялся, а все вокруг стояли, смотрели и ничего не могли сделать; кто-то — что, когда автобус пришёл, лагерь пустой оказался, только один Чёрный пионер на остановке автобус ждал. Когда придумывали, все друг друга перебивали, а когда Женя всё это записала и мы прочитали, нам страшно стало. А потом вспомнили, что ты завтра приезжаешь. Вот так.

— Понимаю. И сами поверили в то, что сочинили. Ну, сейчас-то убедились, что я не тот, за кого вы меня принимали?

— А то. Сёмк, я ведь целую волчью яму в лесу выкопала, хотела тебя в неё заманить в тот раз. А сегодня, когда Шурик пропал, про неё вспомнила и побежала смотреть — вдруг он там, а потом до обеда закапывала.

Начинаю хохотать.

— Спасибо, Уля, развеселила. Нет, я не злюсь и не обижаюсь на вас, если вам это важно. Ни на вас всех, ни на тебя лично. Уль, Алиса мне голову оторвёт, если узнает. Но твои кошмары ночные — они с этим связаны? Я прав? Не отвечай, только кивни. Не бойся, больше их не будет. Вчера же не было?

Не знаю, успокоил я Ракету или нет, но хуже точно не сделал. А вот пищи для размышлений она мне добавила, и воспоминания всплыли чужие — одного пионера. Значит, вот куда я попал, и, значит, вот какие эмоции испытывали аборигены, раз они вспоминают этот цикл, пусть и в виде ночных кошмаров. С учётом того, что нас не так легко убить, кошмары у Ульяны должны быть те ещё, и Ульяна хорошо после них держится. Интересно, почему остальные не жалуются? Что ж вы, господа сценаристы, не отформатировали память этих несчастных людей? Я же не могу, я просто не могу за вас это сделать. Всё, что я могу, — это я, наверное, уже делаю, заставляя их думать, чувствовать и мечтать. Но сил-то у вас побольше будет, а вы взяли и самоустранились, и только смотрели, как уничтожается ваше детище. Не знаю как, но кто-то же должен будет это исправить.

Пока я так зависаю, оказывается, пришла Славя. Ну да, её очередь. Включаюсь не с начала фразы, но переспрашивать неудобно, да и так, кажется, понятно…

— Знаешь, Семён. Я поверила, что дама рядом с тобой — это я. Ты мне очень нравишься, вот я и обманула сама себя.

Да, в этом тоже вся Славя. Совершенно не испытывая какой-то неловкости, сказать человеку, с которым знакома едва трое суток, что он ей очень нравится — завидую. Но надо обойти тему личных симпатий.

— Славя, ты что, разобралась с тем гаданием? И какое же нас ждёт будущее?

Это кроме повторения цикла, конечно.

— Да ничего я не разобралась. А по гаданиям выходит, что будущего у нас нет и прошлого нет — ерунда какая-то. А у тебя есть — ничего не понятно, но оно есть. Правда, это если ты всё правильно сделаешь. А если ты всё правильно сделаешь, то и у нас появляется оно — будущее. И дама неожиданная рядом с тобой. Только это, я не знаю… Нет, давай так: если ты пообещаешь до самого конца смены не подглядывать, я на бумажке напишу, что я знаю точно, и тебе отдам.

— Славя, а ты колоду менять не пробовала?

Славя берёт какой-то бланк с докторского стола, пишет на обратной его стороне, складывает несколько раз, капает клеем, чтобы не раскрылся, и отдаёт мне.

— Смотри, не подглядывай, пока из автобуса не выйдешь. А колода — что колода? Колода — это так, инструмент, как линейка. Деревянная, пластмассовая, стальная — какая разница? Гадаешь по-настоящему-то здесь и здесь, — и Славя показывает сначала себе на грудь, потом мне. — Я и на своих картах пробовала: результат тот же. Ты тоже, кстати, можешь научиться, у тебя получится. Я, когда ты колоду сдвигал, это почувствовала.

— Славя, как-нибудь в другой раз.

Славя уходит, появляется Алиса.

— Вы там что, за дверью в очередь стоите?

Появляются все, понятно, строго по графику дня, и больше никого не жду, но поворчать-то я должен.

— Уголь в верхнем правом ящичке. Берегите глаза и пальцы.

— Всё-то он знает. Сенька, мне Мику не нравится.

— Сам беспокоюсь, особенно как узнал от Лены, что Мику сидит одна и грустную музыку играет.

Вредина ворчит ещё насчёт того, что она меня предупреждала, и уходит. Интересно, что о лекарствах никто из посетителей так и не вспомнил.

Перед самым ужином за мной заходит Мику. Улыбается мне и садится рядом. Я же сижу на кушетке, вот она и садится рядом. Опять, как утром, накрываю её руку своей.

— Плакала?

— Не обращай внимания, это всё от эмоций, Сенечка, я же девочка, у меня эмоции на первом месте. Зато с тобой я только улыбаюсь, а вот без тебя теперь плачу, оказывается. Сенечка, что мне надеть в шахту?

Шпильки и платье соответствующее, конечно же.

— Да как в лес одевалась, так и одевайся. После ужина переоденемся и выйдем.

Тут звучит горн, я забираю из ящика стола фонарик, и мы отправляемся в столовую.

— Семён, о Шурике никаких новостей?

Ольга даже посадила меня за свой персональный стол, чтобы поговорить без помех.

— Да вот сейчас поужинаю и пойду за ним.

— Хорошо, и как думаешь, где он?

У меня такое впечатление, Ольга Дмитриевна, что вы всё прекрасно знаете. Просто отыгрываете роль.

— А вы сами как думаете? В лесу нет, в лагере нет, воды он избегает, поэтому утонуть или на остров уплыть он не мог. Остаётся старый лагерь, и сам он оттуда не выйдет. Ольга Дмитриевна, хватит ломать комедию, сами же прекрасно

Чёрт, вырвалось. А Ольга только кивает.

— Хорошо, не буду. Один пойдёшь?

— Нет, с Мику.

— Я так и думала, береги её там. И не оставляй её одну наверху в старом корпусе. Фонарик есть?

— В медпункте взял. А вы нисколько не удивились?

— Мало ли чему я не удивляюсь. Мы до конца цикла ещё поговорим, не сомневайся. Всё, иди переодеваться, твоя царевна уже поужинала.

Почему-то меня совершенно не удивляет услышанное сейчас слово «цикл». Кажется, я с позавчерашнего дня ждал чего-то подобного, уж больно поведение у Ольги нестандартное, но расспрашивать некогда, тем более разговор был обещан.

Поиграв в шпионские игры с вожатой, переодевшись опять в спортивный костюм (хороший костюм, надо его забыть вернуть), я захожу за Мику, и мы тропинками идём к выходу в старый лагерь. На этот раз говорит Мику, а я больше слушаю.

— Знаешь, Сенечка, ты вот рассказал мне про себя, я тебе поверила, а у меня теперь в голове две правды уместиться не могут: твоя и моя. Наверное, действительно, есть правда — у каждого своя — и есть истина.

Выходим за калитку, тропа к старому лагерю достаточно широкая, и можно идти, держась за руки.

— Ты знаешь, что через три дня все уедут на автобусе, всё забудут и вернутся назад с чистой памятью, и для тебя это правда. А я знаю, что сейчас мои родители едут в поезде Владивосток — Москва. Это у них такое свадебное путешествие в честь двадцатилетия семейной жизни. Нет, мама не бедная, мама сама захотела. Папа сказал ей, что чтобы понять его страну, её нужно пересечь на поезде и говорить с людьми, а мама и настояла тогда на таком путешествии.

Пока светло, можно фонарик поберечь. Хорошо, что вышли пораньше; в крайнем случае подождём Шурика под кочегаркой сами, никуда он не денется.

— Но я вижу то, как ты ведёшь себя, то, как ты здесь ориентируешься. Даже то, как ты гитару держишь. Говоришь, я и Алиса тебя и учили играть? Похоже. Нет, я помню про двойников. Да, это твоя правда. Но ведь, Сенечка, я же должна буду решать в Москве, оставаться мне учиться в Союзе в десятом классе и поступать у вас или возвращаться в Японию, заканчивать школу там и поступать тоже там. А это — моя правда.

Старый лагерь в лучах заходящего солнца. Розовые облака отражаются в ещё уцелевших стёклах. Романтика умирания. А Мику вдруг напряглась.

— Сенечка, мне страшно туда идти. В это здание.

— Мику. Мне тогда придётся проводить тебя домой, а самому вернуться. Потому что Шурик один не выберется.

— Нет, Сенечка, я не отказываюсь, ты не понял, мне просто страшно. Можно я буду всё время держаться за тебя?

Слегка сжимаю ладонь Мику.

— Ничего не бойся, родная. Во-первых, я с тобой, а во-вторых, наши чувства — слишком дорогая валюта, чтобы разбрасываться ими.

— Спасибо, Сенечка.

Осматривать корпус смысла нет, да и Мику в помещении совсем скисает: Ольга-то предупреждала об этом. К счастью, люк в подвал явно расчищен, и явно его открывали сегодня.

— Нам сюда.

Мику категорически боится оставаться одна наверху, даже на одну минуту, поэтому спускаемся очень тесной парой: практически я упираюсь носом в Мику чуть выше её коленей, практически Мику сидит у меня на голове. Неудобно, конечно, но ради Мику можно и не обращать внимания.

— А дальше нам туда.

Мику по мере удаления от страшного места успокаивается и опять начинает журчать. А я думаю о том, что же с ней, да и не с ней одной, такого делали, если до сих пор у девочек такая реакция. И это я только про двоих знаю.

— Сенечка, а вот ты же говорил, что раньше тоже приезжал в лагерь, потом уезжал, а в перерывах жил как обычно. Значит, это у тебя какая-то ещё одна правда. Но вот мы сейчас идём, и ты так уверенно идёшь, потому что знаешь, куда мы идём, то есть твоя правда — она правда. А как же тогда моя?

Так за разговорами мы дошли до дверей в бомбоубежище, я вращаю штурвал, механизм внутри двери щёлкает, я тяну дверь за штурвал на себя, и Мику сразу ныряет в приоткрывшуюся щель. А я замечаю в полосе света из приоткрытой двери светлое пятнышко на сером фоне. Нагибаюсь, подбираю, кладу в карман и захожу внутрь вслед за Мику. Пока Мику обходит бомбоубежище по периметру, я пополняю свои запасы. В противогазную сумку, взятую здесь же, укладывается пара банок консервов и пакет сухарей.

Усаживаюсь на кровать, Мику устраивается рядом.

— Сенечка, мы пришли?

— Нет, Микусь, сейчас отдохнём и пойдём дальше. Нам ещё столько же по тоннелю и потом ещё два-три раза по столько по шахте.

— Сеня, а можно тебя спросить? Есть же не только наши двойники, но и твои тоже?

Рассказываю Мику про тех, кого знаю: про Семёна, который всегда верил, что действительно попал в настоящий пионерский лагерь, и который уехал на автобусе с девочками, и больше я о нём ничего не знаю; про Пионера, который, наоборот, считает себя единственного попавшим в кукольный театр, который крутится здесь уже бог весть сколько циклов и всё пытается найти какой-то выход; потом, вздохнув, рассказываю страшную историю ещё одного пионера. Стараюсь опускать самые страшные подробности, которые перекочевали из его в мою память, но всё равно получается жутко. Рассказываю и о своей способности копаться в памяти этих двойников.

— Ну что, пошли дальше?

Мику поднимается с кровати.

— Пошли, Сенечка. Как ты живёшь с такими воспоминаниями — это же ужасно.

— Человек такая сволочь, Мику-моя. Невозможно к этому привыкнуть, но можно отодвинуть подальше.

Достаю из стола ещё один фонарик, оттуда же — запаянные в полиэтилен батарейки, собираю всё это — работает. Теперь у нас два фонаря. Беру фомку и, зная, куда приложить усилия, легко открываю вторую дверь.

— Мадемуазель, позвольте вас пригласить на прогулку.

— Охотно, месье.

Мику улыбается, и мы идём дальше в тоннель. Теперь фонарик в руке у Мику, вторая её рука — в моей, у меня на плече — противогазная сумка с консервами, сухарями и запасным фонариком, а в правой руке — фомка. Фомка не от Шурика, Шурик безобиден; фомка для того, чтобы взломать решётку под Гендой.

— Сенечка, мне понравилось, как ты меня назвал: Мику-моя. А ещё, помнишь, ты рассказывал про случай с тобой около умывальников? Скажи, кто там был из девочек?

— Алиса это была.

Взрыв

— Жалко, что она ничего не помнит, и вообще это не та Алиса. А то бы я над ней поприкалывалась. Сенечка, а там, в твоей правде, у тебя было что-то с девочками?

— Очень хочу соврать, Мику, но было.

— А со мной, то есть с той мной, тоже?

— Нет. Вот с той тобой не было. Ты так бесила меня своей болтовнёй, что я старался избегать тебя. И четыре дня назад-то к тебе зашёл только чтобы пересилить самого себя, чтобы доказать себе, что я могу что-то изменить.

— Сенечка, спасибо, это замечательно. Я совершенно не ревную тебя к другим девочкам, но вот к самой себе… Не знаю, что бы сделала с соперницей. Смешно, да?

Мы доходим до спуска в шахту, я прыгаю первым, потом ловлю Мику. На секунду она прижимается ко мне, и эта секунда растягивается в бесконечные минуты.

— Надо идти дальше.

— К сожалению, да.

В шахте сперва сворачиваю к забою — есть у меня там дела. Забой Мику нравится: эти слабо фосфоресцирующие зеленоватые глыбы производят впечатление. Не знаю я, что здесь добывали и что это за минерал, но, пока Мику играет в геолога, пытаясь фомкой отколоть маленький кусочек, я при свете второго фонаря собираю из камней пирамидку, в основание которой укладываю записку. Такую же записку, как и в предыдущих лагерях: моё имя и число циклов после побега. Ну а попутно делаю ещё находку, которая отправляется к предыдущей в пару в тот же карман.

Всё, последний переход — под кочегарку.

— Знаешь, Сеня, я всё думаю о том твоём пионере — ну, у которого девочка потерялась, и он с ума сошёл. Он ведь не из-за Жени всех убивал, ты знаешь. Ну, может, сначала и из-за Жени, в самом первом лагере, а потом — нет. Он такой же, как ты, ты понимаешь это?

Я даже спотыкаюсь от неожиданности.

— Нет, Сенечка, это так. Ты тоже всё время сомневаешься, что существуешь на самом деле и что мы существуем на самом деле. Только ты делаешь так, чтобы увидеть, как люди вокруг тебя что-то делают, чего ты не ждёшь, и лучше — хорошее. И для этого сам делаешь им хорошее, чтобы подтолкнуть. Даже если шутишь над нами, то никто всерьёз не обижается. А ему для того же нужно было кого-то убить. И чем дольше и тяжелее этот кто-то умирал, тем больше тот пионер доказательств получал, что он сам — живой.

Ну спасибо, Микуся, приложила.

— Не обижайся, Сеня, но вот сделай ты в самом начале шажок не туда — и ты бы стал таким, как он. Мог стать, наверное. Как же всем повезло, Сенечка, что ты есть такой, какой есть, что ты такого шага не сделал — нет, я думаю, и не смог бы сделать, ты всё-таки любишь нас, это же чувствуется. Сенечка, а меня ты любишь?

И вот я, припёртый к стенке, признаюсь в любви к девочке-однодневке, признаюсь прямо перед деревянными воротами в помещение под кочегаркой. Мы очень долго целуемся, превратившись в двойную скульптуру, но когда-то всё заканчивается. Первой в себя приходит Мику.

— Шурик.

— Где Шурик?

— Мы же пришли за Шуриком. Надо его найти.

— Жаль. Но ты права.

Шурик оказывается на своём месте, и справиться с ним совсем не трудно, в сотый-то раз. Как и положено, после порции бреда про голоса он бросается на меня с железякой в руках, но у меня уже всё отрепетировано. Надо только вовремя сделать полшага в сторону, поставить подножку, зафиксировать упавшего кибернетика и подождать, пока он не будет готов к диалогу. Участие Мику в беседе (ну как участие — два слова моих и двадцать два слова Мику, глаза пациента при этом начинают закатываться) значительно ускоряет процесс. Наконец к Шурику возвращается вменяемость или хотя бы призрак вменяемости, и мы через Генду возвращаемся на поверхность.

Жара, давившая на лагерь двое предыдущих суток, так и не отступила, но, по крайней мере, слепни, кормившиеся с пионеров весь день, на ночь попрятались. Шурик отправляется к себе, удивлённо оглядываясь, — он, как и всегда, ничего не помнит; по его словам, он утром вошёл в старый корпус и почему-то сразу оказался вечером на площади.

— Посидим? Что-то утомила меня эта экспедиция.

— Посидим, Сенечка.

Мы устраиваемся прямо на траве в тени от памятника, и как-то незаметно Мику оказывается у меня на коленях и прижимается ко мне. Мои губы начинают изучать её ухо, постепенно опускаясь к мочке, и перебираются с уха на шею, а моя рука, независимо от моего желания, заползает к Мику под футболку.

— Сенечка, а знаешь, чего я сейчас хочу? Нет, руку оставь на месте.

Мику лукаво улыбается.

— Я хочу, чтобы мы оказались чистыми, свежими и приятно пахли. Должна же я дать задание своему любимому, чтобы он его исполнил?

— Пойдём к умывальникам?

— Холодно.

— В баню? Кто её откроет и кто её натопит?

— Холодно, дурачок.

— В спортзал? Там есть душ.

— Совсем замёрзла.

Мику капризно надувает губки и делает вид, что обижается.

— На пляж?

— Очень тепло.

— На пристань?

— Сеня, ты почему так долго надо мной издевался? Мог бы и сразу сказать.

Мику изворачивается и не даёт мне ответить, затыкая мне рот поцелуем. И наш первый раз у нас случается на всё ещё тёплой палубе дебаркадера после того, как мы, искупавшись и действительно смыв с себя подземную грязь, дневной пот и усталость, выбираемся на неё из воды. Чуть позже Мику лежит головой у меня на плече, а мы, два придурка, мы смеёмся чуть ли не в голос, прерываясь на поцелуи. Начинается смех с того, что кто-то из нас — кажется, я — говорит, что главное сейчас — не утопить одежду, а другой начинает расписывать во всех подробностях, как эта одежда будет уплывать вниз по течению, а мы будем голые вылавливать её из реки. А потом мы прекращаем тратить время на смех и переходим к более приятным действиям. Но когда голова Мику снова оказывается у меня на плече и у нас получается отдышаться, мы опять вспоминаем про одежду и опять разряжаемся в смехе.

— Надо идти.

— Надо, Мику-моя.

— Но я не хочу.

— И я не хочу. Знаешь, если бы я каждое утро первое, что видел, — это ты, то какое бы это было счастье.

— Знаю, Сенечка. Встаём?

— …

Мы одеваемся и идём к домикам под небом, в котором уже угадываются признаки близкого утра. Уже слышно, как возятся

У домика Мику ещё долго не можем расстаться.

— До завтра.

— До сегодня.

— Да, до сегодня.

И так двадцать раз подряд. Наконец, оставив девять десятых себя на крыльце домика номер тринадцать и постоянно оглядываясь, иду досыпать.

— Как Шурик?

Свет погашен, но Ольга не спит.

— Всё хорошо.

— Знаешь, я всё-таки переживала за вас.

— Спасибо. У нас тоже всё хорошо.

— Не хвастайся, это некрасиво. За вас я тоже рада. Я хотела поговорить с тобой, когда ты вернёшься, но придётся уже после завтрака. И не думай, что я дам вам проспать линейку и увильнуть от присутствия на костре.

V. Баланс

— …Вас ждут великие дела!

И прохладная ладонь ложится на моё плечо. Меня будят, но я ещё потяну время.

— Ну мне же ко второ-о-ой.

— Путаешься в показаниях, Семёныч, к какой второй?

Приходится разлеплять один глаз и смотреть снизу вверх на Ольгу. Нет, я её действительно обожаю. Если бы в самом деле такая вожатая попалась мне в моём отрочестве или был бы у меня такой учитель, э-э-э… географии, она говорила? Да, точно, географии — я бы запомнил её на всю жизнь. Тоже ведь, получается, уникум в здешних местах, наподобие Виолы.

— Как спалось, соседушко?

— Ох, Ольмитревна, я не помню. Может даже я и не ложился-то вовсе.

— Весь в трудах, весь в заботах, пионер-герой… Зато я помню, во сколько ты пришёл. Дово-о-ольный, сиял ярче, чем луна, кстати. Но порядочный пионер, где бы он всю ночь ни шлялся, должен чист и опрятен стоять утром на линейке. Пятнадцать минут тебе сроку!

И ушла. Интересно, Мику-моя уже встала? Мику… Моя Мику… Мику моя… Да, пусть будет так: Мику-моя! Тем более девушке нравится. Надеваю форму, спортивный костюм всё-таки прячу в рюкзак — мне он ещё пригодится. Когда складываю костюм, нащупываю в кармане что-то твёрдое: вчерашние трофеи из подземелья. Один прячу в карман рубашки, а второй оставляю на тумбочке — Ольга найдёт. Смотрю на часы: ох, мама дорогая! Времени-то потратил… Хватаю полотенце и бегом к умывальникам.

Когда «чист и опрятен» прибегаю на площадь, строй уже стоит. Ольга видит меня и, не прерывая молитвы, показывает мне кулак: всё хорошо. Оглядываюсь: ни Мику, ни Лены. Где?

— Интересно, если тебя не будить, до которого часа ты спать сможешь?

— Вредина, я тоже рад тебя видеть. Не знаешь, где Мику?

— Дежурит твоя Мику сегодня. Накрывает стол своему Сенечке. Их домика очередь.

— Знал бы — сам бы в столовую вместо линейки, а Лену отправил бы отдыхать.

— Вы бы там подежурили. В перерывах между поцелуйчиками, если бы смогли прерваться.

Линейка проходит. Не знаю я, как она проходит, — не до того, потому что очень хочу попасть в столовую. Знаю только, что приключения Шурика не упоминаются, как будто их и не было, — может, это и правильно с точки зрения сохранности остатков психики кибернетика. А я нахожу ладонь Алисы и вкладываю в неё свой второй трофей — тот, что я подобрал в забое: пришло время раздачи подарков. Это медиатор, костяная пластинка в виде капли. Не знаю я, из чего он вырезан: слоновая кость, моржовый зуб, мамонтовый бивень или это когда-то давало молоко и мычало — для меня это одинаково непонятные вещества. На одной стороне пластинки, чуть в стороне от центра, вырезано солнце, а на другой — две переплетённые буквы: А и Д. Отдал и потом только подумал, что сейчас может иметь место быть эксцесс, но всё обходится: Алиса смотрит на то, что это ей такое досталось, убирает в карман, потом так же без выражения смотрит на меня и кивает.

— Я не знаю, как ты проник в мои сны, но спасибо.

— Алис, я ключи от, — оглядываюсь на Женю, — сама знаешь чего отработал?

Кивает в ответ и пожимает моё запястье. Нет, всё-таки память у них подчищена крепко, и связать свои кошмары с прототипом своего Чёрного пионера они не могут. Просто беспричинные страхи в определённых местах — тут вспоминаю, как Алиса боится тёмных и узких тоннелей и коридоров: интересно… Нет, не интересно. Так вот, беспричинные страхи в определённых местах или фантазии, пусть в виде той же страшной истории коллективного сочинения, как здесь, ну и вот ещё ночные кошмары у Ульянки, оказывается. Интересно, что снится Мику? Нет, тоже не интересно: не хочу я знать, что ей снится про старый лагерь. Захочет — расскажет, если ей от этого будет легче; я выслушаю всё, как бы тяжело мне ни было, а так — нет, не хочу.

Наконец-то Ольга иссякает, линейка заканчивается, и я — редкий для меня случай — впереди всех бегу на завтрак. Здравствуй, Мику-моя.

— Сенечка, доброе утро, а я вот неожиданно сегодня дежурная. Ну, то есть не я одна — ещё Лена, и не неожиданно, потому что расписание в начале смены утвердили, но я забыла, поэтому оказалось, что неожиданно.

— Я тоже волнуюсь, Мику-моя. Скажи, ты волнуешься о чём?

Мне вот совершенно непонятно, что же делать дальше и как закончить этот цикл — о том и волнуюсь, но я могу только замкнуться, а вот Мику болтает. Правда, за вычетом этого момента я счастлив. И то ощущение, предвкушение которого у меня мелькнуло вечером второго дня, — оно вернулось и сейчас резонирует где-то внутри меня.

— Нет, Сенечка, не волнуюсь. То есть, конечно, волнуюсь, так что слов подобрать не могу, но это приятное волнение — это потому что ты здесь. Но я ещё и беспокоюсь. Скажи, ты думал, что мы теперь будем делать и как нам обойтись с твоей и моей правдами? Знаешь что? Ты приходи ко мне в кружок после завтрака — будем думать вместе.

После завтрака — так после завтрака. Я бы и без просьб пришёл, поэтому мы завтракаем, болтая о всякой ерунде, потом я остаюсь помочь моим индианкам с уборкой, благо обошлось без чистки картошки. Когда уборка заканчивается, девочки идут переодеваться, а я — к себе в домик с условием, что через два часа буду в музкружке.

Захожу в домик и неожиданно обнаруживаю там Ольгу — думал, что Ольга на пляже, потому и получилось неожиданно.

Ольга сидит за столом спиной к дверям и… Выглядит она с каменными шеей, спиной и плечами как статуя имени самой себя. Мой трофей, значок об

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна.

— Зря ты мне это отдал. Спасибо, конечно, и мне его не хватало, и он был нужен, но всё равно зря. Ментор и эмоциональная матрица уже почти восстановились и без него, а тут ты со своим подарком — и они откатились назад, и мне опять начинать всё почти сначала.

Ольга рассказывает, а на меня накатывают воспоминания, как видеоиллюстрация к её рассказу.

Ольга и все пионеры стояли на площади и смотрели, как я… Стоп! Это не я! Я всё помню, но это не я! В тот момент я только что осознал себя внутри циклов, и у меня как раз тогда же начал просыпаться доступ к чужой памяти. Я ещё не умел управлять чужими воспоминаниями, и они приходили ко мне ночью в виде кошмаров. В них, в этих кошмарах, страдал не я, а страдали от меня. Самое главное — то, что Мику была права вчера: в этих кошмарах я действительно получал доказательства своей уникальности, получал от чужих страданий и смертей, которые только и убеждали меня в том, что один лишь я действительно существую, если могу раз за разом уничтожать местных обитателей. Самое простое — я мог… Нет, неважно, что там в моих кошмарах происходило. Когда примитивное физическое насилие надоело, я начал запугивать, а уже в конце — изобретательно убивать. А все прочие аборигены либо делали вид, что ничего не происходит, либо просто стояли и смотрели. И не могли ни вмешаться, ни убежать, ни даже просто заплакать — не позволяли жёстко заложенные ограничения. Жуткие сны: всё видеть и не иметь возможности вмешаться.

Первой в этом лагере не выдержала вожатая-ментор: Ольга Дмитриевна открыла рот и свернулась, вступив в противоречия с заложенными алгоритмами; второй вылетела Оля — эмоциональная матрица: просто пискнула и тоже закуклилась от ужаса увиденного; и осталась только монитор узла, обычно глубоко спрятанная, — тоже Ольга Дмитриевна, полноценная личность, одновременно являющаяся частью системы. Не знаю, как это сочетается — полноценная личность и часть системы, а Ольга расшифровывать отказалась. Связь с системой не дала ей сойти с ума, но и не дала действовать, и Ольга только стояла и смотрела, транслируя информацию в систему. Так и умерла последней, выполняя функции передатчика.

— Я не пойму. Ну можно же было снять ограничения эти ваши после первого же случая.

— Думаешь, это так просто? Это не тумблером щёлкнуть или пару операторов дописать, здесь же всё живое, этому прорасти и вырасти надо. Вот и прорастало, а ты… Нет, не ты, конечно, но очень похожий на тебя пионер в это время шёл по лагерям, вырезая в них всех, или если не мог дотянуться, то почти всех. Сперва мы научились плакать, потом — уговаривать, потом — убегать, а теперь в системе нет запрета и на убийство, особенно таких, как ты. Только человеческие, исключительно внутренние правила и ограничения — то, что закладывается в процессе воспитания.

Сидим целый час и разговариваем: Ольга выговаривается мне, я рассказываю свою историю Ольге. Как-то незаметно стал звать её по имени.

— То есть, общаясь с вожатой, нужно помнить о её множественной личности? Психиатры тут не пробегают, Оль?

— Не множественной — личность одна, но просто в разных режимах функционирует. Пионеры видят вожатую, которая заставляет их жить по законам пионерии, сама любит полениться, не очень любит думать и почти не способна действовать самостоятельно, предпочитая следовать инструкциям; о здешнем мире не знает ничего. Выше вожатой по рангу — эмоциональная матрица. Логика у неё где-то в самом низу, но неплохо развита интуиция, эмпатия, ну и чувство красоты, конечно. Обычно спит; подключается, когда вожатая не может справиться с чем-либо силой инструкций и логики. Ну и я, которая в идеале вообще не должна проявляться — только в исключительных случаях. Упрощённо выглядит это так, как если бы у вожатой внезапно проявлялись новые способности. И вот первые две восстанавливались, а тут ты с этим значком. Он, конечно, поможет потом, но сейчас они откатились назад, так что придётся мне пока отдуваться. А ведь я должна только отслеживать, оценивать, сортировать информацию и отправлять между циклами то, что посчитаю важным, в систему. И вот исключительный случай наступил — и что? Я только отслеживала и оценивала, а могла бы спасти всех. Знаешь, какие были пионеры? А теперь они скатились назад при регенерации и сейчас едва на стартовом уровне.

А под конец уже разговора Ольга меняет тему.

— Ты понимаешь, что у вас с Мику перспектив никаких? Она ещё не готова осознать себя и, даже опираясь на тебя, будет откатываться каждый цикл к нулю, и тебе придётся каждый же цикл создавать её заново, и каждый раз результат будет обманывать твои ожидания, потому что каждый раз она будет другая. Циклов на десять-двадцать бы попозже, чтобы хоть что-то начало сохраняться.

— И что же нам делать?

— Не знаю. Просто не знаю, и даже с ресурсами системы тебе не помощница. Если бы можно было помочь — помогла бы. В любом случае у тебя не получится дождаться Мику здесь. Между циклами в узлах остаются только мониторы, и, так или иначе, ты покинешь лагерь. Ладно, заболтались мы — иди к своей Микусе, а то она обижаться начнёт. Если опоздаешь, ссылайся на меня, пусть на меня обижается.

Мику уже в музыкальном кружке. Сидит в углу на откидном стуле и что-то рисует в своей тетрадке — растительный орнамент какой-то. Я подтягиваю поближе к Микусе винтовую табуретку, сажусь лицом к девушке и начинаю мучить гитару. Я играю примерно с таким же качеством, как Мику рисует, но что делать, если каждому из нас так легче думается? Думаем мы сейчас об одном и том же, и были бы мы действительно в пионерском лагере, мы бы обменялись адресами, пообещав писать друг другу каждый день. Бумажные письма писать, да. Ни разу в жизни не писал бумажных писем. Мику бы осталась заканчивать школу в СССР, я бы поступал — не знаю куда, но так, чтобы учиться поближе к Мику.

Далеко на юг, отсюда не видать,

Среди жёлтых пустынь, где нечего ждать.

Что же нам с тобой делать, Мику-моя? Чудеса тут если и бывают, то жестокие. Вариантов три: уехать на автобусе, уплыть одному и уплыть с девушкой; целей — одна: сделать так, чтобы было лучше

Там живёт существо — не орёл, не шакал,

Загадочный зверь под названьем тоска.

— Сенечка, прекрати, а то я сейчас заплачу.

И он плывёт через стекло, его движенья легки,

И мне не нужно ничего, я без ума от тоски.

То есть я сейчас должен что-то сделать не для той Мику, которую я знаю, а для той, что начнёт проявляться циклов через десять-двадцать, со слов Ольги. И которая будет абсолютно другим человеком, у которого общего с нынешней Микусей будет только организм да имя. Не лучшим человеком, не худшим — другим; скорее всего, очень хорошим, но другим. Поэтому я должен сделать что-то такое, что отложится пусть в её подсознании, в мышечной памяти, в эмоциях, раз уж я не могу убрать её страх перед старым лагерем.

И, задыхаясь, я загадочному зверю шепчу:

Я не хочу, я не хочу…

Угу, вот, кажется, так. Осталось только решиться и объявить. Но тут Мику-моя не выдерживает издевательств над инструментом и отбирает у меня гитару. Смотрит на меня, тоже хочет что-то сказать, тоже не решается, а вместо этого сама начинает перебирать струны. Да, встаём на паузу и получаем удовольствие. Стоп, а я ведь знаю эту мелодию, и когда-то даже пытался переводить слова. Дожидаюсь припева и негромко пою:

Пыль на ветру,

Все они лишь пыль на ветру.

Мику обрывает мелодию, смотрит на меня, кивает и начинает сначала, только уже со словами и на языке оригинала.

Вот у кого нюх на музыку, так это у Алисы: куплет ещё не закончился, а она уже здесь. Смотрит, слушает, потом берёт вторую гитару и командует:

— А ну, пошли на веранду.

На веранде всё это исполняется несколько раз. Сперва мной и Мику и на английском, потом Алиса начинает подыгрывать, потом я начинаю петь припев на русском, и на четвёртый раз мы с Мику поём на английском, а припев — мы втроём на русском.

— Мику, нам нужно в столовую.

Это Лена пришла Мику звать.

— …Мне очень понравилось. А русские слова есть?

— Это к Сеньке, он может, — это уже Алиса.

— Алиска, я тебе смысловой перевод дам, а уж над рифмой и размером сама думай, я в тебя верю.

Тут же набрасываю текст, как я его запомнил, и отдаю Рыжей, а сам иду в столовую помогать Мику.

После обеда Ольга отправляет нас с Мику за земляникой. Ну да — пользуясь хорошими отношениями с вожатой, я договорился ещё с утра, ещё перед музыкальным кружком. «Делайте там что хотите, но в шестнадцать ноль-ноль две корзины земляники должны стоять в столовой».

Наводим с девочками порядок в столовой, отпускаем Лену, а сами берём там же, в столовой, два красных пластмассовых ведра и отправляемся на остров.

— Сенечка, это ты вон туда каждый раз убегаешь?

Мику устроилась в изгибе берёзового ствола и смотрит на мост. Точнее, это я устроился спиной в изгибе берёзового ствола, а Мику уже устроилась в моём изгибе. «Сенечка, так удобно, ты бы знал!» Не знаю, как Мику, но верю, что ей удобно. Ну а мои шаловливые ручонки повторяют свой вчерашний путь; губы, впрочем, тоже. Нет, ну удобно же, тут я с Мику-моей согласен. Но уже полчетвёртого — пора в лагерь.

— Микуся, а ты не хочешь на этот раз составить мне компанию?

Вот и сделал девушке предложение. Пусть я и не смогу ей ничего больше дать, кроме волнующего приключения, но даже это лучше бесполезного просиживания двух недель в музыкальном кружке.

— Я думала, не решишься, и уже собиралась тебе толстые намёки делать. Знаешь, Сенечка, я как-то сегодня утром проснулась и поняла, что поверила тебе, твоей правде. И если уж ты говоришь, что я всё забуду уже в эту субботу и начну заново, то эти два дня я хочу быть рядом с тобой и хочу помочь своему любимому человеку.

— И тебе не страшно, не обидно?

— Страшно. Немного. Но ты же говоришь, что я просто усну и во сне мне всего лишь сотрут память; а то, что обидно, — я надеюсь, что когда-нибудь та, другая я, всё равно всё вспомнит! И вообще мы вместе ещё сегодня, и завтра, и послезавтра! Нам кто-то подарил целую неделю счастья! Сенечка, люди, может, за всю жизнь столько счастья не получают и при этом живут до ста лет! Представляешь — живут сто лет, и ни дня счастья, а я, получится, была счастлива целую половину жизни! И ещё, Сенечка, я хочу, чтобы ты не грустил, чтобы ты, когда будешь вспоминать обо мне, всегда улыбался, вот! Журчащий Ручей всё сказала!

Девушка, которой осталось существовать два дня, уговаривает меня не огорчаться этому факту.

— Коробка на Голове услышал Журчащий Ручей. Но нам пора возвращаться к нашему каноэ, иначе Большая Панама снимет скальпы с нас обоих, причём пять раз подряд.

Сталкиваю лодку в воду, запрыгиваю сам, сажусь на вёсла, и понеслась работа: занос, разворот лопасти, ввод, проводка, вынос, занос, разворот, ввод, проводка, вынос… И так двадцать раз в минуту, стараясь не плескать и не разбрызгивать воду. Мику сидит на кормовой банке, а по дороге туда сидела на носу, и откровенно разглядывает меня.

— Сенечка, ты просто какой-то механизм.

— Как романтично! Любимая девушка обозвала меня железякой.

— Нет, я в хорошем смысле. Приятно посмотреть, как ты гребёшь. Очень красиво и ни одного лишнего движения.

Ну да, я долго готовился к этому шоу. Навык — его не пропьёшь.

— Хочешь, рубашку сниму?

— Нет-нет, Сенечка. Не искушай меня, а то влюблюсь второй раз.

— Второй? А когда в первый раз было?

Вообще-то шутил, а Мику отвечает серьёзно:

— Знаешь, в первый же твой день, когда ты внезапно зашёл ко мне в кружок и замер в дверях. Ты, Сенечка, стоял и так холодно смотрел на меня, что я даже испугалась, а потом я разглядела в твоих глазах растерянность и удивление: «Что это она тут делает?» — а потом ты пообещал заходить так часто, что ещё надоешь. А поняла я это про себя на следующий день, когда ты пришёл с обходным, и всё, что я тогда смогла из себя

Угу, а на четвёртый день сами падают в объятия. Что я там про Славю думал? Вношу поправку: наверное, все здешние обитатели, а не одна только Славя, одинаково быстры в проявлении и реализации своих чувств — чёрт его знает, наверное, быстротечность их жизни так сказывается. Это я-двадцатисемилетний думаю, если что. А я-семнадцатилетний отвечаю Мику-моей:

— Тогда Ульянка права, я действительно тормоз. Потому что у меня это началось на сутки позже, когда я обернулся в кружке перед уходом и увидел твою улыбку.

И оба мы — я-двадцатисемилетний, каким себя считаю, и я-семнадцатилетний, каким меня видят люди, — получаем в награду ту самую улыбку.

Причаливаем, привязываю лодку, перебираюсь на колыхающиеся мостки, принимаю ягоду, принимаю Мику. Оба мы смотрим на дебаркадер, оба думаем об одном и том же и оба улыбаемся.

— Микусь, может, сбежим с костра?

— Сенечка, я подумаю над твоим предложением.

И, судя по голосу, уже подумала и согласилась.

— Я сейчас с ягодой в столовую, а ты…

— А я — с тобой!

Со мной — так со мной, мне же приятнее. Беру в каждую руку по ведру, с левой стороны пристраивается Мику, так что за левое ведро держимся мы вдвоём, и бригада сборщиков ягоды отправляется в столовую. Развитие событий вполне ожидаемо: мы заносим ягоду через служебный вход прямо на кухню, попадаемся на глаза помощнице поварихи, та делает повелительный жест рукой — мол, оставьте на столе и выметайтесь, — а мы, уже закрывая за собой дверь, слышим, как она кричит куда-то в глубину помещения:

— Микуся и Сенечка ягоду принесли!

Синхронно переглядываемся, вспоминаем слова Алисы и смеёмся в голос.

— Знаешь, Сенечка, мне хорошо.

А уж как мне хорошо. Должен стесняться, а мне хорошо.

Теперь по дороге в кружок прокрасться мимо Ольги, чтобы не отчитываться о проделанной работе, чтобы не бегать за остальными ингредиентами.

Ольга сегодня в шезлонге. Дремлет — умоталась, бедная, вот и дремлет. На цыпочках крадёмся мимо вожатой.

— Семёныч, до ужина свободен, — произносит Дмитриевна, не открывая глаз.

— И что, ни муки, ни сахара, ни пива таскать не надо?

Ольга наконец-то смотрит на меня.

— Семёныч, это у… — Ольга бросает взгляд на Мику, — у других вожатых алгоритмы, а у меня — здравый смысл и собственное мнение. Случаются. Иногда. Мука и сахар давно в столовой. А пиво… — Ольга манит меня к себе и тихо говорит в самое ухо: — Если найдёшь в лагере пиво и угостишь свою вожатую, то размеры моих границ не будут иметь благодарности.

И ещё и подмигивает. Госсподя, Ольга Дмитриевна, вы святая женщина! Представляю реакцию ваших двойников на мою фразу о пиве. Нет, вы точно святая.

Алиса, кажется, так никуда и не уходила с веранды музыкального кружка, только на обед сбегала и сразу вернулась. Она что-то пишет в своей тетрадке, потом начинает читать это, шевеля губами и отмеряя ритм рукой, закрывает глаза, прислушивается к себе, перечёркивает строку и пишет рядом другую. Мы явно невовремя, и злющий взгляд Вредины это подтверждает. Она бы выгнала нас, но она здесь не хозяйка — это только Алису и останавливает.

— Пойдём отсюда, Мику-моя. Может быть, мы потом и услышим результат.

И, отойдя подальше, я продолжаю:

— Как ты думаешь, к костру успеет? Я бы очень хотел послушать.

— Алисочка? Может, и успеет. Вот только песня…

— Дай продолжу твою мысль. Пионерским песням положено излучать дебильноватый оптимизм или такой же патриотизм, а этим тут и не пахнет. Это же не «Ах, картошка-тошка-тошка-тошка-тошка!» Для костра годится ещё походно-бардовская романтика, но никак не вот это, — машу головой в сторону оставшегося за спиной музыкального кружка.

Ольга — поправка: именно эта Ольга — кстати, оценит, но вслух скажет совсем другое. Хотя могла бы и поставить эксперимент на пионерах, попыталась бы, например, научить их думать: мозгов-то у них хватает. Или не может? Даже такая Ольга не может?

— Да, Сеня, я бы помягче выразилась, но ты тоже прав. А главное — пионеры не поймут. Ты поймёшь, я пойму, Лена поймёт, а больше, наверное, никто.

Мы за разговорами незаметно прошли Ульянкиной тропой и стоим в конце нашей аллеи. До ужина ещё полтора часа, до того момента, когда дежурные должны появиться в столовой, — час. Хочу спросить у Мику, есть ли у неё планы на этот час, и тут Мику-моя оглушительно зевает: планы есть. Стесняется, прикрывает рот ладошкой, смущённо улыбается, а потом мы опять начинаем смеяться.

— Иди-ка ты дремать, чудо. Хоть часок, но твой.

Сам я тоже иду к себе, но в домик не захожу, только дёргаю дверь — заперто, а сам устраиваюсь в шезлонге. Как я его сдвинул позавчера с тем, чтобы из него просматривалась вся аллея, так он и стоит. Устраиваюсь, вытягиваю ноги, думаю о том, что мой пятый день традиционно в каких-то хлопотах, и вот только сейчас можно ненадолго расслабиться, и незаметно для себя засыпаю.

Мне снится, что я сажусь в автобус — тот самый, четыреста десятого маршрута, один из почти уже вымерших мастодонтов Ликинского автозавода. Народу немного, я устраиваюсь на сиденье, взгромоздив левую ногу на металлический короб, проходящий вдоль всего автобусного борта, а сам смотрю в полузамёрзшее окно. Пассажиры входят, выходят, передают кондуктору деньги, перемещаются по проходу — мне нет до них никакого дела. Кто-то миниатюрный садится рядом со мной. Странно, обычно место рядом со мной пустует до последнего, люди как будто чувствуют моё нежелание контактировать с ними. А потом этот кто-то нахально вытаскивает музыкальную заглушку из моего правого уха.

— Вот мы и встретились, Сенечка.

Поворачиваю голову: Мику. Это так неожиданно, что я просыпаюсь.

— Сенечка, ужин не проспи.

И правда, Мику-моя с Леной идут в столовую, мы же — нет, они же и добровольно примкнувший к ним я — дежурим сегодня. Ну и не бросать же мне Мику, да обеих девушек, но прежде всего Мику, на финише. Поднимаюсь с шезлонга и присоединяюсь к девушкам. Так и идём втроём.

Гм. А в столовой пахнет выпечкой. Нет, не выпечкой, а именно тортом. Поскольку нас трое, то можно не бегать с высунутым языком вдоль столов, можно действовать не спеша, уделяя внимание красоте сервировки. Так, о чём это я? Какая сервировка, все же на самообслуживании.

В общем, Мику и Лена встают на

— В честь чего сегодня торт, Ольмитревна?

— Во-первых, по графику. А во-вторых, надо же вас хоть немного порадовать, особенно младших. Ты вот Мику одним фактом своего существования радуешь, а мне о всех думать приходится.

— Понятно. За Ульяной при делёжке торта следите.

— Не боись, Семёныч, всё предусмотрено.

И правда, всё предусмотрено. Торт уже нарезан и на тарелочках разносится нами-дежурными по столам, Ульяна при таком раскладе действительно много вреда не приносит. Ну, то есть вообще не приносит, вон она — сидит напротив Алисы и поглощает торт наравне со всеми.

— Мику, а ты почему не ешь?

— Не люблю торты, Сенечка; хочешь — забирай мой кусок.

Ну, я и за свой-то ещё не взялся, а теперь мне нужно утилизовать целых два.

— Микусь, а ты не против, если я твой кусочек съем, а своим угощу кого-нибудь?

Вот Лена — та торты любит. И спасибо двухнедельному циклу за то, что ей при такой любви к тортам и печенькам удаётся сохранить фигуру. А вот кому скормить мой личный кусочек, я сейчас подумаю… Из всего многообразия остальных аборигенов я охотно угостил бы тортом только двоих. Кручу головой: одна ещё со своим не разобралась, а вот другая… Точно: стоит и оглядывает зал, напоминая пастушью собаку на пастбище. Перехватываю взгляд и приглашающе киваю.

— Семёныч, должна ли я рассматривать это как взятку должностному лицу?

— В особо крупном размере. Но вы съедайте побыстрее, Ольмитревна, тогда улик не останется. Вы, кстати, почему себя-то обделили?

— А! — Ольга машет рукой. — В моей-то жизни не последний торт. Просчитались, когда резали.

Интересный человек этот Монитор узла. С эмоциональной матрицей я не знаком, а ментором сыт выше крыши. Внимание, вопрос: какого икса вы, господа сценаристы, издеваетесь над пионерами, подсовывая им в качестве вожатой личность ментора? Если уж так необходимо троих человек засовывать в одно тело, то неужели нельзя было подкрутить там чего, чтобы Ольга не вызывала у пионеров такой нервической дрожи? Или это в пионерах надо чего подкрутить?

— Внимание, пионеры, — Ольга, перекрывая шум столовой, делает объявление. — Напоминаю тем, кто шептался на линейке и всё пропустил, что сегодня вечером у нас костёр. Идут все! Сбор на площади через час, форма одежды — походная, картошку несут дежурные по столовой, ну или их добровольные помощники.

Это уже в мой огород два камешка: про шёпот на линейке и про помощников. То есть мне переть по лесу ведро картошки до самого костра. Это, значит, чтобы я раньше времени с костра не сбежал? А мне интересно, Алиса будет что-то исполнять или нет? Поэтому не сбегу, пока не услышу или пока не пойму, что не услышу.

— И не пожимай плечами, Семёныч.

Пожимаю плечами вторично.

— А я должен демонстрировать буйную радость?

— Буйную или нет — это сам решай, но, кроме тебя и ещё парочки диссидентов, у меня здесь больше полусотни душ, которым это нравится, и не надо портить им праздник.

Я мог бы ответить, что когда-то и публичные казни были праздником, но проще в третий раз пожать плечами.

Ольга что-то хочет сказать ещё, но, подумав, только кивает и меняет тему.

— Семёныч, что ты решил с Мику?

Хорошо, что столовский шум маскирует наш разговор.

— Что мы решили с Мику, Оль. Не уверен, что, как вожатая, ты этому обрадуешься.

— Вот как? Я поняла тебя. Да, тогда лучше молчи. Вреда нет, но если начнёшь говорить вслух… Ладно, не нужно тебе об этом знать.

Ужин заканчивается, мы втроём убираемся в обеденном зале, помощница поварихи вручает мне вещмешок с картошкой — всё, можно жечь костры. Девочки отправляются переодеваться по-походному, а я пойду так. Всё равно ничего больше нет, не засвечивать же свежеукраденный спортивный костюм.

До объявленного времени сбора всего полчаса, поэтому отправляюсь сразу на площадь и там пытаюсь продумать программу на сегодняшний вечер и завтрашний день. С завтрашним днём как раз проще: напроситься в гости к кибернетикам, там поработать напильником часок (перед каждым уплытием приходится делать необходимые металлические детали, а всё потому, что снять их потом с лодки и кинуть в рюкзак я не успеваю), выканючить у тех же кибернетиков бухту репшнура (интересно, откуда здесь в кружке кибернетики, несмотря на равнинно-степную местность, гора альпинистского снаряжения?) и набрать вечером воды во фляги. Топор, как обычно, возьму с пожарного щита. После отбоя отчаливаем, переночуем на острове и утром уйдём.

На площадь постепенно подтягиваются пионеры, появляется Алиса с гитарой, садится рядом.

— Как творческий процесс?

— Не буду на костре показывать. Вам покажу потом, а на костре — не поймут.

— Ну, пара человек поймёт — уже хорошо. А нахлобучку от вожатой переживёшь.

— Нет, тут же детей большинство, они просто не доросли, им романтики хочется, а тем, что помладше, — тем просто поорать под примитивный ритм.

— Ну, как знаешь.

Да и всё равно разбиваемся на каждом костре на компании, и если кто и поёт, то для своих. Попытка Ольги объединить весь лагерь игрой в города у меня ничего, кроме раздражения, не вызывает — надеюсь, что здешняя до такого не опустится.

Вот ещё один пионер из среднего отряда с гитарой и девочка с ним — ну, не за ручку, но рядом. Ульяна пробегает с деловым видом: не иначе как какую пакость нехорошую готовит. Октябрята, все разом, стоят особняком и что-то обсуждают своё, октябрятское. Приходит Лена — тоже, как и я, в пионерской форме; приходит Мику, в светлых брюках и тенниске и тоже, как Алиса, с гитарой — стало быть, убежать с костра вдвоём не получится, а одному мне почему-то не хочется. За пять минут до назначенного часа «Ч» появляется и Великий Вождь. Пора выступать.

— Лагерь, по отрядам становись!

Господи, ну кто им эту команду придумал! Правда, какая команда, такой и строй. В течение минуты слегка неровная шеренга материализуется перед вожатой. Ольга — здешняя Ольга, я имею в виду, — похоже, отключает свой мозг в такие моменты и действует по заложенным в вожатую алгоритмам. Что-то там говорит про дружбу и чувство

Выделенные на переход полчаса закончились, и мы разбредаемся по поляне. Дрова средний отряд заготовил ещё днём, тогда же и обкопал по новой кострище. Славя вдвоём с Электроником укладывает дрова колодцем, внутрь колодца — растопку, зажигает кусок бересты и помещает его в середину костра. Сейчас разгорится, мы попоём на гитаре соло, дуэтом и хором, разобьёмся на компании, когда костёр начнёт прогорать, испечём и съедим картошку и вернёмся домой по короткой дороге.

Я дожидаюсь начала действа, слушаю первые песни, слегка облегчённо вздыхаю про себя: ну хоть специально придуманных пионерских песен нету, бардовские же на костре звучат вполне уместно; но я всё равно отключаюсь, оставляю только один участок в мозгу, чтобы следить левым глазом за Мику. Поэтому, когда Дмитриевна пихает меня в бок и проносит перед моим лицом гитару, я вздрагиваю.

— Семёныч, твоя очередь. Я знаю, ты могёшь.

Далее следует трёхминутная перепалка в формате «Семён против лагеря», и я сдаюсь.

Я пришёл ниоткуда, я жгу корабли,

В темноте голубеет шарик.

Обрываются звёзды на кромке Земли,

А Земля такая большая!

Да, даже эта земля, состоящая из неизвестного мне числа лагерей. А ведь есть ещё Барьер, за который не пускает искривление пространства: что-то за ним есть, за Барьером.

Но опять дороги наперечёт,

И опять я по ним играю…

Моя жизнь — за моим

Левым плечом,

Моя смерть — за моим

Правым!

Да, я тут понял, что и я могу умереть и так же возродиться, как здешние обитатели. С полностью стёртой памятью и личностью, сведённой к некому нулевому Семёну.

Я гуляю по крышам, стою у дверей,

И опять по ночам летаю.

И чужие дороги с дорогой своей,

Словно ленты, в косы сплетаю!

Вот и опять не смог удержаться.

И опять не верю, что ни при чём,

И опять не пройти по краю!

Моя жизнь — за моим

Левым плечом,

Моя смерть — за твоим

Правым!

Краем глаза вижу лицо Мику. Выражение её лица. Кто и почему так кастрировал жизни этих людей? Кто и почему подарил им бессмертие, но запер в двух повторяющихся неделях? Не давая расти и развиваться.

Этот мир отражается в сотне миров -

Не поймёшь, кто кому нужен.

И рассыпались в битве обломки дорог,

Словно блики в замёрзшей луже!

Да, это про нас — именно что обломки. А дальше уже про меня: я уже забыл про того пионера, а мне напомнили. Мы действительно как близнецы-братья — может, потому я его и чувствую лучше прочих и мог бы оказаться на его месте. Представляю себя на месте двойника, как я играю с Алисой в катакомбах в кошки-мышки. Представляю её ужас. Всё так, но кому бы я тогда писал подстрочник сегодня утром? Кто бы меня назвал «Коробка на Голове»? Кого бы я нёс на руках, спящую, в домик? С кем бы шли к домику от пристани поздно вечером? И с кем бы мы смеялись в голос в самый интимный момент откровения?

И не стоит кивать — мол, кто-то ещё…

Мне известно иное право!

Ваша жизнь — за моим

Левым плечом,

Ваша смерть — за моим

Правым.

Ну, оглушительного успеха не получилось, но некоторые оценили. Ольга долго смотрит на меня, хочет сказать, но сдерживается, потом сама берёт гитару и тоже что-то исполняет. А я опять отключаюсь, оставив только толику внимания для руководителя музыкального кружка.

Мероприятие развивается по привычному сценарию, только игра в города выпала. Наша микрокомпания состоит из Мику и меня; я, обжигаясь, достаю картошку из золы, чищу девушке, чищу себе, отсыпаю на кусок газеты немного соли, и мы отодвигаемся подальше от прочих пионеров.

— Сенечка, давай вовсе сбежим?

И мы сбегаем, и я веду Мику-мою на берег лесного озера. Не того, где иногда купается Славя. А другого, о котором аборигены не знают и которое расположено недалеко от старого лагеря, между старым лагерем и автобусной остановкой.

Главное — это точный расчёт времени, и мы выныриваем из кустов и вливаемся в строй в тот момент, когда Ольга перед воротами лагеря пересчитывает подопечных.

— Спокойной ночи, Мику-моя.

— До завтра, Сенечка.

VI. Дивергенция

Утро. Тёплое. Первый раз я рад жаре, уже четверо суток душащей лагерь, просто потому что ночевать было не холодно даже не в домике, даже около воды, даже на острове. Градусов двадцать пять, не меньше. Мику чувствует, что мой тёплый бок куда-то исчез, недовольно сопит и шарит рукой по тому месту, где я только что был.

— Мику-моя, солнышко встало — муравейник проснулся, и ты вставай потихоньку.

Ну и поцеловать её, конечно. Мику что-то ворчит, потом откидывает одеяло и садится на «постели». Собственно, «постель» — это всё та же портьера из музыкального кружка и покрывало Мику поверх. А я любуюсь этой сонной, чуть опухшей и лохматой девушкой, которая пытается разлепить глаза.

— Сенечка, я некрасивая сейчас, отвернись.

— Доброе утро. Микусь, если ты некрасивая, то кто же тогда красивый?

— Всё равно не смотри, я стесняюсь.

Так и запишем: «По утрам мы стесняемся». Мику набрасывает рубашку на плечи, достаёт из рюкзака мои полотенце и мыло, откуда-то, непонятно откуда, выуживает гребень и зеркало и отправляется за кусты умываться. А я развожу на берегу костёр, захожу подальше в реку и набираю в солдатский котелок воды. Что здесь хорошо, так это вода: прозрачная и абсолютно не отравленная промышленными стоками; отойди подальше, чтобы песка не нахватать, набирай и пей — проверено. За котелком, кстати, пришлось

Вчерашний день прошёл в нудных подготовительных хлопотах. Мы настолько были заняты, что и не заметили, как этот день закончился. Как и планировал, утром пошёл к кибернетикам и пару часов пилил у них всякие железки для крепления мачты и паруса. Пока я пилил, Мику, улыбаясь, болтая без умолку и строя глазки, очень вежливо попросила у наукоидов бухту репшнура, а они, бедные, были настолько подавлены её натиском, что не спросили даже, зачем руководителю музыкального кружка пятьдесят метров альпинистской верёвки. А вообще сложилось такое впечатление, что все всё знали, но делали вид, что всё хорошо, всё идёт по плану, и поэтому старательно не замечали ни Мику с бухтой верёвки через плечо, ни Семёна, грузящего барахло в лодку. Пока не было команды «Фас!», мы никого не интересовали, а вожатая, способная дать такую команду, куда-то исчезла.

Сплавали на остров — перевезти всё это барахло и ещё мой рюкзак. И, когда стемнело уже, отчалили на остров сами. Ольга так и пряталась до самого вечера, и только Лена, с которой мы пересеклись на площади, вполне осознанно кивнула нам на прощание.

А уже на острове оказалось, что время — очень эластичная вещь. Оно послушно растянулось, и нам хватило его на всё: на устройство временного лагеря, на установку мачты, на ужин («Сенечка, как это замечательно, мой мужчина работает, а я в это время готовлю ему ужин»), на купание и, главное, друг на друга. Это стало традицией, но мы, вместо того чтобы шептать нежные слова, опять ржём как сумасшедшие. Где-то читал, что смех убивает желание. Врут, всё врут, да! Растянувшегося времени нам хватило ещё и на то, чтобы выспаться.

Закончив возиться с парусом, тяну за фал, проверяя, как ходит реёк по мачте. Хорошо ходит, без заеданий. Поднятый парус сразу ловит ветер, парусина (теперь это уже парусина, а не старая портьера) надувается, и лодку здорово качает. Возвращаю всё в прежнее положение; технически я готов, осталось только позавтракать. Приходит Мику, умытая и причёсанная, одетая исключительно в пионерскую рубашку. Гм, в мою, кстати, рубашку.

— Чудо моё, кушать подано. Извини за походный рацион, но до вечера больше ничего не будет. Может, ещё только сухари в поезде погрызём.

А вечера для нас просто не будет. Так что это наш последний совместный завтрак, вообще последние часы, когда мы вместе, последние разговоры, касания, поцелуи, много-много последнего. Но и первого одновременно, вот как эта наша ночь. Вся ночь. И как это чудесно — просыпаться, и первое, что видишь — дорогой человечек. Банальность, но хуже от этого не становится никому.

Мику утвердительно кивает, словно читая мои мысли, и подсаживается к костру. Кружка у нас одна на двоих, банка с кашей одна на двоих, ложка тоже одна на двоих, поэтому пока один жуёт, второй делает глоток чая. Ну и светская беседа, конечно. Куда без неё?

— Сенечка, скажи, я себя вчера прилично вела?

У меня чай попадает не в то горло.

— Знаешь, Мику-моя, если бы кто-нибудь засел тут в кустах с видеокамерой, то кино получилось бы такое, что нам бы все завидовали. Когда речь идёт о счастье двоих, слова «прилично» и «неприлично» нужно выкинуть на помойку — я так думаю.

— Да, милый.

И вот эта простая фраза «Да, милый» подбрасывает мой пульс до двухсот ударов в минуту и заставляет поверить, что цикл прожит не зря. Но Мику продолжает:

— Понимаешь, Сенечка. Я вчера поняла, что если сегодня вечером мы расстаёмся, то я должна успеть всё. И получить, и отдать. Чтобы не жалеть оставшееся мне время. А ещё я, пока мы вчера плыли сюда, подумала о той Мику, которая завтра проснётся в автобусе и посмотрит на мир моими глазами. Может быть, у неё останется хоть чуть-чуть моего счастья; может быть, и ей повезёт с таким же, как ты, высоким неулыбчивым мальчиком, пусть даже он и не побежит сразу же к ней в кружок, а придёт с обходным на второй день.

Мику замолкает и прислушивается.

— Кто-то плывёт — слышишь, вёсла плещут и чуть скрипят? Неужели Лена? Решила тебя проводить? Знаешь, Сенечка, ты, оказывается, очень популярный мужчина. Лене понравился, Алисе понравился, Ульяне понравился, даже Ольга Дмитриевна смотрит на тебя благосклонно и прощает то, что другому пионеру не простила бы.

Я поднимаюсь на ноги и смотрю сквозь негустую берёзовую рощу на протоку и дальше на пристань. Преодолев одну треть протоки, к нам плывёт…

— Мику-моя, вот, кстати, об Ольге Дмитриевне. Ты не хочешь принять облик порядочной пионерки? Ну или вернуть мне рубашку, а самой надеть хотя бы купальник? Или рубашку не возвращать, но тогда надеть как минимум низ от купальника. У тебя ещё минут десять времени на размышления.

Последние два предложения я договариваю уже в спину любимой девушке. Микуся ойкает, скидывает мою рубашку, хватает купальник — я в этот момент откровеннейше пялюсь на неё — и испуганной нимфой исчезает в кустах. Я споласкиваю кружку в реке, опустошённую консервную банку кидаю в костёр — пусть обгорит, потом закопаю перед отплытием, — набираю ещё котелок воды, опять вешаю его над пламенем и сажусь на брёвнышко ждать вожатую.

Слышу, как причаливает лодка на той стороне острова. Снова встаю на ноги и жду гостей; Мику, уже в купальнике и уже в своей рубашке, подходит и становится рядом, взяв меня за руку. Именно рядом, а не спрятавшись за меня.

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна, здравствуй, Лена.

— Доброе утро, Семёныч. Я тут подумала, что было бы неправильно отпускать вас не попрощавшись.

Лена и Мику сразу же уходят поговорить куда-то за пределы слышимости, а Дмитриевна разглядывает мою лодку, трогает мачту из весла и пытается раскачать её, трогает реёк и гик из еловых стволиков, трогает такелаж из репшнура и парус из портьеры, поворачивается ко мне.

— Знаешь, Семёныч, турклуб моего института вцепился бы в тебя всеми руками и ногами.

Я застенчиво опускаю глаза и ковыряю песочек большим пальцем правой ноги.

— Чаю хотите, Ольмитревна? Вот только кружка одна, извините,

Ольга усаживается на то же брёвнышко, я устраиваюсь рядом на расстоянии вытянутой руки и жду продолжения разговора. А пока смотрю на текучую воду, на пламя догорающего костра, почти невидимое на ярком солнце, на противоположный берег, на мост вдалеке, выделяющийся на фоне неба ажурными фермами. Скоро отплывать. Ещё полчаса-час, и пора.

— Меня удивляет, Оль, твоя снисходительность к нашим с Мику отношениям.

— Семёныч, даже если бы Мику грозила беременность и меня потом линчевали за это в райкоме, то я, наверное, всё равно закрыла бы на вас глаза в наших условиях. А ещё я раскусила тебя, сосед: ты такой же, как я. Ты всё ещё пытаешься дать хоть кому-то здесь хоть немного счастья и радости. Смотришь на их серое, унылое житьё и пытаешься, каждый раз. Я права?

Права, ох права, Дмитриевна. Кто там посмеивался над идеализмом и максимализмом Микуси? Сам-то хорош.

Дмитриевна допивает чай, споласкивает кружку в реке, возвращается на место и продолжает:

— Вот Мику и получила свой кусочек счастья, и вернула его тебе же. И даже то, что Славя теперь запирается и плачет на складе, — меньшее зло для Слави, чем то существование, какое у них было до твоего приезда. Как раз такие вещи и делают из них личностей.

— Интересно мне, что ещё знает Монитор об устройстве этого мира и об одном своём знакомом пионере, — задумчиво произношу я.

— Многое, Семёныч, но не всё. В основном никому не нужные служебные индексы. А у тебя есть шансы приобщиться, когда дозреешь. Мой совет: не соглашайся, больше ничего не скажу.

Ну, не скажет так не скажет, значит, я так и не узнаю, как сюда попадают люди, но почему-то мне это сейчас безразлично.

— Мне было приятно общаться с тобой, Оль. Я стал лучше относиться к пионервожатым.

— А я стала лучше относиться к опоздавшим пионерам. И знаешь, очень не хватало просто поговорить. За это тебе тоже спасибо.

— Я понимаю. Статус начальника подразумевает одиночество в коллективе. Проследишь за Мику?

— За всеми прослежу. Должность у меня такая. Поганая должность, если честно, но мне нравится, когда кто-то из вас вдруг созревает и срывается с места. Знаешь, как семечко у одуванчика. Только семечек у одуванчика много, а такие, как вы, — это такая редкость. Циклов через пятнадцать восстановится ментор — вот тогда пионеры у него побегают, а пока за него отдувается добрый Монитор, а Монитор слишком откровенно хочет счастья для всех и каждого.

Тут я просто не знаю, что ответить, поэтому отмалчиваюсь, а Ольга продолжает:

— Не засиживайтесь здесь. Вещи ненужные мы заберём, костёр тоже потушим. Если задержишься, то — видишь облако? Через час погода начнёт портиться, и начнётся всё с усиления ветра. Вам будет обидно пойти на дно, а регенерация утопленников — дело нудное и для тебя чреватое откатом. Так что лучше не барахтайся, а сразу тони. Меньше риска потом будет.

— Понятно. Тогда как девочки подойдут, так сразу и отходим. Оль, как Лена-то с тобой оказалась?

Начинаю грузить вещи в лодку: мой рюкзак, спортивная сумка Мику («Конечно, жалко было чемодан бросать, но, Сенечка, прости меня, я Лене рассказала, что мы убегаем, и попросила её чемодан забрать, а там её встретят. Сенечка, я тебе верю, но чемодан всё равно жалко. Да и другой Мику он ещё пригодится. Я надеюсь, она встретится с этим чемоданом»), одно одеяло (Ольга при виде казённого одеяла морщится, но потом машет рукой); разбросанные мелкие вещи собираю в один пакет и тоже уношу в лодку. Пока гружусь, Ольга рассказывает про Лену:

— Микуся твоя Лене проболталась, вот та и решила тоже вас проводить. Они всё-таки подруги при всей их несхожести. Или, может, благодаря несхожести. А на пристани мы встретились и едва друг друга в воду не побросали. Потом договорились.

Подходят пионерки. У Мику в руках бумажный кулёк с земляникой. Улыбаются. Но видно, что перед этим плакали.

— Сенечка, ты уже собрал всё? Молодец, а я хотела попросить поторопиться, чтобы пораньше отплыть, а то одно расстройство.

Садимся все вчетвером на брёвнышко и некоторое время просто молчим.

— Ну что, яхтсмены, вам пора отчаливать. Залезайте в лодку, мы с Леной вас оттолкнём.

— Ну что вы, Ольмитревна, сами справимся, дело привычное.

— Залезайте, говорю!

— Семён, не спорь. Конечно, оттолкнём. И давайте прощаться уже.

Я бы простился ещё с Рыжими, но, видимо, не судьба. Надеюсь, записку от меня, придавленную Ульянкиной сандалией, они найдут. Обнимаю Лену, обнимаю Ольгу.

— Прощай, Семёныч, — и дальше непонятно: — Все мы изменимся, но не всё мы запомним.

— Прощайте. Мы больше не встретимся, но…

Не могу придумать, что «но», поэтому ещё раз говорю:

— Прощайте.

Мику садится в лодку, я сталкиваю лодку с песка и разворачиваю её носом к противоположному берегу. Пока я так развлекаюсь, провожающие сбрасывают пионерскую форму и, оставшись в купальниках, подходят к лодке. Я переваливаюсь через транец и усаживаюсь на кормовую банку; лодка при этом раскачивается, а спущенный парус мотает туда-сюда. Ольга с Леной, сопровождая лодку, заходят по пояс в воду и с силой отталкивают нашу «Форель» дальше от берега, а я рулевым веслом чуть корректирую курс, дотягиваюсь до фала и смотрю на грустные-грустные лица вожатой и Лены. Чёрт, мне хочется, чтобы они хоть на секунду, но улыбнулись, поэтому я, прежде чем поднять парус, громко командую сам себе голосом гениально сыгранного мультяшного персонажа:

— Поднять якорь! На гафель-гарделях, топсель-фалах и оттяжках! Паруса поднять! Полный… Что? А, да! Полный вперёд!

— Семёныч, ты клоун! — кричит вслед Ольга.

А парус уже поднят, я ещё доворачиваю веслом лодку до галфвинда, протравливаю шкот, пока парус не начинает полоскать, и затем чуть подтягиваю шкот к себе. Лодка кренится от ветра, набирает скорость, Мику садится рядом со мной на наветренный борт, и мы смотрим на провожающих, пока ещё можно разглядеть лица.

— Грустно, Сенечка. Лена сказала, что так люди не должны расставаться.

— Ты всё Лене рассказала?

— Да. Она не поверила, но сказала, что если мы считаем это правдой, то и должны поступать так, как будто это правда. А ещё, знаешь, я попыталась вспомнить свою школу в Японии и не смогла.

— Может, ты просто так сильно мне поверила, что сама себя убедила?

— Сенечка, но ты же не мог мне соврать!

Вот тут ты права, Мику-моя. Я думаю, что лучше бы смог, но увы. Не переживал бы тогда так за тебя,

— Сенечка, ты опять сам себя грызёшь изнутри! Я хочу, чтоб ты помнил всегда, что я тебе бесконечно благодарна только за одно то, что ты мне про себя, про нас рассказал. Даже если бы между нами ничего больше не было. И, Сенечка, мы ещё обязательно встретимся. Неправильно это, чтобы всё закончилось вот так.

Дальше уже серьёзных разговоров не ведём. Болтаем о разных пустяках, разглядываем ленту леса, тянущуюся вдоль берега и изредка прерываемую оврагами в тех местах, где в реку впадают ручьи. Лагерь уже не видно, он скрылся за мысом, а мост уже заметно приблизился. Слышно, как шипит вода за бортом, как чуть свистит ветер в вантах, как шлёпают волны о борт лодки — лодка при этом чуть вздрагивает. Пускаю Мику на своё место, показываю, как управлять лодкой. Мику-моя в полном восторге. Да, я понимаю её: я, случается, сам просыпаюсь по ночам от ощущения подрагивающего в ладони шкота — это, наверное, уже навсегда.

— Сенечка. Она! Она, оказывается, живая! Почему ты раньше мне это не показал!

Это про лодку, если кто не понял. Живая? Ну, можно сказать и так, почему нет? Дальше, как только первый восторг проходит, Мику уже пытается анализировать:

— Вот ты знаешь, когда плывёшь на катере, ты с водой борешься, с водой и ветром. Когда гребёшь вёслами, ты частичку себя отдаёшь, чтобы вода и ветер тебя пропустили. А тут ты в гармонии с водой, которая вокруг тебя, и с ветром, который над тобой. Знаешь, жалко, что мы не взяли с собой даже гитары. Я бы сыграла, как мы с тобой вдвоём балансируем на кусочке Земли на границе между Водой и Воздухом, и не хватает только Огня для полного набора Стихий! Зажигалка, говоришь, есть? Ну, тогда полный набор!

Я только надеюсь, что этот восторг, это счастье, которое я, кажется, сумел подарить девушке, — они передадутся в следующие циклы; пусть там и не будет Мику-моей, но там будет другая талантливейшая девочка, которая однажды сумеет выразить в нотах свои сны. Свои сны о том месте, где сходятся все Стихии. И вторым слоем присутствует уж совсем сумасшедшая надежда на то, что и для меня в этих нотах найдётся место.

Мост уже нависает над нашими головами, и к запахам реки добавляется запах креозота от шпал.

— Пусти меня за руль, Мику-моя. Мы уже почти на месте.

Уваливаюсь под ветер, вытравливаю шкот, а метров за двадцать до берега спускаю парус. Лодка по инерции проходит эти метры и утыкается форштевнем в небольшой пляжик. Всё, речная часть путешествия закончилась.

А небо действительно темнеет. Облако, на которое показывала Ольга, разрослось, посерело, и ветер посвежел — так и до дождя недалеко. Ну, нужно же как-то компенсировать ту жару, которая стояла последние четыре дня. До поезда ещё около часа, поэтому можно не торопиться. Мику переодевается и переукладывает сумку, я не торопясь отвязываю парус, и он опять превращается в испорченную портьеру, на этот раз снимаю нужные мне самодельные детали с лодки и прячу их в рюкзак, возвращаю вёсла на прежнее место, вытаскиваю лодку подальше на песок и переворачиваю её, спрятав вёсла под лодку, — вдруг она кому ещё пригодится.

— Микуся, видишь тропку? Нам по ней. Через полчаса паровоз подадут.

Микуся молодец, ей тяжело на каблуках и в платье, но она не сдаётся.

— Давай сумку, тяжело же.

— И не мечтай, сумку ему. Может, сумка, Сенечка, — это самое дорогое, что у меня есть.

— Ну да. Я забыл, всё же затевалось для того, чтобы тебе сумку к поезду доставить.

— Спасибо, милый, но лучше я буду уставшей, чем ты с рюкзаком и сумкой — упавшим.

Карабкаемся наверх, на насыпь, на насыпи уже идём вдоль рельсов к платформе, около заколоченной кассы бросаем рюкзак и сумку и садимся на них, чтобы отдышаться.

— Руки не отвалились, Мику-моя?

— Руки нет, но каблук, кажется, вот-вот.

Ну, сама на каблуках туфли надела, хотя я предупреждал. Хорошо, не на самых высоких.

— Это ты страдаешь так, чтобы быть красивой. Согласно поговорке. Хотя ты и так самая красивая. Надо было чего попроще и покрепче на ноги.

— Сенечка, ну а как бы я выглядела в этом платье и в кроссовках? Подумай сам.

Мику пододвигается ближе и кладёт голову мне на плечо.

— Микусь, я тебе сочувствую. Мне тебя в части сломанных каблуков не понять, наверное, никогда, но ты огорчилась, и мне тоже плохо.

— Да понимаю я. Интонации тебя выдают с головой.

Начинает накрапывать дождик. Прижимаемся к самой кассе, чтобы хоть чуть-чуть укрыться; я размышляю, не пора ли доставать парус и укрываться им, но уже слышно гудок тепловоза. Вовремя он: ещё минут пятнадцать, и было бы на платформе два мокрых пионера, укрывайся они или нет.

Вагон нисколько не изменился: та же масляная краска, те же дерматиновые лавки, тот же лоток с расписанием. Провожу Мику к своему привычному месту, нахожу выцарапанную мною же метку — ничего не изменилось.

— Занимайте места согласно купленным билетам. Провожающим просьба покинуть вагон.

— Жутковато, Сенечка. Четыре совершенно пустых вагона. Кажется, даже машиниста нет.

А я привык уже. Поезд трогается, мы садимся сначала напротив друг друга и таращимся в окно на однообразный усыпляющий пейзаж, потом Мику пересаживается ко мне и начинает искать удобное положение. Самым удобным положением оказывается скинуть туфли и лечь головой к проходу, упёршись мне в левое бедро ступнями. Я прижимаю её стопы к себе и начинаю машинально перебирать пальцы у Мику на ногах. Я знаю, что сейчас произойдёт. Какое-то время Мику ещё откликается, сжимая или растопыривая пальцы и мурлыкая, в зависимости от ощущений, а потом отключается. Вот и всё.

Ветер выстудит тепло,

Данное тебе и мне.

Море смоет все следы

На песке в моей судьбе.

Можно не гореть,

Но тогда не будет и огня.

Можно и не петь,

Но тогда не будет и меня.

Будет просто жизнь,

Жизнь в ожидании следующей любви.

За окнами постепенно темнеет, мы въезжаем куда-то в самую середину грозы, а я всё смотрю на Мику и всё перебираю её пальцы.

Воздух даст мне кислород,

Чтоб ещё я

Небо позовёт к себе,

Чтобы научить летать.

Можно умереть,

Но тогда не будет виден тот последний миг.

Можно улететь,

Но внизу не будет слышен даже крик.

Будет просто жизнь,

Жизнь в ожидании следующей любви.

— Сенечка! — не просыпаясь, восклицает Мику.

— Я здесь, родная.

Мику ворчит что-то неразборчивое, успокаиваясь.

Незаметно отключаюсь и я.

VII. Линия жизни

Забавно это — проснуться внутри своего сна. Проснуться, оглядеться и подумать: «Как же давно я не был здесь, в месте, которое когда-то считал своим домом». Открываю глаза и смотрю на серый потолок, на паутину в углу, на разбросанные вещи и на мигающий индикатором монитор. Говорят, что снами можно управлять, но я не умею и не хочу этому учиться; пусть всё идёт по сценарию сна, а я просто буду помнить, что это сон. Что я уснул в поезде рядом с Мику, а проснусь в автобусе перед воротами.

Мику, моя Мику, как ты была права. Каждый цикл, оказывается, я теряю близкого человека — более близкого, менее близкого, но близкого. И даже, как правило, не одного. Может, потому я и сбежал в первый раз, что невыносимо было всё это переживать.

Ладно, хватит грызть себя, надо узнать хотя бы, когда я «проснулся». Поднимаюсь с дивана и, дотянувшись до клавиатуры, бужу комп. Смотрю время, число. Интересно: вечером, оказывается, у меня встреча с однокурсниками, та самая. Значит, меня вернули в сон до попадания в «Совёнок»; значит, через десять часов мне идти на остановку. Значит, через десять часов плюс время на дорогу я окажусь дома. Надо же, а ведь когда-то я считал сном «Совёнок», а здешнее своё существование — реальностью. Подумалось ещё, что высшей степенью коварства со стороны местного мироздания будет отправить меня не обратно в лагерь, а отправить на эту самую встречу. Как их зовут-то, этих моих однокурсников? Пытаюсь вспомнить хоть одно имя или, может, лицо — бесполезно: сплошь серые невнятные фигуры. Интересно, у Мику-моей, когда она попыталась вспомнить свою школу в Японии, так же было? Мику… Стоп. Загоняю тоску внутрь себя, это пройдёт, надо только перетерпеть.

Но надо куда-то потратить эти десять часов, пусть даже время во сне может и сжаться. И тут вспоминаю, что я не курил уже один только Генда знает сколько. Ищу глазами пачку на полу около дивана — нету, на столе — нету, на подоконнике — нету. Шлёпаю босыми ногами на кухню — нету, туалет — нету, в прихожей проверяю карманы своей зимней куртки — тоже пустота. Вот и первое задание квеста: дойти до остановки и купить сигарет. То есть это второе задание. Первое — одеться. Так, несколько торможу, не обнаружив пионерской формы, потом хмыкаю и надеваю то, что висит на спинке стула и валяется на его сиденье и на полу рядом со стулом: носки, футболка, джинсы и свитер. Сколько времени прошло, и оригиналы давно брошены в шкафу Ольги Дмитриевны, но вот они, вещи — точно такие же, как и были. Ботинки, куртка, в кармане куртки пара бумажек и горсть мелочи — негусто, но на курево хватит; в другом кармане ключи от квартиры. Проверяю — точно от квартиры. Вот телефон не нашёл: видимо, канул с концами. На столе лежит неизвестно откуда приблудившийся смартфон. Чей? Верчу его в руках, пожимаю плечами и оставляю на столе, не включив — я не собираюсь никуда звонить, и принимать звонки на неизвестно чей аппарат я тоже не собираюсь, верните мне мою старенькую «Нокию». Теперь взять плеер из ящика стола, наушники в слуховые проходы, и можно идти. Кстати, пока есть время, нужно будет пробежаться по сайтам с музыкой: нужно будет принести что-нибудь новое в «Совёнок», пусть не с собой, так хоть в голове.

Всё-таки сон: вот я запираю дверь, и вот я уже на улице, минуя лифт, а вот я уже перед киоском и покупаю упаковку никотиновых палочек. Тут время и пространство сна дают мне послабление и возвращают к привычному темпу; я закуриваю и, закашлявшись и сплёвывая, выбрасываю сигарету. Чёрт, ко всему прочему, меня ещё и отучили от вредной привычки. Вот помню же все ощущения, и вместо них — полный рот горечи и не могу себя заставить сделать следующую затяжку. Но это мы ещё разберёмся попозже, что это за сон, где покурить не дают. Автобус только вечером, а вот чем заняться дальше, не очень понятно. Чувствую, что если очень сильно захочу, то проснусь прямо сейчас; точнее, что смогу в этом своём сне ускорить время так, что сейчас окажется вечер и к остановке подойдёт нужный автобус, но пока хочу этого не очень сильно. Можно вернуться домой и прогуляться по интернетам — я ещё не забыл, как это делается, — а можно… Можно просто погулять и осмотреться, всё-таки я прожил в этом городе двадцать семь лет; ну, может, не в этом, а в его копии в реальном мире, и не я, а тот человек, чьей памятью я пользуюсь, этакий истинный Семён Семёнович. Решаю проехать пару-другую остановок, а обратно вернуться пешком. И, словно прочитав мои мысли, к остановке подъезжает автобус. Сон же, ничего необычного, просто сон.

Подходит автобус, тот самый, четыреста десятого маршрута, один из почти уже вымерших мастодонтов Ликинского автозавода. Народу немного, я устраиваюсь на сиденье, взгромоздив левую ногу на металлический короб, проходящий вдоль всего автобусного борта, а сам смотрю в полузамёрзшее окно. Пассажиры входят, выходят, передают кондуктору деньги, перемещаются по проходу — мне нет до них никакого дела. Кто-то миниатюрный садится рядом со мной. Странно, обычно место рядом со мной пустует до последнего, люди как будто чувствуют моё нежелание контактировать с ними. А потом этот кто-то нахально вытаскивает музыкальную заглушку из моего правого уха.

— Вот мы и встретились, Сенечка.

Поворачиваю голову: Мику. Это так неожиданно, что я замираю, проглатываю язык и только и могу, что смотреть в глаза своей любимой девушке.

— Что-то случилось, милый?

— Случилось, Мику-моя. Ты внезапно случилась.

А мой паралич сменяется возбуждением, я подскакиваю с места, подхватываю Мику и почти на руках выношу её из автобуса, успев протиснуться в закрывающиеся двери.

Автобус рычит, отъезжая; кондуктор кричит что-то очень доброе в наш адрес, но нам нет до неё никакого дела.

Я распахиваю куртку, и Мику прячется у меня на груди: маленькая она всё-таки,

— Мику-моя?

— Всё… Всё нормально, Сенечка. Всё абсолютно нормально. Я сейчас перестану плакать, и мы пойдём гулять.

Микуся ещё глубже зарывается лицом мне в свитер, несколько раз хлюпает носом, а потом робко смотрит на меня снизу вверх.

Мику… Не повзрослела, нет, ей всё те же шестнадцать, но как будто постарела: морщинки в уголках глаз, в уголках губ, безнадёжный взгляд человека, пережившего какое-то смертельное разочарование — я только надеюсь, что не во мне разочарование.

— Пойдём гулять, чудо моё. А по дороге всё расскажешь.

— Расскажу, если сумею. А если не сумею, то всё равно расскажу, Сенечка, мы же не врём друг другу, только не торопи меня. А ещё я же должна быть красивой. Веди меня куда-нибудь, где можно умыться — тебе лучше знать куда, это же твой город.

За «мой» город отдельное спасибо, Микуся. Заходим в ближайшую кофейню, Мику скрывается в туалете, а я заказываю два эспрессо. Пока Мику приводит себя в порядок, пока булькает кофеварка, я оглядываю заведение. М-да, смешение стилей и эпох: обшитые мебельными панелями стены, демонстративно деревянные окна, занавески с подсолнухами, несколько столов, словно переехавших вместе со стульями из столовой «Совёнка», — это всё из восьмидесятых. Оттуда же, если не из семидесятых, стеклянная призма витрины-холодильника, миксер для молочного коктейля и толстая буфетчица в белом фартуке и кружевном… чепчике (?), чем-то напоминающая персонажей актрисы Крачковской. А вот бутылки с ликёрами ядовито-кислотных цветов, стоящие на полке над коктейльным миксером, и две бутылки отдельно: коньяк «Наполеон» и амаретто — привет из девяностых. И совершенно футуристическая кофемашина, вся в индикаторах и с большим сенсорным экраном, доминирующая над всем этим. Впрочем, очень чисто и запах свежий. Кофемашина наконец откашливается и выплёвывает наш эспрессо, появляется Микуся, садится за столик у окна, я отношу туда кофе и возвращаюсь к стойке рассчитаться. Если это сон, то денег должно хватить или они вообще не понадобятся. Не понадобились — тётка куда-то исчезла. Всё-таки сон, хотя вкус кофе от этого хуже не стал. В «Совёнке» иногда давали ячменный, или, может, желудёвый, или цикориевый — чёрт их разберёт, но как же давно я не пил кофейный кофе — ещё больше времени, чем не курил, и, в отличие от сигарет, никаких побочных эффектов кофе у меня не вызывает. Мику тоже делает мелкие глотки, посматривает на меня, улыбается и молчит — показатель высшей степени душевного комфорта с её стороны.

— Как ты, родная, успокоилась? И вообще, рассказывай. Я вот уснул в поезде, а проснулся в квартире. Я уже давно не просыпался в квартире — всё в автобусе и в автобусе.

— Сенечка, теперь ты засыпаешь меня словами — это, наверное, долгое общение со мной заразно.

Мику опять улыбается, но я что-то нарушил своим вопросом: опять в её улыбке, кроме радости, проступает ещё и горечь.

Как-то так, как во сне и бывает, мы опять оказываемся на улице, незаметно для себя покинув кофейню. И снова Мику чуть улыбается, поглядывает на меня и молчит. Засунула свою руку мне в карман и там переплела свои пальцы с моими.

— Это твой дом?

Да, мы, оказывается, подошли к той самой остановке, где я утром покупал сигареты, и через промежуток между домами виден дом мой.

— Да, вон те окна на восьмом этаже…

Но мой настоящий дом — он в другом месте: он за серыми воротами со звездой.

— …Хочешь зайти? Пойдём, но имей в виду: мой настоящий дом — в «Совёнке».

— Дорогая редакция, мужчина, с которым я знакома едва неделю, приглашает меня к себе домой. Скажите, что он имеет в виду?

— Дорогая читательница, мужчина может иметь в виду разные вещи, но то, о чём вы подумали, — обязательно. Пошли, Мику-моя?

— Конечно, Сенечка.

* * *

— Знаешь, милый. Тот Семён, который когда-то уехал из этой квартиры, и тот Семён, которого я люблю, — они друг от друга отличаются больше, чем Мику, которая проснулась в автобусе у ворот «Совёнка», от Мику, которая две недели спустя ждала поезда под дождём.

— Микусь, у Семёна и времени больше было.

Мы у меня в квартире, лежим на диване, а предметы нашей одежды отмечают наш путь к нему от самой входной двери. Надо бы проверить, не оставили ли мы чего из одежды ещё и на лестничной площадке.

Мы лежим рука в руке и смотрим на потолок.

— Какой хороший сон, Мику-моя. Мы теперь всегда будем в нём встречаться? Но Мику, моя Мику, скоро я должен буду проснуться.

— Это правильно, что ты понимаешь, значит, мне можно не обманывать тебя. Я бы всё равно не стала тебя обманывать, но ты бы мне не поверил, захотел бы, чтоб я осталась, захотел бы остаться сам, а я, наверное, не смогла бы тебе отказать. А это, Сенечка… нехорошо. Даже то, что ты узнал меня в автобусе, — даже это нехорошо. Для тебя, милый. Для меня — уже всё равно, а для тебя — нехорошо, но я не смогла к тебе не подойти. Сенечка мой, прости меня, глупую безвольную куклу.

— Ну какая же ты кукла? Я не…

— Не перебивай меня, милый. Пожалуйста.

Мику-моя, оказывается, проснулась в автобусе. Не в том «Икарусе», что привозит пионеров в лагерь, а в обычном маршрутном автобусе, что колесят у нас по городу. Проснулась в зимней одежде, без чемодана и спортивной сумки, и:

— Сенечка, я была какая-то заторможенная. Я же помнила, как заснула в поезде, как ты успокаивал меня своими прикосновениями, но то, что я проснулась на сиденье автобуса, что на мне шуба, зимние сапоги, совершенно другое платье, меня совершенно не удивило. Я куда-то ехала, где-то выходила и пересаживалась, и мне было всё равно. Я как робот была: надо выйти на остановке — я выходила, надо дождаться другого автобуса — я дожидалась, а почему так надо, я и сама не знала, надо — значит, надо.

Сколько она так каталась, Мику не помнит, но только утро никак не заканчивалось.

И так продолжалось, пока Мику, зайдя в очередной автобус, не увидела

— Я тебя сразу узнала, Сенечка. Ну и что, что ты сидел ко мне спиной, ну и что, что в зимней куртке с капюшоном, ну и что, что ты стал старше на десять лет.

Но когда я в автобусе повернулся к Мику и посмотрел ей в глаза, к ней пришло и другое знание:

— Наверное, ты что-то глубоко во мне затронул, потому что я не должна была это знать. А может, им всё равно, потому что такие, как я, — это отработанный материал, и наши чувства уже никого не интересуют.

Мику рассказывает с паузами, возвращаясь назад, чтобы подобрать более точные слова.

— Меня не существует, Сенечка. Ты вот на самом деле спишь сейчас и видишь сон про нас, а та Мику, которая была я, — она уже проснулась и ничего не помнит. Только знаешь, Сенечка, когда она задумывается о чём-то, она рисует не цветочный орнамент, а маленькие лодочки под парусом и в них двух человечков — мальчика и девочку, а когда Славя устаёт от своих обязанностей, она приходит в музыкальный кружок, и они с Мику пьют чай и о чём-то грустят, а спросишь — они и сами не знают, о чём. И Ульяна — она захотела придумать историю про Чёрного пионера и не смогла.

Когда Мику-моя уснула в поезде, она не смогла сохранить в себе наработанную за цикл личность и сбросила её — мы же не ждём от пятилетнего ребёнка, что он сможет нести такой же груз, как и взрослый. Но и личность эта оказалась достаточно развитой, чтобы просто так взять, рассеяться и исчезнуть. И системе пришлось создавать временный фантом — говоря языком две тысячи седьмого года, виртуальную Мику, которая должна постепенно сойти на нет.

— Но, Сенечка, я бы, наверное, ничего бы и не поняла, но у меня было и другое назначение.

Здешняя система — она очень рациональна и зашивает в фантомы одну программу: фантомы должны искать своих «создателей» (это таких как я, что ли, помнящих прошлые циклы?) и оставаться рядом с ними. Я сразу вспоминаю «Солярис». Но если целей Океана, закидывающего «гостей» на станцию, Лем не обозначил, то в нашем с Мику, и не только в нашем, случае всё было просто. Такие, как я, помнящие прошлые циклы, должны быть нейтрализованы.

Зачем? Исключительно для сохранения стабильности системы. Видимо, такие, как я, этой стабильности угрожают — инстинкт самосохранения, ничего более.

Как? Лучше всего это объясняется одним словом: вампиризм. Как вам такой технический термин, Семён Семёнович? Лишённые физического тела фантомы быстро рассеиваются без внешней подпитки, а встретившись со своим «создателем» — нет, пусть будет лучше «партнёром», — начинают жить, питаясь его, партнёра, воспоминаниями и чувствами, пока личность партнёра не упростится до изначально заложенной, а воспоминания о предыдущем цикле не перейдут в разряд смутных сновидений.

После этого фантом, лишённый подпитки, рассеивается, а его таким образом упрощённый партнёр возвращается в лагерь на автобусе.

— Я, наверное, неправильная, Сенечка. И человеком была неправильная, и фантом неправильный. Я не должна была всего этого знать, но знаю, или не должна была любить тебя, но люблю. И не могу убивать того Семёна, которого я знаю, и превращать его в обитателя этой квартиры. Сенечка, даже то, что мы здесь вместе сейчас, — это уже вредит тебе, я знаю. Нет, мы не сможем иногда встречаться: сейчас я ещё держусь, мне почти хватает энергии, полученной от системы, но чем дальше, тем будет хуже, и чем реже мы будем встречаться, тем больше я буду забирать у тебя за один раз. Тебе, может, и всё равно, но я не хочу, чтобы вместо моего Сенечки возникло вот такое, — Мику садится, обводит взглядом комнату и морщится. — Сенечка, когда ты сказал мне, что любишь меня, когда я сказала тебе, что люблю тебя, у нас сразу же появились права и обязанности по отношению друг к другу. Обязанность поступать так, чтобы было лучше любимому человеку, и право на любимого человека. А теперь подумай обо мне: каково мне знать, что я убиваю тебя? Даже сейчас убиваю. Ненамного ты моё существование и продлишь: чем дальше, тем я буду голоднее и тем большие куски буду от тебя откусывать. — Мику подтягивает к себе колени и обнимает их. — Ничего ты не продлишь. Для меня всё равно всё закончится за сутки, а вот для тебя эти сутки будут тянуться неделю, или год, или двадцать лет — как повезёт. Сенечка, тебе нужно в лагерь. Нет, пока ещё ты сможешь, пока ещё ты считаешь это сном, ты сможешь пожелать нужный тебе автобус — ты же смог перенести нас от кофейни к остановке. Ты почти освободился от контроля системы, ещё цикл — и ты уже сюда не попадёшь. Другой вариант? Убей меня. Я серьёзно. Ещё вариант? Я смогу встать, и уйти, и спрятаться где-нибудь, пока не рассеюсь: я же неправильная, у меня должно хватить на это сил. Или какой у тебя этаж — восьмой? Наверное, хватит высоты, — Мику встаёт и, как была обнажённая, подходит к окну. — Ты же не будешь меня связывать и прятать в шкафу?

— Сенечка, мой любимый. Я всё решила ещё на остановке, когда мы выскочили из автобуса. Решила тогда, а решилась вот только сейчас. Не надо было к тебе подходить, или надо было убежать, пока ты меня в кофейне ждал, но я не смогла. И сама не смогла, и программа ещё мешала. А сейчас — пора.

Ситуация чем-то похожа на ту, что была несколько дней назад. Только тогда я вёл Мику по лесу, делая вид, что ищу Шурика, и рассказывал ей о мире, где она обитает, а сегодня Мику рассказывает мне об этой изнанке «Совёнка». Она права, она во всём права. Я пришёл к ней слишком рано, и Мику не смогла сохранить наработанную личность, но разве же мы виноваты?! Это какой-то изощрённый вариант ада для избранных — знать бы ещё, за какие грехи сюда попадают.

Мы сидим у меня… У меня? Нет, конечно, но надо же как-то обозначить это место. Мы сидим у меня на кухне и пьём чай, нашлась и пачка печенья — «Юбилейного», кстати. Наш последний ужин, наша последняя встреча. Через сорок минут надо выходить.

— Любимый Ленин продукт, — говорю я, кивая на печенье. Просто чтобы что-то сказать.

— Я знаю, — улыбается Мику, — вечные

— Пошли? Или останешься?

— Пошли, Сенечка. Я провожу тебя.

Грязные стаканы и начатую пачку печенья бросаем на столе, постель тоже не прибираем. Я не собираюсь сюда возвращаться. Перед тем как уйти, подхожу к столу, трогаю смартфон — взять? Нет, зачем он мне в «Совёнке» — удивлять пионерок? Оставляю игрушку на столе. Но вот электроприборы надо выключить, закрываю все программы: браузер, мессенджеры, блокнот. Мелькает заставка какой-то компьютерной игры: зелёное поле, через которое зигзагом идёт лента дороги — что-то она мне напоминает, но некогда разбираться, пора на автобус. Выключаю комп, выключаю все лампочки, закрываю воду — я не знаю зачем, но вот так.

— Всё, выходим.

На этот раз мы едем на лифте, а не переносимся на улицу непонятным образом. «Какой реалистичный сон. Даже сожжённые кнопки и запах мочи в лифте присутствуют», — отмечаю про себя. Или это я уже что-то потерял, какую-то свою часть, и системе стало проще моделировать реальность вокруг меня? Не знаю. К остановке подходим одновременно с автобусом — кажется, это тот же самый, на котором мы ехали утром. Достаю из кармана ключи от квартиры и протягиваю девушке — та только качает головой.

— Не надо, Сенечка. Всё равно всё здесь исчезнет, как только ты перескочишь из зимы в лето. Уж лучше я провожу тебя до конца.

В этих автобусах есть один закуток: правый задний угол автобуса. От салона он отгорожен вертикальным поручнем и двумя горизонтальными перекладинами, так что места там хватает только на одного человека, ну или на двоих, если они крепко обнимут друг друга. Мы заскакиваем в задние двери, я сразу ныряю влево, под перекладину, и тащу за собой Мику. Всё, теперь нас никто не будет толкать. Разворачиваюсь спиной к салону, отгораживая любимую девушку от толпы, Мику расстёгивает на мне куртку и, как утром, прячет лицо у меня на груди и замирает, а я запахиваю полы куртки вокруг неё.

Автобус ползёт через весь город, делая остановки через каждый квартал. Пассажиров по мере приближения к центру становится всё больше, и, если бы не спасительные перекладины, нас бы изрядно помяло. Стекло довольно чистое, и в свете рекламы я вижу на улице Женю и… себя? Нет, моего чёрного двойника.

— Женя здесь.

— Да, Сенечка.

— И тот пионер.

— Да. И Женя будет держать его здесь, пока его личность не сотрётся до нуля. Пока не останется только неуничтожимое ядро. Только тогда этого пионера можно будет отправить снова в лагерь. В младший отряд.

Кажется, я могу сделать что-то полезное.

— Я, наверное, выйду сейчас, Мику-моя.

Мику догадывается о моих намерениях.

— И не пытайся. Ты не сможешь его коснуться. Можешь увидеть, можешь накричать, можешь попытаться пристыдить. Но коснуться не сможешь, так же, как и в лагере.

— Получается, и тот Семён, который увёл с собой пятерых пионерок…

— Да, он или здесь ещё, или уже где-то в каком-то лагере.

Жаль. Вот и верь после этого людям…

Проехали центр города, народу в автобусе всё меньше и меньше — уже появились свободные парные места.

— Сядем, Сенечка?

— Пошли, Микусь.

Мы выбираемся из своего уютного закутка, опять подныривая под перекладину, и идём к самой кабине водителя, на самое переднее сиденье. Я пропускаю Мику на место у окна.

— Сенечка, ты можешь забыть этот цикл, или почти забыть, или будешь вспоминать его как сон. Но я хочу, чтобы ты пообещал мне сделать одну вещь и выполнил одну мою просьбу.

— Что за вещь и что за просьба, Мику-моя?

Мы даже прозвищ друг для друга придумать не успели — всех этих заек, мурзиков, котиков и лапок, которыми награждают друг друга влюблённые. Так и зовём по именам: Сенечка и Мику-моя.

— Нет, ты пообещай сначала, а потом я скажу.

— А вдруг ты что нехорошее попросишь?

— Сенечка! Я просто хочу, хочу… Помнишь, я недавно говорила о правах и обязанностях? Вот я об этом.

Загадочно, но… ладно. Мику не будет просить ни о чём плохом — это-то я знаю точно.

— Ну хорошо. Если ты просишь. Я обещаю сделать так, как ты хочешь.

— Сенечка. Скоро мы расстанемся навсегда. Я растворюсь в системе, а ты попадёшь в лагерь. Я хочу, чтобы ты, когда встретишь там девочку, которая тебе понравится, не оглядывался на меня. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Вот! Ты пообещал! Но я поступаю по-свински, я знаю, но я не хочу, чтобы этой девочкой была Мику. Я же говорила тебе, что ревную тебя только к самой себе. А это моя просьба. Но если не сможешь её выполнить, я… я тебя прощу.

Мику-моя, Мику. Как же это несправедливо, что вот такой замечательный человек растворится через какой-то час. Я бы без колебаний остался здесь, рядом с Мику, на тот срок, который мне отмерен, пожертвовал бы своим «я», своими воспоминаниями, опять превратился бы в безликого Семёна, одного из многих, но остановили меня только слова девочки, что это для меня время растянется и пройдут годы, а для неё — в любом случае не больше суток. Вспоминаю свои прошлые пробуждения в Городе и встречи с Алисой, Ульяной, Славей. Свою жизнь с Леной. Даже не вспоминаю, а просто знаю, что они были, а вот детали — они все ушли безвозвратно. А может, это даже и не мои воспоминания, а кого-то из двойников.

— Микуся, получается, что все те девочки, которых я или двойники встречаем здесь, — они все такие же люди, как ты? И знают то же, что и ты?

Не могу заставить себя произнести слово «фантом».

— Да, Сенечка, такие же. А насчёт знают ли… Не могу тебе сказать, я уверена только в себе, но я же неправильная — я тебе уже говорила об этом. Ты слишком глубоко меня изменил.

Автобус уже выехал за город и неспешно катит по шоссе — неспешно, потому что эта древность быстрее не может. Что-то скрежещет в его железном нутре всякий раз, когда он пытается разогнаться, и автобус всякий раз сбрасывает скорость. В салоне ни одного пассажира, кроме нас, даже кондуктор куда-то исчезла. Не знаю, показалось или нет, но, по-моему, это была та же самая тётка, что и буфетчица в утренней кофейне.

Меня начинает клонить в сон.

Горы мне покажут путь,

Путь туда, наверх, к снегам.

Но дороги все ведут

Почему-то к городам.

Можно и не жить,

Можно не любить,

Но тогда не будет этих слов.

Будет просто жизнь,

Жизнь в ожидании следующей любви.

— Спи, любимый, сегодня я буду охранять твой сон. И, Сенечка, я хочу, чтобы ты понимал: я ни о чём не жалею. Спи, я ещё здесь, с тобой. А когда ты проснёшься, у тебя будет ангел-хранитель. Спи.

* * *

Просыпаюсь в автобусе. Почему-то в этот раз на переднем сиденье — странно, конечно, но какая разница? Рюкзак — вот он, через проход от меня. Встаю с кресла, выбираюсь в проход, заглядываю в рюкзак: всё на месте, только вот тряпка незнакомая добавилась. Достаю: оказалось — спортивный костюм. Ну неплохо, вот только не припомню, когда я его в рюкзак положил. Вообще прошлый цикл был настолько серый, что не запомнился вовсе. Только вожатая и Мику… А что Мику, кстати? Нет, не помню. Но надо бы быть с ней подобрее, что ли. А то жалко человечка — пропадает там в кружке у себя. Лишь бы не влюбилась, а то этот поток слов с её стороны я не выдерживаю больше трёх предложений подряд.

Ладно, надо сдаваться — чего время тянуть? Поправляю выбившуюся из шорт рубашку и чувствую, что в нагрудном кармане что-то лежит. Какой-то привет из прошлого цикла? Достаю: это бланк анализа крови, свёрнутый в несколько раз и закреплённый каплей клея, чтобы не разворачивался. На чистой стороне бланка надпись Славиной рукой: «Семён, ты здесь не просто так! Это точно, а остальное неважно. Живи, как считаешь правильным». Хмыкаю. «Ты здесь не просто так» — да, Славиной рукой этот текст ещё не писали. Ну что же, буду жить так, как считаю правильным, раз Славя разрешила, буду просто оставаться самим собой. Показалось, как что-то коснулось моего разума (?), сознания (?), души (?)… не знаю чего. Но легко так коснулось, как будто прошедший за моей спиной очень близкий человек машинально провёл мне по шее тыльной стороной пальцев, едва наметив ласку, но оставив после себя ощущение тепла и любви. Прячу записку обратно в карман и оглядываюсь. Естественно, никого. Ну что, вперёд, навстречу пионерскому лету?

— Привет, ты, наверное, только что приехал?

Четвёртая смена

(книга четвёртая)

I. Двое

Вся эта история началась на четвёртый день смены перед обедом.

Ульянка, поднырнув под створки хозяйственных ворот лагеря, выбралась на волю и решала, как ей провести оставшийся до обеда час так, чтобы потом не было мучительно больно за бездарно потраченное время. Далеко уходить она не собиралась — не хотела пропустить сигнал к обеду, и потому, отойдя в сторону, чтобы её не было видно из-за ворот, выбирала, куда ей податься. Собственно, вариантов было три: попытаться поискать следы кошкодевочки (вчера вечером Сыроежкин проболтался, что, по слухам, водится тут в лесу такой человекокошачий гибрид), проверить малинник, выросший между рекой и дорогой, или, минуя малинник, пройти тропинкой вдоль забора к реке и там искупаться вдали от бдительного ока и громкого голоса вожатой.

Но пока Ульянка думала и крутила головой вправо-влево, выбирая между реальными и соблазнительными малинником и рекой и недостоверной, но зато романтично-загадочной кошкодевочкой, жизнь всё решила за неё. Слева со стороны леса послышались голоса, и на засыпанную гравием площадку перед воротами вышли двое.

Первой шла невысокая девушка лет девятнадцати. Зелёная ветровка, красная футболка — точно такая же, как у Ульяны, — джинсы, обрезанные до колен, кеды и противогазная сумка через плечо.

Это было настолько неожиданно — увидеть, как из леса, который тянется, говорят, на триста километров, выходит человек, что Ульянка просто остолбенела. А пришелица заметила Ульянку, улыбнулась ей во все свои тридцать два и подмигнула.

— Вот мы и пришли, Рыжик.

Ульянка вздрогнула, но почти сразу поняла, что обращаются не к ней, а к гостье.

Вторым на поляну вышел парень лет двадцати пяти: высокий, худой, с копной каштановых волос, с чёлкой, почти закрывающей глаза, в вожатской форме, но без галстука, только с каким-то чёрным шнурком на шее, прячущимся под рубашкой, в такой же ветровке и таких же кедах, как у девушки, и с выгоревшим на солнце, а когда-то голубым рюкзаком за плечами. «Крестик, что ли, носит?» — ещё подумала Ульяна. Парень же без выражения посмотрел на Ульянку и вдруг, улыбнувшись и тут же спрятав улыбку, спросил:

— Привет, Ульяна. Виола у себя?

И хорошо, что улыбнулся только коротко: вот улыбался, а вот уже опять каменное лицо и глаза, за которыми не разглядеть ничего, никаких эмоций. Хорошо, потому что такой улыбкой девочек можно с ног пачками валить. Даже у Ульянки что-то вздрогнуло где-то между сердцем и диафрагмой — то ли от узнавания, то ли ещё от чего, — но вздрогнуло и сразу отпустило. Тем более что Ульянка разглядела у парня с девушкой одинаковые тускло-серые кольца на безымянных пальцах.

— У себя с утра была. Если уже не в столовой.

Парень молча кивнул головой, благодаря, а девушка откинула капюшон ветровки, пустив медно-красные волосы волной по плечам, и ещё раз улыбнулась Ульяне.

Парочка, обойдя Ульянку, прошла к воротам, а Ульянка смотрела им вслед и думала: где она могла их видеть, особенно парня? Ведь видела же, кажется, вот-вот и вспомнит, но только потрясла головой, отгоняя наваждение, и решила, что уж человека, у которого правый глаз карий, а левый — серый, она бы точно запомнила. «И откуда он меня знает? И что за съезд разноглазиков? Наша Виола, а теперь вот этот ещё».

У ворот парень подёргал створки, потрогал сквозь щель между ними висячий замок, запирающий ворота, удивлённо качнул головой и сказал, обращаясь к спутнице:

— Обошлось. А если бы вы несовместимы в границах узла оказались? Каппа у тебя повыше, конечно, будет, но здешняя хозяйка-то тут у себя дома и четыре дня уже с самого начала цикла живёт. Кто-то мог бы и вылететь. Ты мне слишком дорога, а, — тут парень глянул на подошедшую поближе Ульяну, — хозяйка достаточно симпатична, чтобы на кого-то из вас ставки делать. Отлавливай вас потом в следующем цикле по всей Сети.

— Зануда, — коротко ответила девушка и полезла под ворота.

А когда парень, кряхтя и как-то с трудом и неестественно сгибаясь, полез следом, уже с той стороны ворот добавила:

— Вот влюбилась же в зануду. — И уже другим голосом спросила: — Болит спина, Сёмк?

— Ничего, Виола подлечит.

Запах тайны

— Мы что, играем в шпионов, Рыжик? Почему через лес ломимся, почему, как нормальные люди, по асфальту не пошли?

Рыжик пожала плечами.

— А где ты видишь нормальных? Так интереснее, да и Виоле твоей сюрприз будет.

Загадочные гости так уверенно и быстро двигались по секретной Ульянкиной тропинке, как будто каждый день пользовались ей, обходя по дуге спорткомплекс и склад, чтобы, минуя площадь, попасть к медпункту.

— Кому интереснее? Тебе от здешней публики прятаться или твоей здешней тёзке нас скрадывать?

— Как ты меня учил, Сёмк? Да! А что «да» — сам догадывайся…

— Сам догадывайся, зануда?

— Вот видишь, ты сам всё понимаешь. Но не исправляешься.

— Молодая ты ещё. Я бы даже сказал, мелкая. Не понимаешь силу ностальгии — может, я хочу сейчас перед Гендой слезу пустить.

— Здесь пускай свою слезу, старче, вот хоть у той берёзы. Сам же говорил, что всё тут облазил лучше, чем здешняя я. А я так не хочу, чтобы её и меня сравнивали и спрашивали, не родственники ли мы. Это от твоих двойников вечно не протолкнуться, а я свою, своего в первый раз увидела. И сначала обрадовалась, а сейчас почему-то трясусь от страха.

Ульянке, чтобы не отстать и оставаться в пределах слышимости, приходилось бегом перемещаться от куста к кусту. Да ещё попробуй при этом остаться незамеченной, когда гости, то один, то другой, останавливаются и оглядываются назад и вправо-влево.

— Нет, не бойся, здешняя — хорошая. Можно сказать, эталонная.

— Лучше меня? А как же я?

— Кто мне в начале знакомства заявил, что «Я — не она!»? Ты — главная и любимая, и сравнению с тобой никто не подлежит.

Половину сказанного Ульянка не расслышала, половину того, что слышала, не понимала, но всё равно старалась услышать как можно больше — интересно же, новые люди.

— Ты знаешь, Рыжик, меня самого трясёт. Не от страха, а от узнавания. Всё-таки лагеря разные, хоть и очень похожие, и вот сейчас эти различия, эти детали… От понимания и узнавания этих деталей. Вон хоть та берёза, на которую ты показала. У нас её нет, а здесь есть. И когда Лене надоедает площадь, она забирается в изгиб её ствола и читает там. И ещё много таких деталей, начиная с замка на хозяйственных воротах.

— Понятно, — как-то суховато ответила Рыжик.

А Ульянка думала: «Он и Лену знает. И про берёзу её. Нет, теперь я точно от них не отстану».

Когда пришельцы вышли к медпункту, Виола уже запирала дверь, собираясь идти в столовую; тут же рядом приплясывал и Толик, живущий в изоляторе. Как выяснила Ульянка, Толик был чьим-то родственником — может, вожатой, может, кого из поварих, а может, самой Виолы. Вот кто-то из них, пользуясь служебным положением, каждый год и привозил убогого в лагерь. Вреда от него, впрочем, не было, а дразнить его было неинтересно — это Ульяна выяснила в первый же день: Толик жил в каком-то своём мире и на окружающих просто не реагировал.

— Здравствуйте, Виолетта Церновна.

— Ы-ы-ы… Хи-хи-хи.

Толик повернул голову на звук, замычал, показывая левой рукой на пришельцев, а правую спрятав себе за спину, сделал шаг, и оказалось, что он стоит уже между пришельцами и Виолой. Он всё так же придурковато улыбался и пускал слюну, но Ульянка успела поймать выражение глаз Толика, очень жёсткое и безжалостное, и что-то чёрное мелькнуло в его правой руке, мелькнуло и исчезло.

Виола же, бросив возиться с дверью, потянула из кармана халата какой-то прибор, тоже разворачиваясь лицом к гостям.

— Не придуривайся, Толяныч, — прокомментировал парень.

И, похоже, слова парня подействовали. Если пришельцев тут и не ждали, то быстро оценили и сочли неопасными — да что там, своими их сочли. Потому что Толик почти сразу как-то расслабился, убрал руку из-за спины, улыбнулся, на этот раз приветливо, и чуть с иронией в голосе произнёс: «Home is the Voyager, home from the Voyage», а потом неожиданно подкатился к парню для рукопожатия.

— Забурел, забурел! Вот забурел!

— Я рад тебя видеть, Толя! Зато ты не меняешься.

«Ничего не понимаю, — подумала Ульянка, — он же дурачок. Как?» Виола же, справившись с карманом халата, достала оттуда непонятную металлическую коробочку с телефонным диском и подкинула её в руке. Довольно тяжёлую коробочку.

— Ещё раз «Церновну» услышу — запущу тебе в лоб вот этой штукой.

И, убирая уже «эту штуку» обратно в карман, обратила наконец внимание на девушку. Подняла бровь в своём стиле, быстро, но цепко оглядела с головы до ног, углядела кольцо на пальце, бросила взгляд на руку парня, подняла бровь ещё выше, кажется, захотела что-то сказать фирменное, но сказала только:

— Ульяна, я так понимаю?

— Ульяна Ильинична Персунова, — пришёл девушке на помощь парень.

— Активировал… пионерку? Научился?

— Разбудил, Виола. Это организмы активируют, а людей — будят. Только так и никак иначе.

— Съела? — подал реплику Толик, или, наверное, с сегодняшнего дня — Анатолий. — И Семён прав.

«Значит, зовут нас одинаково», — подумала засевшая в кустах Ульянка. А парню, кажется, удалось пробить защиту Виолы, потому что она, вернув бровь на место, только кивнула головой и скомандовала:

— Ну, заходите, рады вас видеть… Персуновы, — и, уже обращаясь к Ульянкиному кусту, добавила: — Пионерка, предупреди, пожалуйста, на кухне, что мы задержимся, и попроси, пусть обед на четверых оставят.

И дверь в медпункт закрылась в бесполезной попытке отсечь Ульянку от тайн и приключений.

II. Комиссия

Девочка ещё походила под окнами, но больше ничего не узнала, а потому, услышав «Бери ложку, бери хлеб…», неохотно отправилась в столовую, всё опасаясь, что, пока она тратит время на приём пищи, загадочная парочка исчезнет в лесу, из которого вышла. А уже в столовой вспомнила, что Виола просила придержать четыре порции, и успокоилась: никуда эти гости от Ульянки не денутся.

А по лагерю уже ползли невнятные слухи: кто-то ещё увидел пришельцев, кто-то увидел, как они зашли в медпункт и закрыли за собой дверь, кто-то включил фантазию.

— Слышала, рыжая? Говорят, к Виоле какая-то комиссия приехала.

— От рыжей и слышу. Нам-то что с того, Алиса?

— А то, что Ольга, скорее всего, тоже сейчас в медпункт пойдёт — она же начальник над всеми здесь. Ей по шапке надают, если что. Так что самое время, пока вожатка в медпункте, сходить

Предложение, конечно, было соблазнительное, вот только не походили те двое на комиссию, никак не походили. Проверяющие приезжают на «Волгах» или на автобусах, проверяющие одеты в костюмы и носят кожаные портфели, но уж никак не выходят из бесконечного леса в зелёных ветровках и с бывалым рюкзаком за плечами. А когда обед уже подходил к концу, когда самые шустрые пионеры уже потянулись к выходу из столовой, когда в дверях появилась Виола с гостями и когда вся четвёрка уже подошла к окну раздачи, Алиса сразу перестала обсуждать планы «на послеобеда», замолкла и только долго смотрела на гостей, пробурчав, перед тем как уйти, себе под нос: «И где я его видела? И где я её видела?»

Виола что-то сказала вожатой, та покивала головой и разрешающе махнула рукой в сторону столов: садитесь.

А Ульяна поняла, что просто обязана выяснить, что это за люди, даже если придётся подглядывать и подслушивать. Дальнейшее было делом техники: всего-то и нужно было, что на глазах у вожатой украсть булочку у Шурика и спровоцировать того на погоню. Результат — дежурство в столовой после обеда, вместо того же Шурика, между прочим.

— Ольдмитриевна, а кто это?

Вот что хорошо в вожатой, так это её принцип: «Наказан — прощён». Поэтому, когда Ульяна поймала её с этим вопросом на выходе из столовой, Ольга Дмитриевна не стала вредничать.

— Это? Экологи районные, образцы собирают: почвы, воды, воздуха. Попросились остановиться у нас до завтра, а завтра дальше пойдут. Виола их хорошо знает и поручилась, а раз так, то и я разрешила. Вот только придумать надо, где им ночевать.

«Экологи, значит, — думала Ульяна-маленькая, подбираясь с тряпкой поближе к столу, где сидела четвёрка, — образцы собирают, значит, то-то рюкзак почти пустой».

— Не люблю домашних животных. Вроде бы и должна, а не люблю. Но если ты притащил на объект собаку или кошку, да даже хомячка, нарушив все правила, то будь добр заботиться о нём. Диким-то всё равно, дикие живут и плюют на наши циклы…

Толик опять изображал дурачка, только веры ему теперь не было, Семён и Ульяна-большая слушали, а Виола продолжала рассказ, обращаясь больше к Семёну. Жаль, что Ульянка пропустила начало.

— …А эти, п-пушистики… Они же себя членами нашей стаи считают, такими же, как мы, и то, что мы на двух ногах, а они на четырёх лапах, — это такая мелочь с их точки зрения. А управляющие центры здешние считывают сигнал из их мозга: «Я человек!» — и начинают работать. Посёлок-то — он экранированный был, но кошка — она же гуляет сама по себе. Вышла за территорию и получила нейтринное кольцо в мозг, ещё раз вышла — и на тебе цикловую программу на это кольцо…

Грязные столы кончились, Ульянка сбегала за шваброй и начала елозить тряпкой по полу, оставаясь в пределах слышимости.

— …Тело выросло, начало резко изменяться на человеческое, и, что печально, проснулся разум. А хозяева — мне неприятно ту историю вспоминать и стыдно за людей, но учёная степень совсем не мешает суевериям. Не доктора наук, а средневековые крестьяне какие-то. Бедное животное — нет, тогда уже не животное — чудом спаслось от погони за «оборотнем». А ведь она их любила, своих бывших хозяев, и прибежала к ним за защитой, перепуганная. Наверное, и сейчас любит, я не знаю. И вот тут кончилась драма и началась трагедия: это существо осознало себя и задало себе вечный вопрос: «Кто я?»…

Пол вокруг стола был вымыт, и надо было перемещаться в следующий квадрат, но уходить не хотелось. Ульянка мало что понимала, но слушать было интересно. Она выпрямилась, делая вид, что устала, и тут перехватила взгляд своей старшей тёзки. Ульяна-большая улыбнулась и подмигнула Ульяне-маленькой, а та поняла, что никого её маскировка не обманула, и подумала ещё, что её просто не принимают всерьёз, и это было обидно. Это было бы обидно, если бы Ульяна-большая вдруг не поднялась с места, опираясь на плечо Семёна, и не подошла к младшей.

— Давай помогу, сестрёнка. Пусть они без нас дальше умничают.

Через двадцать минут обе Ульяны стояли на крыльце столовой и болтали, не забывая при этом таскать из кулька конфеты.

Несмотря на разницу в возрасте, Ульяна-большая оказалась очень свойским и понятливым человеком. Порой казалось, что она знала, о чём её спросят, раньше, чем собеседница формулировала вопрос, порой Ульяна-маленькая угадывала реплики гостьи. Только иногда гостья замирала, будто вспоминая что-то неприятное, и отвечала так, будто это неприятное в своих ответах обходила.

Да, гостье девятнадцать лет, как и думала Ульянка. Да, она замужем за Семёном, уже месяц (гостья сначала сказала: «Третий ц…», но оборвала себя и поправилась: «Месяц»). Никакие они не экологи и не комиссия, а просто путешествуют. «Только вожатой не говори, а то расстроится». Ульяна-маленькая ещё подумала: «Замуж только дуры выходят, но свадебное путешествие правильное». Сюда завернули Виоле письмо и посылку передать от общей знакомой. Тут гостья на мгновение помрачнела, а Ульянка сделала вид, что не заметила. Дальше пойдут завтра после обеда. Ориентируются здесь хорошо? «Ну, я же не забыла, как сама пионеркой была и в этом лагере отдыхала». «Семён? Семён тоже здесь отдыхал, именно в этом лагере, тогда же и с Виолой познакомился. Откуда тебя знает? У самого спроси, просто угадал или справки наводил?»

— Слушай, сестрёнка, а что мы просто так тут стоим? Покажи мне лагерь? А по дороге ещё поговорим.

— Пошли. Прямо сейчас. Только после этого мы пойдём купаться. Ты взрослая, с тобой меня за территорию отпустят.

Ульяна-большая улыбнулась, кивая.

— Сейчас, Сёмку предупрежу.

И скрылась на секунду в столовой.

А когда две Ульянки спустились с крыльца и примерились нырнуть на тропу, выводящую к лодочной станции, чтобы зря не мозолить глаза вожатой, из-за угла прямо на них вывернула Ольга Дмитриевна.

— Ульяна, ты куда собралась?

— Я, Ольдмитревна, гостье лагерь показываю.

— И, конечно, не бесплатно, — полуутвердительно-полувопросительно изрекла Ольга Дмитриевна, глядя на гостью.

А Ульяна-большая, увидев вожатую, даже зажмурилась. Потом открыла глаза, и Ульяне-маленькой показалось, что та ответила, пересиливая себя.

— Конечно, не бесплатно, Ольга Дмитриевна. Но лагерь не пострадает, я надеюсь. Мы всего лишь искупаемся.

— Ладно, купайтесь, — разрешила Ольга. — Вам уже говорили, что вы очень похожи?

— Мы близнецы, — уже успокоившись, ответила старшая.

И близнецы, передумав сворачивать на тропу, пошли по дорожке. От столовой к площади, от площади к домику Ульянки, где младшая переоделась в купальник, от домика

В медпункте старшая достала из рюкзака купальник и потрогала бухту верёвки, висящую на рюкзаке.

— Сестрёнка, а ты куда меня вести хочешь?

— Ну, э… — младшая задумчиво покосилась на Виолу, читавшую какую-то рукопись — наверное, то самое письмо, о котором рассказала гостья.

— Я вас не слышу, близнецы, — отреагировала Виола, не отрываясь от чтения. — Вы, кажется, что-то про ужин говорили?

— Я хочу через хозяйственные ворота выйти и мимо малинника к реке спуститься.

— Понятно всё. Пойдём, я лучше тебе другое место покажу, — ответила старшая.

И, уже обращаясь к Виоле, добавила:

— Мы на озеро — то, что ближе к старому корпусу. Скажете Сёмке, чтоб не терял.

— Идите, не бойтесь. Твой Сёмка сейчас ностальгирует и до ужина ностальгировать будет. А после ужина приходи, лечить его будем. И… Ульяна, я не хотела тебя обидеть.

III. Озеро

Прихватив по пути Алису, обе Ульяны вышли через калитку и направились к старому лагерю. И опять Ульяна-большая как-то странно себя повела, едва вышли за территорию: встала на одной ей известном месте и несколько секунд смотрела куда-то себе под ноги, о чём-то вздыхая. А оказавшись у старого лагеря, долго глядела на чердачное окно, опять о чём-то своём вздохнула и, махнув рукой направо, скомандовала:

— Девочки, нам туда! Следов не оставлять, фантики не бросать, траву не топтать, ветки не ломать. — И, петляя между деревьями, повела одной ей известной дорожкой.

Вот, кстати, о старом лагере. Столько легенд и страшилок, о той же Чёрной вожатой хоть, а так туда и не выбрались до сих пор. Всё другие занятия находятся.

— Девочки, а может, завернём в старый лагерь?

— В лагерь, говоришь, — Ульяна-большая замерла на мгновение. — Самой интересно, но мы вроде как на озеро шли. На обратном пути если, и ненадолго. Алиса, ты как?

— Замётано.

— Только имейте в виду: ничего там нет. Одна, как говорит мой Сёмка, мерзость запустения.

Озеро Ульянке понравилось. Прямо посреди леса расположилось круглое блюдце чистой воды. Небольшое, можно обойти по берегу за пять минут, со всех сторон окружённое лесом, и только со стороны, обращённой к далёкому «Совёнку», есть полянка, отгороженная от воды кустарником. Там же, со стороны поляны, и удобный выход к воде по тропинке через кусты. На поляну кто-то, ещё неизвестно в какие времена, притащил три бревна и положил их треугольником, в центре которого угадывалось давнее кострище.

Искупались, повалялись на берегу, ещё раз искупались и как были, в купальниках, пошли обратно, прикинув, что до старого лагеря обсохнут на ходу.

— Какое хорошее место. Спасибо, что показала.

— Точно, спасибо, Ульяна. А главное — от нашего домика добираться легко. Не надо через центр лагеря идти.

— Пожалуйста. Сёмке нравится, что об этом озере почти никто не знает и тихо здесь. Ну и мне, как ему. Так что и вы не пакостите.

Да, на озере было тихо, не считая того момента, когда кто-то ломанулся от девушек через кусты. Или зверь средних размеров, или крупная птица. «Может, барсука спугнули? Барсуки тут точно есть, Сёмка видел», — предположила Ульяна-большая.

— А ты где с ним познакомилась? — спросила Алиса.

— Да в лагере же. Я ещё пионеркой была, а он на практику приехал физруком, после техникума.

И опять Ульяне-младшей показалось, что старшая сейчас вспомнила о чём-то неприятном.

Старый лагерь разочаровал. Ожидалось большего, ожидалось какой-то тайны, может быть, чуть-чуть чего-то страшного. А на деле — пыль, скрипучая лестница на чердак, готовая вот-вот провалиться, обрывки газет, книги без переплётов, сломанная мебель, ржавые скрипучие качели и заклинившая карусель на площадке.

— А я предупреждала, — прокомментировала скучные лица подруг Ульяна-большая. — Сюда нужно ночью идти в первый раз, тогда страшно. А сейчас просто грустно немножечко.

Она стояла у чердачного окна и смотрела в сторону «Совёнка», опять пряча какие-то воспоминания.

— Ты чего, Ульян? — спросила младшая.

— Нормально всё, сестрёнка. Я просто поняла, как же далеко я от вас уже ушла. Не обращайте внимания, что-то я сейчас рассуждаю как тридцатилетняя тётка, а мне ещё рано в неё превращаться, я ещё маленькая. А ну, побежали до лагеря!

И еле слышимый на таком расстоянии сигнал горна подтвердил, что да, если девочки не хотят остаться голодными, то надо бежать. Девушки хохоча ссыпались вниз по лестнице и где шагом, а где действительно бегом, не оглядываясь, заспешили на ужин. Некоторое время ещё мелькали их спины, две в красных футболках и одна в оранжевом топике, а потом деревья заслонили девушек окончательно.

* * *

— Ну слава богу. А то я просто разрывался: то ли идти в столовую и ужин на вас бронировать, то ли идти к озеру и вас, посиневших, из воды вытаскивать.

— Сёмк, напомни мне, пожалуйста. Я уже говорила тебе, что ты зануда?

— Рыжик, знаешь поговорку: «Бачили очі, що купували…»? — Семён опять на мгновение продемонстрировал свою улыбку.

— Ах ты…

— Что? Говорила тебе мама?

А Ульяна-младшая слушала эту перепалку, которая, если бы не смеющиеся глаза у обоих и то, что Семён с Ульяной как взялись за руки, так и шли, держась за руки, выглядела бы совершенным скандалом, и думала, что всё-таки старшей с Семёном повезло — всё-таки они что-то нашли друг в друге. «Интересно, как они ведут себя, когда нужно что-то сделать вдвоём? Вот хотя бы в путешествии этом».

А перепалка между Персуновыми закончилась, и Семён поведал новость.

— Знаешь, куда нас поселили? В спортзал.

— Баба Глаша сказала бы про сходящиеся линии и устойчивые вероятностные потенциалы, — ответила Ульяна-большая и вздохнула. — Надо бы порядок там навести.

— Уже нет, я там последний час со Славей столы и маты двигал и пыль протирал.

— Мог бы и со мной.

— Что ты в этом спортзале не видела? А так хоть лагерь посмотрела и сама экскурсию провела.

Вся четвёрка разделилась уже в столовой:

— Ну и как тебе гости, Уля?

— Странные какие-то. Но вообще очень понравились. С Семёном не общалась почти, а с Ульяной как будто сама с собой разговариваю. Она ещё пошутила, что мы близнецы. А что такое?

— Как бы объяснить. Ты заметила, что они как будто что-то недоговаривают, как будто сами себя одёргивают, чтобы лишнего не сболтнуть? Нет-нет, мне они тоже понравились, — Алиса, подняв ладонь, остановила собирающуюся отвечать Ульянку. — Но вот ещё: не знаю как ты, а я всё время пытаюсь понять, где я этого Семёна могла видеть? Ясно, что не в лагере, если он на восемь лет меня старше, а где тогда?

— И Лену он знает, и про берёзу её. Я днём шла за ними к медпункту и подслушала. А, и ещё: ты знала, что Толик не дурачок на самом деле?

Ужин уже закончился, Рыжие сидели в кустах за своим домиком и перебирали странности сегодняшних гостей, когда к ним присоединилась Ульяна-большая. Она здесь больше никого не знала, Сёмка её лежал на животе в медпункте, укрытый простынёй, и, кажется, спал, Виола и Толяныч Ульяну слегка пугали, а запираться и сидеть одной в спортзале не хотелось.

— Девочки, можно с вами? А то Виола сейчас в спину Сёмке вот такие здоровенные иглы навтыкала вдоль всего позвоночника. И ещё меня смотреть заставляла; говорит, что завтра вечером я буду иглы втыкать, а она — только командовать. Никогда не думала, что я такая чувствительная. Кнопку на стул подложить — легко, паука в руки взять — вообще как котёнка погладить, кого другого булавкой тыкать — пожалуйста, но Сёмку, оказывается, жалко.

— Завтра? Вы же уходите завтра, разве нет?

— Анатолий Сёмкину спину помассировал чуть-чуть. Потом Виола Сёмку посмотрела и сказала, что раньше воскресения никуда не отпустит, что прочие коновалы — они только и могут, что таблетки пополам ломать. Так что три сеанса ещё. А ещё меня научить хочет, чтобы я с Сёмкиной спиной сама справлялась. Добро пожаловать, говорит, в семейную жизнь.

Рыжие туземки помолчали сочувственно, а Ульяна-большая, успокоившись уже, добавила:

— Спасибо, девочки. Выговорилась — так легче стало. Если надо учиться — буду учиться.

А потом посмотрела на Ульяну-младшую, на Алису, которые всё порывались открыть рот и спросить, например, о странностях в поведении некоторых гостей лагеря, улыбнулась своим мыслям и предложила сама:

— Спрашивайте. Сёмка ругаться будет, может, и Виола ругаться будет, но спрашивайте.

И вышло так, что Ульяна с Алисой не смогли озвучить всю ту кучу вопросов, что накопилась за эти полдня в их головах — просто язык не повернулся. Ульяна даже отвернулась от досады, чтобы не смотреть на гостью.

А Ульяна-большая ещё раз глянула на девушек, вздохнула, поднялась на ноги и, прощаясь, сказала сама себе:

— Вот, значит, как оно бывает, а я не верила. — И, обращаясь уже к подругам, добавила: — Ну, как только сможете спросить — спрашивайте, три дня сроку у вас есть. Я и Сёмка — мы точно на ваши вопросы ответим. Сёмка, правда, ворчать будет, но врать и уклоняться не станет. И приходите в спортзал через два часа чай пить.

И ушла вызволять Сёму из лап медицины.

* * *

А у Виолы — у той тоже знаменательный день был: в кои-то веки ей в руки больной попался, да ещё и собеседник.

— Мы же тут такие, какими себя ощущаем. Пионеры — те по программе живут, вожатые — по своей программе, а мы, получается, по своей. Ты вон взял и повзрослел с семнадцати до двадцати пяти, и Ульяна твоя — до девятнадцати, и так и застряли. Или глаз карий твой, или мой, кстати. Пометили нас, а зачем? Я не знаю.

Семён, Виола и Анатолий сидели в медпункте, тут же на столе стояла литровая химическая склянка коричневого стекла и три маленьких, на пятьдесят миллилитров, лабораторных стакана.

— А баба Глаша?

— Надо обладать личностью Глафиры Денисовны, чтобы наплевать на программу и жить собственной жизнью — это во-первых, и быть рождённой мамой с папой — это во-вторых.

— А Толя — он что, ощущает себя идиотом? Прости, Толя.

— С Толей сложнее: он ещё и на систему частично завязан, вот ему и навязывается эта роль, когда он не сопротивляется и если вокруг посторонние — маскировка. Он сам выбрал. Но, Толь, мне надоело с олигофреном жить, слышишь?

— Маскировка? А, я понял.

— Да, Сём. Я охраняю второй проход в Шлюз и, по совместительству, вот эту разноглазую особу. Думаешь, это первая попытка была с твоим двойником? Так что не засиживайся тут. Узел номер один — твой. И сидеть тебе там все вторые половины циклов.

Зашла Ульяна-большая, присела рядом с Семёном на кушетку, привычно прижавшись к его левому боку.

— Виола, я у вас Сёмку забираю.

— Забирай, — разрешила Виола. — Семён, тяжести не поднимать пока и вообще не нагружаться, а если поднимать, то беречься. Но лучше не поднимать. Следи за ним, Ульяна. И завтра после ужина жду обоих… на сеанс.

Почему-то теперь, после того как удалось вытащить из Виолы человека, она перестала пугать.

IV. Персуновы

— Сём, как спина?

— После Виолиных-то иголок? Как кисель, Рыжик. Так что зря мне Виола нагрузки ограничила, я и сам близко сейчас ни к чему тяжёлому не подойду.

Гости неспешно шли по тропинке от медпункта к спортзалу и делились впечатлениями о прошедшем дне.

— Я за купальником заходила когда, Виола сказала, что ты ностальгировать ушёл.

— Ага. Сходил на пристань, к кибернетикам зашёл, к Мику в кружок, на площади с Леной посидел, парой слов перекинулся, насколько это возможно с нераскрывшейся Леной. Даже с местной мелюзгой на спортплощадке мячик попинал и пожалел себя за то, что я на эту мелочь пузатую раньше внимания не обращал. Но, правда, тогда я тебя бы не встретил. А потом меня Славя выловила, и мы в тренерской мебель переставляли. Вас я видел, но не стал догонять.

— А я девочек к нам вечером на чай пригласила.

— Молодец. И я даже не спрашиваю кого. Знаешь, Уля, с вами, рыжими, у меня почему-то всегда были хорошие отношения. Во всех узлах. И вот я вернулся в родной лагерь, с которого у меня всё начиналось. И не пионер, а вроде как один из… Один из не знаю

Ульяна долго молчала, не решаясь спросить, а Семён терпеливо ждал. И только когда Персуновы зашли в спортзал и Ульяна, потрогав укрытую одеялом стопку матов, которая заменит им кровать на ближайшие три дня, одобрительно кивнула, разговор возобновился.

— Это лучше для твоей спины, чем кровать с провисшей сеткой. Сёмк, ты только не обижайся, пожалуйста.

— Что случилось, Рыжик?

— Вот ты здесь сто циклов прожил, так?

— Ну, плюс-минус, конечно, но так.

— И девочки здесь очень хорошие, я сегодня сама убедилась. Скажи… Скажи, у тебя что-то серьёзное для тебя с ними было? Чтобы вот сердце болело. Или, наоборот, улетало на небо от счастья.

А теперь настала очередь Семёна держать паузу. Он поставил чайник на плитку, достал из рюкзака пару железных кружек, достал из шкафа пару стаканов для гостей, достал оттуда же литровую банку под заварку. Опять полез в рюкзак и выложил на стол бумажный пакет со стряпнёй Сашкиной выпечки. И только потом заговорил:

— Уля. Я очень хочу, чтобы было. Но я не помню, вот в чём беда. Я знаю, что было, я уверен, что было, но то, что я помню, — это или как чёрно-белые фотографии в чужом альбоме, или же сухие факты, как в протоколе, или сон, где всё перемешано и невозможно его толком описать. А что чувствовал в те моменты, не могу сказать вовсе — так, иногда как проблеск проскакивает: вот Алиса сидит на пристани, свесив ноги в воду, а я замираю от неожиданной нежности к этой хамке; а вот мы с Леной стоим, прислонившись спинами к одной и той же берёзе, и разговариваем, и мне больно оттого, что я не могу до неё докричаться; вот здешняя Ульяна с глазами по пять рублей слушает мою страшную историю, а я удивляюсь произведённому эффекту. Алиса, Лена, Славя, Мику… Нет, Мику не здесь, не в этом лагере, или здесь? Я не помню, не могу вспомнить, от Мику даже картинки не осталось, только ощущение её руки и знание, что если держать Мику за руку и смотреть ей в глаза, то она успокаивается и перестаёт трещать как пулемёт; и помню, как мы купались на острове. Ульянка? Нет. Хотя дружили крепко, и на выручку мне она всегда бросалась не задумываясь — это, наверное, у вас, у всех Ульянок, в крови. Но это ещё до моего пробуждения. Зря ты об этом спросила, Рыжик. Я уже почти смирился со своим беспамятством, а теперь опять буду себе мозги наизнанку выворачивать, пытаясь вспомнить хоть что-то, хоть на один бит памяти, но стать богаче. Ну а про те циклы, которые я уже помню, — ты про них всё знаешь, повторяться не буду.

— Да, знаю, Сём. Я почему спросила. Помнишь, ты днём про здешнюю Лену сказал, а перед ужином — ещё про Славю? Я ревновать пыталась, честно. Не получилось. А сейчас, когда познакомилась с девочками здешними, и вовсе не получится. Потому что, если бы не эти девочки, ты бы не стал таким, какой ты есть, какого я люблю, понимаешь? Ты сам не замечаешь, а в тебе есть какие-то черты от всех девочек, те, которыми они поделились с тобой, — это надо просто увидеть. Ты, конечно, пропустил всё, что тебе подарили, через свою личность и всё изменил под себя, но они, эти черты, есть и никуда не делись, и я их вдруг увидела: что-то от Алисы, от Лены, от Мику, понимаешь? От тех девочек, которые ещё не проснулись. Я не знаю Славю, но то, что я в ней успела заметить, есть и в тебе. Сёмка, они сделали тебя, а ты сделал нас, понимаешь?

Очень редко Ульяну пробивало на такие откровения, очень редко она так копалась в себе и в Сёмке, но когда это происходило, девочка-ракета, самый лучший друг и товарищ, всегда весёлый и озорной антипод внешне мрачному Семёну, куда-то исчезала, и всплывала Ульяна серьёзная, с распахнутыми глазами, которые не отпускали, с дрожащим от волнения голосом, требующая понимания больше всего. И если однажды Семён её не поймёт, то кто тогда, если не он?

— Рыжик, думаю, мы все здесь делаем друг друга. И раньше делали, и продолжаем делать, и ты продолжаешь вот прямо сейчас. Но о Славе — я что, тоже люблю подметать площадь?

— Ты этого терпеть не можешь! Но ты ни разу не прошёл мимо нашей Алисы, когда она вспоминает о своих обязанностях, чтобы ей не помочь. И порядок в спортзале — тебе неохота его поддерживать, но ты всегда за ним следишь. И октябрята — тебе же нравится с ними возиться, вот даже сегодня. Так что живи пока, Сёмк. Не буду я тебе сколопендру в постель подбрасывать, тем более это и моя постель тоже.

Ульяна прижалась к Сёмке, спрятав лицо на его груди.

— Сёмка, я совсем не ревнивая и совсем не дура, да? Я всё боялась, что за те пять циклов, за десять недель после твоего возвращения повзрослела физически на пять лет, а сама осталась той же четырнадцатилетней дурочкой, понимаешь? Оказывается, у меня не только сиськи на полтора размера выросли, но ещё и мозги.

А Сёмка только прижимал Ульяну к себе, целовал в макушку и глупо улыбался.

— Рыжик мой, всё хорошо. Ты такая, какая есть, и именно такая, какая мне нужна. А когда ты меняешься, то становишься нужна такая, какая становишься. Думаешь, я не понял, почему ты вдруг разбираться в себе, во мне, в наших отношениях захотела? Ты сейчас боишься, что забудешь меня в следующий раз, в следующую активную фазу, или что не нужна мне окажешься, как уснёшь. Вот и пытаешься всё понять и всё запомнить, чтобы хоть что-то осталось. А ты не бойся — ты, когда опять проснёшься, всё вспомнишь. А если не вспомнишь, то я тебе напомню, обещаю. И пока ты спишь, тоже напоминать буду, каждый день в каждом цикле. Только не вздумай впасть в детство и вернуться в свои четырнадцать лет. Иначе мне придётся опять ждать, пока ты не подрастёшь. Не хочу, одного раза мне хватило.

— Да, а кто тебе спину лечить будет, пока я сплю? Будешь сюда к Виолке этой бегать, знаю тебя, ходока налево. Карий глаз-то ты от неё подцепил. Придётся, наверное, мне в активной фазе оставаться.

И эта шутливая разрядка после момента откровения продолжалась бы ещё, если бы дверь в тренерскую не открылась и в комнату не заглянули.

* * *

Алиса долго сомневалась, откликаться или нет на приглашение Ульяны-большой. Если бы компания ограничилась только двумя Ульянами, то пошла бы не задумываясь: Ульяна-большая ей нравилась, даже несмотря на недавний неловкий момент, но Семён был личностью непонятной.

— Уля, ты пойдёшь?

— А то, Алиска. Где ещё чаем напоят? А может, и чего интересного расскажут. А ты что, Семёна Ульяниного стесняешься?

— Я?! Да, есть немного. Сегодня, когда вечером встретились на площади, он так улыбнулся, как старой знакомой. И потом, пока к столовой шли, всё поглядывал на нас. Поглядит — улыбнётся, поглядит — улыбнётся, как будто убеждался, что всё у нас хорошо. Или вот это вот чувство, что мы обе его знаем. А как на него другие смотрят, ты видела? У других тот же вопрос на физиономиях: «Где мы его видели?» — даже у вожатой. Хотя Ольга здесь же в детстве отдыхала и должна его знать, раз они ровесники.

— Вот и спросишь его сама. Ну, пойдёшь?

Пошла, конечно. И люди интересные, и чтобы самой себе, Семёну и Ульяне-большой доказать, что никого не стесняется. Подумала ещё, не взять ли гитару, но решила не брать — всё-таки не настолько ещё сложившиеся отношения с гостями, чтобы им что-то показать захотелось. А пока шла, всё думала, какой же вопрос гостям задать и не опозориться, как два часа назад с Ульяной. Ведь хотелось же спросить о многом, но вдруг, когда уже Ульяна-большая не просто разрешила, а даже сама попросила задавать вопросы, как будто стыдно стало спрашивать, и язык не повернулся. И надо на этот раз пересилить себя и спросить.

Ульянка отстала: сказала, что переоденется и догонит, но не догнала. Поэтому пришлось толкать дверь самой, опять непонятно чему волнуясь.

— Здравствуйте.

— Заходи, Алиса. Ты одна?

— Нет, она не одна!

Ульянка, всё-таки догнавшая Алису, протиснулась мимо неё в тренерскую и по-хозяйски огляделась.

— А здесь неплохо. Надо будет у вожатой ключ свистнуть. Или, может, попроситься в физруки? Женька в библиотеке, Мику у себя, а я здесь буду.

Почему-то гости лагеря переглянулись при этих словах, Ульяна-большая непонятно хмыкнула, а Семён тихо пробурчал что-то опять про сходимость.

— Девочки, чтобы не было вопросов, почему мы вас пригласили: нипочему. Сёмка молчит, но ему было важно убедиться, что всё здесь в порядке. И не морщись, Сём, так оно и есть, сам же меня врать отучил. Поэтому пейте чай, а Сёмка вам сейчас сказку расскажет. Или нет, лучше я расскажу. У него сказки красивые получаются, он очень умный и умеет их сочинять и рассказывать, он вообще умнее нас всех, может быть, кроме Виолы и Шурика, но расскажу сказку я. Сёмка, не дёргайся, так надо.

V. Сказка, рассказанная Ульяной-большой

Давным-давно… Нет, Сёмка, не «в далёкой-далёкой галактике».

В некотором царстве, в некотором государстве стоял пионерский лагерь. И вот однажды приехал туда пионер. До конца смены оставалась всего неделя, а он взял и приехал. Только что он, глупый, за эту неделю успеет?

Сестрёнка, не морщись, это история не про Чёрного пионера, а наоборот. Откуда я про Чёрного знаю? Так все про него сочиняют, не ты одна.

Что он там делал эту неделю — никто не вспомнит, наверное: ни другие пионеры, ни он сам, ни вожатая; может, только кто-то из персонала, если захочет, но ведь давно же это было. А на следующую смену опять приехал, и тоже с опозданием, и на следующую, и на следующую…

Что значит: «Сколько лет пионеру было?» Неважно, это же сказка, Алиса, ты просто слушай. Про Питера Пена читала? Я знаю, что читала. Ну вот, а сейчас про пионера слушай. Семнадцать ему было, каждую смену. И другим пионерам тоже, а кому и меньше. Кое-кому и четырнадцать в сентябре исполнялось.

И так каждую смену, и всегда семнадцать лет — сказка же. Да, остальные пионеры тоже одни и те же приезжали, только не опаздывали к началу смены, и никто из них никогда прошлые приезды не помнил. Так, иногда, может, подумает кто: «Что-то мне эта девочка или этот мальчик знакомым кажется, где я его видел?» Помотает головой, пожмёт плечами и забудет эту свою мысль.

Сёмка, не мешайся и вообще не путайся под ногами, это моя сказка, а не твоя. Ты ту свою, которую на острове начал рассказывать, так и не закончил, а ведь Гришка всё ещё ждёт продолжения. Хорошо, что он маленький и для него всё в одно бесконечное лето сливается, а то давно бы плюнул и ждать перестал.

Ну и отличался наш пионер от остальных-прочих, а чем — потом расскажу.

Много с ним всякого за эту неделю происходило, но всегда, в каждый его заезд, всё как будто повторялось. Начинал с того, что, как положено, с обходным бегал, с пионерами знакомился: с кем-то так — привет-привет, пока-пока, с кем-то ближе, с кем-то совсем близко. И каждый раз думал, что вот смена закончится — он друзей-то не потеряет. А смена заканчивалась, он домой приезжал, и оказывалось, что всё это сон и что пионеру тому на самом деле двадцать семь лет, семьи у него нет, любимой девушки нет, друзей нет, любимой работы нет, интересов никаких нет — просто одна тоска безрадостная. День проходил, а вечером он засыпал, и опять ему снилось, что он пионер, опоздавший к началу смены. Так много смен прошло, а пионер тот…

Как звали? Неважно, пусть будет Степан.

Так вот, Степан те свои сны утром забывал и днём жил обычной жизнью, а во сне сначала помнил, что хоть он и пионер, но ему на самом деле двадцать семь, и зима у него в городе, и Новый год скоро, а потом почти забывал, что это сон, верил, что всё, что в лагере, на самом деле с ним происходит, а сон — это та его взрослая жизнь. И правильно верил, потому что однажды он взял и сам себе записку оставил и на следующую смену её прочитал. И на следующую, и на следующую… В общем, если долго колотить по одному месту, то когда-нибудь в этом месте появится трещина; в общем, когда в стотысячмиллионный раз ему эта записка попалась, вспомнил он, как эту записку

А он отличался — помните, я говорила? Просто все в лагере жили как роботы: записано в программе у роботов, что нужно купальный сезон в четверг открывать, а в субботу спортивный праздник устраивать — так и будет; записано, что вон тому пионеру должна нравиться вот эта пионерка — так и будет; записано, что другая пионерка должна убежать купаться за территорию на четвёртый день после приезда — значит, она убежит, и её там поймает вожатая и накажет, потому что у вожатой тоже программа — пойти и проверить выходы к воде за территорией. А что там дальше, вокруг лагеря, — их не интересовало, и даже самые любопытные дальше костровой поляны не ходили никогда. И думали все, что так и надо, что это как будто они сами всё делают так, как хотят.

Да Сём, спасибо, «очевидные причинно-следственные связи», именно так.

А когда тот пионер приезжал, вся программа начинала рассыпаться, потому что тот пионер просто жил, даже когда ещё ничего не помнил: сегодня он на гитаре учится играть, в следующую смену вдруг активистом оказывается, в следующую прячется от всех — что-то в его программе не учли, и она не работала. Ну а остальные только рады были и тоже начинали жить, потому что в программе поступки того пионера не записаны были, программа рассыпалась, и надо было уже самим думать. Потому что пионеры — они хоть и как куклы были, но не куклы же; пусть они ничего и не помнили и программа ими руководила, но они тоже любили и чувствовали, и плохо им было где-то внутри, пусть они и не понимали, что с ними происходит.

Сём, если тяжело сидеть, ты ложись. Мы не обидимся.

Ну а тот пионер — он разворошит лагерь, и хорошо ему, потому что видит, что и люди вокруг, оказывается, живые, и сам он живой, а не кукла и не сумасшедший. С кем-то подружится, в какую-то девочку влюбится, какая-то в него влюбится. Он, может, потому и понял всё про себя, что всё, что человеческого от пионеров получал, он в себя впитывал и сам изменялся — может быть, просто случайно, может, по недосмотру программы. А когда изменений много накопилось, он и стал отличаться от того пионера, для которого программа была записана, и начал помнить про себя всё.

«Сбой алгоритма поведения», спасибо, Сёмк. Девочки, я понятно рассказываю? Хорошо.

Вот только плохо ему бывало потом, когда старый цикл заканчивался, а новый начинался. Цикл? Да он, сестрёнка, смены циклами стал называть, потому что всё по кругу ходило.

Приезжает в лагерь, а там всё по-прежнему, и никто его не помнит, даже та, с кем в любви друг другу клялись, смотрит на него и не узнаёт, и надо всё сначала начинать. Начинает сначала, а результат другой: с кем неделю назад дружил — с тем сегодня поссорился; кто тебе жуков в ботинки подбрасывал — тебе в глаза заглядывает и каждое слово ловит, потому что живые же люди — и С… Степан, и те, что вокруг него, они не могут каждый раз жить одинаково. А на следующий цикл опять надо по полной выкладываться, чтобы до пионеров достучаться, потому что если просто сидеть и ничего не делать, то все пионеры и ведут себя как куклы, а так, из цикла в цикл в окружении кукол, с ума можно сойти. Некоторые и сходили.

Молчи, Сёмка, не говори ничего.

Вот тот пионер и решил из этих циклов вырваться — взял и сбежал из лагеря. Из циклов и чтобы больше близких людей не терять: может, думал, что одному ему лучше будет. И получилось так, что прибежал в другой лагерь, точно такой же — думал, что убегает, а оказался в другом лагере. Цикл там прожил — убежал в третий. Потом в четвёртый, пятый, тридцать третий. Много лагерей, и все одинаковые, и в каждом одинаковые пионеры. Почти одинаковые, потому что живые же люди, а не болты какие-нибудь: не может программа совсем всё в человеке отключить. И Степан тот опыта набирался и, не знаю как назвать, человечности, что ли. И вот однажды получилось у него до двоих достучаться так, что они тоже стали всё помнить. Может быть, потому что человеческого, а не кукольного, в нём столько накопилось, что хватило и с теми двумя поделиться. А на следующий цикл — ещё до одного, а потом — ещё, потому что чем больше человек в лагере проснулось, тем легче разбудить следующего. И даже если кто опять уснёт, он просыпается уже легко, как будто что-то там в голове у него включается.

Вот только те пионер…ры из самого первого лагеря, из которого Степан убежал, — они же никуда не делись, они так с ним и остались, в памяти его, и забыть их не получается, и он себя виноватым перед ними чувствует. Потому что они столько ему дали человеческого, а он разбудить их не смог. Вот такая сказочка. Ложь, да в ней намёк.

* * *

— Подруга, ты в журналы не пробовала писать? В «Уральский следопыт» или там в «Пионер» какой?

— А зачем, Алиса? Всё равно не напечатают. Я же так, для себя и для вас на ходу сочинила.

— Тогда запиши это и в нашу стенгазету отдай. Пусть народ почитает, потому что красиво у тебя получилось.

Вообще чаепитие удалось. Семён, внешне угрюмый, оказался остроумным и понимающим собеседником, нисколько не давящим разницей в возрасте и в статусе.

— Девочки, окажетесь у меня на спортплощадке — будете звать меня по имени-отчеству, а сейчас, пожалуйста, просто по имени и на «ты». Может быть, потом, лет через десять, я и дорасту, а сейчас меня ещё пока официальное обращение коробит. А будете возражать — я вас буду на «вы» и по имени-отчеству звать, и будем мы тут сидеть надутые и важные, и будем чай

Гости рассказали про свой лагерь, удивительно похожий, расспросили про житьё в здешнем.

— Почему вожатая меня не помнит — да кто ж её знает, сам удивляюсь. А бросаться ей на шею с криком: «Оля! Это же я, Сёма!» — жены боюсь. Вдруг гусеницу под одеяло запустит.

Рассказали про футбольную команду в своём лагере — тут Ульяна-младшая с особым интересом посмотрела на гостей и повздыхала: «Жаль, что у нас такой нет».

Когда девочки поблагодарили за показанное озеро, то получили ответ:

— Не за что, нам-то оно уже не пригодится, потом вам ещё одно место покажем. Считайте, что наследство от нас получили. Нет, Ольга о нём не должна знать, всё может быть, конечно, но вряд ли она знает. Вот Виола и Анатолий — те, наверное, знают, но туда не ходят и болтать не будут.

— Кто такой Толик? Знаешь, давай не будем ворошить чужие секреты. Вы считали его дурачком, вот и продолжайте делать вид, что считаете. Вреда он никому не принёс, а пользу — многим.

— Далеко ли до нашего лагеря? Мы за полдня добрались, но это дорогу нужно знать.

О разном ещё поговорили, пошутили, Алиса даже пожалела, что гитару не взяла.

Когда где-то через час после отбоя Рыжие шли к себе, Ульяна спросила:

— Ну и как они тебе?

— Твоя «сестрёнка» — та, конечно, девушка очень хорошая, но молодая ещё. А вот Семён… Что он там говорил о себе? Что он физрук и заместитель вожатой у себя в лагере? Был бы он у нас в лагере — я бы, может, и образцовой пионеркой стала.

— Так я и поверила. Строем ходить ты не можешь и командовать собой не разрешаешь. Только очень близким людям если, и то когда они по делу говорят, а Семён уже занят. Другое дело, что он бы понимал тебя и на твоё поведение внимания бы не обращал или даже придумал бы, что тебе поручить, раз ты строем ходить не любишь.

— Да, я не знала, что умные физруки на свете бывают. Правда, он, может, на лето только физруком устроился, а зимой, не знаю, может, работает где-то там, где голова нужна.

Тут девочки одновременно остановились и одновременно же сделали шаг в сторону ближайших кустов, куда не добивал свет от фонарей, чтобы пропустить совершающую вечерний обход Ольгу Дмитриевну. Ольга подошла к спортзалу, постояла на крыльце, занеся руку и собираясь постучаться, но передумала и пошла дальше, к хозяйственным воротам, чтобы оттуда свернуть к пляжу.

— Отбой тревоги.

— Алис, а я всё о сказке этой думаю. Как ты думаешь, о ком она?

— А я знаю? Ну не о Семёне же. Не хочешь же ты сказать, что мы одну и ту же смену постоянно проживаем, а Семён раньше с нами жил и сейчас проведать приехал? Я так думаю, что её та Ульяна сочинила и просто рассказать кому-то незнакомому захотела, чтобы проверить, как получилось.

День, богатый неожиданными событиями, закончился. Девочки добрались до домика, взяли полотенца и убежали к умывальнику — нужно было успеть умыться, вернуться и залечь в кровати. Скоро мимо их домика должна была пройти вожатая, и выслушивать порцию воплей совершенно не хотелось, не хотелось портить впечатление от в целом неплохого дня.

VI. Бессонница

Алисе плохо спалось: слишком много впечатлений она получила за прошедший день. Стоило закрыть глаза, как начинал сниться один и тот же сон: она и Мику учат Семёна играть на гитаре. Потом Мику исчезает, а Алиса с Семёном переносятся на эстраду, где вдвоём подбирают какую-то песню. Почему-то Семён из сна — её ровесник, и оба глаза у него одинакового серого цвета. Но это, несомненно, тот самый Семён, который сегодня пришёл в лагерь, которому Виола лечила спину и который угощал их вечером чаем с домашним печеньем. Во сне этот Семён каждый раз собирается рассказать Алисе что-то важное, уже открывает рот, но в самый последний момент Алиса всегда просыпается. Наконец девушка не выдержала, встала с кровати и, стараясь не разбудить подругу, вышла на крыльцо.

Воздух уже успел остыть, и стоять босиком в одних трусиках и длинной футболке было довольно зябко. Но всё равно было приятно так стоять, хватая ртом и втягивая носом ароматнейший воздух спящего лагеря. Дневные цветы закрылись, ночные открылись, пыль, поднимаемая подошвами пионеров, успела осесть, и запахи, совершенно не похожие на дневные, что-то обещали и куда-то звали. Вожатая давно уже обошла территорию и спала у себя в домике. Фонари горели только дежурные — каждый третий, а с учётом того, что небо затянуло облаками, закрывшими луну и звёзды, ночь казалась особо тёмной. Кусты, например, на противоположной стороне аллеи воспринимались просто как бесформенное и непонятное нечто. Алиса ещё подумала, не включить ли лампочку над крыльцом, даже потянулась к выключателю, но решила, что так она вообще ничего за пределами освещённого круга не увидит, а сама будет как на ладони. «Нечего им на меня в неглиже любоваться», — проворчала мысленно. Кому это «им», Алиса и сама не знала.

Какая-то зверушка шуршала в кустах позади домика. «Яблоко моё доедает, — подумала Алиса, — а я даже не откусила ни разу: как достала, так и забыла — Ульяна-большая меня отвлекла своим приходом». Вдруг вспомнилась та песня, что подбирала во сне: все слова и аккорды, начиная с самого первого — Dm. И отчаянно, так, что заныли подушечки пальцев, захотелось взять в руки гитару. «Всё равно не усну, пойду поиграю». Гитара, забытая, осталась на сцене, и, прежде чем идти туда, Алисе пришлось вернуться в домик, чтобы одеться. Бесшумно натянула джинсы, поправила одеяло на спящей Ульяне, вышла из домика и, обходя открытые места, иногда крадучись, иногда шагом, направилась к эстраде. Она собиралась всего лишь пробежать пару раз приснившуюся песню и решить, можно ли её показывать или лучше будет спрятать подальше и постараться забыть.

Минут пять-десять спустя, когда Алиса, миновав площадь и медпункт, кралась мимо библиотеки, чтобы свернуть к концертной площадке, завозилась и проснулась Ульяна-младшая.

Ульяне тоже снился сон, и тоже с участием Семёна. Снилось Ульяне, что она стоит на берегу и смотрит на лодку, добравшуюся уже до середины протоки. Стоящая рядом Алиса тихо произносит: «Ну, Сенька, если не сумеешь сбежать, лучше до самого отъезда мне на глаза не попадайся». А Ульяна сначала прыгает на месте от избытка эмоций и машет Семёну обеими руками, как спортсмену на

Проснулась и, ещё не открыв глаза, поняла, что подруги нет в домике, и Ульяне сразу же стало неуютно. Ульяна не боялась бегать одна по ночному лесу, она уже мысленно включила в свои планы ночной визит в старый лагерь, она безо всякого страха бросалась в катакомбах на помощь Семёну (не помнила о катакомбах, конечно, но какая разница?), но она старалась никогда-никогда не оставаться ночью одна в домике. Сразу вспоминались все те страшные истории, которыми она любила пугать октябрят из младшего отряда, и в каждой тени, в каждом тёмном углу чудился кто-то из персонажей этих историй. Ульянке бы встать, добежать до выключателя и зажечь свет, но не хватало храбрости выбраться из-под одеяла. Наконец, когда на борьбу со страхом не осталось никаких сил, Ульянка вскочила и, зажмурившись, как была, не одеваясь, выбежала на крыльцо. И мгновенно стало спокойнее, и страх сразу куда-то ушёл. Девочка ещё постояла, приходя в себя и осматриваясь в поисках Алисы. За домиком шуршали кусты, и Ульянка, всунув ноги в стоявшие тут же на крыльце сандалии, крадучись пошла в обход. «Ну, Алиска, сейчас я тебя напугаю!»

Анатолий с Виолой тоже не спали, правда, никакие необычные сны их не тревожили. Последние, не считая Шурика, люди-подлинники вспоминали. Вспоминали закрытие Проекта, вспоминали посёлок Шлюз, вспоминали Денисовну, которую видели последний раз лет десять назад, когда удалось созвониться, удалось договориться о встрече и последние люди, сохранявшие память, собрались в ночь между циклами на автобусной остановке у ворот посёлка. А ещё не давало уснуть письмо Глафиры Денисовны. По словам Семёна, пакет с письмом ему был вручён за один цикл до смерти профессора Андрейко, вручён со словами: «Передашь Виоле или Анатолию. Если не сумеешь, прочти сам, а там уже решай, как поступить» — вполне в духе Денисовны. А через две недели Глафира Денисовна ушла, и первый настоящий переход между узлами Персуновы совершили по печальному поводу.

А завтра нужно было ещё раз, уже внимательно, перечитать письмо в той его части, которая касалась сети лагерей. Изучить содержимое общих тетрадей, проверить обоснованность содержащихся там выводов и уже тогда принимать решение. Кстати, нужно было показать это письмо ещё и Семёну, тем более что там была пара абзацев, обращённых к нему лично.

— Давай спать, старушка, головы должны быть свежими. Сейчас мы всё равно ничего не решим.

— Семён?

— Поговорю. Он не помнит почти ничего, но поговорю. Или ты поговори. Может, он что-то со стороны в этой ситуации увидит.

— Да уж, человек-загадка какой-то… Он должен был вспомнить всё либо давно уже отключиться. У него в узле только пятеро в активной фазе, а он не спит. И, похоже, пока он не спит, он и другим вокруг себя спать не даст. Ладно, оставим ему его проблемы. А нам спать действительно пора.

Свет в медпункте погас, и оба обитателя, не беспокоясь больше ни о чём, проспали до самого подъёма. Их ждало пять общих тетрадей, исписанных от корки до корки, и у них было трое с половиной суток на прочтение и принятие решения.

* * *

— Сёмк, ты спать думаешь идти?

— Думаю, Рыжик. Или поиграть ещё?

— Пф. Что ты меня-то спрашиваешь? Я только поинтересовалась, собираешься ли ты спать. Ты ответил, что да. А идти спать или ещё поиграть — дело твоё. Поиграй, а?

— Ты знаешь, я ведь учился играть именно на этой гитаре. А Алиса мне за каждую ошибку щелбан ставила. И не улыбайся, случится с тобой приступ ностальгии — поймёшь меня.

Семён и Ульяна-большая лежали на скамье первого ряда концертной площадки. Лежали головой к голове, так, что их волосы перемешались. Лежали в одинаковых позах, подложив руки под голову и глядя в небо. Казалось бы, что можно рассмотреть на затянутом облаками небе, если последний раз луна мелькнула в просвете между облаками минут пятнадцать назад, а звёзд вообще не было видно? Сорокаваттная лампочка под накрывающей сцену половинкой купола освещала только саму себя, и даже край сцены всего лишь угадывался. Но нет, Персуновы разглядывали мотыльков, кружащих по своим орбитам вокруг лампочки, и разговаривали.

— Поводишь меня завтра по лагерю? Я хочу твоими глазами его увидеть.

— Я же водил.

— Ты по нашему водил, а я хочу по этому. — Ульяна повернула голову в сторону входа. — Кто-то идёт.

— Хорошо, — Семён улыбнулся, — только в шахту не полезу.

Теперь и Семён услыхал осторожные шаги: Алиса. Зашла на площадку, смерила глазами парочку, посмотрела на гитару, лежащую на соседней скамье…

— Хозяйка за гитарой пришла. Вот и поиграл. Так что только спать, Рыжик. — И, уже обращаясь к Алисе, добавил: — Спокойной ночи.

А Алиса неожиданно для себя спросила то, о чём думала с самого обеда и о чём не решилась спросить у Ульяны-большой после ужина.

— Послушай, Семён. Где я тебя видела?

И что-то внутри Алисы оборвалось от её собственного вопроса. И было слышно, как Ульяна с шумом вдохнула воздух и так и замерла. А Семён улыбнулся, хорошо так улыбнулся, поощрительно. Правда, в темноте этого никто не увидел, но интонации подсказали.

— Жаль, что ты не Славя. Потому что для неё я уже сто лет назад приготовил красивый ответ… Но мне нравится то, что этот вопрос задала именно ты. Последний раз ты меня видела в лодке: ты стояла на берегу и что-то говорила Ульяне-маленькой, а я уплывал от вас, делая двадцать гребков в минуту. Я бы помахал вам всем на прощание, но боялся сбиться с ритма. Что-то ещё? Спрашивай.

Но Алиса только неподвижно стояла на месте и, кажется, перестала дышать.

— Алис! Ты в порядке?

Алиса молчала, пытаясь втянуть в себя воздух, и, похоже, начала терять равновесие. Семён с Ульяной вскочили, с двух сторон подхватили девушку, помогли сесть. А у той наконец получилось вдохнуть, выдохнуть, сделать ещё несколько судорожных вдохов и выдохов, пока не смогла задышать более или менее нормально. Но взамен её начала бить дрожь и закружилась голова. И хорошо, что рядом были люди, которые сидели по обе стороны от Двачевской и на которых она смогла

— Алиса, всё хорошо. Сейчас мы тебя к Виоле отведём.

— Чт-то эт-то так-кое был-ло? — Дрожь постепенно проходила, но говорить было трудно.

— А что именно было?

— Т-ты сказал мне про лодку, — тут с Алисой чуть опять не случился новый приступ. — И я вдруг увидела это всё, как будто вспомнила. И после этого мне стало плохо.

— Не знаю. — Персуновы переглянулись, Ульяна при этом пожала плечами.

— Алис, ты идти сможешь? — Ульяна вступила в разговор.

— К Виоле? Нет уж, нет уж. — Алиса уже приходила в себя.

— А домой тебя проводить?

— Да в порядке я уже! Вообще-то я поиграть пришла, на гитаре. Которую кое-кто успел потрогать.

— Ну не ломать же было дверь музыкального кружка, когда тут нашёлся инструмент, брошенный хозяйкой, — ответил Семён. — Мы сейчас уйдём. Только скажи мне честно и откровенно: ты действительно в порядке?

— Р-р-р-р!

Семён даже расхохотался и сказал, что теперь верит.

— Пошли, Ульяныч, не будем мешать творческому процессу.

А когда Семён и Ульяна встали со скамейки, когда Семён вдруг протянул руку и сжал на секунду предплечье Алисы, обеспокоенно взглянув ей в глаза — и, что характерно, Алиса поморщилась, но руку не выдернула, — когда Персуновы уже отошли на несколько метров, Алиса вдруг спросила Семёнову спину:

— А ты играешь?

— Немного. — Гости обернулись.

— Сыграешь?

— Не сейчас, но до отъезда — обязательно. А сейчас я спать. И ты не засиживайся, а то Ульянка одна проснётся.

Шли домой молча. И только где-то на тропинке, на полдороги от концертной площадки, смахнув паутину с лица, Ульяна тихо сказала:

— Я сейчас очень сильно испугалась за Алису.

— Я тоже. Никогда и ни у кого не было такой реакции на мои рассказы о прошлых циклах. Когда я на вас орал в бункере, вы просто боялись. Мику и Сашка мне не поверили. Вообще, большинство или пальцем у виска крутило, или говорило, что я красивую сказочку рассказываю. А тут вот так… Хорошо, что успели подхватить Рыжую.

И уже в тренерской, когда Персуновы наконец-то легли спать и Ульяна-большая привычно устроила голову на Семёновом плече, он продолжил:

— Шоковую реакцию своими фразами у пионеров вызывает Виола — сам сегодня видел, правда, шок, гм, специфический. Шоковую реакцию вызывал Пионер — вспомни случай с Сашкой. И получается, что теперь шоковую реакцию вызываю ещё и я. Я боюсь, Рыжик. Я не хочу, чтобы от моих неосторожных слов кто-то пострадал или вообще исчез.

Алиса, оставшись одна, попробовала поиграть, но после непонятного приступа ничего толкового не получалось. Несколько раз пробовала — бесполезно. Перед глазами стояла описанная Семёном сцена и всплывали подробности, о которых Семён не упоминал, вроде всхлипнувшей Слави или команды вожатой: «Сыроежкин, бей стекло и доставай вёсла!»

«Что за гипноз такой? Зачем спросила? Кто за язык тянул? Ведь пришла поиграть — вот и играла бы, тем более что Семён с Ульяной уже уходили». Поиграть не получалось никак, и оставалось только идти спать. Встала со скамьи, потянулась, подхватила гитару и, уже ни от кого не таясь, пошла к себе. Когда свернула с площади на аллею к домику, показалось, что кто-то побежал от их крыльца в сторону старого лагеря. Ульяна? Решила себе нервы пощекотать? Нет, просто тени так сложились. А Ульяна, тихая и грустная, сидела на крыльце и ждала Алису.

— Тоже не спится? Давно сидишь?

Ульяна всегда делала вид, что ничего не боится, а Алиса — что ничего не знает об Ульянкиных страхах, только старалась не оставлять её одну. Но не всегда получалось, вот как сегодня.

— Нет, не очень. Как песня?

— Никак, надо ещё работать. Давай спать.

— Давай.

И последние обитатели лагеря наконец-то угомонились. До подъёма оставалось чуть больше пяти часов.

VII. Последнее письмо

Ольга Дмитриевна собиралась будить гостей. Она не стала посылать Славю, рассудив, что той, возможно, будет неловко отправлять на линейку взрослых людей, которые к лагерю не имеют никакого отношения. Ольга и сама не очень-то понимала, зачем это нужно, но порядок есть порядок — все обитатели лагеря, исключая занятый персонал кухни, должны утром присутствовать на линейке. Понятно, что всегда находились прогульщики — те же обитатели двадцать третьего домика, например. Но это являлось нарушением дисциплины и каралось, хотя бы в теории.

Вожатая только что вернулась от умывальников и сейчас, всё ещё дрожа от ледяной воды, переодевалась из спортивного костюма в форму. Несмотря на запрограммированную привычку следовать нормам, уставам и правилам распорядка, Ольга этими правилами тяготилась и находила отдушину в мелкой бытовой лени и раздолбайстве. Потому и спортивный костюм, и повседневная форма, и ночная рубашка, вместо того чтобы висеть в шкафу, лежали сейчас рядком на свободной кровати.

Ольга потянулась к форме и вздохнула: скоро всё это закончится, скоро приедет опаздывающий пионер, а селить его негде, кроме как у себя. А это значит — прощай, свобода, пусть и столь ничтожная, как возможность просто бросить вечером форму где удобно, а не прятать её в шкаф. Не так уж и много этой самой свободы у вожатой, чтобы без сожаления расставаться пусть и с таким незначительным её кусочком. Вожатая поправила галстук, надела панамку и, ещё раз оглядев себя в зеркало, вышла из домика, направляясь к спорткомплексу.

По счастью, будить никого не пришлось. И Семён, и Ульяна-большая (вот прижилось же в лагере в первые же часы пребывания гостей — Ульяна-большая и Ульяна-маленькая) стояли на крыльце и, судя по всему, только что пришли с пляжа.

— Доброе утро, Ольга Дмитриевна, — Семён коротко улыбнулся странно знакомой улыбкой.

— Доброе утро, Семён. Я пришла предупредить вас, что ровно в восемь линейка, явка обязательна.

— Всё понятно, придём. И спасибо, что приютили нас.

— Пустяки. Два человека за три дня не смогут объесть пионерский лагерь. Но вот ещё что: вы, Семён, раз вы болеете, то болейте, но я бы хотела, чтобы вы, Ульяна, приняли участие в жизни лагеря. В общем, жду вас обоих на линейке через полчаса.

И, не дожидаясь ответа, ушла на площадь.

— Прямо как наша. Найдите десять отличий. — Ульяна пожала плечами, глядя на удаляющуюся вожатую.

— Ну что, умываемся и вперёд, на танки? А вожатая — вожатая нигде не меняется. Зато ты изменилась. Заметила? Ты не стала возмущаться, ругаться или как-то пытаться избежать «участия», а отнеслась к этому с философским спокойствием.

— Сёмк. Я уверена, что вожатая и сама не знает, какое именно участие я должна принять. Что это за неё программа сейчас говорила. Так что я могу голубую

— Вот-вот, я именно об этом, Рыжик. Ну, давай умываться, и пойдём уже.

Двадцать минут спустя Семён и Ульяна-большая были представлены лагерю.

К счастью, про «экологов» никто не вспомнил, а то Семён уже мысленно чертыхался и ругал фантазию Виолы, представляя, как он мямлит что-то собирающейся вроде бы стать экологом Славе. Правда, был ещё и запасной вариант: просто сказать Славе, что никакого «завтра» у неё нет и не будет, а есть только вечные две недели, и если она не начнёт меняться внутри себя, то так в этих четырнадцати днях и останется запертой.

Но вожатая просто сказала, что из-за проблем со здоровьем у Семёна они останутся здесь до воскресенья в качестве гостей лагеря.

* * *

Из письма Глафиры Денисовны Андрейко

Здравствуй, Виола, здравствуй, Толя. Семён, я надеюсь, что ты это прочтёшь, поэтому здравствуй и ты. Очень плохо, что я не могу рассказать вам всего лично, но поездку к Шлюзу я уже точно не выдержу, а рассказать это одному лишь Семёну я не могу. Прости, Семён, ты просто не поймёшь, о чём речь, и, когда будешь пересказывать, обязательно ошибёшься и исказишь смысл. Сам виноват, меньше надо было играть в педагога и воспитателя, а больше посещать занятия.

Можете считать это прощальным письмом, а, наверное, так оно и есть. До Шлюза я не доеду, а переписать себя в пионерку при помощи выключателя — конечно, можно (если вы этого не знали, то знайте: можно), но нет. Поэтому не взыщите, но я буду вспоминать.

Уже давно мне кажется, что мы сделали что-то не то, свернули не туда. Но раньше это было где-то на уровне интуиции и неоформившихся сомнений, а сейчас это уже на уровне уверенности — я всё же не зря прожила здесь эти двадцать лет, по крайней мере, никто не отвлекал от работы.

Вся наша возня здесь — это цепочка ошибок, начиная с самой первой, образца пятьдесят шестого года, когда, прикрываясь испытанием водородной бомбы, мы создали пространственную вакуоль. Будущий нулевой узел, будущий посёлок Шлюз.

Потом оказалось, что к искусственной вакуоли примыкает целая гроздь полостей, которые мы не создавали. А мы, вместо того чтобы зафиксировать параметры и закрыть за собой дверь, мы начали посылать сюда экспедиции. Которые здесь не ждали, но которые оказались как раз к месту.

Как мы удивились, когда к палаткам второй экспедиции вышли из закрытого туманом леса «участники» — точные копии участников — экспедиции первой. Нужно было или в панике бежать, взрывая за собой мосты и тоннели, или сначала перестрелять этих «детей тумана», а потом уже в панике бежать. Семён, прости, я сейчас говорю о твоих «братьях и сёстрах», но от своего видения тех событий шестидесятилетней давности и от своих слов я отказываться не буду.

Кстати, двухнедельный интервал между первой и второй экспедициями и определил длительность сегодняшних циклов.

И вот мы, вместо того чтобы убраться, вляпались. Как мы засучили рукава, с каким энтузиазмом и удовольствием… Тридцать лет мне тогда было, и я была молодая и энергичная, без пяти минут доктор наук. Помните героиню Любови Орловой?

Вторая ошибка — когда мы, вместо того чтобы извиниться и, осторожно прикрыв дверь, уйти, начали радостно изучать то, что наоткрывали…

* * *

Зазвучал горн — сигнал к завтраку. Семён отложил письмо и поднял глаза на Анатолия.

— Я возьму это письмо?

— Бери, конечно. Для того и позвали тебя, чтобы ты прочитал, а потом сказал нам своё мнение.

— Мнение… Я же не знаю почти ничего. Так, отдельные моменты помню, в промежутке от отправления последнего транспорта с эвакуируемыми и до разъезда по лагерям. Могу только сказать, что сумасшедшей баба Глаша точно не была.

— Может, это и хорошо, что не знаешь. Ладно, пошли завтракать, дурачок Толик не может пропустить приём пищи. — И Толик уже другим голосом закричал: — Запеканка! Ы-ы-ы!

Семён аккуратно спрятал письмо в конверт, конверт спрятал в журнал — тот самый, «Советская модница», — и через спортзал отправился в столовую. Пока шёл, раскланивался направо и налево — вот и плюс от посещения линейки. Потому что в первый день очень хотелось с каждым встречным поздороваться, а фактически выходило, что этот встречный — совсем незнакомый пионер. Не напоминать же, что уже познакомился с ним много-много циклов тому назад — не поймёт.

Алиса кивнула прошедшему мимо Семёну. «Интересно, а модный журнал ему зачем? Ульяне-большой отдаст почитать? Не для себя же попросил… Гипнотизёр чёртов!» На самом деле Алиса так не считала, но как иначе, чем гипнозом, было объяснить продолжающееся с прошедшей ночи буйство воображения?

В планах у Алисы было всё-таки прогнать ночную песню, может быть, дать оценить её Мику и как-то заставить Семёна поиграть на гитаре — почему-то Алисе это казалось важным. Но всё время в голове всплывали картины и образы, странно связанные со вчерашней репликой Семёна про пристань, лодку и двадцать гребков в минуту. Вставшая перед глазами придуманная тогда сцена на пристани обрастала деталями. К вчерашним добавились ещё крик Ульянки: «Сёмка! Давай!», ощущение тяжести весла в руке и понимание того, что абсолютно все, включая вожатую, только изображают активную погоню; след от волочения лодки на песчаной стрелке острова, разбросанные инструменты, обрезки верёвки, щепки; неожиданно красиво идущая под светло-голубым самодельным парусом лодка и Семён — нет, Сенька, — сидящий на планшире наветренного борта лицом к выскочившей на берег погоне и всё-таки поднявший на прощание левую руку: совершенно искренне, без всякой издёвки поднявший. А ещё почему-то представлялся импровизированный концерт и сорванная этим концертом дискотека, и они вдвоём — нет, втроём, ещё Мику, — на сцене.

— Гипнотизёр чёртов! — вырвалось.

Подошла Ульяна-маленькая. Глянула вслед Семёну, посмотрела на Алису, опять глянула вслед Семёну.

— Уж не влюбилась ли ты в самом деле? — выдала.

— Нет, — Алиса даже прикрыла глаза, прислушиваясь к себе. — Точно нет. Это, наверное, гипноз. Точно: с тех пор как нам сказку вчера вечером рассказали, всякая ерунда в голову лезет.

— Тебе тоже? И тоже про Семёна? Тогда точно гипноз. А может, они нам что-то в печенье подмешали? — Ульяна смотрела на Алису круглыми глазами. — Нет, они же и сами его ели. А давай пока последим за ними…

На том порешили, успокоились и отправились завтракать. Но проследить за гостями лагеря не получилось, у каждой обнаружились свои дела: Ульяна, стащив ватрушку, на этот раз у Сыроежкина, куда-то умчалась, а Алиса отправилась в музыкальный кружок

* * *

Мику за завтраком постоянно поглядывала на гостей: девушка, похожая на местную Ульяну как старшая сестра, и высокий, мрачный, одновременно незнакомый и знакомый парень, которого почему-то хотелось называть не Семёном, а Сенечкой. (Нет, это была не та Мику, что однажды купалась с Семёном на дальнем берегу острова. Да и от той Мику не осталось практически ничего: душа, которую в здешних терминах называли «неуничтожимым ядром личности», и оболочка. Но не могла та их встреча с Семёном, тот выплеск чувств, пройти бесследно — как всем Алисам снилась одна и та же песня, так и уменьшительно-ласкательное «Сенечка» расползлось по всем узлам Сети). Поэтому, когда двумя часами позже в дверях музыкального кружка, предварительно постучав, нарисовался Семён, Мику расплылась в улыбке и совершенно автоматически воскликнула: «Заходи, Сенечка! Конечно же, можно!» И совершенно не поняла, почему вдруг Семён вздрогнул и озадаченно на неё уставился. Впрочем, это продолжалось какие-то полсекунды, и Мику об этом моменте успешно забыла, обрушив на Семёна одну длинную-длинную фразу о том, что она слышала, что Семён разрешил обращаться к нему на «ты», поэтому она сразу к нему на «ты» и обратилась. Что она сидит в музыкальном кружке всё время одна, потому что пионеры не хотят заниматься музыкой. Что жаль, что Семён не пионер, потому что он бы обязательно в кружок записался. Что она, Мику, японка только по маме, а папа у неё — русский инженер. Что… что… что… А Семён только слушал, кивал и улыбался чему-то своему.

Наконец у Мику кончился запас воздуха в лёгких, и это позволило Семёну вклиниться в монолог.

— Здравствуй, Мику. А я гитару попросить зашёл. В долг до воскресения.

И тем самым дал повод Мику продолжить монолог ещё на несколько минут. Мику очень приятно, что Семён всё-таки играет. А может быть, Семён ещё зайдёт к ней в кружок? Потому что она, Мику, всегда рада, когда приходят новые люди. Что сейчас что-нибудь подходящее она найдёт.

Всё это сопровождалось быстрыми, какими-то порхающими перемещениями по кружку, которые при всей своей хаотичности имели цель и завершились возле трёх одинаковых с виду инструментов. Мику, поводив пальцем над прислонёнными к стене гитарами, остановилась на крайней левой, взяла её в руки, провела по струнам, удовлетворённо кивнула и вручила Семёну.

— Это лучшее, что здесь есть. Не считая моей и Алискиной. — И, вздохнув, добавила: — Но пионеры даже гитарой не интересуются.

Жаль, что Алиса уже успела уйти, потому что она бы сразу взяла Семёна в оборот, напомнив про ночное обещание обязательно сыграть. А Мику просто стояла и смотрела, как Семён присел на табуретку, как взял несколько аккордов (тут Мику просто впилась в Семёна глазами), чтобы послушать, как звучит инструмент.

И тут Семён перехватил взгляд Мику.

— Ну не могу же я уйти просто так. — Улыбнулся и, вдруг посерьёзнев, как-то даже чуть косноязычно продолжил: — Ты же знаешь, что я отдыхал здесь раньше. Вот столько времени здесь не был, а сейчас пришёл — и почему-то грустно. Наверное, потому что вырос. Правильно говорят про то, что нельзя дважды войти в одну реку. Поэтому песня тоже будет невесёлая. Мелодию ты знаешь, а слова — может быть, тоже.

Голос у Семёна оказался тихий, глуховатый, и Семён еле заметно картавил, что, правда, нисколько не испортило исполнение.

Блеснёт слезой лиловый рассвет,

И берег тронет прибой.

Никто из нас не знает ответ,

Где встретимся снова с тобой…

А Мику, которая со второй строчки поняла, что да, она знает эту песню, и даже сама когда-то, неизвестно когда, но исполняла её именно на здешней сцене, не смогла удержаться и, поймав взгляд Семёна, умоляюще посмотрела, дождалась его кивка, и второй куплет пела уже она.

Невольный плеск солёных ресниц,

Прощальных слов разнобой.

Светлеют тени дальних границ,

Где встретимся снова с тобой.

Всё-таки у обоих музыкантов «Совёнка» было чутьё и была интуиция. Потому что где-то в начале второго куплета в музыкальный кружок, сама не зная зачем, вернулась Алиса, и история повторилась, и уже новый голос подхватил третий куплет.

Слепая мгла, мерцание звёзд

Играют каждой судьбой,

А сердце ждёт в молчании вёрст,

Где встретимся снова с тобой.

И закончил опять Семён.

Никто из нас не знает ответ,

Где встретимся снова с тобой.

Минуты три все молчали, переживая песню, а потом Алиса задала вопрос. Даже два.

— Это что сейчас было? И почему я знаю твою манеру игры?

— Алисочка, — вклинилась Мику, — просто вы играете очень похоже.

— Да? А мне показалось, что это вы играете очень похоже.

Тут уже не выдержал и расхохотался Семён.

— Девушки, это был сеанс активации генетической памяти. Можете считать, что мы с вами встречались две моих жизни назад. Спасибо, Мику. Так можно я гитару у себя подержу до воскресенья?

— Ой, да можно, конечно. Всё равно она тут никому не нужна. Только, Сенеч… Семён, поиграешь ещё? Я всё-таки хочу понять, откуда мне твоя манера знакома.

— Поиграю. Приходи вечером. Все приходите.

— Семён. А может, выступим?

Семён тихо пробурчал про себя: «Ага. И сорвём дискотеку». Но Алиса услышала и вздрогнула.

— Знаешь, Мику. Я не наберу песен на концерт. Но собраться здесь, на веранде, вечером — почему нет. Или отойти подальше и костёр устроить, но лучше всё-таки собраться на веранде. Сегодня нет, а вот завтра — пожалуйста.

И ушёл в сторону клубов, а девочки, глядя в окно, видели, что ему тяжело нести даже гитару. Что там Виола делает с его спиной?

VIII. Рутина и быт

Ульяна-большая думала, чем ей заняться после завтрака. Думала напомнить Сёмке про его обещание поводить её по лагерю, но её перехватила Славя.

— Здравствуйте. Вы не могли бы мне помочь?

Славю Ульяна-большая увидела вчера впервые в жизни и сейчас невольно сравнивала Славю и девочку, которая оказалась на её месте в лагере бабы Глаши. «Интересно, а ведь Сашка действительно на неё очень похожа. Только лицом серьёзнее и выглядит сдержанней и строже, что ли. Застенчивая — от Лены набралась, и командовать она не любит — её вообще лагерь особо не занимает. Танцы-соло на сцене ночью, когда никто не видит, повозиться с мелкими, которых

— Славя, давай на «ты». Я тебя всего на два года старше, — сказала она, почти повторив слова Семёна, сказанные им, тогда ещё физруком-самозванцем, при появлении в лагере бабы Глаши. — И то, что в нашем лагере я начальник спорткомплекса, не делает меня ещё старше. Так что ты хотела?

— Хорошо, на «ты». Я как раз и хотела, чтобы ты помогла мне в спорткомплексе порядок навести, раз уж вы всё равно там поселились. Мы вчера с твоим Семёном начали, но не успели закончить. А четверых мальчиков из среднего отряда для помощи и переноски тяжестей я сейчас пришлю.

«…А ещё она начальник по характеру, ей командовать нужно. Это не в упрёк Славе, потому что хороший администратор — человек нужный. Но где ж их взять-то, хороших, да ещё и с признаками совести? Вот Славя такая подрастает, но всё с Сёмкиных времён никак подрасти не может. А когда подрастёт, однажды случится так, что совесть у неё вступит в противоречие с долгом администратора. Так, кажется, я начинаю зависать, как Семён. Заразилась. О чём я думаю вообще, мне же девятнадцать лет, а настоящих воспоминаний и того меньше? Или память с предыдущей активной фазы? Или, как Сёмка говорил, есть ещё и чужая память? Других двойников? Оригинала? И вот она просыпается? Бедный, как он с этим живёт?»

— Присылай, буду ждать.

Вот так и прошёл целый час в привычных уже делах начальника спорткомплекса: в перетаскивании лишних матов в кладовую, в установке на свои места брусьев и перекладины, в подвешивании к потолку колец и каната, в мытьё пола и вытирании пыли и прочая, и прочая, и прочая… Когда, кажется, всё было сделано, Ульяна отпустила «добровольцев» и пошла в тренерскую разбираться с вещами. Повесить сушиться полотенца, плавки и купальник, разобрать рюкзак, чтобы через три дня сложить его по новой. Когда разбирала, из кармана в клапане выпал выключатель. Ульяна вздрогнула и, брезгливо поморщившись, засунула его обратно — даже знать о существовании таких приборов было неприятно, не то что брать в руки. А Семён ничего, терпит и таскает с собой. Говорит: «Век бы его не видеть, но оставлять без присмотра боюсь. Вдруг найдёт кто». Почему бы не отплыть на лодке подальше и не утопить прибор?

Сёмки всё ещё не было, а до обеда оставалась уйма времени. Ульяна достала из своей сумки рабочую тетрадь, ручку, план лагеря и окрестностей, логарифмическую линейку. Надела стеклянный бегунок на древний артефакт — действительно древний, сорок шестого года выпуска: пожелтевший целлулоид, свойства металлов и древесины и физические константы, отпечатанные на обратной стороне линейки, надпись, выцарапанная под движком: «Андрейко Г. Д.», уже ставшая хрупкой от времени бумага методички — руководства по использованию, отпечатанной в виде небольшой брошюрки. Вспомнила слова бабы Глаши, сказанные ей при вручении линейки: «Калькулятор — хорошо, но доверять здешним калькуляторам не советую. А вот это не подведёт». И устроилась за столом, чтобы рассчитать точные место и время обратного перехода.

На столе лежал журнал мод «Советская модница» — не то чтобы у Ульяны очень болела об этом голова, но она всё же была девочкой и, отложив в сторону тетрадь, потянулась к журналу. «Спасибо, Сёмка, полистаю». Журнал раскрылся, конечно же, на тех страницах, между которыми Семён положил конверт с письмом. Да, тот самый конверт с письмом бабы Глаши.

Очень давно Ульяна не задумываясь схватилась бы за письмо просто так, от любопытства. А сейчас повертела конверт в руках, потом, пересилив себя, отложила его в сторону и взялась за расчёты. «Сёмка придёт — спрошу. Баба Глаша не чужой мне человек». Так и провозилась до полудня, когда пришёл Семён.

Было слышно, как хлопнула входная дверь, как Семён не торопясь идёт через зал, как он останавливается около гимнастического коня и хлопает ладонью по его дерматиновой спине. Наконец зашёл, разулся, прошлёпал босыми ногами по свежевымытому полу, аккуратно прислонил гитару к стене и с видимым облегчением лёг на стопку матов. Поймал обеспокоенный взгляд Ульяны, виновато улыбнулся.

— Прости, Рыжик. Виола обещала, что после второго сеанса легче будет. Так что готовься, на тебя вся надежда.

— К Мику ходил?

— К ней, к болтушке нашей японской. Инструмент попросил, а заодно попытался напомнить ей и Алисе наши выкрутасы на сцене. Не знаю, что получилось. Может, и вспомнят потом. Попозже.

— А я порядок в спортзале навела по Славиной просьбе. Так что можно считать, участие в жизни лагеря мы приняли.

Ульяна вздохнула, отложила в сторону тетрадь: по расчётам выходило, что отправляться в обратный путь — в воскресенье, и выходить нужно после обеда, и даже ближе к ужину. Точка перехода ещё требовала уточнения, но похоже, что приходилась на Семёнову, то есть на их с Семёном поляну. «Ну хоть топать недалеко. Лишь бы сестрёнка не увязалась следить», — подумала она. А потом взяла в руки конверт.

— Сёмк?

— Да, Уля?

— Ты письмо прочёл?

— Прочёл, но если честно, то ничего не понял. Проблема обозначена, а остальное… Написано много и со смыслом, но уже устарело на двадцать лет. Может быть, моему оригиналу это и было бы интересно… Или тому, кем был я, перед тем как уехать из посёлка. А сейчас… Ну узнал я, что баба Глаша — оригинал, наш Шурик, Толик и Виола — подлинники, я — дубликат, ты — скорее всего, копия, а Ольга, Сыроежкин и половина мелочи — миксы. Так! Я зря сейчас про копию сказал, Рыжик?

Ульяна внимательно посмотрела на мужа. Улыбнулась.

— Конечно, зря, Сёмк. Теперь тебе придётся мне объяснять, кто это такие и чем мы все друг от друга отличаемся. Это и мой мир, и я тоже хочу знать о нём всё. Но ты о письме говорил.

А Семён, сбившись с мысли, молчал ещё несколько минут.

— В общем, главная мысль в письме та, что наш мир, в котором мы живём, нестабилен. Рано или поздно всё здесь может начать сыпаться и в конце концов рухнет. Уже признаки есть. Помнишь, совершенно осеннее дерево по дороге попалось? А ведь

Семён вздохнул и с тоской в голосе продолжил:

— Может ты, Рыжик мой, что поймёшь и подскажешь. Так что читай, а вечером нам нужно будет что-то промямлить. Потому что когда ещё все встретимся? Я бы…

Прозвучал сигнал горна, перебив Семёна. Тот, несколько театрально кряхтя, поднялся, приняв протянутую руку Ульяны.

— Пойдём, продегустируем здешнее меню.

* * *

Ульяна-маленькая возвращалась из старого лагеря. Несмотря на темперамент и детскую ещё нетерпеливость, девочка умела и строить планы, и выполнять их. Вот и сейчас, проведя полдня в старом лагере и избавившись от украденной ватрушки, яблока и половины кулька конфет, она шла домой и улыбалась, очень собой довольная.

Старый лагерь был обследован весь — от чердака, и даже от конька крыши, и до бомбоубежища. Ульянка пошла бы и дальше, но не смогла открыть вторую дверь — просто не хватило сил. Но и так на первом и втором этажах были найдены пригодные для обитания комнаты с целыми окнами и без потёков на потолке и стенах, с матрацами, свёрнутыми в рулон, одеялами, подушками и комплектами белья, с печью-буржуйкой в одной из комнат; в бомбоубежище обнаружен целый ящик с сигнальными ракетами, несколько картонных коробок с консервами и запаянными в полиэтилен сухарями, несколько противогазов и костюмов химзащиты.

Вырванные из Алисиной тетради с песнями несколько чистых страниц, сейчас все исчирканные записями, схемами и рисунками, лежали в кармане; ещё несколько страниц было оставлено в старом лагере. А ещё нужно было осмыслить всё это найденное богатство.

Спрятав в домике за шкаф остатки конфет и положив под матрас свои записи, Ульянка побежала в столовую. Перспективы на вторую половину смены были увлекательнейшие. Настолько, что даже мысли в очередной раз напугать Лену не возникло, и девочка-ракета проскочила мимо Лены не останавливаясь.

Лена проводила взглядом пробежавшую мимо Ульянку, закрыла книжку, заложив страницу кленовым листом, поднялась с лавочки и пошла к себе.

Не стоило тащить книгу в столовую — Женя бы не перенесла следы от рассольника на переплёте. И тогда — до свидания, источник хороших книг.

По дороге поздоровалась с Ольгой Дмитриевной, кивнула гостям. Гости шли, держась за руки, и им пришлось замедлить шаг и потесниться, чтобы разойтись с Леной. А Лена, пока расходились, невольно подслушала фразу Ульяны-большой: «Сёмк, а кто тогда такие дубликаты?» Что такое дубликат, Лена более или менее представляла, но вот местоимение «кто», применённое к дубликату, её озадачило. Самое интересное — Лена чувствовала, что она знает ответ на этот вопрос. Точнее, когда-то знала, но успешно забыла. Так, как забывают ненужные в повседневной жизни алгоритм нахождения корней квадратного уравнения, или доказательство теоремы Пифагора, или неправильные английские глаголы — почти сразу после сдачи экзаменов.

— Здравствуй, Леночка. Ты на обед сейчас или у тебя какие-то ещё дела? Если на обед, то пойдём вместе?

«Микс, — мелькнуло в голове у Лены, — первый удачный микс. Стоп! О чём это я?» Потом, как ни пыталась, так и не смогла вспомнить, каким словом она назвала Мику.

— Да, то есть нет, Мику. Нет никаких дел, зашла только книжку положить.

По пути увернулись от трёх октябрят, нёсшихся не разбирая дороги к умывальникам. «Хорошо, что маленькие, а то затоптали бы», — подумала Лена. Мику рассказывала о визите Семёна, о том, что он попросил гитару, о том, что он играет, конечно, средне, но терпеть можно, потом Мику перескочила на больную для неё тему, что пионеры вообще никак и ни на чём не играют и не хотят учиться. Потом опять на Семёна, что он…

— Мику, — мягко позвала Лена. И, дождавшись молчания подруги, продолжила: — У меня такое впечатление, что Семён как минимум понравился всем девочкам в лагере. Начиная от Оксаны, — Лена оглянулась вслед пробежавшим октябрятам, — и заканчивая Ольгой Дмитриевной. И мы с тобой тоже в этом списке.

Мику рассмеялась негромким, но мелодичным колокольчиком.

— Жаль, что он так влюблён в свою рыжую. Всё время ищет её глазами. Не знаю, как у тебя, Леночка, а и у меня, и у Алисы, и у нашей Ульянки такое чувство, будто все мы его давно знаем, причём с хорошей стороны. — Потом вспомнила и добавила: — Знаешь, он, пока был у меня в кружке, всё время посматривал на то место, где должна висеть пятая портьера, которой не хватает. Мне было так неудобно, будто это я виновата, что их только четыре.

* * *

Ольга Дмитриевна стояла на крыльце столовой. Кивнула Виоле с подопечным Толиком, улыбнулась гостям — Семёну и Ульяне-большой.

— Ульяна, спасибо за помощь в спортзале.

— Радастартьсятоварщвожатая! — вытянувшись во фрунт, схохмила Ульяна. Потом, продолжая улыбаться, но уже нормальным голосом добавила: — Только ваши мальчики всю работу сделали, я лишь показывала, что и куда. Особенно… — Ульяна оглядела толпу у крыльца, увидела, кого хотела, кивнула. — Особенно Артём. Отметьте его как-нибудь, пожалуйста. А то я только спасибо сказать могу.

Ольга Дмитриевна согласно кивнула, сделав зарубку в памяти. Дождалась, когда последний пионер зайдёт в столовую, и пошла к раздаче сама. Долг вожатой обязывал убедиться, что всё население лагеря накормлено, и уже потом обедать самой. Пятый день смены без происшествий был прожит до середины.

IX. Прогулка

Вожатая, взяв на раздаче поднос с обедом, не пошла к столу персонала, а присела напротив Слави.

— Приятного аппетита.

— Спасибо, Ольга Дмитриевна.

Некоторое время обедали молча. Обе — и вожатая, и её помощница — отсутствием аппетита не страдали и предпочли сначала утолить первый голод, а потом уже говорить о делах. Когда суп из сайры был съеден, Ольга Дмитриевна наконец заговорила:

— Послезавтра по плану спортивный праздник. Есть какие-нибудь идеи?

— Нет пока, Ольга Дмитриевна. Но я что-нибудь придумаю. А если у вас из методичек списать? Или из «Костра»?

Вожатая поморщилась.

— Понимаешь. Хотелось, чтобы что-нибудь оригинальное было. Чтобы одновременно и по плану, и не как у всех.

— А может, у гостей помощи попросить, Ольга Дмитриевна? Они, говорят, оба непростые: он — физрук, она — начальник спорткомплекса. Только мне неудобно будет, я уже Ульяну один раз просила о помощи.

— Физрук? Что же мне Виола тогда… Ладно, я сама спрошу.

Ольга оглянулась, но гостей уже не было в столовой. Гости уже пообедали, и Семён вспомнил о своём обещании: показать Ульяне-большой свой родной

— Уже ушли. Хорошо, Славя, тебе есть чем ещё заняться. Потом, если что, подключу.

* * *

Ульяна-маленькая очень торопилась в старый лагерь. Причём, судя по оттопыренным карманам, Ракета только что обчистила половину продовольственного склада. Бегом, пока вожатая и Славя обедали, пересекла площадь, заскочила на минутку в свой домик и побежала дальше по аллее к калитке.

У калитки столкнулась с Семёном и сестрёнкой. (Вот так — с сестрёнкой, без кавычек, почему нет? К тому же обе были не против.) Торопилась, поэтому только крикнула на бегу: «Привет!» — и побежала дальше, махнув рукой.

— Ульян, ночевать-то придёшь? — успел крикнуть вслед Семён.

— Я ещё подумаю! — отшутилась маленькая на бегу, перед тем как скрыться за деревьями.

Семён пожал плечами: «Ну, хотя бы подумает».

С внешней стороны забора от калитки на север, к автобусной остановке, вела подзаросшая, но всё ещё хорошо заметная тропинка.

— А нам, Рыжик, туда. На остановке я всегда просыпался в этом мире, на остановке я себя осознал — с неё мы и начнём. Там меня всегда встречала улыбчивая синеглазая Славя: «Привет! Ты, наверное, только что приехал?»

Маленькая же, добежав до старого корпуса, выгрузила на стол в бывшем кабинете начальника лагеря содержимое своих карманов. (Конфеты-батончики «Волейбол» — полпакета; яблоки средние зелёные — две штуки; ватрушки с творогом, остававшиеся в столовой от завтрака, — две штуки, завёрнутые в «Пионерскую правду»; лимонад «Буратино» — одна бутылка: лимонад, правда, пришлось нести в руках, в карман он не поместился; расчёска — одна штука.) Посмотрела на образовавшуюся кучку. Удивилась сама себе: как только донесла? И отправилась наверх. То есть на самый верх: поднялась на второй этаж, там по вертикальной лестнице на чердак (люк оказался открыт, а то Ульянка не могла вспомнить, в каком состоянии его оставили, и боялась, что он заперт), вылезла через слуховое окно на крышу. На крыше осторожно поднялась по скату, цепляясь левой рукой за обрамление слухового окна, пока наконец не оказалась на самом коньке. Посидела на корточках, привыкая, медленно встала на ноги, огляделась поверх деревьев и сняла с шеи бинокль.

За бинокль пришлось выдержать отдельный торг с кибернетиками. Помогли только обещания вернуть прибор сегодня вечером и до конца смены не приближаться к клубам ближе чем на двадцать метров.

Стоять на коньке было трудно и даже Ульяне страшновато, но вид в бинокль того стоил. Река, искрящаяся на солнце, и нитка моста над ней от берега до берега. Лес в противоположную от реки сторону лагеря: сперва светлая зелень листвы, дальше — отдельные острова тёмной хвои, ещё дальше — острова сливаются в сплошной хвойный массив до самого горизонта. Поля, разрезанные пополам узкой и прихотливо извилистой лентой шоссе. Лагерь, стоящий на стыке леса, реки и полей. А в лагере площадь, и на ней Генда как на ладони, тут же Лена с книжкой, пляж, а на нём вожатая и купающиеся октябрята, Мику, подметающая остановку (вожатая отправила), и гости, вышедшие из леса на шоссе и повернувшие к остановке же — сейчас они с Мику друг друга увидят. Ульяна перевела бинокль и ещё раз посмотрела вдоль шоссе. Где-то там, на том конце дороги — райцентр, вокзал, поезд, дом и мама с папой. Попыталась вспомнить лица родителей, свою квартиру и комнату в ней и почему-то не смогла.

* * *

Мику на своё несчастье пробегала мимо столовой в тот момент, когда оттуда вышла вожатая.

— Хатсуне! Что у тебя сегодня по графику? Впрочем, неважно. Нужно подмести остановку, а Славе некогда. Сейчас получишь у неё на складе метлу — и вперёд.

И ушла, не слушая возражений.

И вот Мику пришлось вместо прохладного кружка идти разминаться с метлой на солнцепёке автобусной остановки. Сперва честно подметала, потом от скуки представила себя ведьмой на помеле, потом попыталась вообразить танец ведьмы: в этом лагере не было Саши, и здешней Мику, чтобы заполнить вакуум, система когда-то добавила хореографический талант. В общем, когда танец закончился, на остановке обнаружились двое зрителей — гости.

— Мику, нам очень понравилось. Это была самая весёлая ведьмочка на свете.

— Здравствуй, Сене… Сем… Ну не могу я! Ульяночка, можно мне твоего мужа звать Сенечкой?

Мнением Семёна девушки не интересовались. А Семён опять вздрогнул. Нет, в его лагере Мику тоже, бывало, звала его Сенечкой, но там Семён к этому привык и не реагировал. А тут каждый раз как будто что-то простреливало в голове. Что-то, что он не успевал отследить.

— Ну что с тобой делать, Мику? Зови, если иначе не получается. А то я всё Сёмкой и Сёмкой. И Занудой ещё иногда.

— Иногда? Я понял, спасибо, любимая. Два раза в час — это значит «иногда».

И понеслась… Семён и Ульяна-большая откровенно наслаждались этой пикировкой. А Мику сначала испугалась того, что стала причиной семейного скандала, а потом положила метлу на асфальт, отошла к остановке, присев там на деревянную скамейку (два вкопанных в землю обрезка бревна и доска между ними). И так же, как Персуновы только что любовались её танцем, стала любоваться спектаклем. А в том, что эта перепалка была именно спектаклем, не было никаких сомнений.

— Ребята, может… пьесу какую поставим, пока вы здесь? Хотя… вы же в субботу уйдёте?

— В воскресенье после обеда, Мику. Но всё равно толком ничего не успеем, а халтурить не хочется…

Семёна после дня Нептуна уже ничего не пугало, а Мику очень обидно было ощущать свою бесполезность в лагере. Так и родился этот диалог.

— Мику, ты закончила здесь? А то мы помочь можем.

— Нет, ребята, спасибо. Я уже всё.

Мику спрятала метлу за гипсового пионера, улыбнулась гостям и упорхала. А гости пошли дальше, мимо клубов на площадь.

— Вот такой вот она человечек — Мику. Во всех лагерях, где я побывал. Разница, конечно, чувствуется, но всё равно никогда и нигде ничего, кроме позитивной улыбки, не вызывает. Хотя это её надо понять и к ней надо привыкнуть. А пока не привыкнешь, общаться с Мику, конечно, утомительно. Но это ты и сама знаешь.

Персуновы гуляли по лагерю до ужина, повторяя маршруты Семёна и проходя по памятным ему местам и под Семёновы же комментарии. А под конец прогулки, отвечая на вопрос, зачем ей это нужно, Ульяна ответила:

— Понимаешь, Сёмка. Меня-то ты знаешь, можно сказать, с пелёнок. Говорят, что в женщине должна быть загадка, а я у себя для тебя даже никакой загадки не оставила. А тебя я тоже

— С пелёнок, говоришь? Почему ты тогда мне приснилась уже взрослая, даже чуть постарше, чем сейчас, в городе, которого нет? Когда тебе в лагере было «почти четырнадцать». И до сих пор там и такая снишься? Так что не беспокойся, есть в тебе загадки.

Уже перед дверями спортзала гости столкнулись с вожатой.

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна.

Уставшая загорать и купаться Ольга Дмитриевна улыбнулась:

— Семён, Ульяна, давайте, пожалуйста, без отчества и на «ты».

Дождалась, когда между ней и гостями пройдут возвращающиеся с пляжа пионеры среднего отряда, и продолжила:

— Мне нужен ваш совет. В «Плане мероприятий» на смену у меня стоит спортивный праздник, но не хочется обыденности — вдруг захотелось оригинального. Может, вы мне что подскажете?

Гости переглянулись, одинаково пожали плечами, и Ульяна ответила за обоих:

— Ольга Дми… Оля, времени мало что-то всерьёз менять, но мы подумаем, чем можно помочь.

А Мику, вернувшись с остановки в домик, достала из чемодана тетрадку, уселась за стол и наморщила лоб. Беда была в том, что рассчитывать можно было только на себя, обеих Ульян, Семёна и Славю, да и то Славя пошла бы исключительно из чувства долга. Можно было бы уговорить Алису, но это пятьдесят на пятьдесят. Но всё равно ещё не сложившиеся в слова буквы рвались наружу и не давали больше ни о чём другом думать. Мику погрызла колпачок ручки, посмотрела в окно на лес, посмотрела на акварель над Лениной кроватью. И, с силой нажимая на стержень так, что едва не рвалась бумага, вывела заголовок на первой строке первой чистой страницы: «Костёр», и чуть ниже — «Действующие лица». Надо было поспешать: если Мику хотела поставить спектакль до того, как гости покинут лагерь, то надо было успеть написать текст до вечера.

Так её и застала Лена, пришедшая положить книжку перед ужином: яростно строчащую в тетрадке, перечитывающую, вымарывающую не понравившиеся слова и предложения или даже вырывающую страницы целиком, тихо ругающуюся или тихо хвалящую саму себя по поводу качества написанного. Лена подняла несколько вырванных страниц, почитала.

— Мику, я сейчас принесу тебе ужин. Не отвлекайся.

X. Трещины в мироздании

— Так, хорошо. А следующую куда? Нет-нет-нет. Смотри внимательней. Всё же на картинках есть. Правильно. Ну, бери иглу — и уже сама. Стой! Вот так иглу держат.

А Ульяна боялась. На грани паники. Нужно было вводить иглы в Семёна, а она боялась и каждый раз замирала, прежде чем коснуться иглой его кожи. Но понимал это только Семён: просто чувствовал, как дрожит игла в момент касания. Поэтому, когда всё закончилось, а спина его украсилась двумя рядами проволочных шипов, Семён осторожно повернул голову, поймал взгляд Ульяны и сказал ей одними губами: «Ты молодец, Рыжик».

Виола осторожно накрыла Семёна простынёй, перевернула песочные часы и уселась, развернув стул спинкой к столу. Приглашающе кивнула Ульяне — садись, мол, хоть на вторую кушетку.

— Семён, тебя в сон не клонит? Нет? Это хорошо. Тогда можно и поговорить, если готов. Тебя, Ульяна, это тоже касается.

* * *

Мику умела работать очень быстро, поэтому, когда Лена вернулась, принеся ужин, основная часть текста была уже написана, раскрытая тетрадка лежала на кровати, а Мику сидела на крыльце, глядя куда-то в пространство.

Леночка занесла в домик судок с макаронами по-флотски и термос с чаем, коснулась рукой тетрадки, но без разрешения автора читать не решилась, а вместо этого вышла наружу и присела рядом с соседкой. Мику слабо пошевелилась, давая понять, что заметила Лену.

— Я тебе ужин принесла, Мику. Ешь, пока не остыл.

— Спасибо, Леночка, я заметила. Я сейчас. Что-то вымотал меня этот четырёхчасовой марафон. Никогда раньше столько не писала. А тут вдруг как накатило. Я и остановиться не могла. Пока всё не закончила.

Мику действительно вымоталась. Это было заметно даже по тому, что говорила она непривычно медленно и короткими фразами, как будто с трудом подбирая слова, как будто все слова были истрачены на написание текста и сейчас их запас ещё не успел восстановиться.

Девушки одновременно поднялись. Чуть замешкавшись в дверях, пропуская одна другую, зашли в домик. Мику, постепенно приходя в себя, занялась ужином, а Лена, спросив разрешения, устроилась у себя на кровати со свеженаписанной пьесой.

— Ну и как, Леночка? Я писала, писала… Всё, что приходило в голову. Остановлюсь, перечитаю всё, что написала, что-то поправлю и дальше пишу. Как так можно? Говорят, что нужно сперва сюжет придумать, план написать, характеры прописать. А я ничего этого не сделала, потому что не умею. Я играть музыку и петь умею, а книги писать — нет. А ещё запятые не ставлю и не те буквы в словах пишу. Потому что папа научил меня хорошо говорить по-русски, но не научил по-русски хорошо писать. А если бы я по-японски писала, то и пьеса получилась бы совсем другая, и никто не смог бы её прочесть. Её по-русски нужно было писать, чтобы получилось то, что я хочу. Вот я и писала по-русски…

Мику ждала Лениной оценки и отчаянно волновалась. Впервые она написала что-то серьёзнее школьного сочинения. Впервые она придумала что-то. Система и создатели наградили её способностями к музыке, вокалу, танцам, и всё это воспринималось обитателями как должное и было для здешнего мира естественно. А тут впервые Мику сделала что-то такое, что не было ей подарено извне, что-то, что вышло изнутри неё ценой нервных клеток, ценой зверского голода, ценой головной боли и жуткой опустошённости. Что-то такое, что она довела до конца.

Впервые один из обитателей бесконечного лета придумал, создал, довёл до конца и представил на суд других что-то действительно новое, чего не было раньше. И мир бесконечного лета ещё чуть-чуть изменился.

— Мику. Если хочешь, я могу помочь с запятыми. Скажи. Ты ведь собираешься показать это Семёну? Ты ведь о нём это написала?

— Да, Леночка. Сегодня Семён приходил за гитарой, а мы с Алисой после поговорили о гостях. Как они рассказали Алисе и нашей Ульяне сказку про пионеров, которые всё время проживали одну и ту же смену по кругу, так что никто ничего не помнил, а один мальчик всё вспомнил, но начал расти. Алиса пересказала её мне, а ещё рассказала про то, какой сон Ульяне приснился и как Алиса сама представила себе, что она стоит на берегу, а Семён уплывает на лодке. И вот я всё это объединила. Просто так представила себе, что это всё

Мику катастрофически не с кем было посоветоваться. Ей был симпатичен Семён, но она не решалась подходить к нему с такой просьбой. Оставалась Лена для моральной поддержки.

— Леночка, я хочу поставить это на сцене. И хочу, чтобы гости это увидели. Хочу, чтобы все увидели, но и гости тоже. Но я понимаю, что могу не успеть, что времени только до вечера субботы.

— Вот что, Мику. Пошли в библиотеку.

В библиотеке, кроме всего прочего, была пишущая машинка, к которой прилагалась Женя. Обе — заведующая библиотекой и руководитель художественного кружка — всегда несколько пугали друг друга, но деваться им было некуда, тем более что текст был хорош.

* * *

Ульяна с Семёном возвращались из медпункта к себе по короткой дороге. Шли молча, только держались за руки. До отбоя оставалось каких-то полчаса, уже стемнело, и пара шла по тропинке, полагаясь больше на память, чем на зрение.

Оба прокручивали в головах разговор с Виолой и Толиком, который никому ничего толком не дал. Да, вроде как все согласились, что мир меняется и трещит. Да, вроде как все согласились с выводами бабы Глаши о том, что причины этому — обитатели, выпадающие из циклов, да влияние извне. Да, но что делать с этим знанием? Применять выключатель по пионерам? Мало того, что все были против, но проблема была ещё и в том, что чем меньше в лагерях действовало проснувшихся пионеров, тем сильнее расшатывался мир лагерей от воздействия снаружи. Ульяна попросила рабочие тетради Глафиры Денисовны в надежде разобраться.

— Бери. Если успеешь до вашего ухода. Всё равно в цифрах лучше тебя никто не разберётся. Есть ещё Шурик из вашего узла, но он, сами понимаете…

— А что там случилось двадцать лет назад с Шуриком? — вступил в разговор Семён. — Или нам лучше не знать?

— Наверное, лучше знать. Чтобы не навредить ему ненароком. Тем более что тогда ты был в курсе. Все мы были в курсе. Ты же помнишь, что такое было самое начало девяностых? Резня и война на окраинах бывшего Союза. А у Шурика, у Шурика-оригинала, были жена и дочка. Яна и Яна. Были. А потом уже нет. Поэтому он и оставался здесь, поэтому он и полез в маяк. Он же не знал, что уцелеет и что Виола успеет отправить его в туман. Был Шурик-оригинал, а стал Шурик-подлинник, но какая разница? Даже на нашей аппаратуре было не отличить. Особенно если оригинал при этом так или иначе всегда погибает. Сразу, как в нашем с ним случае, или через пару месяцев, как в случае с Виолой. Потому он и собрал у себя в кружке упрощённый аналог выключателя. Потому и бьёт себе по мозгам каждый цикл, чтобы не вспоминать.

— Понятно. Однажды я успел его поймать до того, как он в очередной раз стёр сам себя, и спросил только: «Почему?» А он ответил, что настоящий Александр давно умер и не надо пытаться его вернуть, а надо дать шанс настоящему хозяину этого тела.

Толик вздохнул.

— Надо что-то решать. Время у нас ещё есть, но нельзя затягивать.

Уже в тренерской Семён сказал:

— Вот, значит, как. Никогда бы не подумал про Виолу.

— Ты о чём, Сём?

— Да сны мне снились одно время, как Виола в туман уходит. И баба Глаша намекала.

В тренерской Ульяна положила на стол стопку тетрадей, дотянулась до гитары и одним пальцем тренькнула по струнам. Глянула на Семёна, сразу завалившегося на постель.

— Ну ведь лучше тебе стало, не придуривайся, Сём. Я же видела, каким ты шёл в медпункт вчера, каким ты шёл туда сегодня и каким ты шёл сейчас оттуда.

— Рыжик, у тебя лёгкая рука. Завтра ещё сеанс, и буду лучше, чем был.

— Ага, а знаешь, как я боялась.

Семён обвёл глазами тренерскую, встал, подошёл к канцелярскому шкафу, нагнулся, хмыкнул. Выпрямился. Прислушался к ощущениям.

— Замечательно. Замечательно быть здоровым.

Нагнулся ещё раз и выкатил из-под шкафа волейбольный мячик. Несколько раз стукнул им об пол.

— Вот и ответ на вопрос вожатой. Как вариант, а, Рыжик? Свисток с собой?

— Скучаешь? Я тоже. Два дня не играли, а я уже скучаю. А вожатой не понравится такой ответ. Ей же оригинального хочется. Но если ничего другого не будет, она согласится.

— Я музыкантш наших в гости зазывал, но их, похоже, не будет. Мику и за ужином не было, её порцию Лена в домик унесла. А Алиса задумчивая какая-то ходит, — Семён поймал удивлённый взгляд Ульяны. — Чёрт! Наших, местных, тутошних, тамошних, здешних… Я запутался с этими двойниками, Уля. Конечно, здешних. Я к чему говорю: спать ещё неохота. Может, пойдём погуляем?

Ульяна-большая отложила первую тетрадку из пяти, улыбнулась Семёну.

— А пошли.

Столовая, площадь и Генда, аллея домиков, Алисин домик (свет горит, слышно, как Алиса играет на гитаре; на крыльце одна пара обуви — Алисина).

— Зайдем, Сём?

— Может, завтра, Уля? А то получится, что я разбираться пришёл, почему на приглашение не откликнулась.

Гости постояли ещё, подумали и пошли дальше. На перекрёстке чуть не попали под Ульянку, бежавшую со стороны старого лагеря.

— Привет, вы к клубам? Занесите бинокль кибернетикам, я обещала сегодня вернуть! Пожалуйста!

И умчалась к себе.

— Ну всё, показала ты мелкой дорогу. Теперь до конца смены девочка будет занята, а вожатая будет скучать.

Прошли к клубам, Шурик как раз запирал двери, передали ему бинокль. Дошли до музыкального кружка, оттуда по тропинке вышли к домику Лены (свет не горит, обуви на крыльце нет). Прошли по аллее мимо домика Ольги, поздоровались с вожатой, собравшейся на вечерний обход. По тропинке вышли на концертную площадку, оттуда прошли к библиотеке.

Библиотека оказалась обитаема: в библиотеке горел свет, и сквозь приоткрытое окно был отчётливо слышен стук пишущей машинки и спорящие о чём-то голоса (серебряный колокольчик vs скрипучая дверь), иногда смех.

— Женя. И Мику. Какая странная компания.

— Хочешь зайти, Сёмка? Не надо.

— Да, лучше не надо. Я понимаю, что с тех пор как я сбежал, у них здесь своя жизнь. Хотя на Шопенгауэра глянуть неплохо бы было.

На оконной занавеске мелькнула тень. Сначала в профиль, потом повернулась, и стало видно причёску. Очень характерные хвостики.

— И Лена здесь. Ладно, спать пора, пусть делают что хотят. Всё, что нам нужно знать, мы узнаем завтра.

XI. Здесь записывают в артисты?

Вторую

На самой первой странице (левый верхний угол стенда) значилось: «Мику Хатсуне — Костёр (пионерская сказка)», и ниже: «Действующие лица».

Зря Женя напечатала этот самый список действующих лиц в алфавитном порядке. Потому что самым первым действующим лицом в списке было: «Анфиса — ранимая бунтарка».

Идиоткой Алиса точно не была, а про эту свою характеристику прекрасно знала, и характеристика эта её раздражала. Тот же Семён её однажды так и назвал. Тот цикл давно уже канул в Лету, а вот эти два слова засели в памяти у всех причастных.

«Вот, значит, как!» — подумала, поиграла желваками, посмотрела ещё раз, кто автор, и решила, прежде чем предъявлять претензии, прочитать до конца.

То тут, то там раздавались смешки. Остальные пионеры тоже не были идиотами и тоже прекрасно понимали, кто скрыт под именами Анфисы, Ларисы, Жанны, Маши… Тем более что характеристики персонажам были даны очень хлёсткие и меткие. Автор не пощадила и себя, представившись публике как «Маша — позитивная болтушка», что несколько примирило Алису с «бунтаркой». Алиса, уже успокоившись, хмыкнула и приступила к собственно тексту.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

На лесной поляне вокруг костра сидят пионеры и вожатая. Одно место в круге пустует. Анфиса задумчиво перебирает струны на гитаре…

ЛАРИСА. Оксана Сергеевна, мы кого-то ждём? Почему вы попросили нас сесть так, чтобы одно место у костра осталось свободным?..

Кто-то подошёл и встал за левым плечом. Семён, тоже заинтересовался.

— Степан, значит. Ну, пусть будет Степан. Доброе утро, Алиса.

— … - Алиса молча кивнула в ответ.

— А очень даже здорово написано. Всё-таки Мику — гениальнейшая девочка. Вот и есть альтернатива спортивному празднику, осталось только «Оксану Сергеевну» уговорить.

На последнем листе пьесы была приписка от руки: «Желающие принять участие в постановке — записывайтесь в библиотеке. Сегодня после обеда первая репетиция, завтра вечером — премьера».

— Пойду с Женей пообщаюсь, — сказал Семён.

— Что? В артисты запишешься?

— Нет, Алиса, не в этом случае, не пионера же мне играть. Но чем смогу — помогу. Вот сейчас для начала вожатую уговорю на эту авантюру. А вот ты могла бы и записаться, — улыбнулся. — На роль Оксаны Сергеевны, а?

Улыбнулся и ушёл. Алиса скептически хмыкнула, проводив Семёна взглядом. Постояла ещё, дочитывая текст, и отправилась к себе. А «гениальнейшая девочка», прятавшаяся всё это время на Ульянкином месте — в ближайших кустах, осторожно, так, чтобы никто не видел, выбралась на дорожку и, глупо улыбаясь подслушанной похвале, помчалась в библиотеку. Несмотря на бессонную ночь, спать ей не хотелось совершенно.

* * *

— Оля, я тут подумал… Скажи, только честно и откровенно. Насколько тебе дорог твой «План мероприятий»?

Ольга, сидевшая на ступеньках своего домика, подняла голову, отвлёкшись от чтения, и искоса глянула на откинувшегося в шезлонге Семёна. Впервые за всю беседу.

— Ты меня к какому решению подвести хочешь?

— К взвешенному и ответственному, Оль. Ты тоже у стенда сегодня была. Поняла, к чему я?

Так получилось, что у стенда, кроме работников столовой, не побывало только четверо: Виола с Анатолием и обе Ульяны. Виола и Анатолий засели в медпункте, пытаясь понять, что же им нужно делать; Ульяна-большая, выгнав Семёна, чтобы не мешался, валялась в тренерской на стопке матов, обложившись тетрадями в попытке разобраться в логике бабы Глаши; а Ульяна-маленькая, набив карманы конфетами, опять умчалась в старый лагерь.

— Ну, предположим. Только не предлагай мне от Плана отказаться.

— Не отказаться, но изменить! Дай пионерам возможность проявить себя, а? Оль?

— Тебе легко говорить. А ну как они провалятся с постановкой? Вы-то уйдёте, а детям провал переживать. Заклюют ведь. — Ольга всё-таки решилась: — В общем, так: наберут они труппу до обеда — пусть считают, что моё разрешение у них в кармане; не наберут — значит, не судьба. Будем тогда…

— Оля, ну сыграем в волейбол тогда. Опыт есть.

Вожатая, подумав секунду, кивнула.

— Хорошо. Так и сделаем. Хочешь правду, Семён? Самой интересно посмотреть, что получится.

* * *

В библиотеке ждали «артистов». Мику бегала и тараторила что-то вроде:

— Женечка, а если это никому не понравилось? Нет, почему никому? Семёну же понравилось, правда-правда, я сама слышала! Но вдруг, кроме Семёна, больше никому и не понравилось? Что тогда? Значит, я написала ерунду? Совсем ерунду, которая никому не нравится, а Семён только из жалости меня похвалил. Значит, никто не придёт? Как же плохо, Леночка. Это значит, я совсем-совсем никуда не гожусь.

Лена только заламывала руки. Женя же неслышно рычала в ответ, перепечатывая «Костёр» в третий раз (пять копий под копирку, всего получилось пятнадцать экземпляров: один висел на стенде, по одному уйдёт каждому будущему артисту, один в библиотеку и ещё немного про запас). Стук машинки, журчание Мику, общее возбуждение у всех троих… Поэтому момент, когда открылась дверь и в библиотеку вошёл Семён, девочки не заметили.

— Здравствуйте, барышни.

Лена вздрогнула. Женя тоже вздрогнула, напечатала не ту букву («ь» вместо «б») и зарычала уже вслух:

— Да что это такое? Чуть страницу псу под хвост не отправила! Счастье твоё, что это исправить можно! Семён! Или говори, зачем припёрся, или сразу уходи! А то сейчас выгоню!

Мику же, наоборот, странным образом успокоилась.

— Здравствуй, Сенечка. Ты записаться пришёл? Но у нас для тебя нет роли. Если только вожатым. Но тогда придётся Оксану Сергеевну из действующих лиц убирать, а она там нужна.

— Ни в коем случае, Мику. Никого не надо убирать. Я только пришёл сказать, что у тебя всё замечательно получилось. И вожатая пообещала вам помочь, если вы до обеда успеете набрать труппу.

Мику покраснела от удовольствия.

— Ну что ты, Сенечка, не

— Одна-одна, — Женя уже успокоилась и не рычала, а тихо и неожиданно уютно поскрипывала. — Лена только характеристики действующим лицам придумала, а я вообще на клавиши давила.

— Я, собственно, зачем пришёл, девочки. Подарите мне один экземпляр, пожалуйста.

Собственно, просьба Семёна ни у кого возражений не вызвала. Один экземпляр был собран по листочкам и торжественно вручён. Правда, дальнейшее действие Семёна девочек несколько озадачило. Попросив у Жени ручку, он вручную пронумеровал все страницы, что было понятно, а на последней странице, уже после текста, написал: «Узел № 15» и ещё несколько цифр, которые очень походили на дату, если бы не год: две тысячи седьмой.

— Вот так. Теперь не пропадёт, — непонятно произнёс, отвечая на немой вопрос в глазах Лены. — Ладно, пойду я дальше, девочки. Будет помощь нужна — обращайтесь. И это, будущих артистов не пугайте. А то сразу убегут, а вам до обеда труппу набрать надо.

Семён встал, покрутил головой, углядел в одном из шкафов несколько пустых канцелярских скоросшивателей, спросил у Жени: «Можно?» И, получив в ответ взмах рукой: «Можно-можно, только проваливай», взял один, вложил в него текст и направился к выходу. Открыл дверь, сделал шаг на улицу, а уже с крыльца…

— Ну, встречайте самых смелых.

Пропустил в библиотеку Катю с Викой, прикрыл за ними дверь и ушёл.

Будущие звёзды больших и малых академических театров несколько секунд молчали, глядя на администрацию театра, а потом Катя, пересилив накатившее волнение, спросила:

— Здравствуйте, а кто в артисты записывает?

Семён по дороге в спортзал завернул ещё раз к информационному стенду, посмотрел на спины читающих пионеров, кивнул сам себе: «Ай да Мику!» Подумал ещё, что это не его собственная записка «…не просто так!», этот текст поубойнее будет.

В тренерской Семён, обнаружив, что стопка матов освободилась, уже привычно залёг на неё, глянул, вывернув шею, на сидящую за столом Ульяну. Та что-то писала в своей рабочей тетради, тут же на столе лежала логарифмическая линейка, тут же лежали две раскрытые тетради бабы Глаши. Полюбовался выражением Ульяниного лица: внешне серьёзно-упрямым и в то же время с то и дело проскакивающими хитровато-озорными проблесками в глазах. Как будто Ульяна только что придумала очередную свою шкоду и сейчас работает над её воплощением в жизнь.

— Рыжик, как освободишься, свисти.

— Хорошо, Сёмк, а пока не мешай. Тут ещё гора работы. Если хочешь помочь, принеси мне обед. Пожалуйста.

XII. Невостребованное откровение

— Ну как успехи? — первое, что спросил Семён у Лены, столкнувшись с ней на выходе из столовой. — Много записалось?

— Не очень, — Лена коротко посмотрела на Семёна и опять опустила глаза. — Но достаточно.

— Понятно всё. Когда репетиция?

— Через час.

— Ну, удачи вам тогда.

Делать Семёну было решительно нечего. Он без цели бродил по лагерю и не мог решить, куда ему податься. Запираться в медпункте с Виолой и Анатолием и размышлять о том, как поступить, ему не хотелось. Всё-таки чувствовалась разделявшая их дистанция. Тот произошедший много лет назад выстрел из выключателя, стёрший Семёну память, не прошёл бесследно. И дело даже не в потерянных воспоминаниях, а прежде всего в установившейся дистанции.

Как ни странно, но с бабой Глашей в обеих её ипостасях такой дистанции не чувствовалось: ни как с бабой Глашей, ни как с Глафирой Денисовной. Баба Глаша, хоть и осталась человеком по происхождению, безоговорочно считала себя частью здешнего мира. Эти же обитатели медпункта, как сейчас начал понимать Семён, всегда занимали позицию внешней силы. Доброжелательно-пристрастной, охраняющей мир бесконечного лета от посторонних воздействий, но внешней. Даже несмотря на то, что они оба были, как выразилась в письме баба Глаша, «детьми тумана», они оба сохраняли память и личности своих оригиналов-людей и даже сами себя ощущали здесь инородными телами. И агрессивная сексуальность Виолы, и симулируемая Анатолием олигофрения были в том числе и способами сохранения дистанции с обитателями лагерей. «Не повезло, — мысленно посочувствовал Семён, — хотеть вернуться и не мочь. А могли бы уплыть через теплообменник, но что-то держит. Может, обязательства, может, что-то ещё. Так, я опять завис. Вернёмся к реальности».

Медпункт отпадал.

Идти к себе в спортзал значило мешать Ульяне-большой, которая надолго застряла за работой. Ещё и пожаловалась:

— У бабы Глаши был мозг, вот она всё, что мне нужно, и прописала только в самом общем виде и успокоилась. Мол, дальнейшее очевидно. А мне теперь приходится пробираться сквозь её мысли и искать решение конкретно нашей задачи. Голова пухнет. Так что ты не мешай мне, Сёмк. Ты тоже мозг, но в этих вещах я лучше тебя разбираюсь.

Здешних пионеров не хотелось смущать. Всё-таки присутствие малознакомого постороннего взрослого их сковывало. Может, только кроме самых старших и самых мелких… Но у старших были свои дела, а младших Славя организованно увела на пляж.

Семён ещё побродил по территории, посмотрел на шестерых пионеров, играющих в футбол в одни ворота, подслушал через открытое окно музыкального кружка, как свеженабранные артисты пытаются читать «Костёр», разобрав его по ролям, и уже решительно отправился в сторону пляжа.

* * *

Славя. Славя почему-то стеснялась Семёна. Никогда и никого в жизни не стеснялась, а тут такое неудобство. Лежала себе на пляже, попутно купание части младшего отряда (не было только Артёма: он наступил на острый сучок, и доктор запретила Артёму сегодня лезть в воду) контролировала — сегодня Славина очередь. А тут пришёл Семён, поздоровался, разделся и улёгся на песок в самой верхней части пляжа — там, где на него падает тень от берёз. И вроде бы и не смотрит в Славину сторону даже, больше за октябрятами следит, как будто это он здесь сегодня дежурит, или вообще глаза прикроет и дремлет, и расстояние-то до него метров двадцать, никак не меньше. А такое чувство, будто руки и ноги эластичной лентой связали, и каждое движение неловким, некрасивым получается, и ощущение, как будто тебе спину сверлят взглядом. Хочется сходить и окунуться, а почему-то неловко. Если неловко окунуться, то, может, подойти и побеседовать о чём-нибудь? Но нет, подойти тоже неловко.

Вот у октябрят — у тех никаких комплексов не наблюдалось. Половина с визгом скатывается по горке в воду, а несколько человек подошли к Семёну, присели рядом с ним на корточки и о чём-то с ним беседуют. Славя даже заревновала чуть-чуть. С малышнёй она обходиться умела, и малыши её чужой не считали, но чтобы сами, по собственной инициативе, без вопросов и просьб с

Славя всё-таки пересилила себя, сходила и окунулась. Пока шла к воде, оглянулась и перехватила взгляд Семёна, чувствуя, что краснеет. Тот улыбнулся извиняющейся улыбкой и пожал плечами. Как сигнал послал, что-то вроде: «Не хотел тебя смущать». Пока плавала до буйков и обратно, пока учила Оксану плавать на спине, пока выгоняла посиневшего Серёгу из воды, о Семёне не вспоминала, но едва-едва на сухой песок вышла, как сразу невольно бросила взгляд на то место, где был Семён, и вздохнула с облегчением: тот уже успел уйти.

Славя глянула на часы.

— Девочки и мальчики, младший отряд! Купание закончено! Всем из воды, всем вытереться, всем переодеться! В мокрых трусах никто с пляжа не пойдёт!

— У-у-у-у… — хором протянул младший отряд. — Что попало!

Но как бы то ни было, а режим есть режим, и чаще добрым словом, а пару раз и мягким понуканием, но октябрята были выгнаны из воды, вытерты, переодеты, обуты и отправлены по домикам. До площади всем — и малышам, и Славе — было по пути, поэтому шли по главной аллее мимо склада и столовой, из которой уже вкусно пахло, не разбредаясь.

— Вась, чем ты так гостя обрадовал? — почему-то Славя вспомнила этот эпизод.

— А он не гость, Славя. Он же здесь жил! Я только спросил его, почему он сразу же в первый день не подошёл и не поздоровался.

— А вы разве знакомы были?

Вася вздохнул и повторил ещё раз, медленно и терпеливо, как умственно отсталой:

— Конечно, Славя, я же сказал, что он здесь жил. Вы, старшие, иногда не понимаете самых простых вещей.

— Подожди…

Они уже дошли до площади. Славя ещё раз пересчитала малышей и отправила их по домикам. И только Серёжа с Оксаной остались маяться поодаль, ожидая, когда помощница вожатой закончит разговор с соседом Сергея по домику.

— …Как вы могли быть знакомы, если ему двадцать пять, а тебе всего десять? Его даже вожатая не помнит, хотя тоже отдыхала в этом лагере, когда пионеркой была.

— Забыла, — Вася пожал плечами. — Мы-то, младшие, многого не помним, а старшие вообще всегда все всё забывают. Все прошлые смены, какие прожили. Ты вот тоже забыла.

Славя облегчённо выдохнула. Она, кажется, чего-то ждала, какой-то истины, произнесённой устами младенца, но этого не случилось. Кажется, вместо истины ей подали простые детские фантазии.

— И что же я забыла?

— Да всё. Ты встречала его каждую смену, когда он приезжал, а когда он уплыл от нас, ты плакала. А потом каждое воскресенье ходила к пустому автобусу. А потом стал приезжать другой пионер, тоже Семён, но другой. Такой же, как вы все, тоже ничего не помнит.

Славя любила детей и любила общаться с детьми. Слушать их истории, а эта история была интересная. По крайней мере, это было что-то новое, свежее и не страшное, в отличие от слышанной уже три раза в трёх вариантах «Чёрной вожатой» и Ульянкиного фирменного «Чёрного пионера».

— Вот как? А этот Семён, значит, помнит?

— Да, этот помнит. И Ульяна-большая тоже помнит, но ещё не всё, ещё бывает, что забывает. Вы, старшие, иногда перестаёте забывать и много смен всё помните. А потом опять забываете.

— А этот Семён — он тоже всё забудет?

Васины друзья устали ждать, Васиным друзьям стало интересно, и Васины друзья подошли и присоединились к беседе.

Два октябрёнка, пионер (Васе вот-вот исполнялось десять, и оказался он в малышовом отряде по той же причине, по которой Ульяна оказалась в отряде старшем — средний отряд был переполнен) и помощница вожатой отошли к ближайшей скамье. Малыши, кажется, обрадовались, что у них появился слушатель, и фантазировали наперебой.

— Семён ничего не забудет! — воскликнула Оксана. — Он в том своём лагере, где он сейчас физрук, должен был всё забыть, но ничего не забыл! Значит, уже не забудет.

— Оксана, а откуда ты знаешь, что он должен был всё забыть в том лагере?

— А мы, младшие, иногда меняемся лагерями и новости рассказываем. Переходим из лагеря в лагерь. Вот Артём — тот как раз из того самого лагеря, а наш Артём — тот сейчас там.

— Вы, старшие, тоже иногда меняетесь лагерями, но ничего не помните, — опять влез Вася со своим «не помните»: видимо, это его очень огорчало. — Для вас все лагеря одинаковыми кажутся.

— Вася, не мешай, дай я ещё расскажу. Жалко, что этот Семён уплыл от нас, потому что Артём рассказывал, какая у них там футбольная команда. И какой праздник Нептуна там устраивают.

Славя улыбнулась про себя, стараясь, чтоб малыши не заметили. Обижать их совсем не хотелось, малыши были очень славные. Вася — тот уже начинал потихоньку превращаться в подростка, а Серёже с Оксаной — двойняшкам — оставалось до той поры ещё года два. Они стояли напротив Слави, и на лицах у них горела жажда поделиться знанием. Ну да, в таком возрасте охотно веришь в собственные фантазии. Славя не выдержала прилива нежности и запустила ладони в волосы близнецов, прихватила пряди и чуть подёргала: не больно и не обидно, а именно так, чтобы близнецы почувствовали ласку.

— Артём говорит, что Семён очень хороший. Но ты, Славя, тоже хорошая, — призналась ей Оксана.

А Серёжа — тот смутился и отдёрнул голову.

— Оксана, ты сказала: тот Артём и наш Артём. А почему никто не заметил разницы?

— Потому что в каждом лагере мы одинаковые, как близнецы.

— И что, в каждом лагере есть своя Оксана?

— И Оксана, и Вася, и ты, и вообще все есть. И даже вожатая.

Пропел горн, зовущий на ужин. Жалко было отпускать ребят, но режим важен для малышей. Славя сделала себе зарубку в памяти: ещё поговорить на эту тему с ребятами. Может быть, со всеми малышами разом. Уж больно фантазия

— Так, мальчики и девочка. Мы с вами ещё обязательно побеседуем, а сейчас дуйте к умывальникам и на ужин! Пять минут ещё у вас есть — успеете, а иначе без сладкого останетесь: друзья съедят.

Встала сама и тоже пошла, но для начала в домик — повесить на верёвку купальник.

Если бы Славя видела сквозь деревья, то сейчас бы она смогла увидеть, как на Ульянкиной тропе столкнулись Семён, идущий из библиотеки к спортзалу, и Артём, бегущий с футбольного поля к себе в домик. Как они стояли друг напротив друга, как потом одинаковыми движениями полезли себе за воротники и как достали оттуда висевшие у каждого на шее: Артём — свисток на зелёной тесьме, а Семён — двадцатикопеечную монету на витом чёрном капроновом шнурке. Как оба расплылись в улыбках, как подошли друг к другу и пожали руки.

— Вот ты где! Я рад тебя видеть!

— Ага!

— Ладно, беги ужинать. Потом ещё поговорим.

XIII. Деформации сдвига

Славя повесила сушиться купальник и пляжное полотенце (кто-то когда-то натянул за домиком верёвку между двумя деревьями, явно именно для этого). Обошла домик со стороны, обращённой к библиотеке, кивнула проходящему мимо Артёму.

— Как нога?

— Всё хорошо, Славя. Всё уже зажило.

И зашла наконец к себе. «Ну приехал этот Артём из другого лагеря. В прошлую смену отдыхал там, а в эту — здесь. Что тут такого?» Ещё раз, уже не боясь никого обидеть, улыбнулась малышовой фантазии. Подошла к шкафу, открыла дверцу и глянула на себя в зеркало: всё ли в порядке. Захотелось посмотреть, а как она будет выглядеть, если обрежет косы? Исхитрялась, исхитрялась, но всё-таки сумела прикрыть их так, что в зеркале казалось, будто кос нет вовсе. Получилось неплохо, но с такой причёской нужно выглядеть строже. Убрала улыбку. Теперь к внешнему виду не шло имя Славя. Да, Славяна было бы уместнее. Вспомнила, что послезавтра ей встречать опоздавшего пионера, «который тоже ничего не помнит». Представила, как выходит к нему из ворот, смотрит внимательно и строго. Сказала несколько раз, глядя на себя в зеркало и варьируя интонации, мимику и выражение глаз:

— Здравствуй, это ты только что приехал? Добро пожаловать в «Совёнок». Я Славяна, помощник вожатой. Пойдём, я проведу тебя по лагерю.

И всё это серьёзным голосом. Получалось или забавно, или чопорно. Славя представила себя со стороны, улыбнулась, закрыла шкаф и пошла на ужин.

* * *

Когда Семён вернулся перед ужином в тренерскую, там ничего не изменилось. Его Ульяна всё так же сидела за столом, поджав под себя одну ногу, всё так же грызла колпачок ручки, всё так же периодически запускала пятерню в свои волосы. Только количество исписанных листов в тетради выросло, а одну тетрадь бабы Глаши сменила другая. И ещё одна деталь изменилась: во взгляде Ульяны пропали озорные искорки. Теперь за столом сидела девушка, чем-то потрясённая. Например, свалившимся на неё известием.

— Что-то случилось, Рыжик?

— Случилось? Нет, Сёмк. То есть да, но не сегодня. Давно. Очень давно.

— Что-то плохое?

— Ещё не знаю, ещё не разобралась. Сёмк, я поняла, почему баба Глаша не стала подробно расписывать эту часть своей работы.

Ульяна не моргая смотрела на мужа.

— Сёмка, я, кажется, знаю про Систему всё.

Семён, чуть отстранившись, внимательно посмотрел в глаза Ульяне. Беспокойство было в этих глазах, беспокойство и страх. И Семён взял её за руки и, чтобы успокоить Рыжика, начал рассказывать их давнюю семейную сказку:

— Сёмк?

— Что?

— Всё хочу тебя спросить. А дальше что было?

— А дальше мы идём ужинать. Не я тебе сюда ужин несу, а мы идём в столовую вместе. А оттуда к Виоле, где ты меня будешь в спинку иголками тыц-тыц.

— Сёмк. Ты придурок. В спинку ему тыц-тыц.

В глазах Ульяны мелькнули весёлые огоньки. Она соскочила со стула, превращаясь в прежнюю задорную и жизнерадостную девчонку.

— Хватит киснуть, ты прав, Сёмк. Не такой уж ты у меня и придурок.

И это было правильно, потому что у Семёна тоже были свои мысли. И про Систему, и про Виолу с Анатолием, и он тоже боялся не то что вывалить их на Ульяну, но даже полностью проговорить их самому себе, оставляя пока на уровне ощущений и образов.

* * *

Алису сигнал к ужину застал дома. Она мучила гитару, устроившись на кровати, и опять проживала в своём воображении тот давний момент бегства Семёна на украденной лодке. Есть не хотелось совершенно, к тому же соседка опять пропала в старом лагере, а идти одной — значило нарваться на вопросы вожатой о той же Ульянке. Ни врать, ни хамить вожатой не было настроения, но и подставлять подругу не хотелось также.

Нужно было встряхнуться и отвлечься. «В крайнем случае сделаем ночной набег на столовую», — решила Алиса и, оставив гитару в домике, пошла в музыкальный клуб. Репетиции внезапно возникшего театрального кружка шли там, и Алисе было интересно. Всем было интересно, но посторонних не пускали. Алиса только надеялась, что её, как человека не чужого в музыкальном кружке, всё-таки не выгонят. «Мику у них за режиссёра. Может, тогда им музыкальное сопровождение понадобится?».

В музыкальном кружке по случаю прозвучавшего сигнала на ужин оставалась одна Мику. Редкий для Мику момент: она была сердитая и расстроенная.

— Здравствуй, Алисочка. А мы вот репетируем-репетируем, только ничего толком не выходит. Я хочу одного, а ребята или хотят другого, или не понимают, чего я хочу. Мы спорим, спорим, а время идёт. Через сутки премьера, а ещё ничего не готово. Совсем ничего. А ещё пионеры — те, которые не записались в кружок. Ходят, подглядывают, отвлекают. Когда Женя здесь была, она их гоняла и артистами командовала, но Жене в библиотеке нужно быть, а я совершенно не умею ругаться. Мы уже дверь запираем и окна занавесили. А одной портьеры не хватает, вот все любопытные у того окна и толпятся.

— Ну, насчёт поругаться и погонять любопытных я тебе помогу, Мику. И ещё с разным чем. Если хочешь, — задумчиво ответила Алиса, разглядывая портьеры.

— Алисочка, а ты правда хочешь помочь? Тогда сегодня ещё одна репетиция, и завтра до

Мику даже вспыхнула от удовольствия, мгновенно меняя настроение от текущей подавленности на свой повседневный сверхпозитивный оптимизм.

Алиса только кивнула, разглядывая портьеры. Сто раз она их видела и никогда особо не разглядывала — ну висят себе и висят. А тут обратила внимание. На портьеры, на цвет, на их количество. Опять вспомнился последний кадр из собственной фантазии: с лодкой, чуть накренившейся, с набравшим ветер таким же небесно-голубым, как эти портьеры, парусом (Семён сидит на планшире правого борта, глядя вперёд по курсу лодки, лицо серьёзное, правая рука на рулевом весле, на мгновение бросил взгляд на провожающих, переложил шкот в правую руку, а освободившуюся левую вскинул вверх в прощальном салюте).

— Скажи, Мику. А ты не знаешь, где пятая портьера?

— Пятая? — Мику смутилась неизвестно от чего. — Не знаю, Алисочка. Их так и было четыре, когда мы приехали. Вчера, когда Семён за гитарой приходил, он тоже всё смотрел на эти портьеры. Мне так неудобно было, будто это я сама пятую портьеру потеряла.

— А ты не теряла?

У Алисы начала слегка кружиться голова. В ушах появился пульсирующий шум. Чтобы не упасть, она опёрлась о фортепиано.

— Алисочка, ну о чём ты говоришь? Мы же шесть дней как приехали. — Мику пожала плечами и сказала, как о какой-то незначительной сплетне: — Говорят, когда-то давно один мальчик сделал из неё парус и уплыл из лагеря на лодке… Алиса! С тобой всё хорошо?!

— Нет-нет. Всё хорошо, Мику. Если тебе нужна помощь, я помогу, — на этот раз Алиса смогла удержаться на ногах.

— Тогда через полтора часа репетиция. Не опаздывай! А сейчас — на ужин!

Алиса отпустила Мику вперёд, а сама, дойдя до главной аллеи, свернула к пристани. Ей нужно было попасть на остров для последней проверки. Для этого у Алисы было ещё полтора часа времени.

* * *

— Пришли на процедуру… молодожёны? — кажется, Виола нашла эквивалентную замену «пионерам». — Семён, как самочувствие? Сейчас третий сеанс проведём, и если утром будешь себя хорошо чувствовать, то можешь нагружаться по полной программе. Ульяна, не трясёшься больше?

— Трясусь, Виола. Но давайте уже приступать. Раньше начнём — раньше закончим.

Виола передала Ульяне стальную коробочку с иглами, самодельный атлас по акупунктуре, а сама устроилась на стуле, всем своим видом показывая, что намерена вмешаться только в самом крайнем случае.

— Инструмент и атлас теперь твои, Ульяна. Владей. Троих человек покалечишь, а четвёртого уже на ноги поставишь.

— Кстати, Семён, то, что твоя спина не восстановилась сама по себе, говорит о том, что ты отключён от системы. Как тебе такая мысля? — в беседу вмешался Анатолий. — Что-нибудь накопали в тетрадках Денисовны?

Ульяна и Семён посмотрели друг на друга, и девушка показала взглядом: «Говори ты».

Час назад перед ужином они успели пожаловаться друг другу на жизнь.

— Сёмка. Я, кажется, знаю про Систему всё, но не могу выразить словами. Пока только формулами.

— Рыжик, ты не поверишь. Словами тоже никак. Умел бы музыку сочинять или рисовать — передал бы эмоцию, а вот слов пока не подобрал. Вижу, к чему всё идёт, а по полочкам разобрать что-то не выходит. Ключевого элемента не хватает.

Сёмка вздохнул.

— Виола, Анатолий. Мы накопали. Ульяна и я, каждый по отдельности. Можно завтра, после спектакля? Просто пока не всё проверили. Скажу только, что вы двое тут тоже не просто так, и всё, кажется, завязано на вас. И вы тут… В общем, вас тут не должно быть. Так или иначе.

— Сёмка прав. Я пока не знаю, что будет, ещё не проверила, но до завтра доделаю.

* * *

Алиса с третьей попытки научилась переживать приступы. Правда, и приступы эти непонятные каждый раз проходили всё легче и легче. По крайней мере, сейчас не было ни спазмов в гортани, ни тошноты, ни головокружения, ни пульсирующего шума в ушах. Только лёгкий звон, похожий на тот, какой издаёт надоедливый ночной комар. Ноги держали, но Алиса всё равно села на траву там, где стояла.

Перед ней лежали: пригоршня ржавых гвоздей, алюминиевая проволока, свёрнутая в бухту, десяток метров альпинистской верёвки, свёрнутой в бухту же, пассатижи, пила-ножовка и топор с пожарного щита. Искать ничего не пришлось. Всё это барахло лежало именно там, под тем кустом, куда его сунула в своих, как она считала, фантазиях Алиса. «Алиса, пожалуйста, собери инструмент, незачем ему тут валяться», — скомандовала тогда — нет, не скомандовала, а попросила каким-то упавшим голосом Ольга Дмитриевна. И стало понятно, что в вожатой под маской функционера спрятана девушка. Глубоко несчастная в данный момент девушка. «Не удержали. Как же жаль! Теперь повезёт не нам».

Алиса чуть дрожащими руками спрятала находку назад под куст, потом подумала, вытащила верёвку и так, с бухтой верёвки в руках, пошла на противоположную сторону острова обратно к лодке. По дороге почему-то посмотрела на берёзу у себя над головой с таким удобным суком, торчащим перпендикулярно стволу метрах в трёх от земли, на верёвку у себя в руках, зябко передёрнула плечами и зло крикнула в пространство:

— Не дождётесь!

Вышла наконец к лодке и, размахнувшись, закинула верёвку подальше в воду. Постояла, посмотрела, как уплывает бухта верёвки к выходу из протоки, увлекаемая слабым течением, постепенно погружаясь по мере того, как верёвка пропитывается водой. Ещё раз, уже тихо, проворчала: «Не дождётесь» — и полезла в лодку.

Через полчаса начиналась репетиция, и надо было помочь Мику, а ещё надо было решить: считать себя сумасшедшей или поверить в правоту гостей лагеря.

Славя вернулась с ужина в домик и опять встала перед зеркалом. Пришла Женя, достала из тумбочки распечатку, глянула на соседку.

— Ради кого прихорашиваешься?

— Женя. Ты можешь мне помочь?

— А что нужно? Только побыстрее, мне скоро на репетицию идти.

И неизвестно почему, ведь не хотела же. До ужина ещё не хотела, и сама посмеялась этой бредовой идее, но Славя попросила.

— Женя, я хочу отрезать косы, а одна я не справлюсь.

XIV. Осколки

Семён проснулся как от толчка. Было самое начало третьего часа ночи, и всякая послеотбойная жизнь в лагере уже давно затихла: уже погас свет в медпункте, уже закончилась репетиция в театральном кружке, уже обошла территорию вожатая, уже Рыжие совершили ночной набег на столовую и успели уничтожить улики. Давно уснули самые отъявленные полуночники и страдающие бессонницей. Кузнечики замолкли, а утренние птицы ещё не начинали проверять голос. Семён лежал и пытался понять одно: что же его

А Семёну не спалось, он лежал с открытыми глазами и героически пытался ни о чём не думать. Не получалось. Сам собой вспоминался прошедший вечер: беседа с Виолой и Анатолием, особенно фраза, брошенная Виолой на прощание: «Думаешь, ты один до этого додумался?»; репетиция, на которую их деликатно, насколько это возможно со стороны Алисы, но решительно не пустили; вопросительный — нет, не вопросительный, а о чём-то просящий взгляд той же Алисы; высунувшаяся было из домика и тут же спрятавшаяся назад Славя — что-то было в ней не так, но она так быстро мелькнула, что Семён не понял, что именно.

Отдельно вспомнилась беседа с Артёмом за ужином. Они втроём специально сели за один стол, и никто, кроме мелких, не понял, почему и зачем.

— Я всё гадал, куда ты подевался. А ты здесь.

— А я здесь.

— А почему сразу не подошёл?

— Я думал, ты всё забыл и не узнаешь меня, как… — тут Артём замялся.

— Ой, Артёмка, ну я же извинилась перед тобой уже, но я и правда тебя не узнала, — вмешалась Ульяна.

— Бывает, Рыжик, — успокоил Ульяну Семён, — мне сколько лагерей пришлось пройти, чтобы начать двойников уверенно различать.

А в ходе беседы всплыла любопытная вещь. Оказывается, мелкие тоже просыпались и засыпали, как старшие, но, в отличие от старших, они верили проснувшимся, не считая их слова бредом или вымыслом. И поэтому тем малышам, которые просыпались, не было нужды прятаться и скрываться, по крайней мере в пределах своего отряда. И засыпали они легко, потому что знали, что рано или поздно снова проснутся. И всегда в каждом младшем отряде, в каждом лагере было не меньше двух человек, которые не спали, которые делились информацией с вновь проснувшимися. Поэтому традиция не прерывалась. «Нет, мы тоже не всё помним. Смены сливаются в голове в одну, да ещё и в пересказах информация теряется», — примерно так в переводе на взрослый язык ответил Артём на вопрос Ульяны о прошлом лагеря.

— Ты, Семён, когда сказку начал рассказывать, мы сразу всё поняли, — Артём улыбнулся чему-то своему.

— А почему не сказали?

— Так интересно же. И потом, ты самый первый из старших, который с нами на эту тему заговорил.

«Нет, так я никогда не засну, — подумал Семён, — выйти подышать?»

Он осторожно вытянул плечо из-под Ульянкиной головы; жена обиженно засопела, но не проснулась. Семён поцеловал Ульяну в макушку, на мгновение втянув в себя запах её волос, сел на стопке матов, заменяющей кровать, нашарил стул с одеждой, вслепую натянул футболку и спортивные брюки, встал и, осторожно нащупывая перед собой дорогу и стараясь ни во что не врезаться, направился к двери. Открыл дверь и в лунном свете, заливавшем спортзал, нашёл свои кеды, обулся и вышел. Подумал об Ульяниных страхах и, прикрыв дверь, включил в спортзале свет. Если проснётся, то света, пробивающегося под дверь, ей будет достаточно. «Взрослая ведь уже, а так и боится оставаться ночью одна в тёмной комнате. Что там было в её биографии? Мнимой или реальной. Её самой или её оригинала». Подумал ещё написать записку, чтоб не волновалась, если проснётся одна, но не стал. Это надо было возвращаться в комнату, шариться в темноте по столу и в столе в поисках бумаги и ручки, включать свет. А значит, гарантированно разбудить Ульяну. «Далеко не пойду. Так, постою на крыльце».

На крыльце было прохладно и светло от полной луны. «Вот интересно. В каждом лагере своя фаза Луны. Всю смену. В этом — всегда полнолуние».

Сразу, только перейти на ту сторону главной аллеи, начинался пляж, пустой по случаю глубокой ночи и тоже залитый лунным светом. «Окунуться? Нет. Это надо возвращаться за плавками, а не хочется. Конечно, сейчас можно и без плавок, пока зрители спят, но нет». Семён вдохнул полную грудь ночного воздуха и задержал дыхание. «Всё-таки это мой мир. Не тот, с той стороны теплообменника, или откуда там приходил Пионер, а именно этот. Надо его сохранить, и, как мне ни жаль, но придётся Виолу и Толяныча огорчать и ставить перед выбором. Интересно, что там Рыжик насчитала?» Семён зевнул. Кажется, можно возвращаться, но что-то мешало. «Пойти пройтись ещё? Я недалеко, только спортплощадку обойду по кругу, и назад».

Семён, сойдя с крыльца, повернул налево в сторону хозяйственных ворот, прошёл вдоль спортзала и по тропинке между туалетом и спортзалом вышел на футбольное поле. Прошёл за трибунами к проходу между скамьями, вышел по проходу на беговую дорожку и пошёл по ней обходить поле по периметру. У восточных ворот белел забытый пионерами мяч. Семён огляделся: никто не видит? Разбежался и отправил мяч к центру поля.

И тут же, словно от удара по мячу, включились остальные, дополнительно к зрению, органы чувств. Стало слышно, как ёжик фыркает и топает где-то под скамьями, лёгкий ветерок приласкал правую щёку, запахло близким лесом, Семён зачем-то вспомнил, что там, за футбольным полем, где в лагерях уже начинается лес, в посёлке Шлюз стоят три пакгауза, к которым подходит железнодорожная ветка, и пахнет больше креозотом от шпал, чем грибной сыростью и листвой. Ухо уловило что-то ещё, и Семён больше угадал, чем услышал удары по мячу со стороны волейбольной площадки. «Интересно, кто бы это мог быть? Да ещё в это время? Бадминтон — это Лена. А волейбол? Славя? А с кем?» Пока не торопясь шёл к волейбольной площадке, обходя футбольное поле по периметру и задержавшись на то, чтобы чуть повисеть на турнике, игра, видимо, закончилась. Удары по мячу стихли, и стали слышны девичьи голоса. Знакомые и незнакомые одновременно. Калитка в сетчатом ограждении волейбольной площадки открылась, и навстречу Семёну вышли…

— Здравствуй, Сёмушка.

— Славя? Славяна?

И следом:

— Здравствуй… Сенечка?

— Мику… ся?

И заблокированный цикл с отчётливым таким щелчком занял в памяти Семёна своё место. Это было… болезненно. Да что там, больно это было, настолько больно, что Семён охнул и схватился за виски. К счастью, удалось устоять на ногах. Девушки подбежали к Семёну, но тот уже справился с приступом. По крайней мере, руки от головы он убрал и смог посмотреть на девушек ещё раз.

— Вы — не они, — произнёс это даже со злобой, хотя вообще-то по-настоящему злился очень редко. Просто решил

В затылке Семёна что-то пульсировало, и мир плыл перед глазами. Очень хотелось сесть, хоть прямо на землю.

— Пойдём, Сенечка, посидим.

Семёна взяли под руки с обеих сторон…

— Прости, Сенечка. Я… Мы чувствуем, как тебе сейчас плохо. Но нам очень нужно было с тобой поговорить.

— И мы — не они, ты прав, Сёмушка. Но мы ещё помним…

Славя (или Славяна?) говорила что-то ещё, но Семён её не слышал. Он проживал тот потерянный и возвращённый цикл. От дурашливого: «К воротам, рысью, марш-марш!» до прощального негромкого: «Сенечка!» И, кстати, стало понятно, что память ему заблокировали не из-за Микуси, а из-за Ольмитревны. Система по каким-то своим причинам берегла информацию о мониторах.

Наконец острота воспоминаний стала спадать. Вернулось восприятие мира. Семён обнаружил себя на волейбольной площадке, на зрительской скамье. Обе девочки сидели по сторонам от него и чего-то ждали.

— Вот так, Славечка. Говорила ты, говорила, и всё зря. Сенечке же очень плохо, и ему не до нас. Сенечка, мы действительно не они. Мы — то, что осталось от них в памяти системы.

— Да, Сёмушка, можешь считать нас призраками. Это ближе всего к правде. — Славяна вздохнула, помолчала чуть и, решившись, продолжила о наболевшем: — Не удержалась я, Сёмушка. Наверное, я должна была умереть тогда в душевой и восстановиться с нуля, чтобы начать заново с чистой памятью. Но оказалась слишком крепкой и выжила, а потом ты меня выдернул из кошмара, но я не смогла одна. Тридцать циклов я держалась, мне было всё хуже и хуже, а меня всё перекидывало из лагеря в лагерь — это Система искала мне место, но не нашла. И когда я проснулась в Городе, я сдалась. И рассеялась. И сейчас в одном из узлов живёт просто Славя. Только кос у ней нет — ещё не отросли. Просто волосы до плеч. Но что-то от меня в Системе осталось, вот как и от Мику…

— Сенечка. Мы помогали тебе как могли. Жаль, что почти-почти никак. А пришли, чтобы сказать, что мы скоро не сможем этого делать. То, о чём догадался ты, и то, что вычислила Ульяна, навсегда изменит Систему. Уже изменило, просто, Сенечка, у ней очень большая инерция.

— Сёмушка, мы сейчас уйдём. Нужно, чтобы девочки отдохнули. Если сумеешь, то попроси у них прощения от нашего имени. И, Сёмушка, береги Мику и Славю, везде береги, во всех лагерях. Когда мы… Когда нас не… Когда мы рассеялись… В общем, теперь в каждой из них есть наша частичка.

Семён вымученно улыбнулся и без голоса ответил:

— Так и сказала бы: «Береги всех».

У него и тени сомнений не было, что всё это правда. Только всплыли изнутри тоска и чувство вины перед этими девочками. «Не смог. Не удержал. Никого». И сразу: «А как же Ульяна?»

— И Ульяну свою береги, Сенечка. Вы с ней вместе не просто так.

— Пора идти, Мику. Сёмушка, пока мы ещё сможем, мы будем с тобой. С вами.

— Да, Сенечка. Может, у нас почти и не осталось чувств и эмоций, но мы о них ещё помним.

Славяна поцеловала Семёна, легко поднялась, подошла к рубильнику и погасила освещение на площадке.

— Пошли, Мику.

Мику встала на ноги. Семён, чуть пошатываясь, поднялся следом, а девушка придержала его под руку, не давая упасть. Подошла Славяна, и все трое вышли за ограждение площадки.

— Прощай, Сенечка. И спасибо тебе за всё. За то, что сделал нас живыми.

Мику качнулась к Семёну, будто хотела его обнять, но тут же отшатнулась назад и даже отступила на пару шагов. Всхлипнула: «Прощай!» И убежала, закрыв лицо руками.

— Прощай, Сёмушка, — Славяна коснулась щеки Семёна тыльной стороной ладони. — Девочкам сейчас снится сон о нас троих. Так что завтра не удивляйся. — Повернулась легко и ушла следом за Мику.

Семён постоял ещё несколько минут, потом вернулся к себе, поцеловал так и не проснувшуюся Ульяну: «Я тебе всё расскажу. Надо». И уснул, как провалился в колодец.

XV. Репетиция

Ольга Дмитриевна проснулась с лёгким беспокойством: что-то сегодня обязательно пойдёт не так. Пробежала мысленно расписание: три репетиции театрального кружка и спектакль после ужина; завтра приедет опоздавший пионер и уходят гости, но это завтра; и остальное — повседневная текучка. Кстати, не забыть выяснить, куда пропадает Ульяна-маленькая, и не забыть предложить гостям уехать на автобусе — всё-таки неплохие люди.

Встала, натянув спортивный костюм, сходила к умывальнику, вернувшись, переоделась в вожатскую форму и, ворча, начала развешивать свою одежду в шкафу.

— Вот жили мы тут, жили, никого не трогали. И вот на тебе, получи, Оленька, соседа в домик. Пубертатного возраста.

Можно было всё развесить и завтра, но что-то какое-то предчувствие говорило ей, что лучше это сделать сегодня: завтра на это может не оказаться времени.

— А он же подглядывать будет. И просто стеснять. А не в спортзал же его селить и не третьим к этим чудо-изобретателям в домик.

Отметила про себя, что нужно будет ещё постель на новенького получить и комплект формы.

Оглядела домик, представила, как за каждой мелочью придётся лазить в шкаф, и поморщилась. Ладно, ничего не сделаешь. Где-то плавки ещё были в шкафу. Вот так приезжает одинокая девушка, заселяется в домик, а в шкафу мужские трусы лежат. «Отдам новенькому, вдруг подойдут».

Пионеры уже стояли на площади. Славя, увидев вожатую, скомандовала:

— Лагерь, по отрядам становись!

Ольга Дмитриевна вышла к пионерам, обвела глазами строй, посмотрела на Славю, стоящую на правом фланге, и слова утренней, как её называл Семён, «молитвы» застряли у вожатой в горле. Захотелось закричать: «Славя! Где твои косы?!» А Славя с непривычно маленькой из-за короткой стрижки головой стояла и без улыбки смотрела в глаза вожатой. Лишённое обычного обрамления кос лицо девочки приобрело неожиданно высокомерное выражение. «Задранный подбородок, строгий взгляд. Чёрт, это просто аристократка какая-то у меня в лагере». Ольга ещё представила реакцию Славиных родителей. «Что это? Подростковый бунт? Надеюсь, что не против вожатой». Захотелось всё же разобраться и, может, даже наказать, но повода не было: нынешняя Славина причёска оставалась в допустимых пионерке рамках. А наличие или отсутствие кос у пионерки — это, в конце концов, не проблема вожатой. «Но как педагог я с ней ещё побеседую».

Ольга всё-таки провела линейку, искренне надеясь, что этот сюрприз от Слави и был тем поводом для беспокойства, что тревожил её с самого подъёма.

— Ты куда-то ходил ночью? Смотри, что это со Славей?

Именно так, без паузы, спросила утром Семёна Ульяна-большая сразу о двух вещах одновременно.

— Это отдача, Уля. Помнишь, я тебе рассказывал про Славяну? Так вот, здешняя Славя, да и не только здешняя — теперь частично Славяна.

— Это как?

— Чужая память. Как у меня.

— Знаешь, Сёмка, у меня, кажется, однажды так же было…

— Мне ведь не спалось ночью, Рыжик, — Семён перебил Ульяну. — Я и вышел подышать. А так получилось, что попрощаться. Нет больше ни Славяны, ни Мику-моей.

Ульяна вздрогнула. Они отстали от толпы пионеров, идущих на завтрак, и стояли друг напротив друга на главной аллее — там, где аллея со стороны столовой вливалась в площадь.

— Сёмк. Ты никого и никогда не называл раньше своим, своей.

— Кроме тебя, Рыжик. Я, наверное, зря тебе это рассказываю, но кому ещё, если не тебе? Помнишь, три дня назад ты спросила меня про девочек? Так вот, я вспомнил Мику. Весь цикл, от знакомства до прощания. И тогда с ней мне действительно и взлететь хотелось, и сердце болело. А ещё она единственная из не готовых проснуться девочек поверила мне и понимала, что исчезнет. И вела себя так, что я и сейчас завидую её мужеству, и тогда завидовал. До сегодняшней ночи не помнил тот цикл, Система заблокировала его в моей памяти. А сегодня ночью те Мику и Славяна окончательно простились со мной. Уже окончательно. И приказали беречь тебя.

Ульяна долго молчала, думая о чём-то и что-то решая для себя.

— Сём. Мне нужно время, чтобы принять это. Про Мику. А потом… Обещай, что ты мне всё-всё про вас расскажешь.

— Конечно, Рыжик. По дороге домой всё расскажу.

Захлопала дверь столовой, и первые позавтракавшие вышли на крыльцо. Кто-то, не задерживаясь, бежал по своим делам, кто-то ещё некоторое время стоял на крыльце, поджидая компанию. Мимо гостей лагеря в сторону музыкального кружка прошли Катя с Викой, пробежала туда же Мику. Ульяна-маленькая, обогнув крыльцо, спряталась в кустах, ожидая, когда разойдутся лишние свидетели и можно будет спокойно совершить налёт на кухню.

— Пошли завтракать, Сёмк. Может, там ещё не всё съели.

И Семён с Ульяной пошли в столовую навстречу потоку теперь уже сытых пионеров.

* * *

Столовая уже опустела, только вечная копуша Светка из младшего отряда ещё допивала кофе, да оба кибернетика, отгородившись от мира, что-то обсуждали, рисуя непонятные схемы пальцами на столе. Но уже подбиралась к ним со спины дежурившая в тот день Алиса, из внутренней вредности своей решившая начать протирать столы именно с этого столика.

Алиса действительно решила для начала шугануть засидевшихся кибернетиков, а потом уже разбираться с грязными столами. Но в столовую зашли опоздавшие гости лагеря — те, кого Алиса даже побаивалась с некоторых пор. Конечно, не их самих побаивалась, а тех перемен, которые, как она чувствовала, вот-вот придут в её жизнь. Как будто первый раз в первый класс идёт. Нет, тогда так не волновалась. А тут стоит остаться одной, как накатывает эта чёртова фантазия-видение-воспоминание с Семёном в главной роли. И сердце колотится часто-часто. Алиса ещё держалась, ещё сопротивлялась неизбежному изо всех сил. Даже находка на острове её не убедила. Алиса уверила себя, что всё то барахло, которое и сейчас лежит спрятанное под кустом на острове Ближний, она уже находила во время прошлого визита на остров, просто забыла об этом.

Оно распахнуто, как бор,

Всё вглубь, всё настежь.

Алиса очнулась от внутренних переживаний и обнаружила, что хоть и стоит за спинами у кибернетиков, но сама смотрит на Семёна с Ульяной. Даже больше на Семёна, который как раз закончил читать стихотворение.

— Это и нас с тобой, Рыжик, касается. И вообще всех, — Семён поднял глаза, чуть улыбнулся Алисе и приглашающе показал глазами на место за столиком. — Ты думаешь, что я морочу тебе голову, — утвердительно и несколько грустно сказал тот, обращаясь уже к Алисе.

Можно было задавать вопросы, все, какие придут в голову, и получить на них точный, простой и понятный ответ. И Алиса почувствовала, что сможет задать их без всяких для себя последствий, что непонятных этих приступов больше не будет, что вчера вместе с верёвкой она выбросила в реку что-то ещё — что-то, что не давало ей думать на некоторые темы. Но Алиса обещала Мику свою помощь, а разговор предполагал быть долгим.

— Семён, можно в другой раз? — ответила на невысказанное приглашение и неожиданно как для Семёна, так и для себя улыбнулась. Как старому доброму знакомому. — Только… Неужели это правда? То, что я провожала тебя на берегу?

— Ага, и ещё ругалась при этом. Я уже отплыл далеко, но выражение лица и то, что у тебя губы шевелятся, я разглядел.

— Интересно, чем ты заслужил такое, что я тебя провожать пошла? Хорошо хоть не галстуком махала, — язвой была Алиса, никуда не денешься.

Алиса кивнула и вернулась к обязанностям дежурной. Наскоро вытерла столы, вымыла пол и побежала в музыкальный кружок. В голове у неё роились всяческие теории из научной фантастики вроде путешествий во времени. Но одно было уже ясно: сумасшествие откладывается на неопределённый срок.

В музыкальном кружке репетиция уже началась. Мику крутилась вокруг актёров, пыталась донести до них свои мысли, малолетние же актёры капризничали или баловались. Зрителей было поменьше, но по-прежнему то одна, то две головы всплывали над подоконником окна, на которое не хватило портьеры. Из-за этих же зрителей, отвлекавших труппу, пришлось запереть дверь и закрыть все окна, поэтому в кружке было душно. Работа не шла. Жени не было — Женя, узнав, что Алиса записалась в помощницы, с облегчением сказала: «Всё, я в библиотеке, надоело пугалом работать!» Лена тоже категорически отказалась помогать в режиссуре и тихо сидела в углу. Поэтому Мику до появления Алисы пришлось крутиться в одиночку. А ещё Мику сегодня приснился очень странный и тяжёлый сон, от которого в памяти остались одни обрывки, но она всё равно не чувствовала себя выспавшейся. В общем, к приходу Алисы Мику опять успела расстроиться, как и вчера. И Алиса пришла сегодня какая-то другая. Весёлая и рассеянная одновременно. Она разогнала зрителей и утихомирила расшалившуюся труппу одним фактом своего появления. Потом поглядела-послушала, как вяло и деревянно читают свои роли артисты…

— Не верю! Так, кажется, да?

— А что же делать, Алисочка? Я просто не знаю даже. Просто руки опускаются, — Мику уже чуть не плакала. — Надо

— Знаешь, Мику. Кажется, я поняла, в чём дело, — Алиса демонстративно не обращалась напрямую к артистам. — Давай мы сами сейчас прочитаем отрывок и посмотрим, что у нас получится.

Да, так дело пошло. Пионеры — дети же ещё — не понимали, когда им Мику пыталась словами объяснить что-то, а видя перед глазами игру Мику с Алисой, начали втягиваться в процесс, и к середине репетиции наконец поняли, что от них хотят, и финальная сцена прошла уже почти без сбоев.

— Музыки в конце не хватает, — подала голос Катя.

Двойник той Кати, что бегала с Сашкой по утрам в лагере бабы Глаши, кокетливая блондинка в жизни — она играла Анфису. Причём очень хорошо играла. Алиса, наблюдая за ней, несколько раз вздрагивала: «Неужели это я? Я, я же не такая!» — но понимала, что да, именно такая. «Да и чёрт с ним. Я такая, какая есть!»

— А кто играть будет, Катя?

— Ты, Алиса. Или Мику. Или я, только я никогда не играла со сцены. Или можно Семёна попросить. Я не знаю.

— Катечка, ну поздно уже всё переделывать, всего две репетиции осталось. Запутаемся. Если только действительно Семёна попросить.

— Правильно, Мику. Семён у тебя гитару взял — пусть теперь отрабатывает. Посадим его за ширмой, чтобы зрители не видели. Только голос.

Но неожиданно выяснилось, что и Алисе, и Мику неловко просить Семёна о помощи. Обе, оказывается, стеснялись в его присутствии. Обе знали, что Семён им не откажет, но обе стеснялись, причём Мику — неожиданно для самой себя. Что-то мешало ей, как будто во вчерашнем сне она сделала что-то такое, из-за чего теперь перед Семёном стеснялась. И ведь понимала, что это сон, а всё равно…

— Девочки, если надо, то я могу попросить, — подала голос молчавшая до сих пор Лена. — Вы пока репетируйте, а я пойду его поищу.

А Семён с Ульяной-большой как раз в это время подходили к медпункту, и оба отчаянно волновались. Им предстоял тяжёлый разговор с неплохими и уважаемыми ими людьми.

XVI. Ожидание

— Как думаешь, до чего Семён с Ульяной додумались?

— Придут — узнаем, Толя. Боюсь, до того же, до чего и мы. Но, может, найдут какую-нибудь другую возможность.

— Страшно тебе, Вилка?

— Давно ты меня так не звал… Значит, тоже боишься. Очень страшно. Главное, чтобы пионеры об этом не догадались.

— Можно, хозяева?

Семён осторожно приоткрыл дверь медпункта и просочился вовнутрь, ведя за собой Ульяну. Та не боялась, нет, но лишний раз высовываться тоже не хотелось. Тем более Семён был здесь почти свой, а она так и ощущала себя гостьей.

— Заходите… молодожёны. Устраивайтесь… на кушеточке.

— Виола-Виола… Жаль, что я вас с Анатолием почти не помню.

— Семён, вы же не за этим пришли…

* * *

Лена собиралась искать Семёна по всему лагерю. Но про медпункт почему-то даже не вспомнила. Знала, конечно, что гости туда захаживают, но делают это всегда после ужина, а днём обычно ходят где-то по территории или за территорией. Они взрослые, им можно. Лена почувствовала что-то вроде раздражения. Ей шестнадцать, Славе семнадцать, а Ульяна-большая всего на два года старше Слави — и уже считается взрослой.

«Дома», в спортзале, пришельцев не оказалось. Ну и где их теперь искать? Спортплощадка, пляж, площадь, клубы, остановка, старый лагерь? Чтобы сходить в старый лагерь, наверное, надо спросить разрешения у Ольги Дмитриевны, которая, разумеется, откажет. Ульяна-маленькая, правда, говорят, бегает туда как к себе домой, без всяких формальностей, но на то она и Ульяна. Лагерь — он, конечно, маленький, но пока всё обойдёшь. А Семёна надо до обеда найти, чтобы он хоть на одну репетицию да попал.

К счастью, долго ходить Лене не пришлось: где-то между площадью и лодочной станцией Лена встретила Славю, а та сразу отправила Лену в медпункт.

— Там они. Ушли вдвоём после завтрака, заперлись с Виолой и Толиком и о чём-то спорят непонятном. Только… — Славя замолчала. — Ты не подумай, что я подслушивала. Я сама Семёна искала. Спросить у него об одной вещи хотела. — Славя ухватилась за то место, где должна была находиться её коса. А косы не было. Помощник вожатой вздрогнула, посмотрела удивлённо на свою руку и продолжила: — А они там так кричат, а окно открыто. Только не понятно ничего. Я и ушла сразу, чтобы не подумали, что я подслушиваю.

— Спасибо, Славя…

Без кос Славя смотрелась… непривычно, но очень неплохо. В голову пришло неизвестно когда услышанное: «Эта девушка будет прекрасно выглядеть и в дворницком тулупе, и в купальнике, и в космическом скафандре».

— …Я передам Семёну, что ты его искала.

— Спасибо, Лена.

Славя благодарно улыбнулась, посмотрела Лене вслед и вернулась к привычной работе. Конечно, можно было бы выловить пару пионеров из среднего отряда, дать им задание и ближе к обеду проверить исполнение. Но, во-первых, работа была нетяжёлая, а Славе нравилось работать самой; во-вторых, «хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, — сделай это сам»; в-третьих, простая работа отвлекала от ненужных мыслей. Поэтому она продолжила обустраивать цветочные клумбы вокруг памятника сама, только попросила пробегавшего мимо Сыроежкина принести ей воды в двух вёдрах, которые стояли тут же около постамента. Сыроежкин, тихий, безотказный и исполнительный, вернулся с полными вёдрами через десять минут. Какое-то время постоял, глядя на Славину причёску, пошевелил губами, но, так и не решившись спросить про косы, попрощался и ушёл к себе: недоделанный робот ждал. «Хорошо, что Серёжа ничего не стал спрашивать. А то устала уже отвечать всем. От октябрят до Ольги Дмитриевны!» С Ольгой Дмитриевной пришлось разговор выдержать отдельный и обстоятельный. Нет, она не ругалась, не возмущалась, она даже сразу сказала, что ей нравится Славина причёска. Но она, вцепившись клещами, всё пыталась вытянуть ответ на вопрос: «Что? Что заставило примерную пионерку, отличницу, мамину радость, гордость школы и лагеря совершить такой резкий, внезапный и в чём-то даже вызывающий поступок?» Если бы Славя могла ответить…

Просто как будто давило что-то. Начиная от встречи с Семёном на пляже и до вчерашнего вечера. А вот когда Женя лязгнула ножницами и две косы упали на пол, так сразу стало понятно, что всё будет… нормально. Правильно всё будет. А Женя всё ходила вокруг с расчёской и ножницами, всё ровняла волосы и ворчала себе под нос.

— Тебе не нравится?

— Какая разница? — Женя пожала

А Славя была благодарна Жене за то, что выполнила её просьбу без лишних вопросов. Потом был непонятный сон, от которого сохранились в памяти только отрывки, лишённые смысла. И пробуждение утром с тем чувством, что скоро всё будет по-другому.

Славя тогда, проснувшись, ещё раз подошла к зеркалу, посмотрела на себя, улыбнулась своему отражению. Не согласна она была отказываться от своих улыбок, шедших действительно от души, ради строгого выражения, соответствующего новому образу. Опять примерила к себе полное имя, прислушалась к ощущениям — всплыли при этом и обрывки сна. Сказала сама себе: «Нет. Я — Славя!» — отодвинув «Славяну» в глубины памяти. И пошла на утреннюю линейку, навстречу неизбежным вопросам о новой причёске.

* * *

Виола глянула в окно и сказала, обращаясь больше к самой себе, чем к Ульяне, старательно переписывающей что-то из тетради Виолы:

— Лет ему было побольше тридцати, носил он бороду, надевал свитер, играл на гитаре… Вообще был похож на геолога из старого кино.

— Вы о чём? То есть о ком, Виола?

— Да о Сёмке твоём, то есть об оригинале его. И давай на «ты».

Спор уже давно закончился, Семён ушёл с Леной в музыкальный кружок, Анатолий тоже скрылся где-то на территории лагеря. Ульяна-большая с Виолой остались одни в медпункте.

— Виола, а расскажи о нём.

— О ком? О дубликате или об оригинале?

— О моём Сёмке. Я же не знаю о нём почти ничего. И он не помнит.

— А никто почти ничего не знает о твоём Сёмке. Он особо не мелькал, ну и для нас в посёлке был одним из многих. А потом, когда всё случилось, оказалось, что он единственный из вас в активной фазе — каким-то образом его оригинал сумел это устроить и спас его от выключателя. Да ещё и каким-то чудом оказался в Шлюзе на тот момент. Совпадение не случайное, но концов уже не найти. Ну и каждый человек был тогда нужен. Люди — люди-оригиналы, я имею в виду — уехали, а он вписался в нашу компанию. А когда всё устаканилось, вдруг заявил, что пионером был и пионером останется. И оказалось, что был прав.

Виола заглянула в тетрадь через плечо Ульяны, провела дужкой очков по строчке, прокомментировала: «Отсюда и до конца страницы можешь не переписывать, это полная чушь оказалась». И продолжила:

— Деление это на оригиналов, подлинников и так далее — это, кстати, его оригинал придумал. Потому что миксы — это его лаборатории дело…

— Тётя Виола, это вы с кем сейчас разговаривали? — Ульяна смотрела на Виолу широко распахнутыми глазищами, и если бы не мелькающие в них озорные огоньки…

— Да что это такое? Один Церновной обзывается, другая тётей дразнит. Совсем меня в старуху превратить хотите? — так же с притворной серьёзностью отреагировала Виола.

Наступила пауза в разговоре, прерываемая только шелестом страниц и шуршанием шариковой ручки. Виола, уступив Ульяне место за столом, устроилась на кушетке, подобрав под себя ноги, и изучала Ульянины записки.

— Кстати, про Систему. Ты уверена в том, что здесь написала? Я биолог и врач, я твои формулы понимаю плохо.

— То, что Система — это мы сами? Да. Глафира Денисовна это доказала, сама испугалась, не поверила и почти ничего записывать не стала, только намёки, а мне их двое суток расшифровывать пришлось. Между циклами у Системы сессии, и промежуточные сессии во время сна. И даже вы с Анатолием в этом участвуете, хоть вы в Шлюз и не ездите, а… Вы же в бомбоубежище отсиживаетесь, да? Потому и противоречие, потому Система и разваливается, что те, кто уже проснулся, тянут Систему в одну сторону, а вы привязаны к прошлой жизни, к тому миру, что снаружи. Вот и разваливается всё. Потому Сёмка и предложил вам уйти через теплообменник.

— Есть ведь ещё и выключатель. Чтобы привести всё к одному вектору, — проговорила, обращаясь к самой себе, Виола.

— Виола, ты о чём? Я не согласна, имей в виду. А выключатель и у Сёмки есть.

— Да не переживай ты. Это я о своём.

Разговор прервался, Ульяна-большая ещё успела переписать пару страниц, иногда задавая технические вопросы Виоле, когда протрубили обед.

* * *

Ольга Дмитриевна вздохнула с облегчением. Полдня прошло без происшествий. Не считать же происшествием обрезанные косы у помощницы вожатой. Славя так и не созналась, зачем она это сделала, но выглядело неплохо. Хуже точно не стало, а Славя стала казаться… серьёзнее — нет, взрослее и солиднее. И вести себя начала чуть иначе. Да хоть с косами этими же. Не оправдывалась перед вожатой, не извинялась, вообще о мотивах своего поступка ничего не сказала. Просто, когда вожатая второй раз за день захотела пристрастно побеседовать со Славей на эту тему, та улыбнулась Ольге Дмитриевне, глядя в глаза, и спросила, есть ли к ней претензии. Как отсекла дальнейшую дискуссию. «Вот так внезапно взяла и повзрослела. Интересно, кем она станет? — подумала Ольга. — Вот отправить её в педагогический, а лет через пять я бы с удовольствием ей своё место отдала». Но сказала совсем о другом.

— Очень твои косы всем нравились, Славя, теперь привыкай обходиться без них. Я не только об этом, — и осторожно коснулась Славиной руки, шарящей по тому месту, где должна быть коса, когда её перекидывают через плечо. — Держишься хорошо, но заметно, что нервничаешь.

Пионеры, кто здороваясь, а кто стараясь незаметно прошмыгнуть, проходили мимо неё в столовую. Прошла Славя, улыбнулась, поздоровалась и пошла к столику своего отряда. Прошёл театральный кружок, и Семён вместе с ними, Мику о чём-то спрашивала Семёна, о какой-то отдаче, Лена шла рядом, молчала, но слушала очень внимательно, Алиса замыкала процессию, улыбаясь чему-то своему, и смотрела вокруг, как в первые три дня смены: весело и нахально.

— Мику, как подготовка? Не сорвёте?

— Всё замечательно, Ольга Дмитриевна. Ещё и Семён согласился нам помочь!

— Тогда я делаю объявление.

Прошли Виола с Ульяной-большой, Ольга услышала реплику Виолы: «А насчёт Системы ты понимаешь правильно, но неполно». Следом, с идиотской улыбкой и мыча какую-то песенку, плёлся Толик. Последней на крыльцо влетела запыхавшаяся Ульяна-маленькая. «Отчитать её за то, что опаздывает, а заодно напомнить про запрет выхода за территорию?» — вяло подумала Ольга, но только отправила Ульянку мыть руки.

Ольга зашла в зал, оглядела пионеров, перехватила взгляд Мику, дождалась её утвердительного кивка и сделала объявление:

— Внимание, пионеры, персонал

Что-то ещё беспокоило Ольгу Дмитриевну. То же самое неясное предчувствие непонятных перемен, что и утром. И поэтому известие о том, что Толика нужно везти в город, поэтому Виола покидает лагерь, а вместо неё на завтрашнем автобусе приедет замена, вожатая восприняла даже с облегчением. Жалко было расставаться с Виолой, но ничего не поделаешь: это не эпидемия дизентерии, не побег пионера на лодке, не беременность одной из пионерок — это не ЧП, а нормальное течение жизни.

Ольга Дмитриевна не могла видеть, что лагерь сейчас напоминает бак с перегретой водой, в который попало несколько пылинок; вокруг этих пылинок уже начали образовываться первые пузырьки пара, и вода в котле вот-вот вскипит, сразу и во всём объёме. Следующий цикл обещал быть очень интересным. Система это фиксировала, и Ольга, как человек, связанный с Системой, эту фиксацию подсознательно воспринимала, а уже сознание Ольги трактовало полученную информацию как ожидание перемен. Нервное, но не тоскливо-безнадёжное, кстати, ожидание.

XVII. Чужая память

— Не повезло мне, Рыжик. Опять на гитарке петь заставляют.

Семён лениво ковырял вилкой в распотрошённом голубце, отделяя мясо от капустных листьев.

— Ничего, Сёмк. «Петь на гитарке» у тебя наследственное, оказывается. Я это сегодня от Виолы узнала. Только ты, главное, смотри там, на Мику не заглядывайся. Мне-то сколопендру поймать недолго, — Ульяна улыбнулась.

Семён искоса глянул на Рыжика и поддержал игру:

— За что ж ты так её?

— Кого?

— Да Мику же. Сколопендрой вот обозвала.

— Ах ты! — Ульяна ткнула указательным пальцем Семёна в бок. — Сёмк, иногда видно, что ты вовсе не такой зануда, каким хочешь казаться.

На этом разговор временно затих, и гости «Совёнка» занялись киселём и ватрушками.

— А я ведь так и не прочитала пьесу, — пять минут спустя пожаловалась Ульяна-большая. — Некогда было.

— Вот сразу и посмотришь. Свежим взглядом. — Семён помолчал, а потом, вздохнув, сам пожаловался: — Рыжик мой, я домой хочу. Не хочу я ни мировые проблемы решать, ни проблемы лагерного масштаба, ни чьи-то личные. Здесь посмотрел на девочек, успокоился, и уже хочу домой.

Ульяна чуть прижалась к Семёну плечом.

— Завтра дома будем, Сём. В восемь вечера надо в точке перехода быть, и идти недалеко. Так что к ужину, конечно, не успеем, но к ночи будем.

— Я представляю, как там из-за нас волнуются. Уходили на сутки, почту передать, и застряли тут из-за моей спины.

— Сём. Прости меня. Это я тебе столько лишнего в рюкзак положила.

— Уля, не выдумывай. Пошли лучше прогуляемся, проводишь меня до кружка. А то ты как засела за свою писанину, так и не выходила. Я даже беспокоился, не заболела ли, не подменили ли.

Мику почувствовала, что говорят о ней, выглянула из-за тарелки на Семёна с Ульяной и опять опустила глаза. Она была сейчас слишком занята постановкой, чтобы тратить время на что-то ещё. Даже сон вчерашний окончательно провалился куда-то в глубины памяти. Генеральная репетиция: прослушать, что там Семён споёт, всех артистов распустить до вечера, договориться с кибернетиками о реквизите. Нет, сон этот вспоминать, ну его. И почему там, во сне, Семён назвал её Микусей, хотя было приятно, а потом стало так горько, что Мику во сне убежала от Семёна, — это сейчас не так волновало, как будущая реакция зрителей, которая станет известна через шесть с половиной часов. Всё, всё, всё потом… А сейчас репетиция. Руководитель музыкального кружка, торопясь, покончила с обедом, отнесла грязную посуду на мойку и побежала на своё рабочее место. Кивнула Ульяне-большой, сидящей на веранде кружка, зашла вовнутрь, оглядела артистов и сочувствующих…

— Все пришли с обеда? Тогда — последний прогон!

* * *

Ульяна-большая проводила Семёна до музыкального кружка. Поздоровалась с Алисой, поздоровалась с Мику и осталась там же на веранде, чтобы подумать, чем ей заняться, если не до ужина, то хотя бы до конца репетиции. На пляж без Сёмки идти не хотелось, сестрёнка пропадала в старом лагере, мелких не было видно, а другими близкими знакомыми, несмотря на всю свою контактность, Ульяна-большая не успела здесь обзавестись — сильно уж была занята. Не в медпункт же сейчас идти?

Из открытого окна кружка были слышны голоса Мику и Алисы, прерываемые смехом. «Весёлая у них репетиция. Попроситься в гости?» Ульяна встала и уже собралась постучаться, когда её окликнули:

— Ульяна!

Девушка оглянулась. На дорожке стояла Славя и незаметно для самой себя искала левой рукой отсутствующую косу.

— …Мне очень нужно с вами поговорить!

От волнения помощница вожатой даже перешла на «вы». Было видно, что девушке ужасно неловко. Что она, пересилив себя, прибежала за поддержкой.

Ульяна вспомнила, как Семён, когда он с больной спиной только вернулся из посёлка Шлюз и отлёживался в тренерской, выползая лишь в столовую, сказал ей, уже на равных: «Будь готова к тому, что пионеры — те, кто ещё не проснулся, — будут бегать к тебе со своими проблемами, как к подруге или как к психологу. Может, чувствуют они в таких, как мы, что-то?» Но дома как-то так вышло, что если бегали, то бегали больше к Семёну (Ну как больше? Далеко не каждый цикл бегали даже. Всего-то и было раз пять или шесть. Сёмка после всегда ворчал, но никогда никого не прогонял и никогда о чужих проблемах не рассказывал.) А остальные три проснувшиеся девочки были избавлены от этого.

Один такой «пациент» сказал потом: «Ну, понимаешь, Семён, можно, конечно, и к вожатой, но это как наябедничать получается. Если она что узнала — она не будет разбираться, она будет меры принимать и наказывать кого попало. А ещё будет кричать. А ты, хоть и начальник, а свой. Даже если накажешь, то не обидно. И никогда не кричишь».

А тут Славя пришла с бедой к Ульяне.

— Если нужно, то пожалуйста. И, Славя, мы же на «ты», не забыла?

Разговаривать на веранде музыкального кружка Славя отказалась. Покосилась на дверь, покачала головой и сказала, что нет, лучше в другом месте. Где-нибудь, где не помешает никто. Поэтому домики отпадали, спортзал тоже отпал. Подходящее место нашлось за сценой. Чтобы не попасться на глаза вожатой, девушки пошли вокруг всего лагеря по тропинке, проходящей вдоль забора. По дороге же, как только миновали умывальник, и начали разговор.

— Ульяна, ты прости, что к тебе обращаюсь, но мне

— Тем более что я завтра уйду и никому ничего не разболтаю? Так?

— Да. Нет. Не только… — Славя порозовела ещё больше. — Понимаешь…

Не пошли они ни к какой сцене. Где-то было слышно, как пионеры играют в футбол, где-то вожатая искала свою помощницу, где-то Виола сформулировала мысль и искала Ульяну, чтобы поделиться с той до своего ухода. А девушки просто неторопливо гуляли по лагерному лесу, переходя с тропинки на тропинку.

Славя рассказывала, как ей постоянно вспоминается то, что происходило не с ней, но одновременно и как бы с ней. Вот как гостей лагеря увидела впервые, так на следующий день и началось.

— Понимаешь, вот хоть прихожу я к умывальнику, а там твой Семён… — Славя смахнула паутину с лица, оглядевшись, увидела небольшую россыпь лесной земляники, коснулась Ульяны и приглашающе кивнула.

— Там Сёмка, так.

Земляника была мелкая, было её немного, но задержаться около неё стоило.

— …Поздоровались, он ушёл, а я осталась умываться. А пока умывалась, вдруг вспомнила, как мы с Ольгой Дмитриевной делали пробежку утром и застали его около умывальника же, а он там, голый по пояс, обливался ледяной водой. Бр-р-р-р. И главное — я точно знаю, что этого не было никогда, а Ольга Дмитриевна бегает только в исключительных случаях. Но я же помню. И какой спортивный костюм был на Ольге Дмитриевне, и то, что я поддразнивала Семёна там, у умывальников.

Созревшая земляника на полянке закончилась, можно было двигаться дальше. Девушки дошли до дыры в заборе, и Ульяна спросила, показывая на тропинку, что шла уже с той стороны:

— Пойдём?

— Пойдём. Ни разу ещё не бывала за забором, всё некогда. Только на остановке. И есть ещё озеро, я туда купаться хожу.

— Ага, я знаю это озеро. Если хочешь, можно и туда завернуть. Но ты про воспоминания и про Сёмку рассказывала.

Ульяна-большая подвинула висящую на одном гвозде доску, и девушки пролезли через дыру за территорию лагеря.

— Да там не только про Семёна воспоминания. Бывают и просто про меня, про лагерные дела. Обычные воспоминания о том, что я могла делать, но точно знаю, что не делала. А бывает, что вспоминаю что-то как давно прошедшее, а на следующий день это что-то происходит. Вот вроде голубцов сегодня на обед.

Стоял обычный жаркий день бесконечного лета. Ветер в лесу не чувствовался, а вот духота давила. Поэтому девушки после дыры в заборе не сговариваясь свернули в сторону озера.

Разговаривали не только и не столько о Славином деле, разговаривали и просто о жизни. Славя рассказывала о себе, Ульяна — о себе.

— Славя, а ты купальник взяла? — смахнув с верхней губы каплю пота, спросила Ульяна.

— А зачем? Здесь всё равно никто не ходит.

Славя, постепенно привыкшая и к Ульяне, и к теме разговора, улыбнулась, даже и чуть лукаво.

Местность уже ощутимо понижалась, и стало видно в просветы между деревьями кольцо камыша, окружающее озеро.

«Ну да, кроме Сёмки, здесь никто не ходил, — подумала Ульяна, — но надо же что-то ответить про воспоминания. Славя же ждёт».

А Славя не ждала ответа пока. Славя опять вернулась к разговору, к главной его теме. Перед этим она долго молчала, посматривая на Ульяну, по дороге достала припрятанный свёрток, оказавшийся покрывалом и полотенцем.

— Извини, я сюда одна хожу, поэтому полотенце только одно, но я могу и покрывалом вытереться.

Потом, наконец решившись, тихо-тихо, едва на грани шёпота сказала:

— А самое страшное воспоминание — как меня убивают. Не Семён, но кто-то очень на него похожий. Вот я и хочу тебя спросить, Ульяна. Ты меня раньше не знала и действительно уйдёшь завтра. Может быть, сможешь сказать как есть. Я понимаю, что я сошла с ума, но скажи: я похожа на нормальную?

К счастью, темп разговора не требовал быстрого ответа. Как перед этим, когда Славя, собираясь с силами, болтала о пустяках. Так и сейчас, когда девушки успели искупаться, вытереться, обсохнуть сами и высушить покрывало, прежде чем Ульяна собралась с мыслями. Семён когда-то делился с ней своим опытом общения с ещё не проснувшимися пионерами, которые вот-вот проснутся. Но всё вылетело из головы. Осталась только фраза: «Я тогда подумал, что вот я тебе вечером совру, а твой разум возьмёт и проснётся утром. И что мне? На сто восемьдесят градусов разворачиваться? Так я слишком ленивый для этого. Лучше было правду сказать и наплевать на то, что ты в неё не поверишь».

— Славя, тебе, наверное, повезло, — осторожно начала Ульяна.

Славя, сворачивающая покрывало, замерла, повернулась и непонимающе посмотрела на Ульяну. И тут Ульяна поняла, о чём нужно говорить.

— …Мне сейчас всё равно, поверишь ты или нет, — я действительно уйду завтра. Но ты не похожа на нормальную, ты и есть нормальная! А твои «лишние» воспоминания — это называется «чужая память». Не твоя, а чужая — твоих двойников. Просто кто-то может ей пользоваться, а кто-то — нет. Я, например, — нет, а Сёмка может. И ты, получается, можешь. Только ты ещё учишься ей пользоваться. Но повезло тебе не поэтому. — Ульяна перевела дыхание и продолжила: — В моём лагере нет твоего двойника, там живёт другая девочка. Похожая на тебя, но другая, — Ульяна поморщилась, вспомнив о Саше. — Так что ты единственная Славя, которую я знаю. Но то, что я вижу… В общем, я уверена, что никто из твоих двойников никогда и никому не причинил зла, и таких воспоминаний у тебя не будет. — И уже грустно продолжила: — А у моего Сёмки они есть.

Обратно шли молча, свернув на знакомую Славе тропинку, выводящую к остановке. Ульяна, чем-то расстроенная, молчала. Славя же не знала, как отнестись к словам гостьи. С одной стороны, Ульяне не было нужды её обманывать, а с другой — всё это звучало как продолжение вчерашних фантазий ребятишек из младшего отряда.

Переждав на опушке леса гуляющий по остановке пыльный смерчик, девушки перепрыгнули через придорожную канаву и подошли к лагерным воротам. Приоткрыв раскалившуюся на солнце створку и пропуская вперёд Ульяну, Славя осторожно начала:

— Ульяна, если я сейчас нечаянно коснулась какой-то тайны…

Но Ульяна не захотела продолжать беседу.

— Это не ты, Славя, тайны коснулась. Это мы тебя в неё нечаянно макнули. Скоро всё сама поймёшь. Дней через восемь-девять точно. Не бойся, теперь уж тебя одну не оставим. Главное — следующей среды дождитесь.

И, извинившись перед Славей, побежала догонять Семёна, как раз вышедшего на главную аллею

XVIII. Точки над Ё

— Сёмк, подожди.

Семён оглянулся, увидел догоняющую его Ульяну, кивнул Славе, задержавшейся возле клубов. Остановился.

— Как вода в озере?

— А ты откуда знаешь, что мы на озере были?

— Элементарно, Ватсон. Вы со Славей были за территорией — это раз. Волосы у тебя, — тут Семён ткнулся носом в рыжую макушку и с удовольствием втянул аромат Ульяниных волос, к которым примешался лёгкий запах болота, — ещё чуть влажные — это два. Пахнут озёрной водой — это три. А самое главное, — Семён понизил голос, — это тот предмет одежды, который утром был у тебя под футболкой, а сейчас ты держишь его в руках.

— Да ну тебя, Холмс! Пошли?

Ульяна-большая взяла Семёна под руку, и они степенно последовали к своему жилищу, чинно раскланиваясь со знакомыми. «Степенно» и «чинно» следует понимать с поправкой на характер Ульяны и скрытое Семёново ехидство, конечно. Напротив Генды поздоровались с Ольгой Дмитриевной, воспитывающей невовремя попавшегося ей на глаза пионера. Она и на Ульяну посмотрела так, что та предпочла спрятаться за Семёна.

— Знаешь, Сём. Славя что-то начинает понимать. О чём-то догадываться. У неё… — тут Ульяна замолчала, сообразив, что не стоит выбалтывать чужие секреты, — появились вопросы. А я ей сказала, что она скоро всё сама поймёт. И, Сём. Придётся на следующий цикл сюда прийти. Я Славе пообещала, что одну её не оставим.

— Славя, Алиса, может быть, Ульянка и Мику. Лена — вряд ли. А что из себя представляет здешний мой двойник — я не знаю. Да, нам придётся заглянуть.

— Вот только Ольга не меняется. Хотя она столько видела, что могла бы и сама измениться, — Ульяна оглянулась на смотрящую им вслед вожатую.

Семён тоже оглянулся и перехватил взгляд вожатой.

— Ольге незачем меняться…

* * *

Ольге действительно незачем было меняться. Потому что под ограниченным и взбалмошным ментором и милой, покладистой и доброй эмоциональной матрицей — третьим слоем, включающим в себя первые два и полноценную личность, — жила Монитор узла, существование которой оказалось секретом даже от создателей микса по имени «Ольга Дмитриевна». Это распространённое явление — когда то, что выходит из-под наших рук, оказывается не тем, что мы задумывали, начиная работу.

И сейчас эта Монитор наблюдала за гостями лагеря, вспоминала Семёна и размышляла.

«Всё возвращается… Последние люди возвращаются домой. Семён вернулся туда, откуда начинал. В кои-то веки активация и побег пошли кому-то на пользу. Поговорить с ним? Поздороваться, наконец. Но ситуация не чрезвычайная — я же не смогу и рта раскрыть. За меня будет говорить даже не Матрица, а Ментор, а что она скажет? Что нужно активнее участвовать в лагерной жизни? Что этому лагерю тоже нужен физрук? И это в лучшем случае. Даже если Семён разговорит Матрицу, то она только поулыбается и скажет, что Семён молодец.

Как это всё-таки плохо: всё знать, всё помнить, всё понимать, а общаться только раз в неделю с себе подобными. С сестрёнками, как обе Ульяны не сговариваясь назвали друг друга. Да, с сестрёнками. А я теперь ему даже привет от своей сестрёнки передать не могу. Может, всё-таки бросить это дело, пустить узел на самотёк? Но Ментора и Матрицу жалко. Тоже личности своего рода. И одиночество. Так хоть с сестрёнками могу общаться, а иначе — только со случайно проснувшимися пионерами. А ещё — страшно».

Ольга, улыбнувшись одними глазами, едва заметно кивнула Семёну.

— Я рада, что ты заглянул к нам.

— Я тоже был рад всех увидеть, даже Ольгу Дмитриевну. Теперь будем заглядывать.

— Заглядывайте.

А потом воспитываемый пионер подёргал вожатую за рукав, и безмолвный диалог прервался.

— Да. Ольге незачем меняться, Рыжик.

* * *

До ужина оставалось ещё целых три часа, и в бедном событиями «Совёнке» всё замерло.

Мелкие сосредоточились на футбольном поле. Все, кроме Артёма, который, оставшись один в домике, что-то писал.

Средний отряд, включая артистов, оккупировал пляж.

Алиса учила роль. Ей всё-таки навязали роль Оксаны Сергеевны, и сейчас, когда Ульянки не было, она ходила по домику и повторяла реплики. Она бурчала про себя, что её заставили, но в глубине души была рада. Участие в спектакле, как ни странно, приводило в порядок её мысли и успокаивало.

Ульяна-маленькая осваивала территорию старого лагеря и в данный момент сидела на верхней площадке лестницы, когда-то спускавшейся к реке с обрыва. В лагере бабы Глаши эта лестница рухнула целиком, в посёлке Шлюз она уцелела, а здесь от неё осталась только верхняя площадка. На этой площадке и устроилась Ульянка, свесив ноги в обрыв и разглядывая речной простор во «временно позаимствованный» в клубах бинокль (кибернетики запирали двери, но всегда забывали про форточки).

Славе нужно было обдумать разговор с Ульяной-большой, поэтому она опять занялась цветами на площади.

Кибернетики решили, что лучше уступить Мику, чем отбиваться, и обустраивали сцену, старательно заглушая стуком молотков бесконечный монолог руководителя музыкального кружка.

Семён с Ульяной-большой стояли около хозяйственных ворот, имея в виду всё тот же малинник за забором, когда на аллею с тропы шагнули Виола и Анатолий.

— Клубнички захотелось… молодожёны?

«Интересно, — подумала Ульяна, — почему Виоле так нравится изрекать пошлые двусмысленности?»

А Виола неожиданно грустно продолжила:

— А мы вот ходим и прощаемся.

— Составить вам компанию?

— Нет, не беспокойтесь, Ульяна. Хотя… Составьте, нам будет приятно.

Они пошли обходить лагерь по часовой стрелке, начиная от спортзала и далее вдоль забора к пляжу, а там присели на стыке травы, кустов и песка, глядя на купающихся пионеров.

— Вот так каждый раз. Они купаются, а ты следишь за ними. А потом, скажем, Максим и Витя, вот как сейчас, начинают бегать друг за другом. — Виола кивнула в сторону пионеров. — Игра у них такая, дети же. Выскакивают на асфальт. И кто-то из них обязательно спотыкается, и его приводят к тебе с разбитым носом, шатающимся зубом и очень живописным животом в вертикальную красную полоску. Но главное — с торчащим из этого живописного живота куском арматуры. Или острым сучком. Или ещё чем-то подобным. Славя бегает, Ольга бегает, обе плачут. А ты знаешь, что независимо от твоих трудов пионер завтра будет как огурчик, но всё равно делаешь всё как надо. Обрабатываешь его по полной программе, потому что давала клятву лечить людей. Да и просто его жалко. Пионер-то не знает, что он завтра будет как огурчик, и страдает по-настоящему. И все вокруг страдают. А через две недели ты, кажется, принимаешь все меры,

Виола замолчала, думая о чём-то своём. Все четверо поднялись на ноги и не торопясь пошли в сторону лодочной станции. Прошлёпали по мосткам, вышли на дебаркадер. Анатолий глянул на остров, зажмурился от солнечного зайчика, отразившегося от воды.

— Устали мы, Семёныч. Потому и сбегаем так легко.

— Если это легко, Толь, — Семён кивнул на замолчавшую Виолу, — то что же тогда тяжело? Лучше скажите. Как вы думаете, что будет после вашего ухода?

В разговор вмешалась Ульяна, пребывавшая после монолога Виолы в грустно-задумчивом настроении.

— Я скажу, Сём. Закроется этот ваш переход через теплообменник. Потому что он держался только на убеждении Виолы, Анатолия и, раньше ещё, бабы Глаши, что всё происходит именно так. Это за три-четыре цикла произойдёт. Но небольшая вероятность попадания сюда или ухода отсюда сохранится. Не смейся, но при помощи магических действий. Неважно, каких, главное — верить, что магия поможет. Это потому что у этой вероятности появится мнимая часть.

Четвёрка уже ушла с пристани и сейчас шла по аллее мимо Алисиного домика.

Алиса, привлечённая голосами, выглянула из дверей, увидела Анатолия. Не Толика, а именно Анатолия: подтянутого, быстрого, опасного, сканирующего окрестности цепким взглядом. Округлила глаза и спряталась обратно в домик.

— Толяныч, видишь, как ты на детей действуешь?

— Ничего, потерпит. Недолго терпеть осталось.

А Ульяна продолжала.

— …Ещё несколько сотен циклов, и у этой вероятности почти полностью исчезнет реальная часть. Что значит «как»? Сниться будем друг другу, а попасть изнутри наружу и наоборот будет практически невозможно. Практически нужно будет опять водородную бомбу взрывать и, воспользовавшись энергетическим импульсом, создавать пузырь свёрнутого пространства, а из него уже пробивать каналы сюда. Вот только попадёшь ли именно сюда? И вообще, что такое мнимая вероятность — не спрашивай, этого даже Глафира Денисовна внятно объяснить не смогла. Да, Шлюз продублируется. Примерно по тому же механизму, как продублировались лагеря. Один останется здесь, а второй схлопнется и станет для нас недоступен. И всё это случится за те же несколько сот циклов. Он ведь построен в таком пузыре. Как это будет выглядеть снаружи — я не знаю. Мне это сейчас неинтересно, а я и так безвылазно два дня просидела над бумагами…

На перекрёстке четвёрка упёрлась в обоих кибернетиков. Шурик и Электроник как раз опустили на землю конструкцию из направленного вертикально вверх бытового вентилятора и четырёх лампочек, смонтированных на деревянной раме.

— Пионеры, а у вашего аппарата, кроме пропеллера, есть другие… насадки? — Виола вспомнила о своём имидже.

— Ой, что вы, Виола, — подскочила Мику с рулоном декоративной бумаги в руках, — это же декорация костра! Вот, смотрите, сюда крепятся полоски бумаги, их раздувает вентилятором, а снизу подсвечивает лампочками, получается как будто костёр. Это ребята придумали, правда, красиво? Ну, пойдёмте, мальчики, а то до ужина поставить не успеем.

Анатолий проводил взглядом процессию.

— Надо будет сходить на спектакль. Очень интересно, что там она придумала. Ну, Ульяна, что там дальше?

— Дальше? Лагеря, или узлы — называйте как хотите — разойдутся друг от друга, но переходы между ними останутся доступными. Периметры искривлённого пространства вокруг лагерей начнут расползаться, а потом, с точки зрения математики мгновенно, кривизна поменяет знак. И окажется, что лагерь стоит не внутри пузыря, а на поверхности шара. Как на планете. На каждый лагерь, на шестьдесят пионеров и персонал, — целая планета, и ещё куча планет незаселённых. Небольшие, конечно, пятьдесят семь километров диаметром. Правда, это и не планеты вовсе, а, как бы объяснить, тени от Земли на четырёхмерных плоскостях. Система сохранится, но изменится очень сильно. Большие сессии между циклами у Системы уйдут, останутся только малые — во время сна.

«Только одно это уже хорошо, — подумал Семён, — насмотрелся я на эту большую сессию. Хватило на всю жизнь».

А Ульяна продолжала:

— Что будет с людьми — я не знаю…

— Я знаю, — подключилась Виола. — Я всё-таки не зря здесь торчала. Только я коротко. Всё будет почти так, как сейчас. Живёшь в октябрятах, освободилось место в среднем отряде — добро пожаловать. Живёшь в среднем отряде — переходишь в старший. Числишься в старшем, если готов, — будь добр осознать себя. Если, осознав себя, хоть что-то изменил в себе самом, то выпадаешь из этой сансары. Ну а закончится всё… так, как и должно в таком случае закончиться. Люди — они умирают. Вот в этом «почти» и заключается, — Виола невесело усмехнулась. — Как почувствовал, что стареешь, значит, и выпал. Я, как видите, не старею. — Виола посмотрела на непонимающие лица Семёна с Ульяной и сочла нужным расшифровать ребус: — Помните анекдот про девочку, которая смотрит на себя в зеркало и

— А… дети? — Ульяна долго решалась, но уже напротив музыкального кружка всё-таки выпалила вопрос, покраснев в цвет футболки.

— А вот как начнёшь стареть, так будут и дети. Медицина не возражает. До семи лет — дети как дети, а потом — в младший отряд, как все. А, ещё про медицину. Там, — Виола неопределённо покрутила пальцем, — вас ни одна медкомиссия не выявит. Как и здесь людей оттуда. Даже нейтринное кольцо, то, что в документации называется «неуничтожимое ядро личности» — оно присутствует у всех без исключения. То, что когда-то в древности называлось «Ка».

— И что, среди них, — тут уже Семён кивнул в сторону площади, — могут быть люди? Оригиналы?

— Почему «могут»? Сам понимаешь, в каких узлах и как зовут, я тебе не скажу. Одна помешалась на вечной молодости, другой от семьи убежал… Кое-кто потом с должности слетел, но попробуй найди оригинал среди идентичных копий. Даже шрамы совпадают.

Они говорили ещё долго, просто о разных вещах. Семёна расспрашивали о его воспоминаниях.

— Понимаешь, Семёныч, твои воспоминания о 2007 годе — это, похоже, воспоминания или той личности, которую хотели подсадить к тебе, или ты ими заразился от того… пионера, которого ты спровадил в теплообменник. Но это единственная наша информация о внешнем мире. Так что выковыривать из тебя будем всё, что сможем.

Подошли к медпункту как раз когда горн протрубил ужин.

— Ужинайте без нас… молодожёны, а мы ещё погуляем. Так что до завтра.

XIX. Послезавтрашняя бомба

После ужина лагерь гудел, как пчелиный улей. Все ждали объявленных двадцати ноль-ноль и начала спектакля, все уже сидели на скамейках и ждали, когда наконец откроется занавес. «Совёнок» действительно был беден на развлечения, и любые внеплановые мероприятия здесь проходили на ура.

А за занавесом уже что-то происходило, и оттуда доносились голоса, смех, звуки двигаемых предметов. Иногда кто-то разглядывал публику одним глазом, чуть раздвигая половинки занавеса.

Ульяна-большая сидела в первом ряду между Виолой и Ольгой Дмитриевной и, пока не начался спектакль, оглянувшись, рассматривала публику. Ну, Виола, Ольга, Анатолий — эти рядом, а дальше первый ряд занимали октябрята. Артём. Артём подошёл к Сёмке в столовой, что-то неслышно сказал ему и отдал два самодельных конверта. Сёмка серьёзно кивнул в ответ и положил конверты в нагрудный карман рубашки. Карман был мелковат для таких вещей, клапан не застегнулся, и конверты где-то на треть торчали над краем кармана. Почта. Интересно, кому письма? Ладно, неважно.

Вторым рядом и дальше сидел средний отряд. Весь, за вычетом артистов. Самая многочисленная и самая незаметная часть «Совёнка», ничем себя до того не проявлявшая. И, кажется, в среднем отряде никто и никогда не просыпался. Надо бы успеть спросить у Виолы, так это или не так. Но вот когда объявили набор артистов, именно из среднего отряда они и пришли. Непонятно, может быть, какие-то ограничения мешали им просыпаться, а им всё равно требовалось как-то проявить себя. Да, ограничения наложили на средний отряд, а про октябрят, наверное, просто забыли. Тоже надо не забыть спросить у Виолы.

А ещё Ульяна подумала, что она уже не в пионерах. И если она опять не уснёт, а сумеет так же, как Сёмка, удержаться, то кто-то из среднего отряда займёт её место. «Сёмочка, помоги мне!» — подумала она. Никогда так Сёмку не называла, даже мысленно, даже в постели, а сейчас прорвалось. «Я не против стареть! Рядом с тобой».

Предпоследний ряд занимали старшие. Даже кибернетики выползли из своей берлоги. Женя держала на коленях текст пьесы и делала вид, что она здесь, рядом с Сыроежкиным, оказалась совершенно случайно. Не было только занятых в спектакле Мику и Алисы. Ульяна-большая поискала глазами Ульяну-маленькую. Не нашла, удивилась, стала активно крутить головой, пока не обнаружила ту, но почему-то не на скамейке, а стоящую на самом краю концертной площадки, около кустов, и наполовину скрытую кустами же. «Сбежать, что ли, хочет? Нет, не похоже. Вон с каким интересом на сцену смотрит».

На самом последнем ряду сидели три поварихи и два незнакомых дядьки.

— Виола, кто это?

— Это? — Виола оглянулась. — Водитель и грузчик. Продукты привезли из Шлюза на следующую неделю. Тебе их видеть не положено было, вот ты их раньше и не видела.

— Ульяна, Виола, не мешайте! Уже начинается! — зашипела на них Ольга.

И действительно, зашелестели раздвигаемые половинки занавеса, и публика увидела пионеров, сидящих подковой вокруг костра на лесной поляне.

Анфиса задумчиво перебирает струны на гитаре…

ЛАРИСА(с альбомом для рисования на коленях). Оксана Сергеевна, мы кого-то ждём? Почему вы всегда просите нас сесть так, чтобы одно место у костра осталось свободным?..

Первые пять или десять минут, пока зрители узнавали артистов, пока толкали друг друга в бок и показывали пальцами, спектакль не шёл. Мику готова была расплакаться, на этот раз совершенно всерьёз. Но потом зрители стали узнавать в артистах уже самих себя, сопереживать им, замолчали, и до самого финала стояла тишина. Такая, что было слышно даже шум вентилятора — того, что был составной частью бутафорского костра. А когда пришло время финальной сцены, когда Степан (тот самый Максим, что четыре часа назад гонялся за Витькой по пляжу) чуть попятился от костра и, засунув руки в карманы шорт, грустно смотрел на пионеров, а невидимый за ширмой Семён в это время заиграл на гитаре, кто-то из зрителей закричал:

— Стёпка! Останься! Пожалуйста!

Степан услышал, но только отрицательно качнул головой и, немного ссутулившись, тихо спустился со сцены и растворился в сумерках.

Снег, словно мотылёк,

Возле фонарей кружит.

Я, словно Бог,

Чувствую себя чужим.

Ночь, вечная сестра,

Личная вселенная.

Тень от креста -

Семь ключей серебряных…

А Семён на гитаре и Мику на клавишах продолжали играть. «Знаешь, Сенечка. Мы как будто уже давно сыгрывались с тобой», — сказала Мику на последней репетиции. На этот раз Алиса даже не вздрогнула, а лишь кивнула головой, услышав такую реплику.

Но ты не грусти, ты ни при чём,

Это просто тайга пахнет дождём,

Это просто опять я видел сны

Не о тебе, не о любви…

Встала Анфиса, оставив гитару около костра. Улыбнулась залу, весело и нахально, и тоже ушла.

И мы все улетим — каждый к своей

Верной звезде, каждый к

Верным друзьям — кто-то из них

Уже там…

Ушла Лариса, оставив альбом.

Дверь порванной струной

Прозвучала в тишине.

И, как слепой,

Сон крадётся по стене.

Да, мне теперь менять

Ничего не хочется…

Бывший герой -

Рыцарь Одиночества.

Ушла Святослава, положив на сцену связку ключей.

Но ты не грусти, ты ни при чём,

Это просто тайга так пахнет дождём,

Это тайны дорог, полуночные дни,

Это роза ветров, это запах весны.

Янка подскочила как пружинка, бросила куда-то вглубь сцены рогатку, подмигнула зрителям и убежала. Только подошвы застучали.

И мы все улетим — каждый к своей

Верной звезде, каждый к своим

Верным друзьям, а кто-то из них

Уже там…

Артисты по одному спускались со сцены, кто по правой лесенке, кто по левой, и скрывались за ней…

Но ты не грусти, ты ни при чём,

Это просто тайга пахнет дождём,

Это просто опять я видел сны

Не о тебе, не о любви…

Последней ушла, ни на кого не глядя, Оксана Сергеевна, оставив панамку.

И мы все улетим — каждый к своей

Верной звезде, каждый к своим

Верным друзьям — кто-то из них

Уже там…

Закончилась песня. Погасло освещение на сцене, медленно погас костёр. Зажглись фонари на зрительской площадке. Занавес.

Позже Ульяне-большой, когда она вспоминала об этом спектакле, первыми приходили в голову две вещи: это шёпот Анатолия: «Бомба!» и слеза в уголке глаза Ольги Дмитриевны.

* * *

На чай с пирогом (поварихи расстарались для артистов) Семён в столовую не пошёл. Перед этим и на поклоны выходить не хотел, но его из-за ширмы вытащили за руки Катя и Вика. Он деревянно поклонился пару раз, жутко смущаясь при этом, а как только появилась возможность, сбежал, прихватив гитару. Углядел в темноте свою Ульяну, выходящую с концертной площадки, и, догнав, взял её за руку.

— Знаешь, Рыжик. Я тут подумал, что мы ни разу ещё не были на острове. Лодки вот с некоторых пор на ключ запирают, но я и эту проблему решил, — Семён вытянул из кармана пару ключей на канцелярской скрепке.

Ульяна как-то по-особому посмотрела на Семёна.

— Сёмк. Ты знаешь… Я тут подумала, что мы ни разу ещё не были на острове. Лодки вот с некоторых пор на ключ запирают, но я и эту проблему решила.

И достала из кармана своих обрезанных джинсов вторую пару точно таких же ключей. Только собранных не на канцелярской скрепке, а на самодельном брелке, сплетённом из телефонного провода.

— Дразнишься, да? — Семён тихо засмеялся. — У меня-то ключи от Толяныча, а у тебя?

— У Слави попросила. Я же теперь у неё доверенное лицо.

Лагерь уже угомонился после запоздалого отбоя, уже закончилось «сегодня» и давно наступило «завтра», когда вернулись с острова Ближний Семён с Ульяной.

Пристегнули лодку цепью (первый ключ), заперли в сарае вёсла (второй ключ), натянули футболки. Прошлёпали по мосткам на берег.

— Ну вот, меры против побега Семёна на лодке приняты. Интересно, чья это инициатива?

Но Ульяна не поддержала Семёна, а думала о чём-то своём. Кто-то зашумел со стороны Алисиного домика. Семён и Ульяна синхронно развернулись и успели заметить прячущийся в кустах невысокий силуэт.

— Не спится мелкой.

— Да, наверное, — Ульяна всё ещё думала о чём-то своём, всё молчала.

А уже у входа в спортзал придержала Семёна за руку и, когда он повернулся к ней и вопросительно посмотрел, наконец спросила:

— Сём. Скажи. А тех девочек. Славяну и Мику. Ты их ещё любишь?

— Их больше нет, Рыжик. Но… да.

— Это хорошо. Значит, когда я усну, ты меня не забудешь.

— Так вот что тебя беспокоило. А я думал, может, я чего натворил, и ты на меня обижаешься. Ну-ка давай сядем, — и Семён, потянув за собой Ульяну, сел на крыльцо спортзала, прямо где стоял.

Ульяна, как в первый цикл знакомства, подлезла Семёну под левую руку, прижалась к его боку и полусопела, полувсхлипывала там.

— Ульяныч, а почему ты, собственно, засыпать собралась? Я тебя чем-то не устраиваю?

— Сёмк, это же активная фаза. Ещё два-три цикла, и всё. Она закончится, и я усну.

Семён ещё крепче прижал Ульяну к себе. Кажется, всё было не так и печально.

— И только-то? Ты вообще чем тётю Виолу сегодня, то есть уже вчера, слушала? «Если хоть что-то изменил в себе самом, то выпадаешь из этой сансары…» А ты изменилась, Рыжик. Когда ты нам раскладывала по полочкам будущее нашего мира, кажется, в этой умнейшей и серьёзной девушке только я и видел прежнюю озорную и задорную Ульяну. Ну, такую тебя я всегда буду видеть. Уж терпи.

— Правда, Сёмк? — Ульяна завозилась, выворачиваясь из-под руки, чтобы посмотреть Семёну в глаза. — Я тогда очень старалась. Но смотри, ты подарил мне надежду. Не вздумай обмануть, житья не будет, — расплылась в улыбке, знакомо подмигнула, быстро поцеловала, вскочила на ноги и со смехом убежала в спортзал.

XX. Обратный автобус

На остановке стояла совершенно особая тишина. Такая, что становилось ясно: поблизости нет ни одного человека. Да и кому охота плавиться вместе с асфальтом в такую жару. Уже прибыл автобус с двумя пассажирами. Уже первый пассажир, оказавшийся новым доктором, быстрым шагом ушла в медпункт. А второй — опоздавший пионер — уже отыстерил своё и пошёл сдаваться в лагерь. Уже в воротах лагеря его встретила Славя и направила к вожатой. А автобус всё не торопился исчезать для наблюдателей. Когда время перевалило за половину пятого, из ворот вышли люди: Толик, Виола, Семён и Ульяна-большая — все одетые по-походному, все с вещами.

Четвёрка остановилась перед дверями автобуса, Семён скинул рюкзак, Толик занёс чемодан Виолы и свою сумку в автобус, и — о чудо! — его пропустило внутрь, а потом выпустило обратно.

— Ну что, молодожёны, давайте прощаться.

Рукопожатие с Семёном, обмен поцелуями в щёчку с Ульяной, Виола обнимается с обоими Персуновыми, а потом обнимает Толика — так, как будто прощается и с ним, если не навсегда, то очень и очень надолго. По лицу её текут слёзы, размывая макияж.

— Виола. Ещё не поздно отказаться и уйти на лодке.

— Нет… пионер. Мы остаёмся в вашей…

Виола и Толик отходят на пару шагов, к задним колёсам автобуса, и становятся лицом к Семёну, держась за руки.

— Разойдитесь на полшага, — просит Семён.

Достаёт из кармана рюкзака серую металлическую коробочку, украшенную телефонным диском, и начинает набирать код. Потом направляет коробочку на Виолу. Руки у Семёна дрожат, Виола плачет не стесняясь, Ульяна-большая закрывает лицо руками, отворачивается и тоже плачет — это видно по вздрагивающим плечам.

— Что мне делать?

— Стреляй, физрук, не тяни, ты же видишь — ей страшно. Ты прошёл через это, и мы пройдём, — Толик почти рычит.

Да, это похоже на расстрел. Становится так тихо, что слышно, как щёлкает кнопка в приборе. Виола вздрагивает и перестаёт плакать. Семён переводит объектив прибора на Толика и нажимает на кнопку ещё раз. Толик тоже вздрагивает, потом на секунду с видимым усилием поднимает, сгибая локоть, свободную руку так, что сжатый её кулак оказывается на уровне плеча, кивает Семёну и, увлекая за собой Виолу, деревянной, ковыляющей походкой идёт к дверям. В дверях автобуса он оглядывается ещё раз, словно пытаясь всё запомнить, хочет улыбнуться, но у него ничего не выходит.

Семён непонятно произносит:

Я никогда не умел умирать,

Подскажите рецепт, капитан!

Я хочу лишь ещё раз обнять

Ту, чьей нежности был недостоин.

Шипят, закрываясь, двери, сам собой заводится двигатель, автобус разворачивается и уезжает, оставив после себя облако чёрного дыма.

Ульяна бросается Семёну на грудь, продолжая плакать.

— Вот и всё, Рыжик. Вот и закончилась эпоха. Хотя… нет, ещё не всё. Где же он у меня?..

Семён достаёт из рюкзака топор. Да, обычный топор, снятый с пожарного щита. Кладёт прибор на бордюрный камень и несколько раз бьёт обухом топора по прибору, плюща его. В стороны летят обломки пластмассы и расколотые линзы. Потом достаёт ещё один такой же прибор, и процедура повторяется.

— Вот теперь действительно всё. Пошли, Ульяныч. К ночи дома будем. — Улыбается своим мыслям: — Скоро двое новых октябрят появятся, да ещё с двойниками. Ума не приложу, как эту парочку вычислить и вместе собрать.

* * *

Ульяна-маленькая ещё раз обвела взглядом остановку, стараясь запомнить детали, и отступила назад, на тропинку, ведущую к их с Алисой озеру и дальше к старому лагерю. На дороге остались лежать топор и две покорёженные металлические коробочки. А Семён и сестрёнка, перепрыгнув через придорожную канаву, скрылись в кустах на противоположной стороне, унося с собой и тайну, и приключения.

Но Ульяна-маленькая нисколько об этом не пожалела. Ведь у неё теперь была своя тайна. Когда-нибудь она откроет её Алисе и, может быть, Семёну. Тому Семёну, который физрук. Его, несмотря на разницу в возрасте и положении, Ульяна считала человеком, заслуживающим доверия, и человеком, который сможет эту тайну понять. А дальше придётся уже решать, что делать с этой тайной.

Сорок минут спустя она уже сидела над обрывом, грызла мелкие, но сладкие ранетки, бросая огрызки с обрыва и рассказывая об увиденном.

— Как думаешь, дойдут к ночи? — спросила она, обращаясь к кому-то за своей спиной.

— Дойдут. К ночи дойдут. Можно быстрее, но они не знают короткой дороги.

— Покажешь? Дорогу?

— Покажу.

— Ты так и не вспомнила, как тебя зовут?

— Нет. Когда я жила одна, мне было всё равно; когда мне оставляла еду та женщина, которая сейчас уехала, нам тоже было всё равно.

— Так не годится. У всех людей должны быть имена. — Ульянка повернулась и, глядя тайне прямо в её вертикальные зрачки, спросила: — Скажи. Ты не против, если тебя будут звать Юля?

* * *

Ворота приоткрылись, и на остановку вышла Славя с метлой и ведром для мусора. Увидела обломки приборов и, огорчаясь беспорядку, покачала головой, подняла их, повертела в руках, собрала обломки в ведро и скрылась за воротами. Может быть, кибернетики ещё сумеют выпаять из этого хлама какие-то детали для своего робота? Хлопнула дверь клубов…

Эффектор

(книга пятая)

I. Неуютное утро

Пятница, 07–10. Елена Тихонова. Домик

Солнце уже довольно высоко, выше дальних деревьев. И я знаю, что сейчас как раз такой момент, когда оно заглядывает к нам в окно в просвет между кронами. Мне даже не нужно открывать глаз, чтобы во всех подробностях представить себе этот аккуратный зайчик, который сейчас очень медленно ползёт по застеленной Сашиной кровати с тем, чтобы коснуться орнамента на покрывале и исчезнуть до следующих суток. Сейчас Саша вернётся с пробежки и станет меня будить. Да, вот она — легко взбежала на крыльцо и на пять секунд задержалась там, снимая кроссовки. Сейчас она, стараясь не шуметь, чтобы подарить мне ещё десять минут сна, зайдёт в домик, сбросит с себя спортивную форму, переоденется, достанет умывальные принадлежности и тогда уже обратится ко мне. Как раз в тот момент, когда исчезнет солнечный зайчик. Всё как всегда: одни и те же действия, и все в одно и то же время. Можно с секундомером проверять. Почему педантизм у одних просто бесит, а у других воспринимается как что-то уютное, милое и вместе с тем прочное и надёжное?

— Леночка, пора вставать. А то Ольга Дмитриевна ругаться будет.

Придётся вставать, потому что иначе соседка перейдёт к решительным мерам. Например, к щекотке.

— Доброе утро, Саша. — И главный вопрос, который мучает в лагере всех: — Не вернулись они?

— Не-ет, Леночка. Как думаешь, что с ними могло случиться? Вчера же должны были вернуться. Ольга Дмитриевна уже хочет спасательную экспедицию посылать. У Семёна же спина…

Да, у Семёна спина. Правда, туда, куда ушли Семён и Ульяна, спасательную экспедицию посылать бесполезно. Правда, попробуй это объяснить Ольге Дмитриевне. Семён говорил, что, бывает, вожатая перестаёт быть вожатой, но…

Как это оказалось хлопотно — быть разумной. Нет, это неправильное слово — вон Саша ещё не проснулась, и проснётся неизвестно когда, а что же, она разве не разумная? Сколько циклов в одном домике живём, даже когда Саша ещё не… несамостоятельная была, всегда было

— Леночка, ты чему улыбаешься?

— Саш, я думаю, всё будет хорошо.

— Правда? Ты так думаешь? Я тебе верю!

Вот и Саша заулыбалась. Какая она ещё наивная всё-таки.

А я чему улыбалась? Просто на Сашу посмотрела, какая она славная, ладная и собранная. Два человека в лагере, которые мне по-настоящему дороги — это Семён-физрук и Саша. Семён — потому что меня слушал, понимал и поддерживал, когда мне трудно было, а Саша… Сашу я, можно сказать, вырастила, и она мне как младшая сестра. Жаль, что они не вместе, надо было мне раньше и активнее начинать Семёна к ней подталкивать. А сейчас Ульяна его не выпустит, да и Семён Ульяну любит. Ладно, действительно пора вставать, умываться и на линейку. А то Ольга Дмитриевна и впрямь начнёт ругаться.

— Я готова. Пойдём?

— Пойдём, Леночка.

Саша открывает дверь, и я выхожу следом за ней на крыльцо. Нам надо успеть умыться и освежить Сашину спортивную форму, для чего я несу пачку стирального порошка, а Саша — тазик.

Пятница, 08–05. Алиса Двачевская. Площадь

Злая я. Я уже третье утро злая — из-за того, что приходится участвовать в клоунаде. Надо было пресекать это в самом начале, а теперь вот не хватает решимости почему-то. Поворачиваю голову: Ольга не торопясь идёт в нашу сторону. Специально, чтобы я заметила и отреагировала. Я заметила и отреагировала:

— Лагерь, на линейку… становись! Равняйсь! Смирно! Равнение направо! — и теперь нужно подойти к вожатой, вскинув руку в салюте. — Товарищ вожатая! Пионерский лагерь «Совёнок» на утреннюю линейку построен! Помощник вожатой Алиса Двачевская!

Вожатая становится напротив середины строя.

— Здравствуйте, пионеры!

— Здрав… — пионеры пытаются дружно ответить.

— Вольно.

— Вольно! — я дублирую команду.

И все расслабляются. Вожатая начинает что-то говорить, а я стою у неё за левым плечом, на месте Сеньки, и рассматриваю строй.

Обычай этот — проводить линейку так, как будто здесь не пионерский лагерь, а Суворовское училище — принёс в «Совёнок» Семён-второй после того, как Ленка перестала прятать его в лесу и он освоился тут за несколько циклов. Просто подошёл однажды к вожатой и со своей обычной виноватой улыбкой попросил разрешения провести линейку. И провёл — вот так, как сейчас. Вожатая была в полном восторге, и эта практика продолжилась до конца цикла. И до конца следующего цикла. И до конца следующего, и следующего… А Сенька потом выловил своего двойника и о чём-то долго с ним беседовал. Так и не сказал, что узнал. Только покачал головой и буркнул: «Вот кого нужно было на моё место».

А Ольга продолжает свою ежеутреннюю «молитву»:

— …А ещё напоминаю, что завтра в честь открытия купального сезона состоятся соревнования по плаванию. Участие обязательно для всех. Кто не умеет плавать, должны хотя бы окунуться. Кружок кибернетики, вы меня услышали?

— Да, Ольга Дмитриевна.

— Вот и хорошо. Лагерь! Равняйсь! Смирно! Тихонова, в столовой сядешь со мной, и ты, Алиса, тоже. Лагерь! Напра-во! На завтрак, шаго-ом марш!

Чёрт бы побрал этот ежеутренний военно-строевой заскок у вожатой и Второго с его дурацкой инициативой! Вот появится он послезавтра — я всё ему выскажу. Наплевать, что он ничего не помнит.

И вообще, что-то ты не то делаешь, Алиса. И Сенька с Рыжей куда-то пропали. Ни поговорить, ни поспорить, ни посоветоваться не с кем. И душа из-за них не на месте.

Пятница, 09–07. Елена Тихонова. Столовая

Интересно, что Ольге Дмитриевне от нас надо?

Подошла и села напротив Алиса, всё ещё кипящая после линейки. Исподлобья посмотрела на меня, но нашла в себе силы улыбнуться.

— Доброе утро, Лена.

Сейчас, когда мы обе давно проснулись и сумели рассмотреть друг друга, наши отношения можно назвать даже и приятельскими. Мы уже давно не игнорируем одна другую, и на взаимную поддержку можем уверенно рассчитывать. Но всё равно обе понимаем, что главное, что нас связывает, — наша дружба с Семёном. Вот и сейчас я спросила всё о том же.

— Доброе. О Семёне ничего не слышно?

Алиса поморщилась, подняла на меня взгляд от тарелки (а я быстро опустила свой) и отрицательно покачала головой.

— Нет, ты же знаешь. Как в воду канули.

И тут у меня вырвалось:

— Я беспокоюсь, Алиса. За Семёна… и за Ульяну, — я не хотела говорить про Ульяну, вырвалось. Но да. За неё я тоже беспокоюсь.

Я всё ещё гляжу в тарелку, но ясно представляю себе злобную гримасу Алисы. Подняла глаза. Да, так и есть.

— Беспокоится она! А вокруг неё исключительно деревяшки бесчувственные! — но Алиса тут же берёт себя в руки и смотрит на меня уже изучающе. Потом усмехается: — Ленка. Твои предложения?

От такого вопроса я потерялась. Я так и не научилась проявлять инициативу, я хотела, чтобы Алиса сама сформулировала. Почувствовала, как краснею, и отвела взгляд.

— Я, я не знаю. Может быть, действительно сходить поискать их? — это всё Саша со своей «спасательной экспедицией». — Я умею ориентироваться в лесу и находить следы.

Алиса продолжает меня разглядывать. Мне настолько неуютно под её взглядом, что я готова или убежать, или устроить скандал.

— Одна пойдёшь? Или… разрешишь составить тебе компанию?

Что-то изменилось в Алисином голосе, какая-то интонация. Я опять поднимаю взгляд на Алису и вижу просьбу в её глазах. В конце концов, Семён и её друг тоже, не говоря уже об Ульяне.

— Пойдём вместе. Если хочешь, — тихо говорю я.

— Хорошо. Спасибо, — Алиса кивает. — Сейчас я после завтрака дела помощнические доделаю, и через час можно выходить. Я примерно знаю, куда они собирались, но если там ничего не найдём, значит, останется только ждать.

Да, я понимаю. Только ждать. Но ждать я привыкла. Одного Семёна уже бог весть сколько циклов жду, когда он проснётся, так что можно и другого подождать. Вдруг появится в следующем цикле.

— Ты не знаешь, что Ольга Дмитриевна от нас хотела? — меняю тему.

— Ольга-то? Да она уже и сама забыла. Так, внезапный импульс в голову ударил и уже прошёл.

Ищу глазами вожатую. Да, вон она. Сидит за одним столом с кибернетиками и благосклонно кивает, слушая о перспективах отечественной науки. Шурик разволновался, снял очки и, близоруко щурясь, то тычет ими в Ольгу Дмитриевну, то обводит ими столовую, а то показывает куда-то за горизонт. До меня доносятся обрывки предложений: «Наука!», «Юный техник!», «Это только начало!». В журнале «Юный техник» про живых роботов ничего не писали, а другие журналы Шурик не читает, я видела его

Завтрак закончился. Мы расходимся с Алисой, условившись встретиться через час за хозяйственными воротами лагеря, она отправляется доделывать свои дела помощника вожатой, а я — в домик собираться.

Пятница, 09–30. Алиса Двачевская. Территория лагеря.

Хоть что-то определённое, а то я уже звереть начинаю. Хоть что-то мы для Сеньки попытаемся сделать. Ленка — девушка терпеливая, а я извелась вся. Так и хочется пойти на сцену, включить там усилитель, выкрутить его на полную громкость и заорать: «Где два самых близких мне человека?!» Сейчас раздам указания, переоденусь, и всё. Ольгу предупреждать не буду — день проживёт без помощницы, а к вечеру или к ночи мы вернёмся.

Вот и первая моя жертва:

— Санька, не убегай!

— Здравствуй, Алиса. Что-то случилось?

— Я хочу доверить тебе самое дорогое, что у меня есть: ключи от лагеря и командование старшим отрядом.

Санька на мгновение улыбается шутке, а потом смотрит мне в глаза.

— Искать пойдёте. — Это не вопрос, это утверждение. — С Леной.

Санька — умница. Я помню её ещё действительно туповатой красивой куклой. И то, как и в кого она выросла за три или четыре цикла у меня на глазах… Вот, кажется, человек, которого любят в лагере абсолютно все, даже несмотря на демонстративную правильность и рациональность этого человека. Правда, Ульянка в этом ни за что не сознается, а Сенька любит её не так, как ей хочется. Вот и сейчас Санька рвётся его спасать, но понимает, что здесь от неё будет больше пользы, и молча протягивает руку за связкой ключей.

— Когда уходите?

— Минут через сорок. И подскажи, кого лучше за старшего в среднем отряде оставить? В младшем-то я и сама знаю.

— Вику или Максима. Катя слишком… легкомысленная. — И тут броня Саньки даёт трещину. Она хватает меня за руку: — Алиса, пожалуйста. Я очень хочу, чтобы вы принесли хорошие новости. Что с ним всё в порядке. Мне только это и нужно.

— Саня. Всё хорошо. Не пропадут они.

Санька всхлипывает и убегает, не забыв, однако, забрать ключи. Я смотрю ей вслед: они хорошо смотрелись бы вместе — Сенька и Санька, и я бы так не скучала одна в домике без лучшей подруги. Мы бы скучали вдвоём. А сейчас посмотришь в сияющие глаза Рыжей, и так хорошо делается.

На стадионе всё по графику. Сенька составил план тренировок до конца цикла, и сейчас Серёга Зайцев вовсю командует футболистами. Вот интересно, Сенька, когда назвал их с сестрой в первую свою встречу с ними зайцами, — он догадывался или откровение ему было? Но зайцы поэтому сразу его за своего приняли, что очень облегчило Сеньке жизнь в первом цикле. Отзываю Серёгу в сторону, объясняю ему, что меня до ночи не будет, поручаю ему командовать младшим отрядом и держать совет с Санькой и Викой.

— Искать пойдёте, — Серёга понимающе кивает. — Ты, Алиса, не бойся. Мы здесь проследим за всем, а с Семёном и Ульяной всё будет в порядке.

Что за лагерь такой? Ничего в секрете не удержать, все всё знают! Только с Викой всё проходит ожидаемо — та начала меня расспрашивать, что, как, зачем и почему. Приходится сделать строгое лицо и потребовать прекратить разговорчики. А потом смягчиться и сказать, что помощницу себе подбираю в среднем отряде и посмотрю, как Вика справится.

С Викой распрощалась, смотрю на часы — а времени-то всего десять минут осталось. Лена, конечно, подождёт, но так со значением посмотрит… Поэтому бегу в домик, переодеваюсь в джинсы и футболку, хватаю из тумбочки хлеб и остатки колбасы, всё это закидываю в сумку, туда же отправляю свою куртку и пустую фляжку — на выходе у ворот есть питьевой фонтанчик, там воды и наберём. Что ещё? Зажигалка. Переобуваюсь в кроссовки и бегом к хозяйственными воротам. Лена уже там, конечно. И смотрит со значением…

— Долго ждёшь?

— Не очень. Но жду.

II. Пропавшая экспедиция

Пятница, 12–00. Елена Тихонова. Лес, остатки насыпи

Конечно, Алиса опоздала. Она всегда так: или опаздывает, или приходит задолго до назначенного срока. Правда, я на неё не в обиде — это уже не переделать. Так только, притворилась, что опоздание мне неприятно, и то именно притворилась. Потому что пока Алисы не было, я успела основательно изучить здешний малинник.

— Ну что? Идём?

— Идём.

— Тогда нам вдоль забора на север, а потом выйти на остатки насыпи. Ульяна так говорила.

На север так на север, как скажешь, Алиса. И мы замолкаем, на этот раз надолго, обмениваясь только односложными репликами:

— Смотри, как красиво!

— А нам точно сюда?

— Осторожно, здесь кочки под травой.

Насыпь местами заросла высокой травой, а местами совершенно голая. И кое-где на насыпь уже начинают выползать молодые деревца. Лиственный лес постепенно сменяется хвойным. А перед нами здесь действительно проходили. Потоптанная трава, правда, уже поднялась, но попадаются и другие следы: то брошенный фантик, то срезанная ветка, то отпечаток ботинка на муравейнике. Иногда я останавливаюсь и стараюсь запомнить какие-нибудь особо красивые места, вроде поляны, покрытой васильками, или осины, усыпанной красными, как будто сейчас сентябрь, листьями. Надо будет позже выбраться сюда, чтобы порисовать — такие вещи нельзя оставлять просто так. Алиса в моменты остановок ворчит, но ворчит беззлобно.

— А сколько идти, Ульяна не говорила?

— Сказала, что из-за искривления пространства там сам чёрт ногу сломит. Вот и всё, что я знаю.

Значит, идём дальше. Тем более что следы — вот они, только слепой не увидит. Нет, Алиса тоже следов не замечает, судя по тому, как она только что прошла мимо очередной надломленной ветки, но зато подобрала с земли чёрное перо какой-то большой птицы. Повертела в руках и вставила в волосы. Чёрное на золотисто-рыжем — довольно симпатично. Так и говорю Алисе об этом, та улыбается в ответ.

— Ленка, а мы правильно идём?

— Наверное. Да. Видишь следы? — показываю Алисе на очередной брошенный и втоптанный в землю фантик.

— Я и не замечаю, надо же. Кто-то ведь научил тебя этому.

Кто-то научил… Я на самом деле это сама умела. Семён говорил, что это или система в меня вложила, или это навыки моего прототипа. Лучше

В свои первые два цикла я ещё ничего не понимала и просто наслаждалась обретённой свободой воли. А на третий цикл меня скрутило. Я начала вспоминать, что смогла, о том, какая я была до того, как проснулась, и мне вдруг стало просто очень плохо. Я убегала в лес, или уплывала на остров, или пряталась в домике, и всё пыталась отделить себя настоящую от того, что вложила в меня система. Пыталась, всматривалась в себя и не могла. Не было точки отсчёта. Я даже в своих чувствах к Семёну — не к этому Семёну, а ко Второму — начала сомневаться: а не внушили ли мне это извне? Бедная Саша видела моё состояние, переживала, но ничего не понимала, а я не могла ей объяснить — она-то была не проснувшаяся. Вот тогда Семён и сказал всего несколько слов: «Всё нормально, Леночка. Считай, что ты родилась три цикла назад заново, такая, какая есть, и всё, что в тебя вложено, всё, что досталось по наследству, всё, до чего сама дошла, — всё твоё, и никто это у тебя не отнимет. Просто живи и будь сама собой», — и вот именно за эти слова я ему и благодарна больше всего.

Пятница, 13–00. Алиса Двачевская. Лес, остатки насыпи

Ленка — следопыт. Я просто доверилась ей и иду следом. Она какое-то время ещё пыталась показывать мне следы, оставленные Семёном и Ульяной, а потом махнула рукой и идёт молча, только внимательно смотрит по сторонам и под ноги. Я же лишь пытаюсь запомнить дорогу, если придётся идти ещё раз, хотя что там запоминать — заскочил на насыпь и вперёд.

Интересно, долго ли ещё идти? Идём быстрым шагом, а движемся едва-едва. Специально проверяю себя: замечаю впереди приметное дерево, прикидываю расстояние — метров пятьдесят. Засекаю время и считаю число шагов, за которые мы с ним поравняемся. Выходит так, что эти пятьдесят метров растягиваются втрое. Это что, и есть то самое искривление пространства, о котором говорила Ульяна?

Разглядываю Ленку. Кепка с прозрачным козырьком, белая футболка, светло-зелёные хлопчатобумажные брюки. Такую же светло-зелёную куртку она надевать не стала и несёт, сложив пополам и повесив на противогазную сумку (все сумки из бомбоубежища разворовали: сумка у Ульяны, сумка у Семёна, сумка у меня, сумка у Лены). Кеды со склада «Совёнка». Свой нож, о котором все знают, но которого никто не видел, она где-то прячет. Может, в сумке, я не знаю. Может, и мне стоило арбалет прихватить? Но вот в кого тут стрелять?

Вот подумала про арбалет и сразу вспомнила своё знакомство с Сенькой. Как я выцеливаю его под основание черепа. Как он останавливается, скидывает рюкзак и собирается поставить его на землю. Как я перевожу прицел Сеньке между лопаток и начинаю плавно тянуть спуск. Как Ульяна с шипением «Ты что делаешь? Дура!» толкает арбалет вверх, но я уже успела нажать на спуск, и стрела уже летит. Как Сенька падает, а Ульяна, вскрикнув «Это я виновата!», срывается с места и бежит к Сеньке. А я стою, не в силах пошевелиться, и думаю, что я, наверное, только что совершила главную ошибку в своей жизни. Все воспоминания о прошлых циклах, что всплыли у меня тогда, когда Сенька разбудил нас в бомбоубежище, постепенно размылись и ушли в течение первых циклов активной фазы, а этот эпизод я помню. Иногда даже просыпаюсь оттого, что вижу этот момент во сне. Сенька-то давным-давно меня простил, да он и не считал меня виноватой никогда, но я так и не избавилась от чувства вины. Вспомнила об этом случае, и сразу настроение испортилось, и сразу стало грустно.

— Ленка, можно тебя спросить? — Не такая я уж и нахалка, я умею и вежливо, когда мне грустно.

Ленка молча кивает, но я вижу, как напрягается её спина. Ну да. Она не любит ни слышать прямые вопросы, ни давать прямые ответы. И в глаза глядит очень редко — пока не привыкнешь, это раздражает. Всё время ждёшь какого-то подвоха с её стороны.

— Ленка, скажи, у тебя остались воспоминания о тех снах, что мы видели между циклами? Или ещё раньше, о детстве?

Не верю я Сеньке о том, что у нас детства не было, что нас из какого-то тумана слепили. Не хочу верить.

Ничего почти не помню о тех временах, но ведь это «почти», а обрывки воспоминаний всё равно вертятся. Вроде воспоминания о худом и длинноволосом парне, повисшем на турнике и пытающемся сделать подъём переворотом. А турник этот — из отполированной тысячами ладоней водопроводной трубы, одним концом прибитой к старому, отпиленному на высоте три метра тополю, а другим — к дровяному сараю.

Ленка останавливается, оборачивается и смотрит на меня. Потом улыбается чему-то своему. Смотрит вдоль насыпи в обе стороны, смотрит по сторонам. Лес вокруг насыпи здесь отступил, и насыпь идёт по поляне, заросшей высокой травой, а над травой висят десятки стрекоз разных размеров. От стрекоз-богатырей с синим телом длиной почти с мою ладонь до совсем маленьких, короче мизинца. Видимо, Ленка нашла, что хотела, потому что она машет мне рукой, приглашая следовать за ней, осторожно спускается с невысокой здесь насыпи и подходит к зарослям травы. На одном из стеблей сидит, отдыхая, стрекоза. Не большая, но и не маленькая — так, средняя. Ленка медленно подводит указательный палец к стрекозе, и чудо — стрекоза перебирается с травинки на палец. Ленка подносит стрекозу к лицу, какое-то время разглядывает её, а потом так же медленно протягивает её мне. Я по примеру Ленки подставляю свой палец и чувствую крючки на концах стрекозиных лапок, вцепляющиеся в мою кожу. Подношу стрекозу к себе и вижу в её радужных глазах своё крошечное отражение. Тут стрекозе надоедает внимание, и она покидает нас, теряясь среди висящих в воздухе сестёр.

— Между прочим, это ты меня научила. Когда мне было семь, а тебе восемь.

Ленка опять смотрит мне в глаза (второй раз за одну беседу!) и внезапно снова улыбается. Совершенно по-детски улыбается.

И до меня вот только сейчас, впервые за все те циклы, что я её знаю, доходит, что внутри Ленки живёт вот эта семилетняя девчонка, которая иногда выглядывает наружу и заставляет хозяйку улыбаться.

— Идём дальше? — спрашивает Ленка и, не дожидаясь моего ответа, легко взбегает на насыпь, сорвав на ходу и засунув в рот ягоду шиповника.

Пятница, 16–00. Елена Тихонова. Где-то в лесу

Кажется, здесь, на этой

Шесть часов назад, когда мы уходили по насыпи от лагеря, всё казалось просто и понятно: дойдём, проверим, если нужна помощь — поможем. Но оказалось, что мы до конца так и не верили во все Ульянины расчёты и Семёновы рассказы и логические доказательства. Нужно было увидеть собственными глазами.

— Это что? Получается, вот так вот запросто можно перескочить в другой лагерь? — Алиса думает о том же, о чём и я.

Получается, что так. Нужно только оказаться в правильном месте и в правильное время.

Мы едва не проскочили это правильное место. Лес в очередной раз отступил от насыпи, и та вывела нас на большую квадратную поляну. Или, может, это называется «пустошь»? Или «вырубка»? В общем, это было расчищенное от деревьев квадратное поле со стороной квадрата, может быть, в полкилометра. На северной стороне этого квадрата в стене сосен виднелись начала двух просек — кажется, здесь насыпь раздваивалась. И куда нам теперь? Направо? Налево? К счастью, идти никуда не пришлось — очередной фантик (специально Ульяна их, что ли, бросала, как Мальчик-с-пальчик хлебные крошки?) показал направление: сойти с насыпи на левую сторону, углубиться в лес и выйти на ещё одну поляну. Небольшая идеально круглая поляна, окружённая по периметру цветущими кустами жёлтой акации (правильно говорят, что с сезонами здесь полный беспорядок: июнь, июль, август — всё перемешано, да ещё и май с сентябрём добавляются). Да, сюда Семён с Ульяной пришли и отсюда не вышли.

— По крайней мере, мы сделали всё, что могли. До точки перехода они дошли спокойно, и с ними всё было в порядке, — говорю больше чтобы успокоить Алису.

— Пойдём назад? Больше мы ничего сделать не сможем.

— Пойдём. Только, Ленка, давай отдохнём чуть. А то с утра на ногах.

Давай отдохнём, ноги действительно слегка гудят от усталости.

Кидаем на траву куртки, на то же место, где отдыхали и Семён с Ульяной, и достаём из сумок свои припасы: я — чай в термосе и пачку печенья, Алиса — фляжку с водой, полбуханки хлеба и кружок копчёной колбасы. С минуту колеблюсь, потом лезу в сумку и достаю нож. Не знаю почему, но мне всегда тяжело показывать его посторонним, хотя ничего в нём особенного нет: обычный охотничий нож в простых кожаных ножнах, с прямым обухом, узкими долами и затёртой от времени деревянной рукоятью. Не такой уж и большой, что бы там сплетники про него ни говорили. Ничего я об этом ноже не знаю, кроме того, что он всегда со мной. И успокаиваюсь я, если за рукоятку подержусь. Алиса косится на нож, но молчит, и это правильно.

Кажется, здесь, в лесу, где, кроме нас, больше никого нет, мы с Алисой поменялись ролями: у Алисы пропали нахальство и самоуверенность, но добавились робость и растерянность, а я чувствую себя спокойной и собранной.

Мы перекусили, собрали остатки припасов и, не сговариваясь, откинулись спинами на траву. Изумрудно-зелёная трава, кусты акации, усыпанные жёлтыми цветами, стрекозы, кажущиеся чёрными на фоне светло-голубого неба. И тишина. Шёпот листвы, треск стрекозьих крыл, жужжание насекомых (нас они не трогают, и прекрасно) нисколько не нарушают эту тишину. Нет, что-то нарушает. Прислушиваюсь: кажется, со стороны насыпи слышны голоса. Я поднимаюсь на ноги и прислушиваюсь внимательнее.

— Что-то случилось?

— Алиса, голоса. Слышишь?

Алиса рывком подскакивает и встаёт рядом, тоже прислушиваясь.

— Нет, Ленка. Тебе показалось. Когда мало внешних раздражителей, мозг пытается заполнить эту пустоту знакомыми образами. Например, пытается из шумов сложить обрывки привычных звуков: голоса, музыка, шум мотора, поезд… Мне это доктор объяснила. Мы, когда с Ульяной дежурили по ночам в старом лагере, часто такое слышали.

Мы опять ложимся на траву, закинув руки под голову; у Алисы во рту оказывается травинка.

— Минут пятнадцать отдохнём и пойдём обратно?

— Да.

— Ленка, — Алисе хочется поговорить, — я заметила. Когда ты приманивала стрекозу и потом улыбнулась мне… Я поняла, что в тебе живёт та семилетняя девочка. Что бы там ни рассказывал Сенька о нашем происхождении.

Ну да, живёт. Я не даю ей разгуляться, но она есть.

— Знаешь, Алиса. В тебе тоже живёт семилетняя девочка. Иначе стрекоза не пересела бы к тебе на палец. Поищи её там, внутри себя, — эту девочку. А вообще, я думаю, что в любом человеке всегда живут вместе и маленький ребёнок, и взрослый, и старик. Просто в разные моменты мы видим по-разному, но все эти люди уже там, в нас, с самого рождения. И семилетние девочки, и семидесятисемилетние бабушки.

Какое-то время жду ответа, но, повернув голову, вижу, что Алиса уснула. Улыбаюсь этой рыжей (она всё-таки неплохая девушка, хоть и может быть хамоватой) и тоже засыпаю.

Пятница, 18–30. Алиса Двачевская. Непонятно где

Просыпаюсь первая. Первая уснула и первая просыпаюсь. Какое-то время ещё лежу, вслушиваясь в лесной шум, в который вплетается звук поезда. Вот то, о чём я говорила Ленке. Если сейчас начать прислушиваться, то так и будет казаться, что где-то далеко идёт поезд; а если не обращать внимания, то звуки поезда исчезнут, чтобы через какое-то время смениться чем-нибудь другим. Так и поступаю: перестаю обращать внимание, лежу и мысленно уговариваю себя, что время встать, собраться и идти возвращаться в лагерь. И тут, сообразив, что звуки поезда слышны всё громче и громче, вскакиваю на ноги. От моего движения просыпается Ленка.

— Что?.. — И замолкает, тоже услышав поезд.

А я уже чувствую, как под ногами еле заметно трясётся земля. Слышен гудок тепловоза. Мы, не сговариваясь, бросаемся к насыпи и видим хвост товарного вагона, проплывающего мимо нас со стороны «Совёнка».

Обе мы понимаем, что куда-то переместились, пока спали, и теперь спасательную экспедицию нужно высылать уже за нами. Как ни странно, но паники нет. Ленка ещё подходит и зачем-то трогает блестящие рельсы: одну, а потом другую.

— Кто бы мог подумать? Час назад ещё не было, — шутит она. — Куда пойдём? Направо? Налево?

III. Убежище

Пятница, 19–00. Алиса Двачевская. Где-то

И всё-таки нам сейчас направо, в ту сторону, где должен оставаться лагерь, или налево, куда ушёл поезд и где на дальнем краю поляны виднеются какие-то сараи?

Поглазев вслед поезду, мы сначала вернулись к месту нашего отдыха, собрали вещи, а сейчас опять стоим на рельсах и крутим головами. Направо? Налево? Открываю рот, чтобы предложить идти направо, к лагерю, или что здесь находится на его месте, но Ленка меня опережает.

— Алиса. Скоро стемнеет.

— Я не боюсь. И по рельсам-то мы не заблудимся.

— Я тоже не боюсь. Но фонарика нет, и можно сломать ногу. — Ленка поднимает на меня глаза. — Здесь даже днём можно сломать ногу.

Да, здесь даже днём можно легко сломать ногу. Я согласна. Сенька говорил, что мы очень быстро восстанавливаемся и перелом срастается часа за полтора. Даже после моей стрелы Сенька… Чёрт, не надо об этом. «Сенька, я знаю, что ты меня давно простил, но всё равно…» — мысленно обращаюсь к нему. И ещё я не хочу на себе проверять скорость заживления ран и сращивания костей. Я смотрю налево, в сторону сараев.

— Ленка. У нас полпачки печенья, четыре куска хлеба, фляжка воды и половина кружка колбасы. Мы проживём без ужина, чтобы съесть это на завтрак? — И сама же и отвечаю: — Надеюсь, что проживём.

Эти пятьсот метров мы преодолеваем часа два, из них час уходит на последние пятьдесят. Очень обидно, глядя под ноги, видеть, как следующая шпала сменяет при каждом шаге предыдущую, а потом поднять голову и обнаружить, что ты нисколько не приблизилась к домику. Ну, почти не приблизилась. А ещё обиднее смотреть, как всякие мелкие птички летают над тобой туда-сюда, и их ничто не задерживает. Но всё когда-нибудь заканчивается, и мы устало перешагиваем через поваленную ограду. Не знаю, кто здесь жил. Может быть, стрелочник. За серым от времени дощатым сараем оказывается спрятан маленький домик из силикатного кирпича.

— Алиса. — Ленка смотрит на меня и, кажется, смотрит виновато. — Я подумала сейчас. Что обратно в лагерь мы бы могли дойти быстрее, чем шли сюда.

А Ленка права. Хочется съязвить, но это позже. Сейчас, когда мы неизвестно где, не стоит ругаться.

— Ленка, ещё неизвестно, может, ты и правильно нас сюда привела. Ещё неизвестно, что там на месте нашего лагеря. — И мысленно добавляю: «Но напомни мне, пожалуйста, что я собираюсь поругаться с тобой, когда мы вернёмся».

Пятница, 23–30. Елена Тихонова. Домик стрелочника

Когда пришли к домику, уже темнело. Странно думать, что когда-то здесь, в этом месте, жили люди, но домик — вот он. Домик из белого кирпича под шиферной крышей, заброшенный огород, колодец, закрытый крышкой, дощатый туалет, сарай и баня, которую мы издалека приняли за второй сарай… Сразу за огородом проходит насыпь с рельсами и единственной ручной стрелкой.

Сначала я предложила переночевать в сарае, но Алиса возмущённо фыркнула, подёргала дверь домика, потом внимательно осмотрела крыльцо и дверь и достала откуда-то сверху, из-за наличника, ключ. Замок с трудом, но поддался, и мы оказались внутри.

— Добро пожаловать, дорогая подруга Алиса!

— Ну и ты тоже… заходи. — Иногда мы с Алисой случайно ухитряемся быть на одной волне.

Домик встретил нас густыми сумерками, поэтому первое, что сделала Алиса, — это щёлкнула выключателем. Потом щёлкнула им ещё несколько раз, но лампочка от этого не загорелась.

— Ну кто бы сомневался! Для начала предлагаю поискать свечи.

— Алис. А удобно? Без спросу в чужом доме?

— Ленка, ты же следопыт! Ну-ка, скажи, когда здесь последний раз были хозяева?

Вот такое у нас сложилось разделение ролей: в лесу лидирую я, а там, где живут или жили люди, — Алиса. Ну и пусть так и будет. Наш дуэт — он всё равно временный. Слишком уж мы разные.

Домик совсем маленький.

Крошечные сени (или это лучше назвать прихожей?), где рядом с входной дверью висит на стене умывальник, а на умывальнике пристроен окаменевший кусок мыла. Напротив умывальника на гвозде висят брезентовый плащ и железнодорожная фуражка поверх плаща, а на полу под плащом стоят резиновые сапоги. Здесь свечей нет. Открываем вторую дверь и заходим в сам домик.

Единственная комната, разделённая пополам кирпичной печью. В кухонной половине, куда ведёт дверь из прихожей, — стол, две табуретки, шкафчик в углу, старинный холодильник (шнур с вилкой на конце обмотан вокруг ручки) и несколько поленьев около печки. В жилой части комнаты — кровать без матраца и диван, шифоньер, стол и тумбочка с радиолой.

— Ленка, не стой, ищи свечки. А то скоро совсем темно будет, а у меня только зажигалка.

Алиса проходит в спальню и начинает шарить по шифоньеру, а я начинаю искать на кухне. На этот раз нам везёт: мне попадаются в ящике стола два небольших огарка, а Алиса достаёт из шифоньера нераспечатанную коробку со свечами. Вовремя, в домике уже совсем темно.

Зажигаем один огарок и при его свете находим в шкафчике подходящее блюдце, на котором этот огарок и устанавливаем.

— Ну вот, а ты хотела в пыльном сарае ночевать!

Алиса победоносно смотрит на меня, потом внезапно морщит нос и чихает, смазывая эффект. Мне весело, и я смеюсь. Алиса ещё пытается злиться, но не выдерживает и начинает смеяться вместе со мной.

— Может, осмотримся снаружи? Пока не стемнело?

Алиса, продолжая улыбаться, кивает. Я задуваю свечку, и мы отправляемся на экскурсию.

Солнце уже наполовину спряталось за лесом и скоро спрячется совсем. Поэтому осмотреться особо не получается — темно. Я в первую очередь бросаюсь к колодцу, с трудом откидываю тяжёлую крышку и заглядываю внутрь. Из колодца тянет холодом и сыростью и виднеется отражение неба. Трос намотан на ворот, перевёрнутое ведро находится тут же около колодца.

В-ж-ж-ж… Смотрю, как сматывается трос с ворота. Плюх! Заглядываю в колодец, но уже слишком темно и ничего не видно. Начинаю крутить ворот. Тяжело, я всё-таки девочка. Но кручу рукоятку, натирая ладони и слушая, как скрипит ось. Вышла из бани Алиса, подбежала ко мне, встала с другой стороны, тоже взялась за ручку и начала помогать.

— Это ты правильно про колодец подумала, — говорит Алиса. Оглядывается на баню, смотрит на меня и жалобно продолжает: — Очень хочется помыться. Без ужина я потерплю, а помыться хочется.

Я хочу ответить вслух, но мы уже подняли ведро, поэтому только киваю: Алиса права. Ставим ведро на землю, и первое, что делаем, — это пробуем воду на вкус, зачерпывая её в пригоршни. Прежде всего,

— А мыло?

— Всё там есть. И мыло, и мочалка, и полотенца, и тазики, даже шампунь. Только веников нет.

— А дрова?

— Полный сарай!

И вот где-то к полуночи мы заканчиваем мытьё и стирку и развешиваем наши вещи на найденной тут же в бане бельевой верёвке, которую протягиваем от крыльца бани до крыльца домика. Алиса ещё фыркает:

— Жаль, некому подглядывать! — И ещё и подначивает меня: — Ленка, ты же художница. Нарисуй, как мы тут голые ночью бельё развешиваем.

Не надо меня подначивать! Делаю полшага назад и внимательно рассматриваю Алису с головы до ног, а потом в обратном порядке: одно полотенце на голове, второе — то, что Алиса обмотала себе вокруг бёдер, — свалилось. Тело белое, как обычно у рыжих, и в свете луны просто сияет. Лицо и руки Алисы подняты кверху, она как раз поправляет на бельевой верёвке мою футболку и в такой позе кажется прекрасной мраморной античной статуей. «Повезёт кому-то», — думаю без всякой зависти к Алисе. Лунного света вполне хватает и на то, чтобы рассмотреть все детали.

Я делаю ещё шаг назад, прищуриваюсь и пальцем повторяю в воздухе контур груди Алисы. А та ожидаемо смущается:

— Ленка, не вздумай! Я же пошутила!

Я киваю, примирительно улыбаясь, но какая-то зарубка в голове остаётся. Не сейчас, не завтра, но, может, когда-нибудь…

Суббота, 01–00. Алиса Двачевская. Домик стрелочника

Наконец-то улеглись. Пока нашли в шифоньере чистые и целые простыни, пока разложили и застелили диван… Пока просушили волосы. Пока десять раз перепроверили, что в бане в печке всё прогорело. Пока переделали ещё кучу всяких внезапно возникших, но неотложных дел.

Ленка легла к стене, завернулась с головой в простыню и сразу уснула, только что не храпит. А я лежу на своей половинке дивана, вдыхаю затхлый запах давно покинутого домика, и мне не спится, и мысли в голову лезут. А ведь это Ленка сейчас должна копаться в себе и переживать, а я, как натура грубая и бесчувственная, должна спать без сновидений. Но вот, оказывается, бывает и наоборот.

Начинаю с перечисления событий сегодняшнего дня: линейка, завтрак с Ленкой, короткий разговор с Санькой… Ох, бедная Санька. Я-то одна в домике, а она с Ленкой, то есть сейчас как раз без Ленки. Безответная любовь — Сенька пропал, а теперь и Ленка. Не спит ведь Санька, наверняка не спит. Отвлеклась я, что там дальше? Начало экспедиции, ручная стрекоза… Стрекозы, приручать которых я, оказывается, научила Ленку, когда мне было восемь, а ей — семь. Получается, что мы действительно были подругами, потому что чужую девочку я бы учить такому точно не стала. Весь день хотела расспросить Ленку о нас, но так и не решилась — боюсь, не знаю чего, но боюсь. Дальше — отдых этот и сон, во время которого нас и закинуло непонятно куда. Вспоминаю, как Сенька рассказывал про посёлок Шлюз и железную дорогу. Может быть, очень может быть, что туда. Сенька скупо и нехотя о нём рассказывал, как будто о чём-то неприятном. Завтра про Шлюз с Ленкой поговорю, всё равно туда идти, больше некуда. Домик этот — кто и когда его построил, кто и когда в нём жил? Дядька какой-то, худой и длинный — это если судить по футболкам и рубашкам, найденным в шкафу. Где-то Сенькиных габаритов…

Интересно, что мы совсем не испугались, когда нас перекинуло сюда во время сна. Ни сразу, ни чуть попозже. Как будто это обычное дело — такой переход.

Ну хорошо. А что завтра-то делать? Не знаю. Это Сенькино дело — думать и планировать, он у нас стратЭг, и голова у него большая. А я всего лишь неплохая гитаристка-любитель и плохая помощница вожатой.

Не спится. Осторожно, чтобы не разбудить Ленку, встаю и, как была — голяком, иду на крыльцо, прихватив по пути табуретку. Сплошной разврат. Видела бы Ольга, как две пионерки спят на одной кровати (простите, диване), да в костюмах Евы. А куда деваться, если всё наше бельё пропотело и пришлось стирать — не надевать же его на чистое тело? А чужие затхлые футболки надевать противно. А может, Ольга и не такое видела за двадцать с лишним-то лет.

Мысли перескакивают. Двадцать с лишним лет. Это мне, получается, сколько? Тридцать семь — самое малое. А может, и больше. Накину ещё лет пять, ну и ещё года три для круглого счёта. Девочка Алиса, ты хорошо сохранилась в твои сорок пять годиков. Да ну, что за бред? Ну, не совсем бред, но… Это этому телу сорок пять. А выглядит как новое, а всё дело в курсе омолаживания каждые две недели. Кому бы продать рецепт? Я тогда себе новую гитару куплю, много новых гитар… Вагон, не меньше.

Что же там мне снилось между циклами? Нет, совершенно не помню. Обрывки есть, а цельной картины не складывается. А вот про стрекозу я сейчас вспомнила.

Мы с Ленкой на пляже, Ленка в одних трусиках, а я уже большая, мне целых восемь лет, и мне нужно носить купальник. Мы уже поплескались на мелководье, мы уже построили башню из песка, мы уже позакапывали друг дружку в этот песок и опять поплескались на мелководье. Я попыталась научить Ленку плавать, у меня ничего не получилось, я за это на Ленку обиделась и накричала на неё. Ленка тоже обиделась, кажется, она вот-вот заплачет и убежит, и я, чтобы загладить вину, беру её за руку и веду к границе песка и травы.

— Знаешь, у меня есть ручная стрекоза. Хочешь, я тебя с ней познакомлю?..

А потом Ленку зовёт женщина, удивительно на неё похожая. Ленка улыбается мне так, как здесь она улыбается только Саньке и Сеньке, говорит: «Пока!» — и убегает.

Да, это ценное воспоминание. И я считаю его своим воспоминанием, чьим бы оно ни было на самом деле. Ленка — оглядываюсь на закрытую дверь домика и улыбаюсь — всё же неплохая девушка, хоть часто и любит делать всё исподтишка. И то, как она тащит на себе Второго из цикла в цикл, как надеется, что он завтра проснётся, вызывает восхищение.

Вдруг кажется, что по огороду от железной дороги к домику кто-то идёт — стрелочник. Причём не старый, а такой, как парни в нашем отряде, — семнадцатилетний. Даже испугалась на секунду: стрелочник

Посидела на крыльце, голову освежила, теперь пора и спать. Вторая попытка. Опять опасаясь разбудить Ленку, ложусь на диван…

Что там у нас завтра? Нет, так я никогда не усну. Давай-ка, Алиса, посчитаем баранов. Раз, два, три… тридцать семь…

IV. Чужие письма

Суббота, 09–00. Елена Тихонова. Домик стрелочника

«Леночка, пора вставать. А то Ольга Дмитриевна ругаться будет». Может, и будет, я не знаю. Только сегодня мне никто этих слов не говорил, поэтому пришлось вставать самой. Алиса на своей половине дивана спит и не думает просыпаться. Ну ещё бы. Легли в час ночи, а она ещё потом вставала и где-то пропадала неизвестно сколько. Сквозь сон я слышала, как она вернулась, а в котором часу — не знаю.

Осторожно перелезла через спящую Алису, подошла к окну, посмотрела в окно на наши вещи, сохнущие на верёвке. Это же надо выйти за ними на улицу, а у меня из одежды только кеды. Мама! Развешивать вещи ночью на верёвке было не стыдно, а весело. А сейчас, когда нужно всё это с верёвки снять, а на улице уже давно день… Ну и что, что никого вокруг нет. А вдруг поезд мимо поедет. А в нём машинист… Мама-мама! Потом вспомнила про плащ, висящий в прихожей. А он такой пыльный, и надевать его на себя чистую — бр-р-р. Потом мысленно хлопнула себя по лбу: «Шарик, ты балбес!», надела свою собственную куртку и отправилась снимать бельё с верёвки.

На утренние заботы у меня ушло чуть меньше часа, который Алиса благополучно проспала. А я успела разжечь плиту, согреть воды для умывания, умыться и провести ревизию в кухонном шкафчике. Из остатков продуктов, что там нашлись, пригодными к употреблению оказались хранившиеся в стеклянных банках, рис, соль и сахар и ещё чай в своей жестянке. Значит, будем завтракать рисом с остатками колбасы — это лучше, чем жевать её просто так. Когда я дополнительно подкидываю дрова в печку, в спальне начинает возиться Алиса. Выглядывает из-за печки.

— Доброе утро. Ой! — И, смутившись, прячется обратно.

— Доброе утро, Алиса. На кровати все вещи.

— Да, я уже вижу. Спасибо, Ленка.

Натянув футболку, Алиса убегает на двор по своим делам, а я только успеваю ей крикнуть, что тёплая вода в кастрюле около умывальника.

Варю рис, режу остатки колбасы на кубики, режу на четыре куска остатки хлеба, кипячу чай. Должно получиться съедобно. Ещё бы лук поджарить, тогда будет даже и вкусно, но и лука нет, и жарить его не на чем. Пока вожусь с завтраком, слышу, как умывается вернувшаяся со двора Алиса. Потом она зачем-то трогает плащ. Раскрывается дверь, и появляется Двачевская. Красоты неописуемой.

— Это я, почтальон Печкин, принёс заметку про вашего мальчика! — Надо же, как «Простоквашино» сегодня популярно.

— Не нужна нам заметка про мальчика. Потерялся наш мальчик неизвестно где… Алиса, в баню воду сама сейчас таскать будешь. После этого чумазого плаща.

Но всё обходится малой кровью: пыльные разводы с лица Алисы благополучно смываются, а футболка выхлопывается на крыльце. Но плащ оказывается просто гигантский. Продолжая тему «Простоквашино», можно сказать, что таких, как мы, в него троих упаковать можно. Алисе он бил по пяткам, а у меня просто волочился бы по полу, как мантия.

Раскладываю рис по тарелкам, добавляю туда же колбасные кубики. Алиса смотрит на это дело, говорит: «Я сейчас!» — и убегает на огород, возвращаясь с пучком укропа. Ну, уже лучше, уже не так пресно. Мелко режу укроп, и мы посыпаем им тарелки. После того как заснули, не поужинав, кажется, что получилось не так и плохо.

После завтрака Алиса сама, без моих намёков, занимается наведением порядка на кухне, а у меня появляется время, которое я трачу на библиотеку. Я ещё вчера заметила, что одна полка в шифоньере занята пластинками и книгами. Пластинки меня особо не интересуют, оставлю их Алисе, а вот книги: Лем и Стругацкие, Николай Гумилёв и Омар Хайям, «История Древнего Востока» и альбом по архитектуре, тут же «Справочник по малотоннажному судостроению» и учебник психологии — совершенно случайный набор. Проверяю, как научил Семён, выходные данные. Везде даты проставлены — значит, книги подлинные. Не удерживаюсь и погружаюсь в Хайяма, эту книгу я украду отсюда, и стыдно мне не будет.

Алиса, закончив возиться с посудой, заглядывает в спальню, видит, чем я занимаюсь…

— Я, между прочим, тоже так могу!

…И лезет в тумбочку. Я откладываю в сторону Хайяма, его я ещё успею прочитать, и открываю Гумилёва. В домике тишина, только слышно, как капает вода в умывальнике. Алиса возится в тумбочке, потом что-то находит в ней и затихает. Я стою, уткнувшись в шифоньер, погружённая в чтение стихов, Алиса сидит на кровати и тоже что-то листает. Я наслаждаюсь…

…И если мне порою сон

О милой родине приснится,

Я так безмерно удивлён,

Что сердце начинает биться.

Ведь это было так давно

И где-то там, за небесами…

Неожиданно слышу, как Алиса всхлипывает за моей спиной. Оборачиваюсь.

— Что-то случилось?

— Вот, посмотри сама. — И протягивает мне канцелярскую папку с тесёмками. А у самой слезинка катится по щеке.

Что-то серьёзное. Откладываю поэзию Серебряного века в сторону, беру папку из рук Алисы и присаживаюсь рядом с ней на панцирную сетку. Алиса ещё раз всхлипывает, встаёт и уходит на кухню и там остаётся, стоя у окна и уткнувшись лбом в стекло.

Развязываю тесёмки, открываю папку, и мне на колени выпадает фотография. Чёрно-белая, плохо промытая при проявке и потому мутная фотография, но всё равно…

На крыльце домика на табуретке сидит Семён — наш Семён. Во всяком случае, из тех двух Семёнов, что я знаю, — физрука и Второго, — я уверена, что это именно наш физрук. Не нынешний, двадцатипятилетний, а такой, семнадцати лет от роду, каким он появился в нашем лагере. На нём пионерские шорты и накинутая на плечи клетчатая рубашка — та, что мы нашли в здешнем гардеробе. Лицо у него, как обычно, непроницаемо, если не уметь его читать. А если уметь, то на лице у Семёна написано абсолютное, ничем не замутнённое счастье. А за спиной у Семёна стоит и обнимает его сзади за плечи, положив подбородок ему

Что же ты, Рыжик, творишь? Почему ни с кем не советовалась? Знаешь, что здесь, на периферии, из тебя получатся только девочки-октябряточки, которым расти ещё и расти? Но что сделала, то сделала, я подожду.

Мы могли хотя бы в одном лагере с тобой оказаться, а сейчас как нам найти друг друга? Я просто не успею дотянуть до твоего проявления, я же сам через пару циклов отключусь. В общем, так: если прочитаешь это, ищи меня в лагере у Виолы и Толяныча, а там ориентируйся сама. И когда найдёшь, попробуй сказать мне: «Ты здесь не просто так!» — может быть, это и сработает. Говорят, есть такая вещь, как самовнушение. Вот я и попробую самовнушиться. Я не знаю, как это делать, но я попробую как могу.

А если я проснусь первым, значит, мне останется только найти именно тебя (всего ничего, конечно, найду) и терпеливо ждать и надеяться.

Собрал в эту папку всё, что касалось нас с тобой хоть чуть-чуть. Все отчёты по нашей работе — может быть, это поможет тебе вспомнить, или, может, это мне поможет вспомнить.

Я тебя тоже люблю. С.

* * *

Привет, Сёмка. Жаль, что мы разминулись, но так, наверное, к лучшему. Потому что иначе ты будешь меня отговаривать, будешь ругаться и запрещать, мы поссоримся, а я всё равно сделаю это. Сём, сейчас ты уже, конечно, знаешь, что объявлена эвакуация персонала. Может быть, знаешь, что я не уехала ни в первой очереди, ни во второй — конечно, уже знаешь. Из-за тебя, Сёмк, зануды и тормоза, и не уехала. В общем, я остаюсь. Сразу меня не хватятся, пока не начнут последний персонал вывозить, а там мне уже будет всё равно.

Кое-кто, по слухам, ещё остаётся — например, бабуля, но я не хочу, как они. Я хочу быть с тобой, как ты и только как ты, понимаешь ты это? Делить твою жизнь и судьбу с тобой и делиться своей жизнью и судьбой тоже с тобой! Я знаю, Сём, ты сейчас ругаешься, но и рад этому — я уже слишком хорошо тебя знаю.

Этой ночью будет туман — тот самый, который мне нужен. Домик у тебя экранирован, а сарай — нет. Поэтому студентка третьего курса Ульяна пойдёт вечером в сарай, а оттуда уже не выйдет. А вместо неё через четыре цикла появятся полсотни маленьких Ульянок: все копии, а одна — неинициированный подлинник. Только инициировать его будет некому, оригинала-то не будет. Так что ты просто помни, что я — это я. Оригинал ли, подлинник ли — неважно. Всё равно это я, и я тебя люблю.

Твоя Ульяна.

P. S. Уже темнеет, и туман на краю леса показался, пора идти в сарай, а я сижу и вспоминаю. Как ты демонстративно игнорировал меня, как я обиделась и пожаловалась твоему шефу. Я даже не знала тогда, что он твой оригинал. Как я в чистом поле попала под ливень, а ты заметил меня и прибежал спасать, и как мы укрывались потом от ливня вдвоём под твоим огромным плащом. Как ты, чтобы напугать и оттолкнуть меня, рассказал всё о себе. Хотел оттолкнуть, а не получилось — я не испугалась, а всего лишь подумала, что ты доверяешь мне, и заинтересовалась тобой. Знаешь, Сёмка, доверие и интерес — родители любви. Как я начала присматриваться к тебе. Вспоминаю, как мы наперегонки бежали вверх по лестнице — той, что на обрыве, как я тайком вывозила тебя наружу по пропуску твоего оригинала (Твой шеф лежал в медпункте, и я пошла к Виолетте Церновне и всё ей про нас рассказала, она и отдала мне этот пропуск на три дня. Она очень хороший человек, Сём), как случайно встретили моих родителей. Я знаю, ты киваешь головой, но правда случайно, Сёмка! Это наша и только наша неделя в нашем домике! Да, домик наш, а не твой, после всего я имею на него право. Сейчас я здесь у нас наведу порядок и пойду. Буду сидеть в сарае и вспоминать, пока смогу. Может быть, и этим (зачёркнуто) Ульянке-подлиннику (зачёркнуто) мне (подчёркнуто два раза) потом легче вспомнить всё будет.

Знаешь, Сёмк, если бы ты воевал со всем миром, то я бы стояла у тебя за спиной и подавала патроны. Да, я знаю, что это сказала Ева Браун, но ведь может же и Ева Браун сказать правильные слова.

Не прощаюсь. Вероятность нашей встречи целых 0,3 %, это я тебе как любимая студентка бабули говорю. А это значит, что никуда мы друг от друга не денемся!

Сёмка, Сёмка, Сёмочка…

* * *

Дорогой «потомок». Какого х… ты третируешь несчастную девочку? Я знаю о твоём к нам отношении и претензий к тебе не имею, но она-то тут при чём? Она даже не подозревает о вашем существовании! Ты для неё просто «охамевший малолетка»! А делает она, между прочим, работу именно по твоей (я не виноват, что не могу твоё авторство указать, сам знаешь почему) теме! Как руководитель заявляю: или ты помогаешь ей делать все измерения, пока она здесь на практике, или ты свободен! Сам же ко мне пришёл и ныл, что хочешь осмысленности, так работай! Или выметайся и «существуй и прозябай» (твой термин, между прочим) в качестве контрольного организма!

Выключать тебе сознание я не буду, этого удовольствия и доказательства твоей моральной правоты ты от меня не дождёшься! И не показывайся мне на глаза, пока я не остыну! Со мной же ты работаешь?! Вот и с ней работай!

Тоже всхлипываю. Аккуратно всё убираю в папку, завязываю тесёмки, кладу её на диван и подхожу к Алисе. Она так и стоит, глядя в окно куда-то в направлении лагеря. Обнимаю её, и мы так и стоим некоторое

— Знаешь, Ленка, — говорит Алиса, не поворачиваясь ко мне лицом, — я представила себе, как Ульянка сидит в сарае, обняв колени. А холодный туман просачивается в сарай, прилипает к ней. Проникает в её тело и растворяет его. Как у неё постепенно стирается память. А она сидит, зажмурившись, и только повторяет про себя, пока может: «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…» Ты знаешь, что единственное, чего боится Ульянка, — это остаться одной в тёмной маленькой комнате. Или в домике. Боится до паники, только никому в этом не сознаётся. Даже нам с Сенькой. А мы стараемся не оставлять её одну и молчим об этом. И ты молчи.

Ничего на это не отвечаю, только чуть сжимаю плечо Алисы.

— Пошли в лагерь?

— Пошли, Ленка. В посёлок Шлюз, я думаю.

— Прибрать надо за собой.

— Да.

Суббота, 13–00. Алиса Двачевская. Лес, недалеко от посёлка

В сторону лагеря действительно идём быстро. Туда мы шли часов шесть, а обратно прошагали каких-то пару часов, и вот уже видны прогалины между деревьями, чувствуется, что скоро лес закончится и куда-то мы выйдем. Куда — вот вопрос. Но чем ближе мы к этому «куда-то», тем чаще Ленка прячется у меня за спиной. И тем больше я успокаиваюсь, кстати. Неважно, куда мы выйдем, главное — к людям. Даже если это не Шлюз, а просто другой лагерь. Хотя вряд ли что другой. Сенька как говорил: «Девочки, есть такой посёлок Шлюз, куда всех пионеров свозят и где они проводят ночь с субботы на воскресенье. Главное отличие — железная дорога и каменные корпуса вместо домиков. Если проснётесь там, не пугайтесь. Можете присесть где-нибудь в сторонке, но утром, главное, автобусы не перепутайте. А то попадёте в чужой лагерь, и ищи вас потом». А сейчас там должны быть исключительно Сенькины двойники. Или, правильнее, наверное, бывшие Сенькины двойники, потому что не похож он сейчас на пионера. И Второй наш тоже там. Кошусь на Ленку: как она отнесётся? А Второго найти нужно, потому что иначе кто нас к правильному автобусу завтра приведёт?

Поправляю на плече сумку. Она стала легче на съеденные нами хлеб и колбасу, но зато потяжелела на одну папку. Как-то даже споров не возникло, что это именно наши Семён и Ульяна и что папку надо отдать хозяевам — пусть они сами с ней разбираются. Тем более что Сенька рассказывал и про Виолу, и про Толика. И сомнений никаких в голове, что Семён с Ульяной скоро найдутся, что это мы потерялись, а они задержались в дороге.

— Ленка. А ведь Сенька с Рыжей так и не узнали друг друга, — говорю, чтобы Ленка отвлеклась от своих мыслей и перестала нервничать.

— Да. Боюсь, Ульянка напридумывает себе и про себя тогда всякого. Когда прочитает всё. Скажет, что это не она. Как там в записке? «Один подлинник и полсотни копий». Вот и скажет, что она копия, а подлинник где-то Семёна ждёт, и лучше нашей Ульяне отойти в сторонку. Ты заметила? Она последнее время часто грустить стала.

— Точно, бывает, находит на неё меланхолия. Я уже хотела Сеньку за это поколотить. Может, сперва Семёну покажем папку?

— Нет, Алиска, ты же знаешь, что он такие вещи прятать не будет.

Опять замолчали, но Ленка, похоже, чуть успокоилась.

Насыпь плавно поворачивает направо и скоро пересечётся с тропой, если она тут есть, ведущей к задним воротам. А ещё впервые за всё время нашего знакомства она назвала меня не Алисой, а Алиской — что-то это значит в её глазах.

По чистой и ровной насыпи, да ещё и в направлении к лагерю, идти легко, и скоро мы уже выходим к тропе. Рельсы ведут на запад, к воротам в бетонном заборе, виднеющимся вдалеке, а тропа идёт вдоль забора, скрываясь в густом кустарнике. Направо? Налево? Ленка опять скуксилась и прячется за мою спину. Значит, здесь командую я.

— Ну что? Как ушли, так и приходим? На тропу?

Возражений нет — значит, на тропу. А если бы и были, то всё равно на тропу. Мне просто не хочется вот так взять и выйти к людям; я, конечно, не Ленка, я и морду кирпичом делать умею, но чем дольше мы будем за забором, тем лучше для нас, мне кажется. Тем более так мы к столовой поближе выйдем. Время обеда, и есть хочется всем, даже двум заблудившимся пионеркам. Тропа здесь, как и дома, тянется вдоль забора, то прижимаясь к нему вплотную, то прячась в полосе кустарника, с тем чтобы у самых ворот отодвинуться подальше к востоку и вывести на засыпанную гравием площадку перед воротами не из кустов, а чуть подальше от забора, из леса.

— Знаешь, Ленка, мне кажется, что чем мы будем наглее, тем меньше к нам будет вопросов. Поэтому идём сразу в столовую, тем более что время обеда. А ты тогда лучше держись у меня за спиной, на вопросы не отвечай и вообще помалкивай.

— Х-хорошо.

Ворота оказались приоткрыты, и нырять под створки не пришлось. А первым человеком, который нам встретился, оказался Второй. Он шёл, глядя сквозь нас полуприкрытыми глазами и держа в каждой руке по ведру с кухонными отбросами. Походка его была какая-то ковыляющая, как будто он не мог распрямить до конца ноги в коленных суставах. Я едва успела отскочить с его пути, подумав, что на обед мы, похоже, опоздали. А потом у меня за спиной судорожно втянула воздух Ленка, увидев наконец Второго. А я, оглянувшись, упёрлась взглядом в Ленкины незрячие глаза, и мне стало не до шуток юмора.

V. Потерянный рай

Суббота, 16–00. Елена Тихонова. Посёлок Шлюз

Уже всё прошло, просто на душе тяжело. Роботы мы, и для нас написаны программы, как ни надейся на обратное! Я смотрю на моего Семёна и понимаю это. Ну и что, всё равно он мой Семён, и другого мне не надо! А ещё я не знаю, как попросить помощи у Алисы, но придётся просить обязательно.

До двух часов дня всё шло, в общем-то, хорошо. В полдень наконец вышли из домика и зашагали по рельсам. Обратный путь действительно оказался легче. И дело не только в расчищенной насыпи и в том, что по времени путь занял раза в три меньше. Ушла какая-то натянутость в общении с Алисой.

Начала Алиса. Смущаясь, прерываясь на полуслове, возвращаясь к началу, она рассказала мне историю о стрекозе. Да, всё было почти так, как я запомнила.

— А та женщина, которая тебя увела, — это твоя мама? Я вот свою совершенно не могу вспомнить.

— Да, мама. Я и твою чуть-чуть помню. Я вообще очень много помню, лет до десяти.

— Расскажешь? О моей маме?

— Совсем немного. Она была похожа на тебя, только волосы тёмные. И, Алиса, ты не обижайся. Моя мама не одобряла нашу дружбу. Твоя мама всё устраивала свою личную жизнь, а ты ей мешала. Ты росла сама по себе и считалась неблагополучным ребёнком.

Алиса только пожала плечами.

— Я такой и осталась. Только выросла.

На какое-то время нас окружило молчание, только теперь уже не такое неловкое. Потому что уже через три минуты я спросила мнение Алисы о важном для меня — о воспоминаниях. Чьи они? Наших, как там в записке сказано, оригиналов? Или это Система их создала? Про мелькнувшую надежду, что я тоже такой «неинициированный подлинник», как и Ульяна, я умолчала — это просто глупая надежда.

— Знаешь, Ленка. Я не задумывалась даже. У меня-то их почти нет. Вот я и считаю, что начала жизнь с чистого листа. Только ты расскажешь потом ещё обо мне и о нас? Что сможешь вспомнить.

Конечно, расскажу, вот прямо сейчас. Кстати, я перестала обращать внимание на «Ленку». Это Алиса не от грубости и вульгарности, это просто так. Как и в нашем детстве. И то, что она вспомнила про стрекозу, — это хороший знак. Несмотря ни на что.

Рассказала Алисе о нашем знакомстве, как я пошла в школу в шесть лет. Домашний ребёнок, не знавший детского садика и общавшийся до этого только с благонадёжными детьми маминых знакомых. И каким шоком для моей мамы оказалась наша дружба с Алисой.

— Ты меня защищала от мальчишек. А я тебе пересказывала книжки, которые прочитала. Ну и ещё мы…

— Ленка, ничего не помню, — Алиса перебила меня. — Но я тебе верю. Знаешь, я тебе неправильно сказала пять минут назад. Про то, что я не задумывалась, кто я такая. Задумывалась, но решила, что я самая распоследняя копия, появилась на свет сразу семнадцатилетней, терять мне нечего, зато можно начать с нуля. А тут ты рассказываешь о нас. Я понимаю, что это память твоего прототипа о моём прототипе, но мне неожиданно хорошо, потому что какая-то его часть, оказывается, живёт и во мне. А значит, у меня тоже было детство. Пусть я его и не помню.

Так и шли, перебрасываясь иногда короткими диалогами, потому что обе не умеем бесконечно болтать ни о чём. А когда дошли до приметной красной осины, которая здесь тоже, оказывается, есть, я ощутила первое беспокойство. Вроде бы ничего особенного, но эта осина, по-сентябрьски красная, посредине буйного лета — она как сигнал, как красная лампочка: «Стой! Дальше нельзя!» И начались мои терзания. Как будто пластинку в голове поставили: «Что-то не так, что-то обязательно пойдёт не так…»

Алиса, как «существо грубое и бесчувственное» — это её собственные слова, — никаких предупреждающих сигналов не уловила, а вот перемену в моём настроении заметила. Пыталась меня разговорить, потом отстала. Наверное, решила, что мне просто страшно к незнакомым людям выходить. А потом, когда мы, свернув на развилке, вышли по тропе к воротам, я уже ничего не соображала и только послушно переставляла ноги, держась за спиной у Алисы. Это я ещё помню. Ворота, спорткомплекс и пляж — всё как у нас. Склад, где мы встретили моего Семёна и где я посмотрела ему в глаза — вдруг узнает. И всё. Как будто меня выключили. Пришла я в себя, лёжа на скамье. Алиса то била меня по щекам, то поливала водой из фляжки и отчаянно материлась. Меня било крупной дрожью, но дрожь стихала, и всё сильнее и сильнее начинала болеть левая сторона головы. И сон, постепенно всплывший в голове…

Суббота, 16–00. Алиса Двачевская. Посёлок Шлюз

Вот это Ленка учудила. И вот это я учудила.

— Ленка, ты как?

— Плохо.

— Ну прости меня, я не хотела тебя бить. На меня как нашло что-то.

— Н-нет, Алиса. Ты всё правильно сделала.

Значит, это было правильно. Тогда, получается, что и перетащить начавшую заваливаться Ленку на лавочку, заорав на Второго: «Что встал? Помогай!», — это тоже правильно. Но страшно. И больно. Потому что Ленка пиналась и кусалась, пытаясь вырваться, да при этом ещё и выла по-звериному. И почти вырвалась. Когда я, уже на лавочке, нечаянно посмотрела ей в глаза и испугалась. В мёртвые, ничего не выражающие глаза. Похожие на те, что у здешних Семёнов, но не такие. Не знаю, не могу описать. Но я замерла, и разжала руки, и стала похожа на кролика перед удавом. Спас меня от наваждения Второй, резко дёрнувший уже начавшую подниматься с лавочки Ленку за ноги — так, что она опять рухнула назад, стукнувшись о деревяшку затылком. На миг мне показалось, что в её взгляд вернулись разум и жизнь, только на миг, но этого хватило, чтобы гипноз прошёл, я перехватила Ленкины руки и уселась ей на живот. Ленка, оказывается, может быть очень сильной, но всё имеет конец. Постепенно рывки становились всё слабее и чаще, переходя в дрожь, а потом я услышала: «Алиса, отпусти меня, пожалуйста». И я отпустила. Отпустила, помогла встать, отряхнула, подхватила Ленку, когда та, охнув, опять начала заваливаться, и усадила обратно на скамейку.

Там мы постепенно приходили в себя, а вокруг сновали бесчисленные Семёны. Кто-то шёл с метлой на площадь, кто-то нёс тюки с бельём на склад, кто-то…

— Ленка. А вообще, что это было?

Ленка смотрит на меня своими большими зелёными глазами… Хочет ответить, по глазам вижу, что хочет ответить.

— Я обязательно тебе расскажу, Алиса. Чуть попозже, когда всё для себя в голове уложу.

Ну, расскажешь так расскажешь, когда всё уложишь. А сейчас неплохо бы пообедать. Здешний обед мы пропустили, но у нас остались полпачки печенья и термос с чаем. Всё лучше, чем ничего. Ищу глазами Ленкину сумку. Рядом с ней нет (и не было, я же без сумки её сюда тащила, я помню), там, где мы стояли, тоже нет, там только куртка её на траве валяется, и на неё уже нацеливается один из Семёнов с тачкой, полной мусора.

— Эй, ты! Сенька номер шестнадцатый! Что ты делаешь?! Положи на место!

Разумеется, никакой реакции, странно, что Второй меня услышал. Вскакиваю с места, подбегаю к Семёну, отбираю у него куртку и вижу Ленкину сумку, которая висит на кустах на противоположной стороне главной аллеи. Висит довольно высоко: стоя на месте, её за лямку так не подвесить, это её забрасывать надо было. Отбираю всё у того же Сеньки-шестнадцатого грабли и черенком от граблей снимаю сумку с куста.

— Всё, свободен.

Страшно мне на самом деле. Когда вокруг вот такие ходят. И их самих боюсь, и сама боюсь вот такой стать. Поэтому и маскирую свои страхи нахальством. И понимаю, почему Сенька ничего не рассказывает о неделе, проведённой здесь.

Первое, что делает Ленка, когда я отдаю ей сумку, — это проверяет, на месте ли книжка из домика. «Вот книжная душа», — думаю даже и с нежностью. И, как вспышка-воспоминание, проскакивает мысль: «Ленка всегда любила читать, с первого класса. И меня всегда пыталась к этому занятию приохотить». И у неё почти получилось. По крайней мере, от книжек я не бегу.

— Ленка, дашь потом почитать?

— Хайяма? Конечно же.

Ленка достаёт из сумки и выкладывает между нами на лавочку печенье и термос, который выдержал все испытания, не разбившись. А потом протягивает раскрытую сумку мне и, отворачиваясь в сторону, просит изменившимся голосом:

— Алиса, возьми его, пожалуйста. Пусть пока у тебя побудет. А лучше спрячь.

Я не идиотка, я всё поняла, даже не заглядывая в сумку: тот самый Ленкин ножик, который она никому не показывает и всегда таскает с собой. Перекладываю нож к себе в сумку.

— Всё, Лен, можешь поворачиваться. — А потом осторожно добавляю: — Это часть того…

— Да, Алиса. Подожди, пока не спрашивай. Я ещё не готова.

Суббота, 18–30. Елена Тихонова. Посёлок Шлюз, провал в бомбоубежище

Обед из двух с половиной печенюшек на человека голод только раздразнил.

— Второй день впроголодь! Надоело! — Алиса решительно встала и протянула мне руку. — Идём грабить Семёнов. Должно же у них хоть что-то остаться после обеда.

А я вспомнила историю со стрекозой, вероятно, так же, как и Алиса. Потому что она неожиданно улыбнулась, непривычно по отношению ко мне, по-доброму, и сказала:

— Всё как в детстве, а, Ленка? Опять я тебя куда-то веду.

Да, всё как и должно быть. Вот такая она, Алиса, и есть: настороженность и агрессия по отношению к чужим, и теплота и забота, маскируемые при посторонних опять же агрессией, по отношению к тем, кто признан своими. Значит, я теперь «своя», как подруга детства. Возможно, воображаемого детства, но уж какое есть.

А я? Для меня Алиса теперь своя или нет? Не знаю, хотелось бы, конечно, но я ещё не разобралась.

А в столовой за остатками вермишели, заправленной тушёнкой (на голодный желудок показалось, что это даже и вкусно), я и вывалила на бедную подругу детства всё, что имела.

— Алиса, мне нужно спуститься в подземелье.

Да, Алиска — своя. Постороннему я бы не стала это рассказывать. И дальше я уже не останавливаюсь.

— Мы почти не помним то, что было с нами здесь до того, как мы здесь проснулись. Просто все циклы слились в один. У меня так, у нашего Семёна, уверена, что и у тебя. Наверное, так и должно быть. И о той жизни, что как будто у нас проходит до и после нашего приезда в лагерь, мы тоже помним каждый по-разному. Ты сама говоришь, что совсем почти ничего; я лет до десяти хорошо, а потом похуже; Семёны, оба, и наш, и мой, — те взрослую жизнь хорошо помнят, а детство — почти нет; правда, мой, конечно, ещё не проснулся. Наверное, это правильно, потому что мы разные и думаем и помним по-разному. А есть ещё сны — не обычные, а такие, которые запоминаются. Вещие сны, наверное? Вот у меня раньше был один такой, а сегодня появился ещё один.

— Первый мне снился, ещё когда я была как все, и снится до сих пор. Как в конце цикла я, чтобы обезопасить моего Семёна, убиваю всех. Весь лагерь. Вот тем самым ножом. Затем убиваю его, а потом себя.

— Второй мне снился, когда я сегодня была без памяти. Мне снился большой зал, облицованный плиткой. Металлические шкафы, набитые электронными платами и расставленные рядами по всему пространству зала. Это место мне кажется странно знакомым, и мне нужно туда, и я знаю, что оно где-то у нас под ногами. Там то, что и поддерживает нас, но и мешает нам стать настоящими. Там то, что можно назвать нашим подсознанием. И вот, я стремилась туда. Наверное, поэтому у тебя из рук и вырывалась.

— И ещё был третий сон, прошедшей ночью. Совсем короткий. Моё отражение в зеркале смотрит мне в глаза и произносит: «Надеюсь, ты всё же будешь счастлива», — поворачивается ко мне спиной и уходит в глубину этого самого зала.

— И вот, Алиса, мне нужно туда. Чтобы разобраться с самой собой. — Вижу вопрос в глазах Алисы. — А сегодняшний обморок… Я, наверное, слишком сильно люблю Семёна. Может быть, здесь мои личные чувства с

Мои слова энтузиазма у Алисы не вызывают, скорее наоборот — она морщится, как от прикушенного языка, и только говорит:

— Ты же никогда внизу не бывала. И про завтрашний автобус ты не забыла?

Да, я там никогда не бывала. Но и Алиса, на моей памяти, тоже. Вот Ульяна — та ходила как к себе домой. Пару раз спускался Семён. А больше никто.

— Ты тоже, Алиса. Но здесь, в этом лагере, вообще никто не бывал. Если ты поможешь мне найти фонарик и вход в подземелье, я буду очень тебе благодарна. А автобус — до утра время есть.

Помогла. Мы сейчас стоим в лесу над дырой и смотрим вниз, на кучу земли. Надо прыгать.

— Страшно, — говорит Алиса.

— Я справлюсь одна. Ты и так мне очень помогла. Если хочешь ещё помочь, принеси сюда потом верёвку, чтобы я смогла выбраться.

Алиса криво улыбается.

— Ты думаешь, я брошу тебя одну?

Я час назад рассказала Алисе столько, сколько никогда не рассказала бы даже Саше или обоим Семёнам. Нет, может быть, моему Семёну и рассказала бы. Но вот самой первой, получилось, рассказала Алисе. И не зря, потому что мне тоже страшно было бы одной.

— Ну что? Прыгаем? — Алиса решилась. — Как я тебя учила в детстве. С гаража на кучу песка, помнишь?

— Ещё бы.

И мы, взявшись за руки, летим вниз.

VI. Лабиринты сомнений

Суббота, 19–30. Алиса Двачевская. Бомбоубежище — шахта

Страшно. Это лучше, чем видеть слепые глаза Семёнов, но всё равно очень страшно. Мне страшно в этих коридорах. Даже в тех, где ещё сохранились отдельные лампочки. А уж там, где не сохранились… Кажется, что там, за границей светового пятна от фонарика, начинается невыразимый словами ужас. Я пока храбрюсь, но мне страшно. И коридоры, похожие на те, что мне иногда снятся — как я блуждаю по ним одна, окружённая туманом. Холодным, липнущим к телу и растворяющим его. Бывают сны, и бывают тоже сны — Ленка правильно сказала. К счастью, Ленка делает вид, что не замечает моего состояния, за что я ей очень благодарна. Лучше бы я, конечно, осталась наверху, но «нельзя бросать своих». Вот такой вот кодекс поведения нехорошей девочки. Интересно, как Ленка бы себя повела?

Коридор поворачивает, и впереди виден свет от лампочки. Тускло-жёлтая лампочка, разгоняющая темноту, может, только на пару метров вокруг себя. Ну хоть что-то. Ленка останавливается и, пропустив меня вперёд, пристраивается позади, прикрывая мою спину от темноты. Спасибо, Лен. Нет, кажется, она нормально бы себя повела.

А фонарик, похоже, начинает сдавать. Есть ещё два плоских фонарика у меня в сумке и один комплект батареек на этот фонарик в сумке у Ленки. Всё, что смогли найти в посёлке. И всё, других источников света нет. Не считать же мою зажигалку за такой источник.

Коридор не сильно, но всё же заметно забирает то чуть вправо, то чуть влево, так что каждая следующая работающая лампочка теряется где-то за поворотом. Ворчу про себя: «Ну кто так строит?» — это чтобы отогнать страх подальше. Фонарик выхватывает то серый бетон, то кабели, висящие на крюках вдоль стены. Всё как тогда, в памятный мне цикл моего пробуждения. Я так и не была с тех пор в бомбоубежище — страшно. Но теперь, зная причины Ульянкиного страха, я могу догадываться о причинах страха своего. Может быть, что-то такое было в биографии моего прототипа — или, наверное, правильно говорить «оригинала»? А вот Ленке такие вещи, кажется, безразличны.

— Ленка, а ты чего-нибудь боишься?

Я думала, что Ленка скажет что-то вроде: «Кузнечиков боюсь». А та отвечает неожиданно серьёзно:

— Многого боюсь. Боюсь, что усну, как только мой Семён проснётся. Боюсь, что с теми, кто мне дорог, что-то плохое произойдёт. Боюсь себя потерять, как здешние Семёны. Очень боюсь, что сойду с ума и начну всех убивать.

Завидую Ленке. Её страхам завидую. Куда мне с моей боязнью тёмных подземных коридоров. И ещё одной вещи завидую.

— Лен, ты знаешь, что я завидую всем вам? Тебе, Ульяне, Сеньке. Вы пытаетесь что-то делать. Вот ты просто тащишь на себе своего Семёна. Не знаю, что вы будете вдвоём делать, когда он проснётся, но сейчас у тебя есть смысл твоего здесь существования. Ульянка путешествовать рвётся, Сеньке помогать — и в законах здешнего мира разобраться, и просто чтобы рядом с Сенькой быть. Сенька — тот вообще многостаночник: он, как и Ульянка, со здешним миром разбирается, только он больше философ, а не физик; он и с мелкими любит возиться; он и в экспедицию эту с Ульянкой отправился — опять же с Ульянкой. А я, как в записке, «существую и прозябаю». Зачем я проснулась — непонятно. Простыни на складе я и так смогу выдавать.

— А песни твои? Я знаю, что ты пишешь.

А что «песни»? Сенька однажды не сумел сдержать эмоции, а я это увидела и догадалась. Догадалась, что песня, которую я считала своей, просочилась сюда из внешнего мира. Сеньке легко, у него на календаре две тысячи седьмой год, на двадцать лет позже, чем у нас. А я теперь писать не могу. То есть могу — они, песни, бывает, так меня распирают, что только и думаешь: «Скорей бы до тетрадки и гитары добраться!» Но вот показать кому-то — тут всё, табу. Руки отказываются играть, а голос пропадает — вдруг украла. А исполнять, выдавая за чужие, тоже не могу. Нет, лучше тему поменять. Интересно, долго ещё идти?

— Лен, там, боюсь, моих песен и нету. Все просочились снаружи. А чужое я не хочу исполнять. А у Сеньки спрашивать почему-то стыдно. Может, твоему Семёну показать? Если они с Сенькой двойники, и оба из две тысячи седьмого, и биографии одинаковые, то он тоже должен эти песни помнить.

А вот сейчас я, похоже, нечаянно задела что-то в Ленке, какую-то болевую точку. Потому что Ленка не отвечает, и мы идём некоторое время в тишине, слышны только шорох наших шагов и где-то капающая вода. Надо как-то загладить неловкость — вчера бы даже не задумалась об этом, а сегодня понимаю: надо.

— Лен, я что…

— Он не из две тысячи седьмого, — перебивает меня Лена. — Он из девяносто седьмого. Общего только имя и возраст, ему тоже

Это хорошо, что здесь темно. Потому что Ленке надо выговориться, а так ей легче. Чуть притормаживаю, чтобы та шла вровень со мной, и иду в её темпе. А Ленке всё равно, Ленка не может остановиться и продолжает деревянным голосом:

— …И он не хочет просыпаться. Говорит: «Я вижу, что здешний мир ненормальный, но боюсь тебе верить, Лен. Потому что вдруг я проснусь и окажется, что мои семь дней здесь мне привиделись, а сейчас действие наркоза закончится и я окажусь в госпитале без обеих ног. Или это бред умирающего мозга, а я погиб при взрыве фугаса. Или я попал по ошибке в рай и вижу ангелов, которых принимаю за пионерок, и как только захочу проснуться, меня отправят в ад, где я и должен находиться». А я устала, Алиска. Знала бы ты, как я устала. Я, кажется, изучила своего Семёна до последней извилины. Знаю, когда, где и что сказать, чтобы он сделал что-то нужное мне, но не делаю этого, потому что всё у нас и так хорошо, каждый цикл. И я каждый следующий цикл надеюсь, что вот он зайдёт за ворота, а я брошусь с крыльца клубов ему на шею, как вы тогда нашему Семёну. А вижу эти удивлённые глаза и понимаю, что придётся опять, заново, с нуля его вытягивать. И вот люблю его и не могу от него отвернуться. Потому что вижу, что за человек он… Вот как Сашку, когда сама ещё спала, разглядела, так и Семёна своего вижу.

Ленка, ну чем я тебе помогу? Да ты и не ждёшь моего ответа.

— Ленка, может, дать ему своей жизнью жить? Не подталкивая? Всё равно он каждый раз тебя выбирает.

— А вдруг не меня? А я ревнивая, оказывается.

Я за этим своим сочувствием к Ленке совсем о собственных страхах и заботах позабыла; правда, теперь Ленка погрустнела совсем. А мы неожиданно выходим к бомбоубежищу. Да, точно такая же дверь, как у нас в лагере, и если за этой дверью бомбоубежище, то я уверена, что придётся возвращаться назад мимо дыры, через которую мы попали сюда, к провалу в шахту. Ноги гудят. Вчера весь день шли, сегодня тоже, пока до лагеря добрались, пока весь посёлок обегали в поисках фонариков, пока добрались до здешнего старого лагеря, чтобы спуститься в подземный коридор, и убедились, что проход замурован. Пришлось возвращаться. Я уже подумывала, а не взломать ли решётку на Генде, когда вспомнила про провал имени себя. Сенька его так и называет: «Провал Двачевской», за что каждый раз от меня кулаком в бок получает. Но когда спрыгнули в провал с Ленкой, направление засечь не догадались и в результате вышли к бомбоубежищу.

— Ленка, что тебе твоя интуиция говорит?

— Ни-че-го. Говорит, что где-то здесь, под землёй. А чтобы направление показать — это же не компас.

Значит, проверяем бомбоубежище. Памятное для меня место. Крутим вдвоём штурвал и тянем тяжеленную дверь. Как я в «Совёнке» одна справилась — я представления не имею. Бомбоубежище. Всё так и не так, как в нашем лагере: та же мебель, те же приборы, только здесь они что-то показывают и перемигиваются лампочками; полка с книгами, совершенно нетронутая: какие-то справочники, руководства и инструкции; и, судя по толстому слою пыли, сюда действительно никто не заглядывал двадцать с лишним лет. Осторожно носком кроссовка открываю чуть отошедшую в сторону дверцу шкафа: кучка противогазов, плащи вроде того, что мы видели в домике, и в отделении для головных уборов — фонарь с лампочкой на длинном проводе, похожий на шахтёрский или железнодорожный. Сразу пытаюсь включить: бесполезно. Ленка за моей спиной смотрит что-то, интересующее её, шелестит страницами, скрипит ящиком стола. Потом затихает. Я оглядываюсь и вижу, как она смотрит на меня с выражением безграничного терпения на лице.

— Ну что? Пошли дальше? — говорю я, а сама пытаюсь открыть вторую дверь. Неудачно, как и в прошлый раз.

Ленка видит мои мучения…

— Подожди-ка. Попробуй сейчас.

Она закрывает, упираясь ногой в косяк, ту дверь, через которую мы зашли, и сразу же замок на второй двери поддаётся. Мог бы и не поддаваться, потому что короткий тупичок за дверью заканчивается всё той же кирпичной кладкой, которую мы уже видели, только с обратной стороны. Замуровали, демоны.

— Стену ломать не будем. Ищем дальше, Ленка? До утра время есть, в автобусе отоспимся.

Суббота, 20–30. Елена Тихонова. Бомбоубежище — шахта

Сейчас ругаю себя. Зря я на Алису всё это вывалила. Получилось так, что я весь наш поход от «Совёнка» сюда организовала, чтобы здесь со своими личными проблемами разобраться. А ведь это же не так! Всё друг за друга цеплялось и само собой получилось. Я вчера утром и представления не имела об этом посёлке. Только по Семёновым рассказам его знала и не догадывалась, что мы сюда попадём. А сейчас же я вижу, как Алисе страшно. Как она нервно оглядывается в темноту и водит лучом фонарика по сторонам, чтобы хоть что-то в этой темноте разглядеть. Сейчас вот фомку прихватила из бомбоубежища и таскает с собой. Отбиваться ею, что ли, будет? Будто есть от кого отбиваться. Кто вот ещё решил, что это бомбоубежище?

— Алиса, а ты точно знаешь, что это бомбоубежище?

— А что же ещё? Есть другие варианты?

— Ну смотри, там только четыре кровати, а народу здесь было гораздо больше, и две двери — через одну мы зашли, а другая ведёт к старому лагерю. Непонятные приборы. Я бы сказала, что это была проходная, через которую очень редко ходят. Или ещё какой-то пост, где дежурили или охранники, или наблюдатели.

— Гениально, мисс Холмс. А Сенька сказал «бомбоубежище», мы за ним и повторяем. — И уже другим, обеспокоенным голосом спрашивает: — Ленка, ты нормально?

Надо же. Ей страшно. Ей и сейчас страшно, а она обо мне беспокоится после того моего выплеска. Спасибо.

— Спасибо. Я держусь. А ты? — Этот вопрос мне даётся с трудом.

— Спасибо, я тоже держусь.

Удивительно открывать в собеседнике человека. Удивительно нам обеим, похоже.

Вернулись к тому месту, где мы спускались. Наверху ещё светло, но солнце уже очень низко, и свет через провал почти не проникает. Его едва-едва хватает, чтобы рассеять мрак и угадать вокруг себя стены и кучу земли, насыпавшейся сверху. Батарейки в фонарике совсем сели, так что мы меняем их на запасной комплект, а старые оставляем лежать на полу на

Алиса смотрит наверх, в тёмно-синее небо, где уже видна самая первая, ещё одинокая звезда.

— Мы стояли втроём, вот так же, и вот так же смотрели вверх. Сенька что-то бормотал про звёзды, дом и небо. А я была злая на него за то, что он наорал на нас в бомбоубежище, открыла рот, чтобы уязвить побольнее, и вдруг поняла, что давно уже его простила… Пойдём дальше?

— Пошли.

В этом направлении коридор точно такой же, как и оставшийся за нашей спиной. Серые стены, серые пол и потолок, кабели на крюках вдоль стены и редкие лампочки, большая часть из которых давно перегорела.

— Алиса, а ты знаешь, куда идти?

— Не совсем. Я тут была только один раз, и то в нашем лагере. Если всё совпадает, то должен быть ещё один провал — в шахту, а если в него не спускаться, а его обойти, то, со слов Сеньки, дальше будет выход под гипсовых пионеров у ворот.

Идти, похоже, далеко. Мы молчим, экономим силы, я про себя считаю шаги.

— Лена, можно тебя ещё спросить? — не Ленка, а Лена, вот так — неожиданно подаёт голос Алиса. И, не дожидаясь, спрашивает: — Вот ты найдёшь эту свою комнату с аппаратурой. Что ты делать будешь?

Хотела бы я знать. Я просто убедиться хочу в правдивости сна. А ещё если я найду, как отключить себя от этого шкафа, то я обязательно это сделаю. В-третьих, я хочу помочь моему Семёну проснуться и выпасть из того кошмара, в котором он обитает и считает это нормальным.

Примерно так и отвечаю Алисе.

— То есть мы просто спустились вниз, чтобы ты могла кнопки понажимать?

— Не знаю я, Алиса. Чувствую, что важно туда попасть.

И дело не в том, что меня туда тянет. С этим бы я справилась.

— Значит, как наш знакомый физрук говорит, «анальное обоняние». Тоже хороший повод.

Когда осмысливаю фразу, мне становится смешно. Да, вульгарная фраза, уместная для Алисы, какой её знают окружающие, и неуместная для Семёна, но смешная. Ну что ж, наш Семён — он ведь не только Семён, но ещё и Сенька. Даже мне смешно.

Вот ещё, напомнила про Семёна, и настроение смеяться сразу проходит. У Алисы, похоже, тоже.

— Как думаешь, почему их до сих пор нет?

— Не знаю, Лен. Или в гостях задержались, или Семён со спиной опять свалился. В любом случае, что могли — мы для него сделали. Теперь нам осталось твою проблему решить, уехать завтра утром со Вторым на автобусе и получить втык от Ольги. Ленка, не думай, что я не переживаю, но ведь правда мы сделали всё, что могли.

Вот теперь, кажется, темы для разговоров исчерпались. О текущих делах мы поговорили, о наших проблемах поговорили, мыслями обменялись. Приятнее всего было наше детство обсуждать, жаль, что его было так мало. Я помню, что, когда мне было десять, мы переехали, и дальше у меня в памяти серая зона. Не знаю, встречались ли мы после. Нет, я понимаю, что это не моя память, но одинаковые воспоминания у двух человек. Да ещё с деталями. Да ещё когда эти двое спорят между собой об этих деталях, вроде цвета платья. Если бы воспоминания были придуманными Системой, то всё бы совпадало.

— Ленка, спасибо. Если бы не ты, я бы о детстве не вспомнила. — Мы с Алисой так и продолжаем думать об одном и том же.

— Пожалуйста.

А ещё Алиса перестала меня раздражать. Ну нельзя же всерьёз злиться на подругу детства. И хорошо, что делить нам нечего.

Коридор в который раз делает зигзаг, и впереди показывается очередная лампочка. Ещё двести метров, и мы стоим под ней. Фонарь пока можно выключить, всё равно даже от такой тусклой лампочки света больше, чем от фонарика. Я вопросительно смотрю на Алису.

— Вот как тут всё выглядит, — говорит та. — В нашем «Совёнке» здесь никаких лампочек, просто провал в полу, а внизу куча земли и угольная шахта. Или не угольная, я не знаю. А здесь всё окультурили, лесенку сделали, — Алиса светит фонариком в дыру, — и пол там плиткой выложен. В общем, так: если бы тут было как у нас, то прямо, ползком через завал — выход под пионеров у ворот, а вниз — старая шахта и где-то там выход под Генду. Не знаю, что и как здесь, но тебе явно надо туда, вниз. Я права?

— Да. — Быть многословной совсем не хочется. И страшно мне.

— Ленка, — Алиса смотрит мне в глаза. — Я тебя не брошу. — И, усмехнувшись, добавляет: — Это лучше, чем на Семёнов любоваться.

Я делаю вид, что верю про Семёнов, а Алиса продолжает:

— Послушай. Мы же сами каждый цикл на сутки сюда ездим. Неужели и мы такие же в это время, как эти Семёны? Я не хочу. Если этот порядок и можно поломать, Ленка, то это только здесь, то есть там. — Она машет лучом фонарика вниз. — Так что вся надежда на твоё… на твою интуицию.

VII. Разрыв

Суббота, 23–00. Алиса Двачевская. Бывший центр управления

Заблудились, а я думала, здесь будет легче ориентироваться. Здесь, ярусом ниже бомбоубежища, и лампочек больше уцелело, и указатели на стенах кое-где висят. Но нет, мы уже два часа блуждаем по коридорам, выложенным плиткой, и пытаемся открыть изредка попадающиеся в стенах двери. Иногда они заперты, тогда я их взламываю фомкой, но всегда за дверями оказывается очередной пустой кабинет или лаборатория. Голые стены, распахнутые шкафы, обрывки бумажек на полу, обрезанные телефонные провода — как будто все в одночасье собрались и уехали, забрав с собой всё ценное. В голове всплыло слово из записки: «эвакуация» — да, похоже на то. Как спустились по ажурной металлической лесенке на этот ярус, так всё ходим и ходим. Я только на перекрёстках на стенах стрелки царапаю в том направлении, куда мы направились. Хорошо хоть лампочек достаточно, и можно фонарик погасить, включая только при необходимости.

А ещё я всё думаю о своих словах. О том, что мы и сами каждый цикл здесь, то есть наверху, оказываемся. Представляю себе, как мы на негнущихся ногах выходим из автобуса, как обводим окрестности стоянки незрячими глазами, как, не издавая ни звука, строимся в колонну. Как наши маленькие колонны из

* * *

Я чуть не падаю, но, сделав ещё два шага вперёд, удерживаюсь на ногах. Постепенно зрение приходит в норму, и я обнаруживаю, что стою, уткнувшись в затылок какого-то пионера, то есть пионерки. Ночь, голубоватый свет фонарей, асфальтированная аллея, обсаженная с двух сторон кустарником, и мы стоим, построившись в колонну по десять. Впереди видны бетонные параллелепипеды каких-то зданий. Я — правофланговая в шеренге, а слева от меня шагает Ленка. Через равные промежутки времени колонна делает пять шагов вперёд и опять останавливается.

Пять шагов.

Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? Впрочем, мне-тогдашней всё равно, а я-нынешняя догадываюсь. Сектор обзора я поменять не могу, поэтому изучаю детали — те, что вижу. Мы с Ленкой, оказывается, среди своих: вот впереди Катька, вот слева от Катьки Сашка, вон Ульяна и рядом с ней Сыроежкин.

Пять шагов.

Колонна впереди поворачивает, и я могу видеть лица впередистоящих. Глаза у всех открыты, но никто никого не видит. Иногда по лицам пробегают какие-то гримасы, иногда быстро-быстро человек говорит что-то одними губами.

Пять шагов.

Да какого хрена! Пытаюсь вырваться из этого видения, но не получается.

Пять шагов.

Я так и иду рядом с Ленкой. Местность вокруг кажется неуловимо знакомой, но в голову ничего не приходит. Здания впереди всё ближе. Я наконец узнаю. Это главная аллея «Совёнка». То есть не «Совёнка», а посёлка Шлюз, и мы подходим к душевой. Моя шеренга доходит до поворота, сворачивает, как по команде «Правое плечо вперёд!», и по двадцать человек мы заходим в здание.

Склад и санпропускник — в одном месте. Пионеры укладывают свои чемоданы на прилавок и сноровисто, даром что спят, выкидывают из чемоданов и скидывают с себя на пол грязные вещи, а Семёны подтаскивают и аккуратно укладывают в чемоданы вещи чистые. Никто не прикрывается ладошкой и не визжит, никто не показывает пальцем и не хохочет. Нет ни мальчиков, ни девочек, а зомби не знают, что такое стыд. Но я-то, наблюдательница, знаю.

Душевая, опять общая… Как же мне стыдно! После душевой одеваемся. Пионерскую форму я скинула с себя в предбаннике, а здесь передо мной на скамье лежат чёрные джинсы и кожаная куртка.

* * *

Кажется, копившееся чувство стыда достигло какого-то предела, и мне наконец удаётся прийти в себя и оглядеться.

Всё тот же коридор и очередная дверь по правую руку. Дёргаю дверную ручку. Вот и ещё один кабинет — похоже, начальник какой сидел: небольшой предбанник для секретаря и два ряда стульев вдоль длинного стола в основном кабинете. Сохранились стулья, этим надо воспользоваться.

— Ленка, давай посидим полчасика, а то с утра на ногах.

— Хорошо.

Ну и перевести дух надо после увиденного. А ведь всё увиденное — это правда, я понимаю это. Я просто вспомнила то, что не должна была вспомнить. Да, прав Сенька, что никому ничего о здешних порядках не рассказывает. Хорошо, что ни его, ни Второго там не заметила, а то бы со стыда умерла. Надо будет зайти к нему и Ульяне в гости, когда всё закончится. Подбить ему глаз наконец, которым он подглядывал.

Ленка, похоже, даже не заметила моего состояния. А Ленка мне не нравится. То есть её поведение. Такое же безразличие и такая же покорность, как и сегодня утром перед её приступом этим непонятным. Борется с собой и на это тратит все силы? Возможно. Завожу Ленку в кабинет, благо в нём лампочка уцелела, усаживаю на стул, сама сажусь на соседний, вытянув гудящие ноги.

— Ленка, ты держишься?

— Ты уже спрашивала меня об этом. Пока держусь.

— Мы далеко?

— Не знаю, где-то рядом. Алиса, — Ленке с трудом даются слова, — я обещаю, что постараюсь предупредить тебя, если мне станет плохо, как утром. Если успею.

«Ну а я тебя не брошу. Если смогу», — я молчу эти слова, но, кажется, Ленка их улавливает, потому что кивает в ответ. Я достаю из Ленкиной сумки термос с чаем из столовой, достаю два бутерброда, завёрнутые в бумагу.

— Алиса, ешь одна, мне не хочется.

— Что значит «не хочется»? Ешь давай, время ужинать. А то свалишься.

Ленка послушно берёт бутерброд, я наливаю ей чай, используя крышку от термоса в качестве стакана.

Через двадцать минут перерыв заканчивается, и мы опять выходим в коридор. Слева пришли, значит, нам направо. А направо мы упираемся в развилку. И что-то Ленка всё-таки чувствует, потому что на развилке поворачивает налево, останавливается и вопросительно смотрит на меня.

— Алиса, завяжи мне, пожалуйста, глаза. Может быть, так будет легче.

Воскресенье, 00–30. Елена Тихонова. Бывший центр управления

Да. С завязанными глазами ориентироваться действительно становится легче. Мы подходим к очередной развилке, Алиса завязывает мне глаза и раскручивает меня на месте. Я делаю несколько оборотов вокруг оси, останавливаюсь, жду, когда перестанет кружиться голова. После чего, прислушиваясь к себе, машу рукой в нужном направлении. Так мы прошли уже три развилки и сейчас спускаемся по завитому широкой спиралью коридору. Всё ниже и ниже — сердце колотится всё сильнее. Коридор делает крутой изгиб влево, поворачивая к оси спирали, пол становится горизонтальным, и мы упираемся в двустворчатые металлические ворота. Такие, что в них может пройти небольшой грузовик. Это здесь. Я кладу руки на штурвал, сейчас я начну его крутить, и створки ворот поедут в стороны. Моё тело едва подчиняется мне, но у меня получается остановиться.

— Алиса. Дальше я сама.

— Ну уж нет. Столько пройти и остановиться на самом интересном месте.

Ну, нет так нет. Я словно раздваиваюсь. Какая-то часть меня, она-я, боится за Алису и не хочет, чтобы она шла дальше, а другой мне, которая я-она — той всё равно, что будет с этой «подругой детства». И то, что я-она закавычила эту подругу, кажется совершенно нормальным. И всплывает в голове: «Жертвоприношение».

— …Имей в виду, Ленка. Я тебе что-нибудь этакое сотворить не дам. Я же вижу, что ты сама не своя сейчас. Почти как Семёны наверху.

Всё как в том сне. Большой зал, в котором ровными рядами стоят шкафы, набитые электронными блоками. Некоторые из них никогда не включались, некоторые давно умерли, но большинство живо. Слышно, как они тихо гудят. Я-она иду по проходу между шкафами. На шкафах ни одной надписи, только номер, выведенный наверху красным цапонлаком, но я-она знаю, куда мне идти. Ноги сами ведут. Вот на блоках — на

В правильных шеренгах шкафов виден разрыв. Четырёх шкафов не хватает, а вместо них стоит подковообразный пульт без единой кнопки, но кнопки здесь и не нужны. Я-мы встаю перед пультом и поднимаю вверх руки, как дирижёр. И чувствую под пальцами нити, тянущиеся к каждому обитателю каждого лагеря. И она-я вспоминаю в последний момент наш разговор с Алисой: «…Боюсь, что с теми, кто мне дорог, что-то плохое произойдёт. Боюсь себя потерять, как здешние Семёны. Очень боюсь, что сойду с ума и начну всех убивать…»

— Нет! — ей-мне всё-таки удаётся прокричать это слово.

— Почему? — молчаливо спрашивает туман вокруг моим собственным голосом.

— Я не хочу!

— Это не имеет значения. Жертву ты привела. И про нож не забыла.

Мои пальцы начинают шевелиться, поглаживая управляющие нити. Пока разминаясь. Как давно они этого не делали. Она-я пытаюсь сопротивляться, но сил не хватает. Она-я сейчас сдамся.

— Ленка, раз уж мы во сне, ты определись с обликом, а не мерцай, — раздаётся сзади полузнакомый голос.

Неожиданно становится светло, и туман отступает. Я оглядываюсь на голос, и первое, что я вижу, — это велосипед. Старая «Украина», много раз падавшая, со следами сварки на раме. Поднимаю глаза чуть выше и вижу хозяйку. Это девочка лет одиннадцати-двенадцати: ссадины на локтях, ссадины на коленях, сбитые костяшки пальцев, золотисто-рыжие волосы и янтарные глаза, глядящие весело и нахально; мальчишечьи шорты, стоптанные парусиновые туфли и оранжевая футболка навыпуск.

— Алиска? А что ты тут делаешь? А мы вот переехали в Ленинград. Я тебе писала, а ты не ответила.

— Ничего не получала, — говорит Алиска. — Наверное, мама твоя письма не отправляла, а выбрасывала.

— Да, она может.

— Не обижайся на неё. И опусти уже руки.

Она-я… Нет, просто я смотрю на свои руки, на худенькие руки десятилетней девочки. Хочу их опустить и не могу: что-то держит их, что-то прилипло к пальцам и дёргает за них, как будто что-то живое. Как будто к каждому пальцу приклеено по толстой паутине, и эта паутина дёргается и дрожит. Я сейчас закричу от страха и проснусь. И опять стану она-я, и вернётся я-она.

— Подожди, Ленка, я сейчас! — кричит Алиса.

Я опять оглядываюсь и вижу, как она, соскочив с велосипеда, бежит мне на помощь. Велосипед падает, привязанная к багажнику гитара улетает куда-то в сторону, а Алиса вцепляется мне обеими руками в левое плечо. Яркая вспышка на секунду ослепляет нас, а когда зайчики перестают мерцать перед глазами, мы обнаруживаем, что оказались на поверхности.

Но лагеря вокруг нет. И леса нет. И реки нет. Вокруг только степь и груда чёрных камней в центре этого мира. И откуда-то из взрослой части моего мозга вплывают в сон два слова: «алтарь» и «жертва».

Алтарь оказывается слева от меня, жертва стоит за моей спиной, положив мне руки на плечи, а прямо напротив оказывается моё отражение. Я-она — та женщина из моего сна, что желала мне счастья. Мы смотрим друг другу в глаза, наши руки подняты, как у двух волшебников в магическом поединке, но разница в том, что я хочу опустить свои руки, а моё отражение не даёт мне этого сделать. Наши руки словно связаны невидимыми канатами, и что делает одна из нас, тут же повторяет другая. Мне помогает Алиса, но за моим отражением стоит стена непрозрачного тумана, и из этого тумана мне-ей куда-то под лопатки тянутся два серых пульсирующих жгута. Что могут сделать только две одиннадцатилетние девочки против системы? Я-она делает первый шаг ко мне; когда наши ладони сомкнутся, я исчезну, и опять возникнет она-я, которая не справится.

Воскресенье, 01–00. Алиса Двачевская. Бывший центр управления

Когда свет погас и отовсюду полез тот самый туман, так что ничего не стало видно, я испугалась. Я кричала, не помня себя, пока в паузе между воплями не услышала Ленкин голос:

— Ну что ты кричишь, давай сюда руку и не бойся.

Мы так и шли: невидимая в тумане Ленка вела меня неизвестно куда, а я уже не кричала, а только вздрагивала, успокаиваясь. Потом мы остановились, а я отключилась и увидела сон.

Мне недавно исполнилось двенадцать лет, и у меня уже два месяца как свой велосипед. Я куда-то ехала — в Дом детского творчества, кажется, где учат играть на гитаре, — но заехала непонятно куда. Вокруг туман, и только на свободной от тумана площадке спиной ко мне стоит моя старая подружка Ленка. Она уже почти год как переехала в Ленинград и ни разу не написала, но я всё равно скучаю.

«Какой хороший сон», — думаю я, не просыпаясь, и зову Ленку — та оборачивается. Ленка одета во фланелевую пижаму канареечного цвета, а за резинку пижамных штанов заткнута какая-то книжка. И как когда-то давно (Почему давно? Сегодня) или как когда-то через пять лет (или двадцать пять) в будущем, я отмечаю с нежностью: «Вот книжная душа». Мы перебрасываемся с Ленкой фразами, а потом я говорю: «Да опусти ты уже руки», — и понимаю,

— Ленка, я сейчас! — кричу я и, бросив велик, бегу Ленке на помощь. Едва я касаюсь её, как нас переносит куда-то в другое место. Мы оказываемся в голой степи, только слева сложена гора из чёрных камней. А напротив Ленки стоит, по-прежнему подняв — нет, не подняв, а воздев руки к небу — та женщина. Нас окружает стена тумана, и из тумана эта женщина черпает свою силу.

— Алиска, не дай мне сдаться! — кричит Ленка.

Я смотрю на полосы тумана, касающиеся плеч этой женщины — выглядит это так, как будто туман положил ей руки на плечи, — и встаю позади Ленки, сделав так же. Ленка совсем холодная и дрожит. И вытягивает из меня тепло и силы, но я стою. Делаюсь такая же слабая и холодная, как Ленка, но стою. Не знаю, сколько времени это длится. Час? Два? Сутки? Кажется, о времени здесь говорить неуместно. А потом кто-то говорит мне: «Подвинься, Алиса», — и отодвигает меня влево, а Ленке на правое плечо ложится грязная мужская рука. Я бросаю быстрый взгляд — Второй. Ему двадцать семь, он весь в грязи, один глаз заплыл и не открывается. Цвета военной формы и погон тоже не разглядеть из-за грязи. В правой руке у него какая-то стреляющая железка.

— Надо же. Меня с брони сдуло, а я не бросил, пока летел, — Второй перехватывает мой взгляд и знакомо виновато улыбается. — Ну, здесь-то она точно не нужна! — И железка — я так и не разглядела, что это — летит в сторону.

После этого действующие лица во сне появляются одно за другим. Сенька — он практически невидим, но он здесь — встаёт между нами и кладёт обе руки на плечи Ленке, поверх наших со Вторым. Две Ульянки, о чём-то беседующие между собой (одна — моя старая подружка, а вторую я не знаю, видимо, двойник), — они видят нашу группу, прерывают разговор, подбегают и встают рядом с нами. Наша Ульянка обнимает Сеньку, вклинившись в промежуток между ним и Леной, а потом изворачивается так, чтобы положить свои руки поверх Сенькиных, и замирает, прижимаясь к Сеньке спиной и закрывая собой его от неведомой опасности. Две точных моих копии — эти обе, прежде чем встать в строй, считают своим долгом подойти ко мне и ткнуть меня кулаком в бок: «Привет, сестрёнка!» Женя не из нашего лагеря, три Мику, Сашка, наш Шурик, незнакомые мне тридцатилетняя женщина и полноватый лысый мужичок лет сорока — этот пристраивается за Вторым и о чём-то с ним переговаривается. Ещё две девочки, похожие на Сашку, но не Сашка — очевидно, та самая Славя и есть; одна из них кивает нашей Ульяне. Ещё какие-то люди встают позади нас, отдавая нам свои силы. Одних людей видно отчётливо, другие почти прозрачны, но они есть. Мы стоим как рыцари, построившиеся клином, и на острие у этого клина — Ленка. Одиннадцати — нет, даже десятилетняя девочка в канареечной пижамке.

Я чувствую себя проводом, передающим энергию Ленке. Энергии столько, что я сама, кажется, раскалилась и свечусь, а эти полупрозрачные канаты, соединяющие руки Ленки и той женщины, сияют ярче солнца. Им обеим — и Ленке, и женщине — больно, я слышу, как они кричат. В свете раскалённых канатов видно, что туман неоднороден, в нём мелькают фигуры, лица. Я узнаю себя, Ленку, Семёна, Ульяну, кибернетиков. Да, одни из нас здесь, а другие — там. В одном месте стена тумана вспучивается, на ней формируется волдырь, и когда он лопается, из него выпадают две фигуры: ещё одна Мику и ещё одна Славя. Они обе сотканы из тумана и едва не распадаются, но они встают в наш строй за нашими спинами, стараясь протиснуться поближе к Сеньке. Потом в тумане вздувается ещё несколько волдырей: Ольги Дмитриевны, трое их, в том числе наша. Нашей — лет девятнадцать, и она кричит через все ряды Сеньке:

— Я послушалась тебя, и теперь я целая!

И от этого крика нарушается какой-то баланс: светящиеся канаты, тянущиеся из Ленкиных рук, вспыхивают совсем уж нестерпимо и перегорают, как перегорает спираль электрической лампочки. Нам в спину ударяет ледяной ветер, я ещё успеваю заметить, как груда чёрных камней меняет свой облик, на мгновение превращаясь в поглощающий свет чёрный цилиндр, достающий до неба. Ледяным ветром сдувает туман и всех людей вокруг, кроме нас с Ленкой. И наступает темнота.

VIII. За перевалом

Воскресенье, 07–30. Елена Тихонова. Где-то под землёй

Открываю глаза и ничего не вижу. Зову несколько раз: «Алиска!» — никакого ответа. Только шорох где-то слева. Мамочка, только бы не крыса! Что-то слабо вспыхивает над головой зелёным огнём и тут же гаснет. Пытаюсь сообразить, где я и как я в это «где» попала. Вроде бы мы шли в подземелье, а потом я открыла ворота в вычислительный центр. И больше я ничего не помню. Только странный сон — будто мне десять лет, а ко мне в гости в Ленинград на велосипеде приехала Алиса. И мы играем в ладушки с моей мамой, как будто мне не десять и скоро уже одиннадцать, а только два годика. Что-то ещё было в этом сне, но память упрямо подсовывает мне вот это. Пытаюсь вспомнить всё, но зелёная вспышка над головой опять отвлекает меня. Я наконец соображаю, что лежу на чём-то твёрдом и неудобном, а всё тело болит как избитое. Правда, голова, мучившая меня с самого утреннего приступа, прошла. Но зато ладони как обожжённые. Опять зелёная вспышка, которая ничего не освещает. Я начинаю шарить руками вокруг себя. Я лежу на полу, а рядом со мной… Рядом со мной сумка. Моя или Алискина? Если моя, то там есть спички и плоский фонарик, если Алискина — зажигалка и опять же фонарик.

Застёжка, клапан, термос — значит, сумка моя, — книжка. А вот и фонарик. Старая батарейка едва оживляет лампочку. Интересно, сколько она протянет? Сажусь и обвожу лучом фонарика вокруг себя: моя куртка у меня в ногах, и (счастье и радость!) совсем рядом, свернувшись калачиком и положив свою сумку себе под голову, спит Алиса. Кладу фонарик так, чтобы он светил в потолок, и тут же вокруг рассыпается пригоршня

Алиса не хочет просыпаться: «Ульянка, отстань!», «Ольга Дмитриевна, ещё рано!», «Сенька, глаз подобью!», «Мать, сегодня не учимся!» — так и сыпятся из неё. Мне бы так с Сашкой общаться по утрам. Наконец, когда я зажимаю Алисе нос, та подскакивает, чуть не ударившись головой об особо выдающийся с потолка «изумруд», обводит помещение мутным взглядом и выдаёт:

— Между прочим, тупики с кристаллами, Центр управления, памятники Генде и алтарь находятся хоть и на разных плоскостях, но на одной оси.

— Алиса, ты о чём?

— А? В смысле?

— Ну… Про ось и плоскости. И перед этим.

— Ленка. Чтобы я такое говорила! Да быть того не может! Это, наверное, сон.

Алиса лезет к себе в сумку, проверяет содержимое, достаёт оттуда фонарик на круглых батарейках.

— Вот. А своего светлячка выключи, не сажай батарейку.

В ту секунду, когда я погасила свой фонарик, а Алиса ещё не включила свой, кристаллы над головой выдают серию зелёных, ничего не освещающих вспышек. Космические лучи? Я читала про такое.

Загорается Алисин большой фонарь, и я замечаю, что та сидит, вцепившись в него обеими руками и затаив дыхание. Да, ей страшно в тёмной пещере. Чтобы отвлечь Алису, спрашиваю её:

— Как ты думаешь, где мы?

Та обводит фонариком вокруг себя, подтягивает к себе свою сумку и куртку, обнаруживает под курткой фомку и радостно восклицает: «Надо же, не потерялась!» Потом отвечает на мой вопрос.

— Такая пещера есть в шахте, и выход вон там, — луч фонарика машет в сторону расчищенной от кристаллов тропы. — А вот как мы сюда попали из того зала, я не знаю. Ну что? Идём? Смысла здесь сидеть я не вижу.

Мы поднимаемся, приводим себя в порядок, насколько это возможно в свете фонарика и без воды. Алиса говорит, что у неё есть вода во фляге, но лучше её поберечь. А уже на выходе из пещеры, оглянувшись на прощание, мы замечаем небольшую пирамидку, сложенную из камней. Как мы не заметили её раньше? Из-под пирамидки торчит бумажный хвостик. Подбегаем.

— Бумага — это по твоей части, — говорит Алиса, предоставляя мне право первочитателя. А пока я достаю и разворачиваю сложенный в бумажную полоску листок, она обводит ещё раз пещеру фонариком и замирает, что-то увидев.

— Что там, Алиса?

— Нет, показалось.

Листок бумаги: на одной стороне — фрагмент отпечатанного на машинке «Плана мероприятий на I смену», а на другой — рукописные строчки рукой Семёна.

семён, 35 цикл от выхода

Славяна, мы встретимся

Запись про Славяну вымарана и едва читается. И дальше идут записи уже Ульяниным почерком: «Ульяна, 36 цикл от выхода Семёна», «Ульяна, 37 цикл…» и так далее.

— Вот мелкая ревнивица! — усмехается Алиса. — Пошли домой, Ленка.

— Подожди…

Я достаю карандаш и добавляю запись: «Алиса и Лена, … цикл…» Место для номера цикла оставляю пустым: ни я, ни Алиса его не помним.

— …Вот теперь пошли.

Мы выходим из пещеры в шахту, действительно в шахту: рельсы, деревянные столбы, капающая за шиворот вода, какой-то инструмент, раздавленная масляная лампа, старая вагонетка.

— Нам теперь всё время направо. Эту дорогу я помню, — говорит Алиса на первой же развилке.

Воскресенье, 11–30. Алиса Двачевская. «Совёнок», выход из подземелья под памятником

Вот мы и пришли. Хорошо, что фомку не бросила, хотя Ленка и косилась на неё всю дорогу. Как бы я теперь решётку взламывала? Что обидно, я сама же когда-то эти гайки на ней старательно закручивала. Вот зачем, спрашивается? Гашу последний живой фонарик. Света, падающего через решётку, вполне достаточно, чтобы разглядеть лица друг у друга. Слышно, как сверху о чём-то перекликаются пионеры. О! Вот и вожатая подала голос, и нет никакого дела ей до того, что её помощница пропала куда-то позавчера в компании с самой странной пионеркой из отряда.

Интересно, кто-то — вожатая, например — что-нибудь из этого сна вспомнит? Ленка-то не помнит ничего, я всю дорогу это осторожно выясняла. Для Ленки всё закончилось тогда, когда она начала вращать штурвал, открывая ворота. Но я-то помню. Я ближе всех к Ленке стояла. Я, Второй и Сенька — может, поэтому. А может, потому что увидела в глубине пещеры велосипед «Украина», весь заросший зелёными кристаллами. Только переднее колесо и часть рамы ещё относительно чистые. Очень приметная рама, со следами сварки. Надо бы рассказать Ленке о том, что там было с того момента, когда мы вошли в зал. Пусть знает, кто в её голове живёт. Она крепкая — она выдержит. А я сейчас гадаю: сон это был, галлюцинация или нас всех вынесло к той куче чёрных камней в материальном виде. И кроме «сна» в голове ещё куча всяких вещей, как будто в библиотеку записали и я оттуда месяц не выходила. Вот только голова теперь болит, и эти знания в ней путаются.

Наверное, я перезабуду большую часть. Надо бы прямо сейчас всё записать, но не на чем. Не на Ульянкиных же бумагах писать, я слишком люблю этих чертей: Рыжую и Сеньку.

Этой ночью мы убили разум в Системе. Она пыталась сохранить себя, и ей нужен был Сенька. И мы вместе с ним. Разум каждого пионера, прошедшего активную фазу, вливался в Систему, но когда пионеров в активной фазе становилось слишком много, Система начинала трещать и сыпаться. Потому пионеры просыпались по одному и тихо засыпали, отгуляв свой срок. А Сенька взял и сошёл с этих рельс — не знаю, сам по себе, или оригинал его над ним поработал, или это попытки пробиться к нам снаружи через навязываемую ему личность виноваты. Сейчас уже неважно. Как там бабуля Сеньке сказала? «Создав нечеловеческий разум, мы испугались». Мы, дураки, себя посчитали «нечеловеческим разумом», а надо было не себя… Да и бабуля тоже не всё знала. Жертвенные алтари над точками входа во всём пучке параллельных миров — они ведь со времён ледникового периода существуют.

Люди испугались и сначала замуровали вход в Центр управления, придумали выключатель, а потом и вовсе эвакуировались. А оставшиеся внутри взорвали маяк, потому что ничего не знали ни об алтарях, ни о точках перехода. А когда Сенька

А для тех, кто не знает, и для тех, кто забудет, всё останется по-прежнему: циклы, активная фаза, пассивная фаза, выход из циклов.

Что-то, Викентьевна, ты много думаешь. Пора уже и начать забывать лишнее и снова превращаться в «ранимую бунтарку». Это не меня лично так Сенька назвал, но я и это теперь знаю.

— Алиса. — Ленка поднимает на меня глаза и опять опускает. — Нас что-то держит?

— Да! — я достаю из сумки нож. Совершенно не страшно выглядящий, для бывшего жертвенного ножа-то. — Забери его назад. Я с такой тяжестью наверх не полезу.

Смотрю на Ленку и улыбаюсь ей. Ленка смотрит на меня и улыбается мне. Очень подозрительно понимающе улыбается. Жрица. Последняя в цепочке. Оборвавшая цепочку. Сколько же этой цепочке лет на самом деле?

Надо лезть наверх, ломать решётку, а не Ленке же это поручать. А нам к приезду автобуса и приходу Сеньки с Рыжей надо ещё помыться и в себя прийти, а мне персонально — ещё и с вожатой поругаться.

Я, наверное, дождусь того цикла, когда Ленка с визгом повиснет у Второго на шее, — очень уж мне хочется услышать, как Ленка визжит радостно. А потом соберу рюкзак, возьму велосипед, гитару и поеду по лагерям с концертами — всё, девочка созрела. А потом вернусь. Главное — сейчас, как попаду в домик, пока не забыла, записать неожиданно простые правила перехода между лагерями.

Монетка в фонтане

(книга шестая)

I. Шестичасовой цикл

«Полуоткинутое кресло, шум мотора, мягкое покачивание. Да, это автобус, начался очередной цикл. Это значит, что у меня, как и всегда, есть полчаса до того, как начнут просыпаться прочие пассажиры: копии и миксы. Как и всегда… „Вы умерли, и у вас в запасе вечность!“ — только это меня и утешает. Я про то, что я умер. Хорошо, я, как и всегда, потерплю до сегодняшней ночи, не буду нагонять жути и мрачных мыслей на „пионеров“. В конце концов, они дети, сколько бы им ни было лет на самом деле и сколько бы ни было лет их оригиналам. И чтобы не портить смену в пионерском лагере той копии-заглушке, с которой я делю это тело, надо произвести на товарищей по отряду более-менее приятное первое впечатление. Пусть я буду непривлекателен, но хотя бы забавен и безобиден. Как и всегда… „Разрешите представиться, Паганель, версия неизвестно какая по счёту, стереотипная“. Плохо то, что моя память и память той копии практически не пересекаются. Он даже в более выгодном положении, чем я. Я о нём вообще ничего не знаю, а у него хотя бы мои имя, фамилия и все мои способности. А может быть, ему роль ДʼАртаньяна больше по душе?

Ну что ж, пора присмотреться к компании. Хотя что к ней присматриваться? Всё те же и там же. Я никогда особо не интересовался здешними копиями, но за столько циклов запомнил, деваться некуда. Даже если от каждого цикла я оставляю себе всего лишь шесть часов.

Сыроежкин спит на соседнем кресле. Сейчас он проснётся и начнёт знакомиться. Через проход от нас — Женя и Лена. Позади, в конце салона — Ульяна и Алиса. Где-то впереди — Мику и Саша. Вроде и всё, с остальными я не успеваю познакомиться, остальные меня не интересуют. Пока Сыроежкин не проснулся, надо сообразить, как избежать диалога с Глафирой Денисовной. Потому что она опять начнёт… Правда, я не видел её десяток циклов, не меньше. Неужели всё? Интересно, как Система это обыграла? Нет, ничего интересного, повариха и повариха, кто её запоминает, кроме активированных? Приехала заглушка — копия или микс из резерва.

Господи, ну когда же я сдохну? Когда мой сосед по этому телу разовьётся настолько, что захватит над ним контроль целиком? Как же мне надоело просыпаться.

Можно и глаза открыть. Всё равно скоро уже лагерь, а там притворяться спящим не получится.»

Подлинник Александра Трофимова открыл глаза, осторожно покосился на соседа справа и вздрогнул. Вместо привычного и ожидаемого Сыроежкина на сиденье рядом дремал полузнакомый парень лет двадцати пяти. Каштановые волосы, пионерская рубашка с закатанными рукавами, галстука нет, а на шее чёрный капроновый шнурок, прячущий что-то под рубашкой, длинные брюки. «Э-э-э… Физрук, кажется. Как его? Семён, да. Копия… забыл. Забыл должность человека-оригинала — кажется, он миксами занимался. Только эта копия вроде как постарше стала выглядеть, чем была». А парень почувствовал, что его разглядывают, открыл глаза, посмотрел на Александра понимающим взглядом, кивнул, здороваясь. И, ничего не говоря, поднялся с кресла и пошёл в хвост автобуса, где с последнего ряда уже раздавались голоса проснувшихся Алисы и Ульяны. «Проснулись уже. Значит, тоже активированные. О, и Лена с ними. А на её месте кто?» Александр поправил очки и пригляделся через проход. В кресле рядом с Женей, подставив ей своё плечо вместо подушки и прижавшись щекой к её затылку, спал Сыроежкин. «Сейчас они проснутся, и случится скандал, — равнодушно подумал Александр, — обычно скандал за ужином случается, а тут случится в автобусе. Флуктуация-с».

— Сёмка… — раздалось сзади. Александр подождал продолжения, но ничего, просто «Сёмка», и дальше шуршание, пыхтение и скрипнуло пару раз. Как будто кто-то потеснился на сиденье, чтобы посадить ещё одного человека. Разговор за спиной продолжился, но разговаривали вчетверть голоса, так что слов было не разобрать за шумом автобуса. Улавливался только сам факт разговора.

Под эти голоса Александр и задремал второй раз. А разбудил его протестующий девичий крик. Слова спросонья были непонятны, но вот то, что так может кричать только оскорблённая невинность, ясно было и без слов. Когда вопль прервался, стали слышны сдерживаемые смешки с заднего ряда. «Пересадили Сыроежкина, пока он спал. Хоть вы и активировались, но как были детьми, так и остались», — подумал Александр. Кто-то шлёпнулся рядом на сиденье, и тут же следом прилетела тряпка, зацепив Александра по носу и сбив с него очки. Пришлось открывать глаза и изображать только что проснувшегося, благо без очков это было нетрудно.

— Как тебя там? Который в очках. Прости, я не хотела. А ты, лохматый, ещё раз начнёшь руки распускать — лучше сразу костыли заказывай! Или нет, не заказывай. Тебе же всё

Александр наконец нашёл очки и смог разглядеть и уже отвернувшуюся к окну и демонстрирующую всем свой затылок Женю, и сбитого с толку Сыроежкина, и бейсболку, принадлежащую тому же Сыроежкину и валяющуюся сейчас на полу.

— Ведь ничего же не делал. Проснулся, а ты у меня на плече спишь и с плеча сползать начала. Ну я и пошевелился чуть, чтобы тебе удобно было, — тихо бормотал смущённый сосед.

«Пора вживаться в роль», — подумал Александр. Он поднял с пола бейсболку, непонимающе оглядел её, отряхнул. Потом, словно что-то сообразив, протянул её Сыроежкину.

— Вот, возьми, пожалуйста. Ты, наверное, уронил, когда спал.

— Да, спасибо, — Сыроежкин чуть покраснел, но говорить, как было дело, не стал.

У Сыроежкина нашлась другая тема для разговора. Внимательно посмотрев на Александра, он округлил глаза и уже другим голосом, обращаясь как к старшему, спросил:

— А ты — тот самый Шурик Трофимов?

— Да, я… Шурик Трофимов, но почему «тот самый»?

— Ну как же, я читал о тебе в журнале. Победитель трёх всесоюзных олимпиад: по программированию, по кибернетике и по робототехнике. Мы по твоей статье в кружке робота собирали.

И разговор пошёл по накатанной многими циклами колее. Можно было не задумываться об ответах — язык сам знал, что нужно говорить. Александр и не задумывался, поглядывая между репликами в окно автобуса. Вот и последняя опора ЛЭП перед воротами, обозначающая внутренний периметр. Автобус начал плавно сбавлять ход. Зашевелились пионеры, самые нетерпеливые уже откинули подлокотники кресел и сидели, выставив чемоданы и свесив ноги в проход, готовые сорваться с места и побежать к дверям в ответ на шипение пневматики. По проходу быстрым шагом прошёл Семён. Да, Александр узнал его, вот только много циклов назад перед расставанием в посёлке Семён выглядел на семнадцать лет, а сейчас казался двадцатипятилетним. «Видимо, активировался, сумел встроиться в Систему, — подумал Александр, — и Система привела его облик в соответствие с новой функцией. Помнил бы я циклы — я бы знал точно».

Когда автобус начал разворачиваться, перед тем как окончательно остановиться и открыть двери, а пионеры приготовились сорваться с места и устроить свалку перед дверями, от передних сидений раздался резкий свисток. Это было настолько неожиданно, что все вздрогнули. «Не по программе, — отметил про себя Александр, — хотя да, он же активированный».

— Уважаемые пионеры и примкнувшие, — с интонациями экскурсовода заговорил Семён, — наш самолёт совершил посадку в аэропорту «Совёнок один», через несколько минут подадут трап, а пока прослушайте…

«Дурачится», — не то чтобы Александр был против, но не полагалось так. Пионеры должны были сейчас под управлением заложенных алгоритмов встать и, устроив, конечно, свалку, но свалку управляемую и декоративную, выйти из автобуса. И уже там, на площадке, при появлении вожатой жёсткие поведенческие алгоритмы первого и второго уровней должны были перестать действовать. А то, что делал сейчас Семён — оно просто сбивало с толку управляющие программы… Александр опять прислушался к Семёну.

— …Поэтому тот, кто выйдет последним…

— Тот тухлый помидор! — закричал неизвестный пионер из среднего отряда.

Это Александру он был неизвестный, но не Семёну, заблокировавшему входные двери.

— Умница, Виктор, — делая ударение на последнем слоге имени, отчего оно начало звучать на французский манер, парировал Семён. — Но ты не угадал. Я всего лишь хотел сказать, что тот, кто покинет автобус последним, получит право выбрать себе любой домик для проживания. А первого выскочившего на улицу администрация заселит в домик по своему выбору.

— Эй!.. — закричали с задних рядов.

— Поправку принимаю. Это касается только пионеров среднего отряда и их домиков.

* * *

Давно уже вышел младший отряд, был встречен вожатой и построен у ворот. Только две девочки и три мальчика подбежали к компании с заднего сиденья «Икаруса». Обнялись — некоторые с удовольствием, некоторые неловко, но всё равно с радостью — и убежали назад к своим. Давно уже чинно (по сравнению с октябрятами — чинно и степенно) вышел из «Икаруса» отряд старший и стоял кучкой на обочине. Уже Ольга Дмитриевна подошла к старшим пионерам, заглянула в автобус, шепнула на ухо Семёну: «Сам кашу заварил — сам и расхлёбывай», — и увела октябрят в лагерь. А средний отряд продолжал сидеть в автобусах, причём как в «Икарусе», так и откуда-то прознавшая об праве выбора домиков та часть отряда, что ехала в ЛАЗе вместе с октябрятами.

Старшие отошли с асфальта в тень и уселись — кто на чемоданы, кто просто на траву.

— Алис, может, уведёшь старшаков? А то им ещё бельё и форму получать и домики, кстати, занимать.

— И пропустить всё веселье?

Александр сидел на своём чемодане, вполуха слушал Сыроежкина, севшего на своего любимого конька о перспективах робототехники, и неожиданно для себя начал мысленно анализировать сбой поведенческого алгоритма среднего отряда.

«Нет, со своими механизмами я бы элементарно разобрался: перезагрузил и всё. А эти — это Виолетты подопечные, и даже не Виолетты, а того, кто там у неё главный по этологии был. Длинный такой блондин, имени не помню. Можно и этих перезагрузить, конечно. Сейчас самое начало цикла, они даже не поймут ничего. Взять у Глафиры выключатель, и привет. Но что делать с активированными — уж очень они все похожи на людей? Распространяются ли на них этические нормы? Хотя у Глафиры двадцать пять лет назад рука не дрогнула, пусть она и любила их. Хватило у неё совести, хватило и у меня, пусть я и не довёл дело до конца. Стоп! Вот мысли об этом — табу! Только где та Глафира? И выключатель? Ну хорошо, если нельзя перезагрузить, то надо на них влиять с другой стороны…»

— Сенька, давай их пинками выгоним! — прервал размышления голос Алисы.

— Что? И Катьку с Викой, Макса и Витьку тоже выгонишь? Дружескими пенделями?

— М-да, проблема. А может, это не те? Не наши?

— Те, те. Я проверил.

«…А активированные, оказывается, могут дружить с пассивными. Интересно, чья это заслуга? Так, я, кажется, нашёл выход. Но стоит ли помогать „Сеньке“? Наверное, стоит. Я, правда, выйду из образа и подставлю Шурика, но не сидеть же здесь до конца цикла».

Александр встал, извинился перед Сыроежкиным и, не глядя ни на кого, подошёл к Семёну.

— Простите, пожалуйста. Можно вас на пару минут?

— Да, конечно. И, Александр, можно на «ты»?

— Тогда я Шурик, в крайнем случае, Саша. А Александр… Я… тебе уже, помнится, говорил…

Пять минут спустя сидячая забастовка среднего отряда закончилась. Повеселевший Семён сначала попросил весь средний отряд собраться в одном автобусе, чтобы не

— Я говорил, что последний вышедший из автобуса будет сам выбирать себе домик?

— Да-а-а!

— Я говорил, что первого вышедшего из автобуса администрация поселит, не спросив его мнения?

— Да-а-а!

— Так вот, продолжаем разговор. Вас здесь сорок два человека (Александр, услышавший эти слова, пожал плечами). Домик себе будет выбирать не один — самый последний, а домики будут выбирать те двадцать один человек, что выйдут последними. Последний выбирает из двадцати одного домика, предпоследний — из двадцати, предпредпоследний — из девятнадцати. Вы меня поняли. Согласны?

— Да-а-а!

— Но сначала администрация расселит вышедших первыми пионеров в лучшие домики. А вы уже напрашивайтесь к ним в соседи. Если они, конечно, захотят вас взять.

— У-у-у-у…

— Вот такое у-у-у-у… Или вы сейчас разобьётесь на пары и сами разберётесь, кто, где и с кем будет жить. — Семён сунул в руки ближайшему пионеру план лагеря. — Кстати, для этого необязательно сидеть в автобусе.

Потом был сумасшедший вечер: расселение по домикам, визит на склад за бельём и пионерской формой, где задёрганные Алиса с Ульяной рычали на бестолковых пионеров. («Ульяна тоже выросла и теперь старше Алисы», — отметил про себя Александр.) Ужин и вечерняя линейка, на которой вожатая зачитала правила внутреннего распорядка и познакомила пионеров с персоналом лагеря.

А после линейки наступило некоторое затишье: пионеры распаковывали чемоданы; Алиса с Ульяной, умаявшиеся на складе, валялись у Алисы в домике и неспешно беседовали; Семён валялся на лавочке около футбольного поля, закинув руки за голову, разглядывая облака и размышляя; Лена, в который уже раз за все циклы, обходила с Сашкой и Мику лагерь, показывая достопримечательности и закоулки; Ольга Дмитриевна у себя в домике спешно перепечатывала на взятой в библиотеке машинке «План мероприятий на I смену».

* * *

— Шурик, ты не хочешь в библиотеку записаться? — пряча глаза, спросил Сыроежкин.

«В библиотеку? И читать здешнюю идеологическую макулатуру и книги о приключениях?»

— Знаешь, Сергей, наверное, у меня не будет времени на библиотеку. Но я подумаю до завтра, — Александр спохватился, что не знает, записывался ли Шурик в библиотеку. — Всё равно с обходными бегать. Ты иди сейчас, если хочешь. Заодно посмотришь, что там есть. А я… поработаю.

Несколько минут Сергей колебался между интересом к науке и интересом к Жене. А потом убежал, для очистки совести пообещав, что вернётся, как только запишется.

Это «как только» продлится почти до полуночи. Сперва Сыроежкин несколько раз с независимым видом пройдёт мимо библиотеки, как будто он там случайно гуляет. Потом, почти решившись, подойдёт к двери и уже почти возьмётся за ручку, когда услышит смех и голоса Мику и Саши. Сыроежкин испуганно отпрыгнет и снова сделает вид, что он здесь ни при чём. Девочки, даром что не проснувшиеся, прекрасно сообразят, в чём дело, и, проходя мимо, захихикают. Отчего бедный Сыроежкин потеряет половину решимости, сделает ещё круг по лагерным Ульянкиным тропам и вновь окажется у библиотеки только через полчаса после её закрытия, подёргает дверь, вздохнёт, взъерошит волосы и уйдёт на берег между пристанью и пляжем. И там, укрывшись за деревьями от посторонних глаз, сидя на бревне, будет грустно кидать камушки в воду.

А Женя, наблюдавшая за всеми этими танцами через окно и прождавшая Сыроежкина ещё двадцать минут после закрытия, расстроенная, засядет в своём домике и будет грустить: «Вот в общем-то неплохой и, кажется, серьёзный и интеллигентный парень так и не решился зайти. Я бы извинилась перед ним. Может, моя жизнь бы изменилась? Зря я на него наорала там, в автобусе. Он же ничего плохого и не хотел. Может, завтра зайдёт? Ну почему, почему у меня всегда всё наперекосяк выходит?»

* * *

Александр Трофимов после ухода соседа подождал ещё минут тридцать, потом поднялся и, оставив записку Сыроежкину, отправился в кружок кибернетики. До нужного ему времени оставалось ещё больше двух с половиной часов, но Александру делать в домике было совершенно нечего — домик принадлежал Шурику. Хотелось просто посидеть в одиночестве, когда никто не будет восхищаться «стальным фанатиком науки» (кажется, так), но не получилось. В клубе пахло свежезаваренным чаем и выпечкой, в клубе оказались Семён и Ульяна. Александр мысленно поморщился, но не выдал своего неудовольствия.

— Это ведь Шурика обиталище, а не Александра. А я всё-таки замначальника здешней богадельни, — Семён иронически хмыкнул. — Так что присоединяйся.

— Мы скоро уйдём, — добавила Ульяна. — Попрощаемся с тобой и уйдём. А то нехорошо тебя просто так отпускать.

Александр молча сел на свободный стул, налил в придвинутый к нему Ульяной стакан чаю из литровой банки, благодарно кивнул, посмотрел на Ульяну и спросил:

— Ульяна, та самая? Нашлась? — Не хотелось ему, чтобы кто-то начинал выспрашивать о причинах его поведения или уговаривать остаться. Поэтому Александр и задал тему разговора. — Я подозревал, что здесь именно ты, а теперь вижу.

Ульяна смущённо покраснела и пожала плечами.

— Да, наверное. Мне… нам подарили одну фотографию. И на ней точно мы с Сёмкой. И я мало что помню, но как я печатала эту фотографию, я вспомнила. Сыроежка печатал фото по чьему-то заданию, и я попросилась в лабораторию со своей плёнкой. Ты знаешь, Саша, он почти не изменился с тех пор. Всё тот же очень способный, безотказный, старательный и очень наивный мальчик, — Ульяна постепенно заводилась, это чувствовалось по голосу. — Он всё рассказывал, что отучится ещё год и поедет в Москву поступать в Бауманку. Как он жалеет о том, что побоялся написать заявление и сдавать выпускные экзамены за десятый класс экстерном и теперь из-за этого ещё год в школе потеряет. А я-тогдашняя слушала и всё не решалась ему сказать, что никакого будущего, никакого «через год» и никакой Бауманки у него не будет. Что он так и останется тут вечным Сыроежкой. Универсальным помощником-лаборантом. Александр, за что вы с ним так поступили? За что вы с ними так поступили? Я понимаю, копии — те побочный эффект, дубликаты — они хоть информированы были, подлинники — вообще настоящие. Но миксы? Которых можно было и не создавать, не отправлять в этот бесцельный бег по кругу! Я спрашивала с Сёмки, но он всего лишь дубликат, а вы — последний подлинник здесь. Я бы у бабы Глаши спросила, но тогда, когда она ушла, я ещё не понимала ничего. Виола и Анатолий — Сёмка сбросил их до нуля — тоже не спросишь. Остались вы. Я вас

Александр проводил Ульяну непонимающим взглядом.

— Семён. Это ведь твой оригинал был заведующим лабораторией синтеза биосистем. Если хочешь Ульяне помочь, покопайся в памяти. А моё мнение — всё, что может быть создано, должно быть создано. Вопрос только правильного применения.

— «Какая великолепная физика!» Кроме того что не мешать, я могу ещё что-то для тебя сделать?

— У тебя есть выключатель?

— Нет, я уничтожил их. И свой, и Виолы.

— Тогда ничего.

Они поднялись одновременно, подошли к двери, Александр как хозяин протянул руку Семёну, прощаясь.

— Спасибо, что зашли. И передай Ульяне, пожалуйста, что когда рожают детей, то их согласия тоже не спрашивают. — Потом посмотрел на часы. — Ещё примерно час, если что понадобится, то обращайся. После — не приходи.

* * *

Когда пришёл Семён, Ульяна сидела в бывшей тренерской, а теперь официальной квартире Персуновых и всхлипывала.

— Сёмк, ты ведь у Шурика узнать что-то хотел. А я всё испортила. Хотела просто попрощаться с ним, а всё испортила. Не смогла замолчать. Но мне вдруг их так жалко стало. Миксов этих. Что Женю, что Мику, что Сыроежку. У нас, у всех остальных, хоть какое-то прошлое, но было. Помнишь, как плясала от радости Алиса, когда о своём детстве рассказывала — всё, что вспомнила? Про стрекозу эту. Хотя там рассказов-то на полчаса, копия же. А она это детство всё вспоминает и вспоминает. Вот и сегодня тоже. А у этих-то и детства нет, всё придуманное, и вся жизнь — только бег по кругу, а когда они проснутся, то ничего. Ни-че-го. Я же сама была в их шкуре. Я же, как проснулась, не могла ничего вспомнить о себе, о своём детстве — ни о настоящем, ни о придуманном. Знаешь, как это тоскливо? Пока девочки нам ту папку не принесли и у меня не начала память просыпаться. А Шурик — ну, он не Шурик сейчас, конечно, но мне так привычнее — спросил: «Нашлась?» Я-то нашлась, но я вот взяла и о миксах вспомнила. Они-то никогда не найдутся.

— Рыжик. — Семён привычно коснулся кончика Ульянкиного носа указательным пальцем. — Куда ты дела Ульянку?

— Да никуда я её не дела. Тут она, где всегда. Просто бывает и Ульянке грустно. Ты лучше скажи, Сёмк, почему ты в автобусе не стал делать, как Шурик предложил? А взял и поступил по-своему. Ведь ты же этим пионерам ничего нового не сказал. А они взяли и послушались.

— Просто, Рыжик, те пионеры и сами понимали, что сидячая забастовка зашла слишком далеко. Вот и ухватились с радостью за компромисс с администрацией. Помнишь, как в прошлом цикле двое чуть не подрались из-за Катьки? И зависли на полушаге к драке, и тоже не знали, что делать. Алгоритмы поведения сыпятся постепенно. Пионерам всё больше приходится думать своей головой, а голову тренировать нужно. Вот я и пытаюсь делать так, чтоб потом не бегать за ними и носы не подтирать, чтобы они сами за себя думали. Часто вот такие казусы получаются, как в автобусе.

* * *

А Александр сидел перед включённым компьютером и набивал по памяти длинную последовательность знаков, лишённую видимого смысла. Нажал «Ввод», подождал, пока на экран не выползет таблица, просмотрел её, удовлетворённо кивнул, достал наушники и подключил их к компьютеру. Посмотрел на часы: до нужного времени оставалось ещё десять минут, хватит на одну сигарету. Выдвинул нижний ящик стола, вытряхнул из него электрический хлам: обрезки проводов, мотки припоя, старые динамики — и снял фальшивое дно. Несколько пачек сигарет. «Дожили, — подумал, — талонную „Приму“ храню как величайшую драгоценность». Достал из начатой пачки одну сигарету, потом, вернув ящик в прежнее состояние, вышел на крыльцо.

Чтобы случайный пионер не заметил огонёк, приходилось курить в кулак и прятаться, как пацану. Александр курил не торопясь и вспоминал… Хотя и всеми силами пытался этого не делать с самого времени пробуждения в автобусе. Всплыл в голове развёрнутый вариант ответа Ульяне, вторую часть которого он не стал озвучивать: «Когда рожают детей, то их согласия тоже не спрашивают. Но потом дети почему-то предпочитают жить». «Па, ты зачем наврал Семёну?» — показалось, что детский голос задал вопрос. «Лучше сразу отсечь лишние воспоминания, вопросы и разговоры», — мысленно ответил. «И меня?» «И тебя».

Александр затушил окурок, закопал его подвернувшейся кстати щепкой в рыхлую землю, вернулся в кружок. Надел наушники, сел перед экраном, стёр содержимое одной из ячеек таблицы, заменив его на ещё одну бессмысленную цепочку из символов, ввёл пароль и, как полчаса назад, нажал «Ввод». В наушниках зашумело, а таблицу на экране сменило его собственное лицо, постепенно распадающееся на хаотически мелькающие разноцветные треугольники. Через десять минут экран погас. Александр встал, с видимым трудом выключил компьютер и деревянной ковыляющей походкой зашагал к выходу из кружка и дальше в сторону площади и домика. «Это инерция, сейчас всё закончится. Удачи тебе!» — думалось тоже с трудом. Показалось, что от ворот кто-то смотрит в спину, но оглядываться уже не было сил. Подлинник Александра Трофимова, заведующего лабораторией спецавтоматики, в очередной раз перестал существовать.

«Удачи тебе!» — Шурик вздрогнул, огляделся, узнал памятник Генде и удовлетворённо кивнул. Посмотрел на часы: было самое начало первого часа ночи. «Надо же, заработался. И голова болит нехорошо, не пришлось бы завтра в медпункт обращаться. Планов много, а смена такая короткая. Надо выспаться, и всё пройдёт».

Маленькая серебристая фигурка, незаметная ночью на фоне крашенных серебрянкой ворот, была неподвижна, как статуя. Она мало походила на человека, половина её алюминиевого лица была закрыта чёрным зеркальным щитком, а вместо носа и рта чернела совмещённая решётка газоанализатора и динамика. Но любой наблюдатель сказал бы про эту фигурку три слова: «Грусть и печаль».

II. Переходы

Электроник проснулся в тот момент, когда мимо их домика в сторону стадиона пробежала Саша. Полежал ещё, прислушиваясь к удаляющимся шагам, покосился на спокойно спящего соседа. «Хорошо, что вчера Шурик в кружке ночевать не остался. Надо будет всё же над ним шефство взять, а то он легко может загнать сам себя. Такие гении нужны человечеству». Мысли перескочили на Сашу, а с той — на Женю: «Эта девочка, Александра — она бегать побежала. Наверное, на стадион. Хорошая девочка, сразу видно. Почему

Зазвенел будильник, и тут же со стороны площади зазвучал сигнал горна. Электроник взглянул на Шурика, укрывшегося с головой одеялом, и задумался, будить или нет. Поколебался пару минут и решил всё-таки разбудить. Сегодня же первый день смены, после завтрака будет первая линейка, важные объявления и прочее. Не стоит пропускать.

А Шурику снился странный сон. Снилось, что он где-то в пустыне на полигоне. Жёлто-бурый песок, серо-жёлтые редкие кустики, какое-то белёсое небо и неожиданно холодный и резкий, продувающий насквозь пальто, свитер, тело под пальто и свитером и летящий дальше ветер. Шурик в компании нескольких военных стоит под навесом и смотрит на север, в сторону цепочки холмов, ограничивающих расстояние до горизонта парой километров. Что-то дымится на земле между холмами и наблюдателями. За спиной заводится мотор «уазика», кто-то негромко переговаривается. Место известно: полигон Иткуль. «Собачье озеро, — переводит мысленно во сне Шурик, — двойной обман. Ни собак, ни озера» — озеро высохло ещё лет пятьсот назад, а собакам здесь взяться неоткуда.

— Сейчас наша очередь, — обращается к Шурику единственный, кроме него самого, гражданский в этой компании. — Вы готовы, Александр Александрович?

— … - Шурик только утвердительно кивает.

И, словно повинуясь этому кивку, откуда-то из-за спины, со стороны тарахтящего мотором «уазика», в пустыню, в сторону холмов, выходит Сыроежкин. Несмотря на ледяной ветер, он в обычной пионерской форме. За спиной у Сыроежкина висит, как рюкзак на лямках, большой ящик, обтянутый зелёной тканью. «Откуда здесь, наверху, миксы?» — думает Шурик и просыпается.

— Доброе утро.

— Доброе. — Шурик огляделся вокруг, нашарил на стуле очки и огляделся ещё раз.

Небольшой домик: комната на две кровати и прихожая, отделённая от спальной зоны двумя шкафами. На кровати напротив сидит Сыроежкин и пытается сидя заправить в шорты рубашку. «Что за странный сон, — подумал Шурик. — Там всё выглядело так, будто и те люди, и то место мне давно знакомы. Может, сон о будущем? Теоретически какая-то информация из будущего может просачиваться в наше время. А Сергей был в пионерской форме, потому что я ещё не представляю, каким он будет. И что за странное слово — „микс“?»

* * *

Женя проснулась от голоса Мику.

— Женечка, ты слышишь, слышишь? Горн. Настоящий, а не запись! Вчера ко мне подошёл один мальчик и попросил послушать его, как он играет. Ну вот… А потом мы пошли к Ольге Дмитриевне, и, в общем, у нас теперь в лагере есть свой горнист. Лучше бы он, конечно, играл на трубе или на саксофоне, мы тогда смогли бы с ним что-нибудь…

Женя только вздохнула. Силы рычать и ругаться на соседку закончились ещё вчера. Правда, и не хотелось ни рычать, ни ругаться на безобидного руководителя музыкального кружка. Хотелось убежать. «Надеюсь, она не станет записываться в библиотеку?»

— …А здесь играет только Алиса, я видела у неё гитару. И ещё в кружке в журнале выдачи записано, что одна гитара на руках у физрука. Как ты думаешь, Женечка, может, физрук тоже играет? Он славный дядька, было бы здорово, если бы он играл…

«Я завидую Мику. Вчера только мельком познакомилась с человеком и уже знает, что тот славный дядька. А тут… Вот тот, Сыроежкин его фамилия, — он какой? Он ведь действительно, наверное, просто не хотел меня будить. Эх, а он придёт, а я буду стесняться, и мне будет стыдно того, что я стесняюсь, и я опять начну на него орать. Хоть бы помог кто. Подвёл бы его ко мне и сказал: „Женя, познакомься, это… Сергей“. Тогда я бы, может, так не стеснялась».

— …А ещё этот, Сыроежкин Серёжа. Он ведь тоже играть умеет, на ксилофоне. У меня в кружке даже ксилофон есть, но Серёжа отказался почему-то, даже показалось, что убежал от меня. Неужели я такая страшная?..

«А мне вот убежать некуда. Вот должна была Саша со мной жить, а Мику — с Леной, но Лена, наверное, в автобусе ещё с Сашей договорилась, и они с Мику поменялись. А я согласилась — я ещё не знала, что меня ждёт».

— Мику, я умываться.

— …Женечка, подожди, я тоже ещё не умывалась. А тут двое октябрят подходили, спрашивали про кружок, но я совсем не знаю, как с маленькими обходиться. Может быть, у тебя в библиотеке есть какие-нибудь методички? Я бы записалась…

«Господи! Нет!»

* * *

В столовой Электроник не решился подсесть к Жене, которая так и позавтракала в одиночестве. Мику убежала за стол к Лене, Алисе и Саше. Ульяна с Семёном и Ольгой сидели за столом для персонала; пионеры из средних и младших отрядов пока, в начале смены, не смешивались со старшими и между собой и завтракали, рассаживаясь за столами по домикам.

— И вот так каждый цикл, — грустно сказала Ольга, глядя в зал, — а потом они знакомятся, и компании начинают перемешиваться, а потом разъезжаются. Хоть вы-то меня, надеюсь, поймёте.

— Ты на этот раз осталась монитором, Оль?

— Это временно, Семён. К линейке пройдёт. А пока нас никто не слышит, у меня получается. Надо кого-то в домик к Алисе подселять, Ульяна уже вряд ли назад вернётся.

— А давайте Максима подселим, — хихикнула Ульяна. — Нет, на самом деле, из всего среднего отряда его первого можно в старший переводить. Одна эта его идея с горном чего стоит.

— Смешно, Ульяна. И про Максима ты правильно говоришь. Но не могу же я мальчика к девочке селить. В общем, вы подумайте. И я подумаю. И даже ментор, который сейчас проснётся, тоже подумает.

Ольга кивнула сама себе, и словно бы прозрачное забрало от этого движения опустилось на её лицо. Вроде бы вот она, ничего не изменилось, а какие-то черты перестали различаться, где-то блик на забрале мешает детали разглядеть, а где-то — царапины на прозрачном пластике. И не видно ни тонкой игры

— Внимание, пионеры! — рявкнула на всю столовую. — В одиннадцать ноль-ноль линейка, сбор на площади! Кто опоздает, тот первый в очереди на дежурство в столовой! — И уже нормальным голосом обратилась к соседям по столику: — Семён, Ульяна, особенно Семён. Надеюсь, смена обойдётся без ваших импровизаций. А то я не могу ни одну смену согласно Плану мероприятий провести.

— Вот ведь, ментор ментором, а помнит. А я когда-то в первый раз сымпровизировал — всего лишь сбежал из лагеря на лодке, — тихо сказал Семён, проводив вожатую глазами, — чтобы вырваться из этого бесконечного лета. И с тех пор только и делаю, что импровизирую, чтобы не провалиться в это лето обратно. Надоело до чёртиков, я же ленивый. Знал бы, что так будет, — может, и не побежал бы никуда. Но тогда тебя бы не встретил. Хотя нет. Тебя бы встретил. Наш мирок слишком маленький для того, чтобы мы проскочили мимо друг друга. Пойдём, Рыжик, на площадь.

* * *

— Шурик, нам нужен для начала план. Чем мы будем заниматься в кружке? — Электроник на этот раз решил составить компанию соседу по домику, вместо того чтобы бродить вокруг библиотеки.

— План. Да-да. А чем же мы будем заниматься? — Как и положено карикатурному гению, Шурик, уйдя в свои мысли, полностью отключался от собеседника, был исключительно рассеянный и забывал про режим.

Вот и сейчас тарелка с манной кашей стояла нетронутой, а Шурик сидел, глядя куда-то в себя, машинально отщипывал кусочки хлеба и складывал их горкой на салфетку. Шурика продолжал беспокоить увиденный сон и всплывающие непонятно откуда обрывки воспоминаний.

Электроник задумался. Планы всегда были в компетенции Шурика, и сейчас Шурик должен был предложить построить робота, но после создания Яны роботостроительство в этом лагере постепенно сошло на нет. И с каждым циклом начатый вместо убежавшей Яны и частично даже функционирующий робот становился всё менее и менее близок к завершению. Шурик проверял на нём какие-то свои идеи, часть деталей перекочёвывали с подачи Алисы из робота в музыкальную аппаратуру или дискотечный усилитель, и сейчас от робота оставалось безголовое туловище об одной руке и двух ногах, которое при подаче питания начинало хаотически шевелить конечностями.

В итоге кибернетики так толком ни до чего за завтраком и не договорились, и Электроник пришёл на площадь один, без компаньона. Шурик, сославшись на то, что у него родилась идея, которую нужно срочно обдумать, остался в кружке, предоставив соседу по домику право объясняться с вожатой. Электроник нисколько не удивился и не обиделся. Как же ещё быть, если тебя посетила Идея? Конечно же, надо спрятаться ото всех, чтобы тебе никто не мешал, и всё обдумать. И ещё на линейке будет Женя. Из-за неё-то Электроник и пришёл на площадь сильно заранее, когда там ещё никого не было, кроме обоих физруков (Ульяна хоть и числилась начальником спорткомплекса, но все её в лагере звали либо по имени, либо физруком, как и Семёна) и девочек из старшего отряда — всех, кроме Жени. «Ну правильно, Женя — девушка серьёзная, что ей в этой хохочущей компании делать?»

— В общем, так, — до Электроника долетел обрывок разговора, — ты теперь первый кандидат в старший отряд. Лет тебе не меньше, чем было Ульяне, так что всё нормально. Мы тебя ещё пронаблюдаем, а в субботу на сборе отряда решим положительно. С Женей и кибернетиками, я думаю, проблем не будет, заместитель вожатой — «за», вожатую убедим. Если отряд будет «за», то в понедельник объявим на линейке о переводе. А где жить тебе — это будем думать. Наверное, можешь и по-прежнему с Витькой в домике. Хотя и положено старших со старшими селить, но…

— Сам понимаешь, соседство с Алисой тебя до добра не доведёт, — перебил Алису Семён. — Она тебя плохому научит.

— Сенька, придушу! — Алиса потянулась руками к Семёновой шее. Потом опустила руки и, повернувшись к Максиму, произнесла: — Имей в виду, Сенька он только для меня. И ещё два человека могут так его назвать без риска для здоровья и жизни. Когда будешь с ним знаком столько же, сколько мы, тогда и ты сможешь рискнуть.

«Максим будет с нами в отряде, — понял Электроник. — Это хорошо, а то перекос в сторону девочек большой. Может, удастся его кибернетикой заинтересовать?»

Площадь постепенно заполнялась пионерами. Величественно вплыла вожатая, оглядела площадь, скомандовала:

— Лагерь, на линейку становись!

Младший кибернетик поколебался несколько секунд, решая, где ему встать: так, чтобы ему было удобнее самому смотреть на Женю или чтобы Жене было удобнее видеть его, — и встал в первой шеренге, рассудив, что сейчас важнее самому понравиться девушке. А Женя всю линейку поглядывала в сторону нестриженого затылка Электроника и злилась: на себя — за то, что так и не решилась извиниться за скандал в автобусе; на Электроника — за то, что тот сам до сих пор не подошёл к ней; на окружающих — за то, что никто ещё не догадался познакомить её с кибернетиком. «Да хоть бы просто поговорить подошёл. Хоть спросил бы о том, когда библиотека открывается».

Но всё когда-то заканчивается. Закончилась и сверхдлинная первая официальная линейка смены. Пионеры получили обходные листы и были отправлены за автографами; отсутствие Шурика на линейке прошло без последствий — Ольга Дмитриевна только кивнула, когда Электроник попросил у неё два бланка обходных, и вручила требуемое. Электроник просмотрел обходные, поискал глазами на площади — может, ещё не ушли те, чьи автографы он должен собрать. «Ага, Семён здесь, Мику здесь, за Шурика я и сам распишусь, осталось только в библиотеку и к доктору зайти». Вообще-то так делать не полагалось, пионер должен был сам дойти до каждого кружка и уже на месте решить, нравится ему там или нет, записываться ему в кружок или нет. Но пока Электроник решал, что лучше: действовать рационально или действовать по правилам, — все нужные ему люди разошлись по своим рабочим местам. Он ещё услышал, как Мику воскликнула: «Отлично, значит, в восемь вечера у меня в кружке!» — и пошёл собирать автографы за себя и за Шурика.

* * *

Женя сидела в библиотеке и рычала на пионеров. Собственно, записываться никто не спешил, записались только Лена, Вася из младшего отряда и пара человек из среднего. Физрук сказал после линейки, что зайдёт попозже, когда всё успокоится и толпа схлынет, но ему нужны были спортивные методички, присланные из райцентра.

Вообще-то в библиотеке должно быть тихо, а

Но сегодня был день особенный. Сегодня всему лагерю нужны были подписи в обходных листах. Всем шестидесяти с лишним пионерам. И все они решили собрать эти подписи ещё до обеда, чтобы после обеда бездельничать с чистой совестью. Пионеры толкались перед столом, шумели, разбредались по залу, играли в прятки и догоняшки, их нужно было контролировать, чтобы кто-то не опрокинул стенд, кто-то не утащил понравившийся журнал, не перепутал книги на стеллажах. И ещё нужно был ставить эти чёртовы подписи.

Женя из-за этой суматохи даже о Сыроежкине почти не вспоминала, пока тот не пришёл, уже перед самым обедом. Поток пионеров к тому времени иссяк, и Женя начала наводить порядок после прохода орды. Она как раз закончила поправлять книги на стендах, когда услышала, как кто-то приоткрыл дверь, предварительно постучав.

— Ну кого ещё с-силы небесные принесли?!

Никто не ответил, но кто-то всё же зашёл. Кто-то стоял за спиной, сопел и перетаптывался с половицы на половицу. Женя приготовила на лице неприязненное выражение (само приготовилось, чего уж там, не владела Женя актёрским мастерством), набрала воздуха, чтобы высказать пришельцу всё, что думает («Говори чётко! Проси мало! Уходи быстро!»), и замерла, не зная, как реагировать. У дверей, на расстеленной и безжалостно затоптанной сегодняшней толпой пионеров половой тряпке, робко переминался Сыроежкин. И Жене стало стыдно за эту грязную затоптанную тряпку, за своё выражение лица («Всех ненавижу!»), за то, что лохматая (опять этот проклятый вихор торчит!), за то, что вся она такая непривлекательная… Женя кинула быстрый взгляд на зеркало, висящее у входа: точно, вихор торчит над макушкой вопросительным знаком, удобные, но совершенно немодные очки сбились на нос, лицо раскраснелось, рубашка выбилась из-под пояса, один гольф сполз до половины и — о позорище! — перекрученная юбка!

На кого другого было бы наплевать, но Женя чувствовала себя виноватой перед Сыроежкиным за вчерашнее. Поэтому она быстро-быстро юркнула за свой стол-конторку и села, как можно сильнее прижавшись животом к столу, чтобы спрятать недостатки костюма.

— Я… Вот, — Сыроежкин протянул два обходных.

— Записываться будешь? — «Господи, ну почему он пришёл сейчас? Я же не хочу его выгонять, но… Эх…»

— Д-да.

— Заполняй! Фамилия, имя, возраст, отряд. Внизу распишись…

На барьер конторки шлёпнулись ручка и формуляр.

— …Сейчас брать книги будешь?

Сыроежкин протянул Жене через барьер обходные, формуляр и ручку. На секунду их пальцы соприкоснулись, и оба синхронно отдёрнули руки.

— Д-да. Мне ч-что-нибудь по те-телемеханике.

— Здесь нет такого, это не университет, а пионерский лагерь!

— Ж-жаль. Т-тогда я п-пойду?

Бедный Сыроежкин совсем стушевался. С одной стороны, его явно выгоняли, а с другой — Женя сняла очки, положив их на конторку, и неумело поправляла причёску левой рукой. И жёлтые глаза смотрели на Электроника совершенно без злобы. С досадой — да, смущённо — да, но без злобы, а даже и с интересом. Противоречивые сигналы совершенно запутали бедного кибернетика, и, чтобы разобраться с собой, Электроник сейчас больше всего хотел убежать. Спас его горнист, подавший сигнал к обеду. Сыроежкин попятился назад, нащупывая за спиной дверную ручку.

— Подожди. Спроси своего друга, он будет записываться? И приходи после обеда, посмотрим, что есть в фондах.

Вроде бы выгнанный из библиотеки Электроник бежал к умывальнику и радостно улыбался: его пригласили прийти после обеда. «Женя очень умная и образованная девушка: даже не переспросила, что такое телемеханика! А ещё она симпатичная». А Женя сидела за своей конторкой и чуть не плакала: «Ну почему? Почему я такая дура? Почему я даже нормально поговорить с человеком не могу? Сразу начинаю ругаться». Потом мысли её переключились на Электроника: «Но этот-то тоже хорош. Стоял и пялился. На что?» Женя встала из-за конторки и подошла к зеркалу. Заперла дверь, поправила злополучную юбку, натянула сползшие гольфы, заправила рубашку и завязала по новой галстук. Некоторое время боролась с торчащим вихром, потом обречённо махнула на него рукой. Расправила плечи и распрямилась, посмотрела на своё отражение. Встала в профиль и крутанулась на пятках. Несколько раз прошла туда-сюда по комнате, оглядываясь на зеркало. Потом представила, как всё это проделывают те же Мику или Саша, представила себя рядом с ними — уродина.

— Поздравляю вас, Евгения, вы страшная, никому не интересная и не нужная, — обратилась библиотекарь к своему отражению. — И сидеть вам в библиотеке до самой старости, потому что никому вы не нужны. Ну, значит, и вам никто не нужен. Значит, мы с вами обойдёмся!

Показалось, что в конце этого монолога кто-то хихикнул под самым окном. Женя бросилась к окну и выглянула наружу — никого. Кусты через дорогу подозрительно качались, но добежать туда «шпион» не успел бы. Женя вернулась к столу, повертела в руках обходные листы и формуляр Электроника и убрала их в ящик. «Придёт — отдам». Потом взгляд её упал на половую тряпку. «Придётся мыть пол вместо обеда. А то после обеда Сергей придёт, а у меня грязно, как в подземном переходе. Если придёт после всего».

* * *

Ольга Дмитриевна и Семён обедали за одним столиком. Ульяна подсела к Алисе, доктор, сняв пробу, сказала, что есть можно, и удалилась к себе.

— Семён, что ты думаешь о Максиме? О том, чтобы перевести его в старший отряд? — размешивая ложкой сметану в борще, спросила Ольга Дмитриевна, будто и не было утреннего разговора. Впрочем, с точки зрения ментора, разговора действительно не было. — Алиса предложила его кандидатуру, и я склонна согласиться.

— Я за, — Семён утвердительно кивнул, попробовал борщ и поморщился. Всё-таки после ухода бабы Глаши качество блюд в ресторане «Совёнок» упало на одну ступень. — Осталось два вопроса: где селить Максима и кого из малышей переводить в средний отряд.

Ольга тоже поморщилась, попробовав борщ.

— С Максимом я что-нибудь придумаю, а вот кандидатуру из малышей ищи сам. Ты с ними больше моего общаешься. И вот ещё что… Хотя нет, это я сама. — Взяв стакан чая, вожатая подсела за столик к кибернетикам.

А Семён отнёс посуду на мойку, покрутил головой и, не обнаружив Ульяны, пошёл к себе. Действительно, нужно было решить, кого из мелких перевести в средний отряд на освобождающееся место Максима, а для этого нужно было посоветоваться с теми мелкими, которые не спят. В отличие от старшего и младшего отрядов, средний, пионеры в котором не просыпались никогда, права голоса здесь не имел.

В итоге, когда

Через неделю вожатая объявит о переводе, ещё неделю ребята отгуляют в своих отрядах, а на следующий цикл уже приедут в новом качестве. И неспящий сейчас Васька будет неизвестно сколько жить двухнедельными циклами, пока не перейдёт в старший отряд, и ещё неизвестно сколько в нём, пока не проснётся.

Семён мысленно поздравил Максима, у которого появились шансы, и грустно посмотрел на Ваську. И на Оксану, взявшую Васю за руку, тоже. «Их обоих бы передвинуть — нет, троих, ещё и брата её». Но место в среднем отряде освобождалось только одно. «Я всегда только уходил. А вот теперь провожаю сам. И не знаю, когда увидимся. То есть знаю, что никогда. Потому что, когда Васька проснётся снова, это будет уже другой человек».

Октябрята отошли на несколько шагов и о чём-то разговаривали вполголоса. Потом Вася вернулся.

— У меня ещё две недели здесь. — Васька подсел к Семёну на лавку. — Я пока буду прощаться, а потом, Семён, до конца смены поможешь мне с лодкой? Я сам не успею, а очень хочу пройти под парусом.

— Обязательно. Как Второй приедет и всё устаканится, так и сделаем.

Семён неумело и неловко прижал Ваську за плечо к себе, а Васька, также стесняясь, ткнулся головой ему в бок.

— Не жалеешь, что уходишь?

— Жалею. Но, Семён. Мы никогда об этом тебе не говорили, но мы все очень-очень хотим вырасти. А вырасти можно только так. И все ребята ещё утром сказали, что я должен вырасти первым.

* * *

Шурик сидел за столом перед горкой радиодеталей, высыпанных из фанерного ящика, и выбирал необходимые, сверяясь с наскоро нарисованной схемой. Плата, прорисованная нитрокраской на фольгированном гетинаксе, уже лежала в фотокювете, залитая раствором. Простая и понятная работа нравилась хотя бы тем, что отвлекала от ненужных мыслей и непонятных всплывающих перед глазами образов незнакомых людей. Монолог Сыроежкина о перспективах робототехники работал бы не хуже, но Сергея пришлось отпустить.

Шурик пожал плечами. В конце концов, любой человек имеет право на личную жизнь. «Даже лаборант-микс?» — мелькнуло в голове. «Любой», — мысленно повторил Шурик, а потом спохватился: «Эй, ты кто такой?» Тишина. «Плохо. Сам с собой разговариваю. Не мысленно комментирую свои действия, а именно разговариваю. Очень плохо». Шурик даже вздрогнул и бросил найденный транзистор обратно в горку деталей, вместо того чтобы присоединить его к уже отобранным. Наконец всё, что требовалось, было найдено и отложено. Невостребованные детали перекочевали обратно в ящик, который занял своё прежнее место под одним из верстаков. Шурик ещё раз сверился со схемой, кивнул сам себе, посмотрел, как травится плата, посмотрел на часы. «Плохо, что нет ни азотки, ни хлорного железа. В медном купоросе плата травиться будет ещё часа три-четыре».

В обед к ним за столик подсела Ольга Дмитриевна.

— Ну как вам наш горнист? Нигде в лагерях горнистов уже не осталось. Везде плёнки или пластинки крутят, а мы вот взяли и возродили традицию! Правда, мы молодцы?

— Горнист? — Шурик пожал плечами. — Извините, Ольга Дмитриевна, не расслышал.

— Да, и правда, слышно было плохо. Зачем сейчас, в эпоху электроники, нужны горнисты? — Сыроежкин подключился к разговору. — Вот он подаёт сигнал с площади, а уже у клубов его плохо слышно, а на концертной площадке или на стадионе не слышно вовсе. Ведь запись хорошо слышно из всех динамиков, а горниста — только на площади.

— Вот об этом я и хотела с вами поговорить. Ваш кружок — он официально называется «Кружок кибернетики, робототехники и радиоэлектроники», я правильно помню?

Шурик кивнул. Он уже понял, к чему клонит вожатая.

— …В общем, задание вашему кружку. Сделать так, чтобы, начиная с завтрашнего утра, сигналы горниста были слышны изо всех динамиков по всему лагерю. Усилитель вы знаете, где, что ещё нужно спаять — разберётесь.

— Но Ольга Дмитриевна… У нас же программа, у нас же робот… — Сыроежкин совершенно искренне огорчился.

— Вот наладите трансляцию, и занимайтесь вашим роботом сколько душе угодно. — Вожатая встала из-за стола, поставив точку в разговоре.

— Ну что, пойдём, посмотрим, что можно сделать. — Шурик втайне даже радовался такому обстоятельству. Заниматься роботом почему-то не хотелось.

Кибернетики отнесли грязную посуду на мойку и покинули столовую.

По дороге в кружок Сыроежкин то и дело останавливался и оглядывался куда-то через правое плечо.

— Тебя что-то беспокоит?

— Да понимаешь, я в библиотеке не успел подписать наши обходные, как раз на обед просигналили. И заведующая библиотекой сказала, что будет ждать после обеда. А Женя — она такая строгая, я не хочу, чтобы она ругалась потом, если я не приду. И вожатой обходные без её подписи не отдашь.

— Ладно уж, иди. Со схемой я сам управлюсь. После ужина корпус делать будем, тогда приходи.

* * *

Максим шагал рядом с Алисой, иногда искоса посматривая на помощника вожатой. Перед самым обедом та поймала его в дверях столовой и не терпящим возражений тоном скомандовала:

— Слушай сюда, горнист. После обеда не убегай, инструктировать тебя буду.

И вот «после обеда» наступило, Максим дожидался Алису, сидя на лавочке у крыльца столовой и отклоняя приглашения пойти на пляж, на стадион, погулять, поиграть в карты… Катя вышла из столовой и присела рядом. У Максима вздрогнуло сердце, правда, почему-то не так сильно, как это было вчера, когда Катя оглянулась в автобусе на Витькину реплику про «тухлый помидор» и мазнула глазами по сидящему рядом с Витькой Максиму.

— У тебя здорово получается. Ты долго учился?

— Нет, мне только Мику показала чуть-чуть, а дальше само получилось.

— Это значит, что у тебя талант. А я вот сколько на гитаре ни учусь — не получается. Как ты думаешь, может, у меня на горне получится?

Следующей репликой должна была быть: «Ты же мне покажешь?», но помешала не вовремя появившаяся на крыльце и услышавшая про горн Алиса. Смерила взглядом Катерину, вопросительно посмотрела на неё и сказала, как задним числом уже поняла, некоторую двусмысленность:

— Катерина, это место занято! — и Катька, конечно, именно так и поняла.

Поднялась, сверкнула глазами в сторону Алисы, посмотрела на Максима, словно ждала от него какой-то реакции, не дождалась, гордо вскинула голову, развернулась на каблуках и так, с гордо вскинутой головой, и удалилась. «Вот чёрт, я не хотела, — только и подумала вслед Алиса. — Хотя

До домика Алисы шли молча, только зашли к Максиму за горном, благо было по пути. Алиса отперла дверь, скомандовала затормозившему на пороге горнисту: «Заходи, можешь не разуваться», подтолкнула его, всё равно не решающегося зайти, в спину и зашла следом сама. Вздохнула, глянув на пустующую Ульянкину кровать, махнула на неё рукой: садись, мол. А сама полезла искать что-то по шкафам и тумбочкам. Максим разглядывал домик «страшной ДваЧе» с огромным любопытством, и, кажется, увиденное ему нравилось. Никогда раньше он здесь не был, вообще весь средний отряд с самого первого дня знал, что с Рыжими связываться опасно, и потому избегал их внимания. А тут сразу вспомнился беспорядок в его собственном жилище. Наконец Алиса нашла, что хотела: тетрадный листок с расписанием сигналов и кассету с записью горна. Села на свою кровать напротив Максима.

— Вот, держи. Будешь играть по этому расписанию. Часы есть?

— Есть.

— Хорошо, тогда первый пункт закрыли. Если проспишь — накажу. Сейчас пойдёшь в музыкальный кружок, там прослушаете с Мику запись, потом ты ей сыграешь. Если что, она подскажет, что и как. А то к духовым инструментам, кроме неё, здесь никто и никак. В общем, сделаешь так, как она скажет. И третье: вожатая согласна на твой перевод в старший отряд. Через неделю на линейке объявит, если ничего не изменится. Но не думай, что у тебя какие-то права появятся после этого. Обязанности уже появились, а права — ещё нет. Следующую неделю будешь ещё числиться в среднем отряде, а в старшем — только кандидатом. Жить будешь на старом месте, а на линейке и в столовой со следующей недели будешь со старшим отрядом. Короче, прав будет как у маленьких, а бить будем — как взрослого. А уж в следующую смену — добро пожаловать. Вопросы есть?

Алиса ждала, глядя насмешливо и надменно, а соломенноволосый и голубоглазый Макс (отрок Варфоломей, как его однажды назвала ещё баба Глаша) обвёл взглядом интерьер домика Алисы, потрогал пальцем шину на велосипедном колесе и спросил, невинно глядя ей в глаза:

— Тётя Алиса, а когда ты начнёшь меня учить плохому?

Вскочил и, увернувшись от подзатыльника, со смехом выбежал из домика.

Алиса откинулась на спину, на подушку, и беззвучно расхохоталась. Кажется, серая полоса в жизни заканчивалась.

* * *

— Не заперто! — Женя подняла голову на стук в дверь.

— З-з-з-дравствуй, это оп-пять я. За об-бходным.

— Ну заходи. Стой! Ноги вытирай! Забирай обходные.

— Спасибо. Я пойду? — Электроник чуть успокоился и перестал заикаться.

— А книги будешь брать?

— Я завтра, можно?

И опять обоим не хватило смелости, чтобы преодолеть самих себя.

Электроник тропинкой шёл от библиотеки, почему-то в сторону стадиона, и ругал сам себя: «Ну вот, опять не решился заговорить с девушкой. Неудивительно, что она на меня рычит. Она думает, что я в автобусе к ней специально приставал; может, думает, что я хожу и в библиотеку, чтобы издеваться над ней? Может, над ней все смеются?» Что-то толкнулось в ноги. Электроник опустил глаза — мячик. Незаметно для себя он вышел к западному краю футбольного поля. Команда уже закончила тренировку и ушла, а сейчас четверо малознакомых пионеров из среднего отряда играли в одни ворота.

— Сыроежкин! Пни мячик!

— Эй, давай с нами!

Больше на футбольном поле никого не было, только физрук и пятеро октябрят что-то обсуждали у противоположных ворот. «А почему нет? Женя выгнала, Шурик ждёт меня только вечером. И пионер должен развивать не только мозг, но и тело». Сыроежкин махнул рукой, подошёл к игрокам, снял галстук, снял рубашку, чтобы не испачкать, аккуратно сложил их на ближайшую лавочку и, как и остальные, оставшись в одних шортах, включился в игру.

Игра помогла хотя бы тем, что отодвинулись назад грустные мысли. Некогда было думать о Жене: если уж взялся играть, то надо было играть в полную силу. И, конечно, не замыкаться в своих переживаниях.

После первого же розыгрыша пионеры уже звали друг друга по имени. Через час, когда, разгорячённые, присели передохнуть, один из пионеров достал бутылку воды и пустил её по кругу.

— Серёга, ты же хорошо играешь. Охота тебе в своём кружке лето просиживать? Может, свою команду организуем?

Электроник оглянулся, прежде чем ответить, и неожиданно упёрся взглядом в Женю. Та сидела на противоположном краю трибуны и сверлила его глазами. Настроение играть мгновенно пропало, Сыроежкин накинул рубашку и, ничего не объясняя новым товарищам, убежал к умывальникам. «Что Женя обо мне подумает? Ей же наверняка нравятся умные. А я тут мячик пинаю».

* * *

Семён подошёл к тренерской и, услышав из-за двери голоса, задержал руку на дверной ручке. Ульяна и кто? Кто-то был у них в гостях. Интересно… Он потянул дверь и чуть не упал от внезапной тяжести повисшей на плечах Ульянки-младшей. Четырнадцатилетней Ульянки из его родного лагеря.

— Я соскучилась, братишка! — бесцеремонно и одновременно чуть смущённо заявила через минуту отстранившаяся Ульянка.

Ульяна-большая валялась на кровати, закинув ноги на спинку, и с улыбкой наблюдала за этой картиной.

— Представляешь, прохожу мимо кустов, а меня за руку хватают и в кусты тянут. А в кустах эта мелкая. Соскучилась, говорит, и пришла проведать.

— Ага, пришла. Вам привет от Алисы, и Слави, и Мику! А вы же придёте в среду? А то они тоже соскучились.

— Ульянка, а назад ты как же? Мы-то только в среду собираемся. — Семён глянул на жену, та утвердительно кивнула. — Тебя в вашем лагере не хватятся?

— А я теперь могу в любое время приходить туда и назад, вот. Я, мне… Я научилась. Только у других девочек не получается. Жалко. — Ульянка-младшая грустно поморщилась.

— Она и меня пыталась научить. Какая-то трава должна расти на поляне, какие-то жуки особые должны водиться, а потом просто захотеть, представить того, к кому хочешь попасть, закрыть глаза и шагнуть. Всего-то.

— Да, всего-то! А ты, сестрёнка, не грусти. Всё у тебя получится. А я ещё погуляю у вас по лагерю, посмотрю, как вы живёте, а потом назад, к себе. Чтобы к ужину успеть. Всё, пока! В среду увидимся, буду ждать!

И Ульянка-младшая, чмокнув в щёку обоих Персуновых, убежала из тренерской.

* * *

Шурик закончил паять микрофонный усилитель, отодвинул паяльник, посмотрел ещё раз на схему, чуть качнул головой, подумал, что если бы сначала рассортировал имеющиеся детали, то можно было бы сделать и поизящнее. Зато сейчас получилось просто и

Шурик выволок из кладовки лист алюминия, положил его на верстак, достал со шкафа годовую подшивку журнала «Радио» и устроился ждать Сыроежкина. В здании клубов было тихо: шум со стадиона сюда не долетал, пионеры предпочитали играть в других местах, а ближайший автобус должен был подъехать только в среду. Чуть слышно потрескивал паяльник, остывая; гудел трансформатор, выдавая положенные тридцать шесть вольт; за окном чирикали воробьи и хлопали чьи-то крылья, покрупнее воробьиных. Когда незаметно для себя Шурик начал задрёмывать, вдруг показалось, что прямо над головой по чердаку пробежал кто-то лёгкий. Шурик вскинулся, покрутил головой, прислушался — тишина. Отложил журналы в сторону и, заинтересовавшись, вышел на улицу. У противоположного пустующего здания стоял Сыроежкин и тоже внимательно смотрел на крышу.

— Понимаешь. Иду к тебе, и показалось, что кто-то мелкий по крыше бегает. Я подумал на октябрят, но им лестницу не поднять.

Кибернетики переглянулись, обогнули с двух сторон здание клубов, встретились на противоположной стороне и посмотрели на лежащую там, на отмостке, лестницу, длинную и тяжёлую. Такую, что младший отряд и в полном составе поднять не сможет. Ещё раз переглянулись и синхронно пожали плечами.

* * *

Ульянка-младшая всё-таки не успела уйти до ужина, не попавшись на глаза вожатой. Пришлось физрукам врать Ольге Дмитриевне и выручать гостью; пришлось выдавать её за сестрёнку, прибежавшую погостить. Пришлось сказать, что родители тут недалеко, ниже по течению, стоят с палаткой. Пришлось кормить ужином («Это, конечно, нарушение режима, но не могу же я оставить гостью голодной!» — вот такая Ольга Дмитриевна тоже бывала). Пришлось обещать, что родители тоже придут. Пришлось знакомить со всем лагерем, объясняя одним — одно, а другим — другое. Пришлось вести вечером в музыкальный кружок, к Мику на чаепитие. (Надо было видеть потеплевшие глаза Алисы, Ульяна-большая даже заревновала чуть-чуть.) В заключение Ульянка-младшая вынесла вердикт:

— А вы неплохо устроились! Я ещё немного побегаю сама по себе и тоже пойду в физруки! Будем матчи футбольные между лагерями проводить! И чаепития эти ваши тоже понравились!

Уже стемнело, когда дверь в спортзал открылась и на пороге показались два силуэта. Они не торопясь прошли по главной аллее мимо столовой, на площади свернули направо, в сторону домика вожатой. Где-то со стороны клубов слышались голоса кибернетиков, тянущих последние метры кабеля к радиорубке. И ещё слышалась музыка.

— Там музыка, на сцене.

— Да, Саша танцует. Хочешь посмотреть?

— Хочу.

— Только прячься, а то она стесняется жутко.

Они постояли, подглядывая из кустов на танцующую Сашу. Это завораживало настолько, что обеим захотелось выйти и присоединиться. Если бы они умели ещё при этом.

— Очень красиво, — прошептала младшая.

Потом обе Ульянки вернулись на аллею, прокрались мимо домиков вожатой и Лены, по тропе вышли к музыкальному кружку и остановились.

— Это здесь. Видишь: вот трава, а вон жучки эти ползают. Они всегда в местах перехода обитают. Жалко, что я провести вас не смогу, это вам самим научиться нужно.

Света, падающего из окон музыкального кружка, хватало, чтобы рассмотреть и траву, и жучков. В кружке Мику, сидя за роялем, объясняла что-то Максиму, держащему в руках горн. Нет, не горн, а другой инструмент. Похожий на трубу, но покороче и с более широким раструбом. «Пропал Макс», — подумала старшая.

— Ну, пока, сестрёнка, до послезавтра. Все вас очень ждут.

— Пока.

— Значит, смотри, показываю. Вот трава, вот жучки эти. Это значит, место перехода здесь. Потом ты закрываешь глаза и представляешь себе человека, к которому хочешь попасть. И всё. Нужно только очень сильно хотеть. Делаешь шаг вперёд, и ты на месте.

Ульянка-младшая прыгнула вперёд, делая кувырок через руки, и пропала в высшей точке кувырка.

Ульяна-большая представила себе «сестрёнку» и, не задумываясь о последствиях, закрыла глаза и шагнула следом. Открыла глаза. Ничего не изменилось. Оглянулась на музыкальный кружок: Максим стоял, прижав инструмент к губам, и пытался что-то играть, Мику страдальчески морщилась, отвернувшись, чтобы не обидеть Макса. Никуда Ульяна не переместилась. «Видимо, это не всем дано. Наверное, придётся, как в прошлый раз, ногами топать». Вспомнила ещё, как показалось на секунду, что в момент кувырка младшей на неё из кустов, с противоположной стороны поляны, глянули как будто два жёлто-зелёных глаза, принадлежащих очень большой кошке. «Всё, сестрёнку проводила, пора спать. Или, может, посидим ещё с Сёмкой. Посмотрим». И пошла в сторону музыкального кружка, где Мику уже запирала дверь, а Максим терпеливо ждал, засунув руки в карманы и зажав горн под мышкой.

III. Отклонение

Женя на этот раз первой услышала горн, непривычно громкий, прямо над ухом. А только потом уже щебетание соседки.

— Женя, Женечка. Ты слышала? Всё очень даже неплохо. Я так переживала, что не могу Максиму ничего толком показать, я ведь горн даже в руках никогда не держала. А ещё Максима хотят в наш отряд перевести, Женечка, ты же не против?

— Не против я, не против. — «Господи, только помолчи ты хоть две минуты!»

— А ещё, Женечка, вот — это тебе принесли. Ты знаешь, я прямо тебе завидую, мы третий день в лагере, а тебе уже цветы дарят. А мне никто… И никому из девочек ещё… Никто…

Женя, справившись с очками, посмотрела на расчёсывающую волосы перед зеркалом Мику, а оттуда, повинуясь жесту соседки, на стол.

— А ты уверена, что это мне? — спросила она подчёркнуто сухо.

— Ну, Женечка, я утром встала пораньше, чтобы послушать, как будет играть Максим. Вышла на крыльцо. Ещё подумала: не забыл ли он горн у меня в кружке? Потому что если забыл, значит, ему придётся срочно бежать в кружок, а ключи — только у меня, вожатой и Алисы. А ты же знаешь вожатую

Действительно, на столе рядом лежали букет ромашек и чистый бланк библиотечного формуляра.

— Женечка, я умываться. Тебя подождать?

— Н-нет. Ты иди, я попозже.

А как только Мику ушла, Женя начала рвать этот формуляр. Пополам, потом ещё пополам, потом ещё, пока хватало сил в пальцах. Хотела выкинуть букет, но остановилась: цветы ни в чём не были виноваты. Поэтому в пустую молочную бутылку была налита вода и цветы заняли место на столе.

«Сейчас приду в библиотеку, а там ещё один букет. А после обеда или после ужина — записка, приглашение на свидание. А вечером вместо свидания будут всеобщие смех и веселье над одиноко сидящей Женей, ждущей непонятно чего».

Женя подошла к открытой дверце шкафа и посмотрела на себя в зеркало. «Потому что кто будет звать такую, как я, на свидание? А если и будет, то с какой целью? Посмеяться? А если действительно на свидание? Кому я нужна такая? Сыроежкину? Плохо, если так. Надо признаться самой себе: он мне нравится. Но здесь есть миллион девочек красивее и лучше меня. Нет, именно потому, что он мне нравится, ничего у нас не будет. Или это чернявый? Юморист из среднего отряда. Как его, Витька, кажется, пошутить решил? Какая разница? Может, мальчики тут и вовсе ни при чём. Девочки издеваются ещё изобретательнее. Проходили, знаем».

То, что все эти «проходили, знаем» были воспоминаниями других людей, прочитанными, обработанными и записанными Системой в память заведующего библиотекой микса, ничего, опять же, не меняло. «Ну хорошо, книги у меня никто не отнимет, в жизни моей ничего не поменялось, так что жаловаться не на что. Стоит ещё опасаться испачканных дверных ручек, кнопок на стуле, украденной одежды на пляже… А с соседкой мне всё же повезло. Хоть от неё подлостей можно не ждать, а её болтливость я переживу».

На линейку идти не хотелось совершенно, но Женя, решив, что слишком много чести будет для окружающих, если она начнёт прятаться, пошла, сжав зубы. «Я жду, что люди будут относиться ко мне так, как я к ним отношусь. Мне не надо, чтобы лучше. Мне достаточно так же».

* * *

Максим, сидя напротив памятника, ждал начала линейки. Из-за новых обязанностей приходилось уже второе утро вставать на полчаса раньше и постоянно следить за временем. Но зато эти обязанности освободили его от всех отрядных мероприятий и обеспечили пропуск в старший отряд. Максим, правда, не понял ещё, последнее — это хорошо или плохо: с одной стороны, никто не контролировал, как он проводит время, и не заставлял ходить строем, а с другой — он уже дважды за сутки успел получить втык от вожатой и от Алисы. От первой — за то, что бездельничал: «Ты, кажется, горнист?» — будто не сама же назначила. «Вот и занимайся, а не валяйся в домике. Или можешь со своим отрядом идти и к смотру строя и песни готовиться!» — вот уж от чего избавь бог, так это от этого смотра. Пришлось взять кассету и отправляться в музыкальный кружок к Мику. А в кружке в присутствии Алисы назвал Ульяну Ракетой. А что? Её все так зовут. Оказалось, не все. «Понимаешь, Максим, — объяснила Алиса уже потом, — ты у себя в отряде мог называть нас как хочешь: это было смешно — это вот как маленькие дети пришивают себе на рубашку нарисованные погоны и воображают себя генералами. А вот когда взрослый выдаёт себя за генерала, ему приходится соответствовать. Или его за это наказывают. У нас погон нет, но эти прозвища — это как знаки отличия, которые заслужить надо. Помнишь, я тебе про Семёна и Сеньку вчера говорила? Так что и тебе надо ещё „Макса“ заслужить и право звать Ульяну иначе, чем Ульяной, заработать».

Мику — вот та оказалась гораздо более приветливой девушкой. Правда, настояла, чтобы Максим обязательно попробовал сыграть на… на корнете — так, кажется, — а других духовых инструментов в кружке не оказалось. Был ещё тромбон, но его столько раз роняли, что однажды он отказался собираться и так и лежал в кладовке в виде двух половин. Оказалось, правда, что подавать сигналы с помощью горна — это одно, а играть, чтобы получалась музыка, — совсем другое. Разница примерно как между художником и мастером нанесения дорожной разметки.

Со стороны клубов на площадь вышли Катерина и Витька — сосед по домику. Почти рядом, почти держась за руки. Катерина опять мазнула глазами по Максиму и повернулась к Витьке, о чём-то его спрашивая. Витька ответил, глупо улыбаясь, а Катя засмеялась, прикрывая рот тремя пальцами, а другой рукой взяла Витьку под локоть. Сердце дёрнулось, когда Максим перехватил взгляд Кати, но тут же и успокоилось, никак не реагируя на её спутника. А Катя, внезапно перестав смеяться и только продолжая растягивать губы в улыбке, смотрела холодными глазами куда-то в сторону столовой. А потом вдруг отвернулась, что-то сказав Витьке такое, что его лицо удивлённо вытянулось, высвободила руку, опять мазнула глазами по Максиму и величественно удалилась. Максим повернулся, чтобы посмотреть, из-за чего так дёрнулась девочка, и улыбнулся: со стороны столовой к нему быстрым шагом шла Алиса.

— Ну, что расселся? Цигель ай-лю-лю! Труби сбор на линейку! — Максим бежал к флагштокам на своё место и думал, почему он совершенно не обижается на Алису за её, казалось бы, грубость — и вчера, и сегодня. Что-то чувствовалось хорошее за показной резкостью помощницы вожатой.

* * *

Уже не первый час Электроник грустил на своём, ставшем привычном, месте — на берегу, между пляжем и пристанью. Сидя на наполовину занесённом песком бревне, бросал в воду камушки. Было плохо. Кажется, Женя ему сегодня дала чётко и ясно понять, что его общество ей неинтересно. Когда последний камушек из пригоршни, булькнув, оставил после себя только расходящиеся по воде круги, Электроник пошарил вокруг себя в поисках новой партии боеприпасов, но ничего подходящего поблизости уже не нашёл, а вставать не хотелось из-за слабости в ногах. Как до берега-то добрёл, вместо того чтобы на ближайшую скамейку не шлепнуться, — непонятно.

Начиналось утро даже и романтично: пришлось подняться в пять утра, пройти на концертную площадку и там, за сценой, нарвать ромашек; спрятаться с букетом около домика Жени и, дождавшись, когда

На линейку Шурик опять не пошёл, сославшись на занятость, и Электронику пришлось одному представлять там кружок. Женя только холодно кивнула на его робкое приветствие, занимая своё место в строю, но в тот момент это кибернетика нисколько не обескуражило. Потом вожатой было объявлено, что сегодня «день чистоты и порядка», что пионерам предстоит навести эти самые чистоту и порядок на территории лагеря, что кибернетики должны будут навести порядок в кружке, подмести дорожки и пройти с граблями газоны вокруг кружка. Это Электроник слушал краем уха — фронт работ был ясен и так. Жене досталась библиотека и всё вокруг неё. «Вот и прекрасный повод. Пойду и помогу», — думал влюблённый кибернетик.

И вот, когда Электроник где-то через час после завтрака в нервной трясучке прибежал к библиотеке и… Да что теперь вспоминать? В общем, отлуп, бессмысленный и беспощадный. «За книгами — приходи, раз уж записывался», — сказано было вдогонку, равнодушно, как к стотысячному посетителю за сегодня. Это если без подробностей, которые вспоминать не хотелось.

Надо было чем-то занять себя. Идеальным было бы запереться в кружке и там что-то мастерить, пока не упадёшь от усталости, но для этого надо было пересекать территорию лагеря, а в кружке был ещё и Шурик — людей же видеть не хотелось вовсе, никаких. Под ногами валялся принесённый водой кусок сосновой коры. «Тоже занятие». Электроник достал из кармана перочинный нож и, примерившись, начал неспешно вырезать из коры кораблик. Прозвучал где-то далеко сигнал горна, зовущий в столовую. На самом деле не «где-то», а здесь же, рядом, из рупора на пристани, но так показалось. Прозвучал и был проигнорирован — идти в столовую и встречаться там с Женей не хотелось. Слишком больно. Никогда раньше, в прошлых циклах, ни Женя так себя не вела, ни Электроник так не переживал. Что-то сместилось в них, когда Рыжие в автобусе пересадили полусонного Электроника на освободившееся место рядом с Женей, а те проснулись на плечах друг у друга.

Сергей вздохнул, вспомнив Женю. Как она ровным, тихим и спокойным голосом, без обычных сварливо-ехидных ноток, вообще без всяких интонаций, попросила его уйти и не тратить своё время. И опять взялся за поделку. Саша однажды, в один из циклов, похвалила его, когда он помогал с какой-то мелочью девочкам в домике: «Серёжа, у тебя очень умные руки. Как бы мы тебя ни отвлекали, они всё делают сами, правильно и красиво». Вот и сейчас из большого куска коры выходил не просто кораблик, какие дети пускают по лужам. Сергей особо не интересовался кораблями, но, конечно, видел фотографии и бывал в кино, а от чертежей он никогда не отворачивался. Поэтому то, что вышло из под его ножа, больше всего походило на «Эспаньолу» из «Острова сокровищ» — с намеченными досками обшивки, окнами на корме и трюмным люком, с палубой, опущенной ниже уровня бортов. Электроник повертел бывший кусок коры в руках, отложил его в сторону и отправился к ближайшим кустам, чтобы срезать подходящие сучки — заготовки для будущих мачт и бушприта. «Что вот с ней делать, когда будет готова? В кружке оставить — это только позориться, я могу лучше сделать; подарить кому из малышей — нет у меня друзей среди них. Сейчас доделаю и оставлю на пристани. Кто найдёт — того и будет». Электроник оглянулся на берег: на его месте сидела девочка и вертела в руках недоделанную «Эспаньолу». «Оксана, кажется. Из младшего отряда. Вчера, когда я был на поле, они с физруком что-то обсуждали. Вот и подарю ей».

— Нравится?

— Да, очень всё здорово. Скажи, а ты научишь меня такие делать? Это же парусник?

— А зачем тебе учиться? Этот забирай, только подожди, я его доделаю.

— Нет, я хочу обязательно сама сделать.

Они ещё долго сидели рядышком. Сергей выстругивал мачты и пристраивал их к корпусу, объясняя, что и зачем он делает. Потом: «Ты же девочка, у тебя должны быть с собой иголка и нитки», — натягивал ванты. А девочка сидела рядом и внимательно следила за руками кибернетика.

— Ну вот, осталось паруса привязать, и всё будет готово. По воде его не пустить — опрокинется, но на полку можно поставить. Может, всё-таки заберёшь его себе?

— А можно? Но я всё равно хочу сама сделать.

Электроник задумался. Как-то так выходило, что свободного времени, даже с учётом занятий в кружке, получилось с избытком.

— Тогда приходи завтра в кружок. Или нет, там мы Шурику будем мешать. Приходи сюда. И, если не тайна, скажи, зачем тебе это?

— Понимаешь. — Девочка испытующе посмотрела на кибернетика, потом, решив, что он заслуживает доверия, кивнула сама себе. — Есть один мальчик, который бредит парусами. А после этой смены он всё… В общем, мы можем больше не встретиться. Я всё думала, что ему подарить, чтобы он… ну, на память. И вот тебя увидела — и придумала. Только надо обязательно, чтобы я сама всё сделала, своими руками, а то всё пропадёт.

* * *

Алиса, как всегда в этот день, командовала средним отрядом. Сорок один бестолковый пионер должен был подмести дорожки, пристань и автобусную остановку, подкрасить гипсовых пионеров у ворот, а если нужно, то и сами ворота, ничего не поломать и не перемазаться в краске сам. Как правило, к четырём часам все заканчивали, но приходилось устраивать дополнительный банный день, особенно для мальчиков: возможностей рукомойника явно не хватало. «А ты-то почему устала? Не ты же с метлой танцевала? Назначь участки, обозначь фронт работ и только ходи и контролируй». Вы не пробовали проконтролировать сорок одну Ульянку сразу? Нет, не сорок одну, конечно; Ульянка — она была уникум в этом плане, но у неё уже в том возрасте были мозги. А у этих… Вот и приходится

— Сенька, я понимаю, почему ты ничего про Шлюз не рассказываешь. Но знаешь, как мне теперь перед тобой стыдно?

— Алиса, я не…

— Да знаю я, что ты «не». Мне не за то стыдно, что ты мог меня голой увидеть, хоть ты и говоришь, что «не». Я тебе доверяю. А за то своё скотское состояние. Ладно, побегу переодеваться. Через полчаса на площадке.

* * *

В кружке кибернетики не было никого. Сыроежкин с Оксаной разговаривали на берегу о романтических отношениях между мальчиками и девочками и женской и мужской психологиях. Поскольку познания у них были исключительно сказочные, то разговор был интересен для обоих, несмотря на почти двукратную разницу в возрасте. А Шурик, обойдя здание клубов, сидел у его задней стены, спрятавшись ото всех между стеной и кустами барбариса, и пытался сосредоточиться и составить план работы кружка кибернетики. Получалось плохо. После того как они с Сергеем утром протёрли пыль со всех приборов и Сергей отпросился в библиотеку, Шурик, оставшись один, достал из ящика стола общую тетрадь, достал остатки второй версии кошкоробота, вытащил на верстак все имеющиеся в наличии радиодетали, болты, гайки и всякий механический хлам и замер. Нет, конечно, с самого начала было ясно, что из этого барахла ничего хорошего создать не удастся, а тем более вторую Яну. Они и первую непонятно как создали, выпаивая детали из списанных приборов. Шурик посмотрел на туловище кошкоробота, на отдельно лежащую голову. Тут же в тетрадке набросал техзадание. Представил себе алгоритмы поведения робота. Потом взгляд его упал на кучку печатных плат — некондиционную продукцию предприятия-шефа. «Да, чтобы из этого сделать что-то достойное, нужно быть гением», — подумал. И тут же получил ответ: «Не обязательно. Но из этого действительно ничего сложнее ультразвуковой пугалки — мышей гонять — не спаяешь». И опять Шурик сначала мысленно согласился, а потом уже вздрогнул в испуге. «Надо, надо к доктору», — уже второй раз подумалось. И после этого не думалось ничего.

Шурик сходил на обед, удивился, не встретив там Сыроежкина, и опять вернулся в кружок к прерванному занятию. Ничего не получалось, хоть плачь. С такой ситуацией Шурик ещё не сталкивался. Стоило занести ручку над тетрадным листом, как в голове всплывала эта фраза: «Ничего сложнее пугалки не спаяешь». «Звучит словно проклятие, — подумал Шурик, — может, зря я Сергея отпустил? Может, с ним вдвоём что-нибудь и придумали бы?» Опять кто-то лёгкий пробежал по краю крыши, на Шурика сверху посыпался мусор, но задремавший Шурик не отреагировал. Сон на этот раз был несвязный. Может быть, там, во сне, внутренняя логика и присутствовала, но вот запомнился он разрозненными фрагментами.

Вот полигон, где падают с неба горящие мишени и догорают уже на земле.

Вот тот же самый полигон, только по нему бегает маленький, с пятилетнего ребёнка, алюминиевый человечек. Все военные недоуменно переглядываются, а Сыроежкин стоит тут же, у раскрытого ящика, и довольный улыбается.

А вот автобусная остановка, на которой стоят удивительно знакомые женщина лет тридцати пяти и десяти-одиннадцатилетняя девочка. Женщина по случаю прохладной погоды в лёгком свитере, а девочку заставили надеть куртку, чем она крайне недовольна. Они удивительно похожи друг на друга: лёгкие, как пух, волосы, которые шевелит слабый ветерок, у женщины пепельные, а у девочки ещё природные — светло-русые; большие голубые глаза; маленькие, чуть вздёрнутые носики; рты чуть шире, чем нужно по идеальным пропорциям; острые подбородки. Они обе заметили Шурика, но стоят и не шевелятся, девочка радостно улыбается, а женщина пытается спрятать улыбку под строгой маской. Во сне Шурик знает, что их зовут Яна и Яна. Во сне Шурик знает, что сами они не заговорят — к ним надо подойти, знает и то, что не надо к ним подходить. Но сдерживаться нет сил, и Шурик подходит.

— Здравствуй, Саша. — Женщина смотрит в глаза Шурику, и по её щеке стекает слеза. Только что сдерживала улыбку, и вот уже плачет. — Ты опять нарушил своё же обещание.

— Привет, Па! — кричит девочка. — Как тебя долго не было! А мы сейчас к бабушке едем!

Шурик не отвечает, только молча смотрит на них обеих — на то, чтобы молчать, у него ещё хватает сил. Тогда опять говорит женщина:

— Пожалуйста, не приходи больше. И не пытайся нас вызывать. Всё, что было в Системе, ты уже вытащил. А сейчас… Даже то, что мы с тобой говорим — это только твоё воображение.

Из-за угла слышен шум мотора. Как обычно в этом сне. Пора расставаться. И Шурика, независимо от его желания, относит от обеих Ян.

Сквозь сон Шурик слышит горн — сигнал к ужину, и тут же Шурика будит пришедший за ним Сыроежкин. Какое-то время сон ещё сохраняется в памяти, но через несколько минут уже всё забывается.

«Ультразвуковая пугалка?» — азартно подумал Шурик. Оцепенение последних двух дней сняло как рукой. «А если не пугалка?» «Ай!» — кто-то испуганно воскликнул в его голове.

— Сергей. — Шурик повернулся к Сыроежкину. — А не замахнуться ли нам на тайны мозга? Что ты знаешь об ультразвуке?

* * *

— Всё готово к дискотеке? — наклонившись, чтобы, не повышая голоса, пробиться сквозь шум столовой, спросила вожатая.

— Не знаю, Ольга Дмитриевна. — Алиса легкомысленно, соответственно настроению, пожала плечами. — А что к ней может быть не готово?

Вообще день сегодня оказался неплохим. Даже несмотря на необходимость пасти средний отряд на уборке и намеченный на «когда будет время, но не позже воскресенья» разговор с Леной и Персуновыми — всем четверым проснувшимся обитателям лагеря было что обсудить с прошлого цикла. Главное — исчезла серость и

— …Алиса, ты вообще меня слушаешь? — Ольга, оказывается, что-то говорила. — Как тебе наш горнист? Готов он к самостоятельной жизни?

— Ольга Дмитриевна, мы сами себе до субботы сроку дали — присмотреться, а вы уже сегодня меня спрашиваете. Похоже, что готов, — Алиса поймала неприязненный взгляд Кати и ещё раз подтвердила: — Да, считаю, что готов. — Пусть Катька позлится.

— Тогда я не вмешиваюсь. Всё на ваше усмотрение, — вожатая кивнула и по привычке, появившейся в этом цикле, взяв компот, ушла за соседний столик, чтобы успеть обсудить там ещё какую-нибудь вожатскую проблему.

А Алиса, не удержавшись и наплевав на манеры, нацепила на вилку кусок хлеба и принялась вычищать тарелку от остатков соуса. Ужин у поваров сегодня получился превосходным, что после смерти бабы Глаши было скорее исключением. «Я с ней и не общалась почти. Но это был последний человек из пришедших снаружи. Они там, снаружи, ничем не лучше нас, я уверена. Но всё равно что-то мы потеряли». Опять перехватила неприязненный взгляд Кати. Что такое? Нет, ревнует — это понятно, но вот конкретно сейчас? А это, оказывается, Максим вопросительно смотрит на Алису из-за своего столика. Понятно: хочет что-то узнать, а спросить не решается. Странно, за сутки с небольшим близкого знакомства он не показался Алисе особо стеснительным.

— Алисочка, можно к тебе подсесть? — Подошла задержавшаяся у себя в кружке Мику и, не дожидаясь разрешения, поставила на столик поднос с ужином.

Присела, огляделась вокруг, разулыбалась и помахала рукой проходящему мимо Максиму. А Алису это почему-то неприятно кольнуло. «Ты что, Рыжая, ревнуешь, что ли? Вы ещё женскую драку с Катькой устройте. То есть с Мику, а Катька будет драться с победительницей. Вот шоу-то будет!»

— Знаешь, Алисочка, я вчера пыталась заниматься с Максимом, думала, раз он умеет на горне играть, то, может, он и на корнете сумеет. Но оказалось, что музыка у него не получается. За что ни возьмётся, всё время сигналы выходят какие-то, — Мику хихикнула. — А вообще мальчик очень хороший. Он похож на молодую породистую собачку, которая уже выросла из щенков, но всё ещё хочет поиграть. Алисочка, а правда, он будет жить у тебя в домике?

— А! — Алиса даже поперхнулась. — С чего ты взяла?

— Ну все так говорят. Нет, конечно, это неправильно, когда мальчика селят в одном домике с девочкой… Наверное?

Алиса уже собралась сказать, что, где Максим будет жить, пусть думает Ольга Дмитриевна, но, скорее всего, Алисе придётся перебраться к вожатой в домик, а Максима поселят в её домике вместе с опоздавшим пионером, или же Алису оставят на старом месте, а Максим так и будет жить вместе с Витькой. Но тут увидела еле сдерживаемую улыбку в глазах Мику.

— Точно. Так и будет, — и, вспомнив вчерашнюю реплику Семёна, добавила: — Мы только что с вожатой составили список, чему именно из «плохого» я буду его учить.

Вот теперь рассмеялись уже обе.

— Алисочка, — Мику продолжала смеяться, но говорила серьёзно, — Максим хочет тебя вечером пригласить на танец, но стесняется. Не отказывай ему, пожалуйста.

— Пока, Мику. На площади увидимся. — Покрасневшая Алиса предпочла, закончив с ужином, отправиться по своим делам, отмолчавшись на просьбу японки.

* * *

На дискотеку Женя, конечно же, не пошла. Она никогда не ходила на первую дискотеку цикла, всегда оправдываясь тем, что не успела ещё навести порядок в библиотеке, а на самом деле стесняясь своей внешности, неуклюжести, неумения танцевать и, главное, чувствуя себя крайне неуютно в такой толпе. «Зря я сюда приехала. Дома по крайней мере никто не требует „обязательно участвовать в общелагерных мероприятиях“, и можно не чувствовать себя клоуном. Завтра начнут подкладывать кнопки на стул, начнут мазать край стола мелом. И всем будет смешно. Одни будут травить активно, другие — следить с интересом за происходящим, третьи — просто не будут вмешиваться, предоставляя возможность выпутываться самой. Это одно. А другое — как дать понять нравящемуся самой мальчику, что он зря теряет время? А из лагеря просто так не уедешь, эти две недели надо просто пережить». Женя втянула воздух через сжатые зубы и щёлкнула выключателем.

— Ой!

— Кто здесь? — «Лена. Как с ней обходиться?»

— Женя, это я. Я зашла, чтобы взять что-нибудь почитать. Дверь открыта была, а тебя не было, и я задремала в кресле.

— Вообще-то библиотека уже закрыта. Но бери, раз уж пришла.

— Спасибо, я уже. Вот. — Лена протянула книгу и покраснела. — А тебя ждала, чтобы ты записала.

Женя, не садясь, записала в формуляр книгу, заперла за Леной дверь и только тогда позволила себе всё проверить. Нет, никаких «сюрпризов» в библиотеке после посещения Лены не оказалось: ни подпиленной ножки стула, ни воды, налитой в один из ящиков стола, — ничего. Женя от Лены гадостей и не ждала, но запустившаяся программа требовала всё проверить. Хотя нет, один сюрприз был. В кресле, в котором дремала Лена, осталась после неё серая канцелярская папка-скоросшиватель — родная сестра тех, что были свалены кучкой на нижней полке одного из библиотечных стеллажей. Женя переложила папку к себе на стол, а сама, походив между шкафов и выбрав книгу, уселась в то же кресло, закинув ноги на журнальный столик.

С площади доносилось только приглушённое «бум-бум-бум». Верхний свет Женя погасила, остался только тот, что проникал снаружи от уличных фонарей, и настольная лампа — казалось бы, сиди и читай, тем более что Женя любила это дело. Она даже про свои горести почти забыла. Но книжка не шла. Во-первых, всё время казалось, что Женя её уже читала и не один раз, всегда с первых же слов угадывая содержание очередного абзаца. А во-вторых, вспоминался сегодняшний день, начиная с букета. И как больно было прогонять Сыроежкина. Нет, книжкой не отвлечёшься. На глаза попалась Ленина папка. Было бы письмо — Женя бы не полезла, медицинские карточки выглядят совсем не так, надписи «Личное дело» на обложке тоже не было. А была надпись «Костёр» красным фломастером. Женя откинула обложку. Самым верхним был вложен рисунок цветными карандашами: лесная поляна, окружённая кустами; посреди поляны — догоревший, но ещё дымящийся костёр; вокруг костра лежат буквой П три больших бревна; на брёвнах и рядом с брёвнами — всякие мелкие и не очень предметы вроде связки ключей, рогатки, вожатской панамки, гитары, книги, отвёртки, ещё чего-то… Розовеющее небо давало понять, что время там, на рисунке, — ранее утро. Людей на

— Женя. — Лена быстро взглянула и опять опустила глаза. — Я забыла у тебя одну вещь.

— Да, конечно. Забирай.

Очень хотелось спросить: «А что это? Можно почитать?» — но Женя пока не настолько доверяла окружающим, чтобы вот так вот взять и показать свою слабость.

* * *

— Тётя Алиса, а правда, что через полчаса дискотека?

После ужина Максим решился и, пряча смущение за глупой клоунадой, обратился к помощнице вожатой.

— Чего тебе надобно, дитятко?

— Тётя Алиса… Алиса, а если я тебя приглашу на танец, ты меня не прогонишь?

«А ты из молодых да ранних», — хотела сказать «тётя Алиса», но не сказала. Только посмотрела чуть насмешливо.

— Не прогоню. Приглашай… племянник. Но с условием. Жени и Ленки не будет, скорее всего, но чтобы Мику и Сашу пригласил обязательно.

И вот сейчас Максим искал Алису, чтобы проводить её до домика под тем предлогом, что сам живёт в соседнем. Пошёл по тропинке на голос и, уже перед аллеей, нечаянно подслушал разговор.

— Завтра уходите?

— Да, в пять утра.

— Смотрите, не пропадайте на неделю, как в прошлый раз. А то спасай вас потом.

— Рыжая! И вовсе не на неделю, а на пять дней! И вы спасали уже один раз, хватит. ОД — очень мудрая женщина и не дала развалиться лагерю без ключевых фигур. Ну и мелкие ей помогли, конечно.

Говорили Алиса и физруки. Кажется, физруки собрались куда-то, а Алиса сейчас прощалась с ними.

— Сейчас налегке пойдём, а Рыжик подлечит, если что. Так что завтра туда, а послезавтра утром вернёмся.

— Да я понимаю, а всё равно беспокоюсь за вас, Сенька. Должна же я хоть о ком-то беспокоиться?

— А ты не беспокойся, а глянь лучше, что Лена нарисовала.

Максим вспомнил, что полчаса назад на площадь подошла Лена, отозвала Семёна с Ульяной, подала из картонной папки какой-то листок и ещё минут десять они о чём-то говорили. «Значит, тоже прощалась, значит, правда, что завтра в пять утра они уходят. Тут сестрёнка Ульянина вчера мелькала, может, к ней?»

С танцами вообще получилось неплохо. Алиса — как обычно, чуть насмешливая; Саша — благодарно улыбнувшаяся, танцевавшая на пионерской дистанции и в конце сказавшая: «У тебя есть способности, если хочешь, приходи к Мику в кружок, подучим»; Мику: «Максимочка, конечно же можно!» Всех этих девочек как будто знал и со всеми как будто был в хороших отношениях уже давно-давно, с детского сада. Ещё раз Алиса. Катя фыркнула и отправилась танцевать с Витькой — соседом по домику. А больше медленных танцев и не было. То есть был один — белый, в конце дискотеки. Катька мазнула глазами и опять пошла танцевать с Витькой, а Максим даже не обратил внимания. Он втайне надеялся, что его пригласит Алиса — не пригласила. И вот это, а вовсе не постоянные насмешки, было обидно. На насмешки Максим отвечал той же монетой, но в нахальные янтарные глаза хотелось посмотреть ещё раз, чтобы ещё раз углядеть в их глубине искру улыбки.

— Ну тогда до послезавтра.

— Да, до послезавтра. К полудню будем. И не вздумайте нас спасать ещё раз!

Силуэты на аллее обнялись. Двое пошли в сторону спортзала, а третий повернул назад, к площади. Максим бегом обогнал Алису по тропинке, вывалился из кустов на площадь и перехватил проходящую по аллее Двачевскую.

— Тётя Алиса, ты домой? Позволишь проводить?

— Провожай, провожатор, — Алиса продолжала насмешничать.

Через площадь шли, пиная по очереди бумажный стаканчик, неизвестно кем брошенный у питьевого фонтанчика.

— Алис, а ты правда физруков спасала?

— Подслушивал, — констатировала Алиса. — Спасала, только они сами спаслись, без моей… без нашей помощи.

— А куда они пошли?

— Куда? — Алиса замерла и ответила с услышанной Максимом ноткой неуверенности: — К сестрёнке Ульяниной в гости, наверное, так.

— В следующий раз я пойду с тобой.

Максим тоже остановился и развернулся лицом к девушке. Лицо его потерялось в тени, только глаза блестели, отражая свет фонарей. Мимо прошли что-то увлечённо обсуждающие кибернетики. Речь шла о каком-то зондировании, о наложении сигналов и о пьезокерамике.

— Ты ещё… — Алиса представила себе растерянного и перепуганного пионера в посёлке Шлюз в окружении Семёновых двойников. Неизвестно вообще, как сознание Максима отреагирует на эту штуку. — Ты ещё… — Подобрать прилагательное не получалось.

— Маленький? Глупый? Недостойный?

И неожиданно для него прозвучал встречный вопрос Алисы:

— Ну-ка назови мне свой домашний адрес.

И Алиса пошла к себе, оставив на площади хватающего ртом воздух Максима. А уже от домиков обернулась и грустно добавила:

— …Просто ты ещё не проснулся. Но спасибо, действительно спасибо.

Алиса ушла и не услышала, как Максим ответил уже в пустоту:

— В следующий раз я пойду с тобой. Это не просьба, Алиса. Это просто информация.

IV. Расстановка

Электроник был занят с самого утра. Настолько занят, что даже мысли о Жене отошли куда-то на задний план.

Помочь Шурику в разработке принципиальной схемы (в основном надо было не мешать и слушать рассуждения Шурика, но пару раз тот похвалил Сергея за дельные мысли).

Выпросить в музыкальном кружке вращающийся стул. «Серёженька, а вам зачем? Как интересно! Серёженька, только обязательно позовите меня на испытания! Я хочу стать подопытным кроликом! Слышишь? Ты обещал!»

Собрать вокруг стула каркас установки: круглую клетку из лыжных палок и гимнастических обручей, которые пришлось выпрашивать у Алисы. «И что? Робота делать не будете? Ну вы даёте, вы не заболели там? Надо будет зайти и глянуть».

Разработать конструкцию ультразвуковых излучателя и приёмника. (А что делать? Готовых-то нет, а из всей литературы — только пара подшивок журнала «Радио» в кружке да десятка два разрозненных номеров «Моделиста-конструктора» и «Юного техника» в библиотеке.)

И до самого

Увлечённый любимой работой, Электроник мог переплюнуть по энергичности и целеустремлённости Ульянку в её лучшие годы.

Только иногда в библиотеке Сергей ловил спиной взгляд Жени сквозь стеллажи, замирал и оборачивался. Но Женя всегда успевала спрятать глаза в очередную книгу и лишь вздрагивала. Очень хотелось подойти, отодвинуть эту проклятую книгу и заглянуть заведующей библиотекой в глаза. Спросить: «Женька, ты что творишь? Со мной и с собой. С нами». Но не хватало смелости. Так и думалось: «А вдруг она не врёт? Вдруг я действительно неинтересен?» Сергей вздыхал и возвращался к своим журналам. Женя выныривала из-за книги и опять начинала гипнотизировать Сыроежкину спину, пока тот не убегал в кружок с очередной порцией знаний.

Наконец ближе к обеду сегодняшняя порция работы закончилась. Печатные платы травились в растворе, и оставаться им там следовало до вечера; двадцать керамических излучателей остывали вместе с муфельной печью — нужно четыре штуки, но хорошо, если каждый третий заработает как надо. Принципиальная схема на листе оранжевой миллиметровки была пришпилена к дверце шкафа поверх чертежа авиамодели; горка деталей, извлечённых из ящика и выпаянных из некондиционных плат, лежала на втором листе миллиметровки, и сейчас Шурик, прозванивая, раскладывал их по кучкам: резисторы отдельно, транзисторы отдельно и так далее.

— Сергей, на сегодня, наверное, всё. Вечером я приду, платы из раствора достану и промою. — Шурик покачал рукой каркас установки, похожий на сегмент шуховской башни, и одобрительно кивнул. И, подтверждая собственные слова, повторил: — На сегодня всё. Ты свободен, а я детали рассортирую до конца и тоже пойду.

Электроник ещё раз сам пробежался глазами по плану работы — выходило так, что на сегодня действительно делать больше нечего.

— Шурик, а может, я сам деталями займусь?

— Нет, иди-иди, а то мне ещё подумать надо.

— Хорошо. Я на обед зайду за тобой.

— Да, спасибо. Пока.

«Подумать — это святое. Нельзя никого отвлекать, когда он думает». Электроник вышел на крыльцо и на несколько секунд зажмурился от полуденного солнца. В библиотеку? Сейчас, когда голова на время освободилась от забот, очень захотелось увидеть Женю. «Я только возьму что-нибудь почитать», — не успел подумать Сергей, как уже оказался перед библиотекой. «А вдруг она о чём-нибудь меня спросит? Придумаю что-нибудь».

Не спросила. Вместо Жени за столом-конторкой сидела Лена, в кресле у журнального столика пристроился Максим, и, похоже, Электроник прервал их беседу.

— П-привет. А где Женя?

— Попросила подменить её до обеда. Ты что-то хотел взять? Возьми, я запишу. — Лена быстро глянула на кибернетика своими зелёными глазищами.

Пришлось взять, раз уж пришёл, какой-то сборник фантастики. Лена записала книгу в формуляр и спросила:

— Сергей. Правда, что вы у себя машину для чтения памяти собираете? — и, покраснев и опустив глаза, добавила: — Я бы хотела попробовать.

— Если доктор решит, что это безопасно, то — почему нет?

— Сергей. Я хочу попробовать, что бы там доктор ни решила. Вы же сами на себе попробуете?

К счастью, неожиданное бегство Максима с воплем: «Ё-моё! На обед же надо сигналить, а я тут сижу!» — спасло Электроника от необходимости отвечать. Младший кибернетик пробормотал что-то невнятное и выскочил вслед за горнистом.

* * *

Лена утром зашла в библиотеку без всякой глобальной цели, просто поменять книжку, но зацепилась взглядом за Женю. Та грустила в углу зала за своим столом-конторкой, чем-то напоминая нахохленную птицу под дождём. «Зря мы в автобусе тогда пошутили, — подумала Лена. — Сейчас бы Женя вовсю Сергея гоняла. Или нет, не сейчас. После обеда. Отсюда и до самого кружка. Тоже ничего хорошего, но не сидела бы с таким мутным взглядом. И Сергей не прятался бы от всех в работе». А потом ещё в разговоре, пока Женя записывала в формуляр книгу, выяснилось, что она со вчерашнего дня сидит безвылазно в библиотеке, с перерывами только на еду и сон.

И понадобились всё искусство убеждения и умение выдавать свои мысли за чужие желания, которыми обладала Лена, чтобы уговорить Женю просто сходить прогуляться по лагерю.

— Лена, а если кто-то придёт…

— Тогда я выдам ему нужное издание и заполню формуляр не хуже тебя.

— Я только…

— Хорошо-хорошо. Я подежурю. Только ты недолго.

До обеда оставалось ещё около часа. Лена погасила верхний свет, погасила настольную лампу, отодвинула тяжёлую портьеру у себя за спиной и впустила в библиотеку солнечные лучи. Взвесила в руке выбранную книжку: на пару дней чтения хватит. Бросила взгляд на библиотечные стеллажи. «А ведь рано или поздно книги кончатся. Всё, что было здесь хорошего, я уже прочитала. Сейчас читаю средненькое. А потом? Может, Семён что-то принесёт?» Семён с Ульяной ушли сегодня утром и клятвенно обещали вернуться завтра часам к десяти; оставалось надеяться, что они вернутся не с пустыми руками. По крайней мере, та пьеса, что они принесли в прошлый раз, была проглочена Леной за сутки, потом ещё три раза перечитывалась и породила массу карандашных рисунков-иллюстраций, самый доведённый до ума из которых сейчас ехал обратно как подарок автору пьесы. Та, другая Мику — автор пьесы — обладала ещё и литературным талантом. А ещё интересно было осознавать, что где-то есть очень похожие на тебя Лены, встретиться с которыми, по словам того же Семёна, почти невозможно. Как там он сказал? «Останется только один!» Можно только во сне.

Лена вспомнила обрывки сна, которым завершилась их с Алисой спасательная экспедиция. Сколько там Алис в одном месте оказалось? Три минимум. Сон сном, но волдыри на ладонях потом сходили до самого конца цикла. И это ощущение тепла от поддерживающих тебя дружеских рук на твоих плечах.

«Кажется, мальчики какую-то машину для чтения памяти придумывают, надо будет с ними поговорить». Лена грустно вздохнула и уселась на Женино место. Какая бы средненькая книга ни была, но постепенно и она увлекла Лену, поэтому, когда минут через пятнадцать в дверь постучали, Лена вздрогнула от неожиданности.

— Привет. А ты сегодня за библиотекаря, что ли? — Максим удивлённо разглядывал Лену, стоя в дверях.

— Наверное. Да. Подменяю Женю до обеда.

— А, ну тогда ладно. Я книжку возьму, можно? — и, не дожидаясь

Дальше Лена уже не читала, а больше прислушивалась к звукам, доносящимся из глубины зала. Что-то передвигали, что-то мягко падало, что-то шуршало, иногда невидимый Максим тихо чертыхался. Девушка несколько раз порывалась вскочить и посмотреть на происходящую катастрофу, но всякий раз удерживала себя на месте. «Женя меня съест», — подумала обречённо, когда из-за стеллажей показался Максим, весь в пыли и с номерами «Знание — сила» в руках.

— Максим. — Лена подняла глаза на горниста. — Ты только что разгромил половину библиотеки ради пары журналов. Возьмёшь их? Давай я запишу.

— Не, не половину. Четвёртую часть в дальнем углу, куда никто не заглядывает. — Максим посмотрел на журналы, посмотрел на часы над дверью и устроился за столиком. — Я, наверное, их здесь почитаю.

Была бы тут Женя — не остался бы, конечно, но общество Лены было гораздо приятнее. Тем более если сейчас пойдёшь в домик, а тебе вожатая попадётся навстречу, то неизбежны вопросы: «Максим, почему на площади бумажки? Это теперь твоя подотчётная территория» или «Максим, почему бездельничаешь? Или занимайся, или марш со своим отрядом в лес, шишки и жёлуди для конкурса „Умелые руки“ собирать!» Так что в библиотеке отсидеться выходило даже и спокойнее. Лена тоже против общества Максима не возражала, поэтому скоро тишину в библиотеке прерывало только шуршание страниц и шмыгающий нос нелегально искупавшегося вчера Максима.

— Лен, а можно спросить? — Максим решился начать разговор. — Скажи, вы нашего физрука давно знаете? Ты и Алиса.

— Давно. Не очень, но давно, — запутанно ответила Лена. — С рождения, наверное. — Книжка была так себе, и разговаривать было интереснее. — А почему ты спросил?

— Тогда понятно. Да просто даже Алиса никогда не будет взрослого, пусть и хорошо знакомого человека Сенькой называть. И она всегда так заботится о Семёне, а Ульяна видит это и только улыбается.

— Ты наблюдательный… — Лена думала, как закруглить разговор. В конце концов, Максим — пока ещё только не проснувшийся кандидат в старший отряд, и разъяснять тонкости взаимоотношений Рыжих с Семёном постороннему человеку не хотелось. Но, кажется, Максим понял слова «с рождения» буквально и сделал свои собственные выводы.

— То есть ему было лет восемь. Ну да, если так, то он для вас не заместитель начальника лагеря, а просто как старший брат. Понятно.

Всё было не так, но Лена не стала поправлять.

Скрипнула дверь, и на пороге показался Сыроежкин. Поздоровался — Лене показалось, что разочарованно — и пошёл выбирать себе книжку. Лена вспомнила про «машину для чтения памяти» и, решив застолбить себе место среди подопытных, стала ждать, когда Сергей вернётся к конторке.

* * *

Шурик, отпустив Сыроежкина, закончил отбирать нужные детали, высыпал их в жестяную коробку из-под леденцов и убрал в ящик стола. Посмотрел, как травятся платы, поболтал кюветой, чтобы перемешать раствор. «Ладно, азотная кислота, но хлорное железо шефы могли бы лагерю для кружка подарить. Сейчас бы полдня не теряли. Нет, потеряли бы: керамике всё равно остывать до утра вместе с печью». Шурик запер клуб и, огибая здание, пошёл на своё вчерашнее место. Прежде чем начинать зондировать собственный мозг, главному кибернетику предстояло разобраться, что ему известно об этих своих сновидениях и голосе в голове, и записать данные самонаблюдения и самоанализа в рабочую тетрадь, чтобы иметь точку отсчёта. Сыроежкин уже согласился быть вторым — контрольным экземпляром. Неплохо было бы для статистики набрать ещё добровольцев, но Шурик опасался возможного риска. В любом случае, как настоящий учёный из любимых книг, Шурик твёрдо знал, что начнёт с себя.

Председатель кружка кибернетики открыл личную рабочую тетрадь и на первой чистой странице написал:

Дневник самонаблюдения. Начат в четвёртый день смены. Данные по предыдущим дням восстановлены по памяти.

Перечитал. Получилось неплохо. Потом дописал в конце: «…по памяти и опросам очевидцев». Дальше следовал подзаголовок:

Необычные сны и мысли. Галлюцинации и явления.

Далее следовало описать события первого дня. Шурик порылся в памяти:

Событие первое — сон в автобусе. Приснилось, что мне сорок лет и я еду в лагерь с пионерами. Почему-то называю пионеров «миксами» и «копиями».

Событие второе — провал в памяти. Поздно вечером обнаружил себя стоящим на площади, спиной к лаборатории. Что делал в лаборатории — не помню, и восстановить свои действия не удалось.

Шурик зачеркнул «лабораторию» и написал «кружок». Вроде бы всё. Но тут мысли Шурика перебили.

— Привет. А ты Сергея не видел?

Главный кибернетик, вздрогнув от неожиданности, уронил карандаш. Поднял глаза. Перед Шуриком стояла девочка лет, наверное, девяти, не больше. Светлые глаза, стрижка такая, что не понять, коротко стриженная перед тобой девочка или обросший мальчик. Если бы не юбка, аккуратность в одежде и маленькие серёжки-гвоздики в ушах. «Сергея? А! Это Сыроежкина, что ли?»

— Нет, занятия закончились, и он ушёл. Поищи его в библиотеке.

— Понятно. Если увидишь, то передай, пожалуйста, что его Оксана Зайцева искала.

И, не дожидаясь ответа, исчезла, нырнув куда-то в кусты.

Шурик повертел в руках карандаш. Синий «Картограф» сломался после контакта с бетоном отмостки, и теперь, чтобы его очинить для продолжения записей, нужно было возвращаться в клуб.

Кстати прозвучавший горн напомнил об обеде. Пришлось отклеивать спину от стены клуба, подниматься, отряхивать форму. «Здесь удивительно чисто. Ни копоти, ни глины, ни мазута. Отряхнулся, и форма как новая. А чтобы найти грязь, нужно специально постараться». Шурик занёс тетрадь в кружок и, встретив на крыльце пришедшего за ним Сыроежкина, отправился в столовую.

* * *

«Почему Алиса куксилась, что всё из цикла в цикл одно и то же? Может, она просто видеть не умеет? Не знаю. И пионеры, и природа каждый цикл хоть чуть-чуть, но разные. Вон куст подсыхает: прошлый цикл зелёный стоял, а в этом — листья теряет. А здесь за четыре дня новую тропинку протоптали — интересно, приживётся или нет? А уж люди как меняются… Это просто надо увидеть», — Лена шла из столовой к себе в домик и размышляла. «Я, наверное, порисую сейчас. Портрет Саши начну, а то сколько времени живём в одном домике, а так Саши у меня и нету».

Саши дома не оказалось. «Или возится с мелкими, или ещё где-то, хоть у Мику в кружке — в этом цикле они сблизились раньше обычного». Купальный сезон официально открывался в четверг, а в следовании инструкциям Саша была похожа на Серёжу Сыроежкина, так что на пляже её точно не было. «В следующий раз». — Лене пришлось снова отложить мысль о Сашином портрете.

«Взять этюдник и уплыть на

— А, это ты. Заходи.

Женя постепенно отходила от вчерашнего приступа чёрной меланхолии и встретила Лену почти приветливо.

— Я почитаю тут?

— Библиотека публичная, — Женя фыркнула на слове «публичная» и пожала плечами. — Читай.

Лена так и сделала — ну, почти так. Выбрала книгу побольше форматом, устроилась за одним из читательских столов так, чтобы Женя оказалась в нужном ракурсе, и, спрятав в раскрытой книге лист бумаги, начала делать зарисовки, стараясь поймать эмоции. Женя читала что-то своё, время от времени бросая взгляды за окно и на входную дверь, хмурилась, коротко поджимала губы и переворачивала страницу. А после очередной страницы проскрипела, не глядя на Лену:

— Между прочим, можешь не прятаться. А если бы спросила разрешения, то и совсем хорошо было бы.

— Ой. — Лена покраснела.

— Рисуй, если хочешь. Но я не понимаю… — Женя не договорила и, всё так же не глядя на Лену, пожала плечами. — И спасибо, что посидела тут вместо меня.

Ещё на полчаса девочки погрузились в молчание, прерываемое шелестом бумаги и редкими вздохами. Да иногда снаружи доносились голоса пионеров: по плану мероприятий у среднего отряда было сейчас свободное время, чем они и пользовались, устроив беготню по всему лагерю. «А ведь она ждёт, что Сергей заглянет, — подумала Лена. — А тот боится и где-то прячется. Зря девочки посадили Сергея на моё место, и зря я на это согласилась. Нужно бы сейчас всё рассказать, но Женя не поверит — решит, что я Сергея выгораживаю. С её-то точки зрения всё было так, как она увидела».

— Лена. А что за рукопись ты вчера у меня забыла? — опять проскрипела Женя.

— Это, — Лена задумалась, как не соврать так, чтобы Женя не стала потом крутить пальцем у виска. — Это девочка одна, знакомая нашего физрука, сказку написала. И Семён попросил, чтобы я к ней иллюстрации сделала. — И, отвечая на висящий в воздухе вопрос, добавила: — Можешь взять почитать. Заходи вечером. Я Саше скажу, если меня не будет.

* * *

Женя действительно ждала Сыроежкина. Даже самой себе не сознавалась в этом, но ждала. Провожала взглядом пробегающих за окнами пионеров, прислушивалась, когда казалось, что кто-то топчется на крыльце, вздрогнула, когда вдруг повернулась дверная ручка. «Он!» — ёкнуло внутри. Но, к счастью, это оказалась Лена. Или, может быть, к сожалению, это оказалась Лена. Этого Женя даже под гипнозом не сказала бы. Лену Женя уже отнесла к числу безопасных, подвоха от неё не ждала, поэтому выгонять из библиотеки не стала, а разрешила остаться и посидеть почитать. В общем-то, каждый любитель посидеть почитать был понятен Жене и не вызывал у ней ни агрессии, ни испуга. И даже то, что Лена вместо чтения занялась рисованием, Женю особо не раздражало. Так только — дала понять, что заметила, и всё. Только поначалу неприятно немного было оказаться в фокусе чужого внимания. Под конец даже разговорились немного, обсуждая разное:

— Женя, в субботу сбор отряда будет.

— Я не приду.

— Я, может, тоже. Я не об этом. Будем решать, принимать новенького или нет. В… — Лена чуть не ляпнула: «Вместо Ульяны». — Вот того, который горнист, Максима.

— Да мне как-то всё равно. Если нужен мой голос, можешь передать, что я — за.

— Я передам.

Лена закончила рисовать и ушла; Женя ждала, что ей покажут результат, но Лена просто попрощалась, собрала бумагу и ушла. «Ну, значит, не больно-то и хотелось, значит, мне и не нужно это видеть».

После ухода Лены Женя ещё раз обвела глазами библиотеку, увидела журналы на полке с прочитанной и возвращённой литературой. «Интересно, кто брал?» — подумала как хозяйка. Глянула в ящик с читательскими формулярами. Сверху, на коротенькой шеренге формуляров, стоящих в ящике друг за другом в алфавитном порядке, лежал свежий. «Родионов Максим, 14 лет, средний отряд». Над зачёркнутым словом «средний» рукой Лены было написано «старший».

— Любит ли читать, я ещё не знаю, но умеет — это точно, — проскрипела вслух заведующая библиотекой, чуть улыбаясь и пристраивая формуляр в общую шеренгу, между Персуновым Семёном и Тихоновой Еленой. Теперь осталось только вернуть журналы на место и можно запирать библиотеку на перерыв. Или не запирать — идти всё равно некуда.

Женя взяла журналы, подержала их в руках и положила обратно на полку. Потом взяла самый верхний и быстро пролистала его. Нет, всё верно, вон и библиотечный штамп на месте. Но всё же. Женя подошла к каталогу, выдвинула несколько ящичков и умело пробежалась по картотеке, потом проделала это ещё раз, читая каждую карточку, вынимая карточки из ящичков и проверяя, не завалилась ли какая-нибудь карточка, выпав из общего ряда. Потом проделала то же самое уже с каждым ящичком, а не только с теми, где была периодика и издания на букву «З». Ничего нового, никаких поступлений, но в фондах библиотеки «Совёнка» не числилось ни одного номера журнала «Знание — сила». Несмотря на библиотечный штамп на этих самых журналах. Женя вернулась к журналам, взяла с полки самый верхний, посмотрела на первую страницу обложки, потом перевернула и посмотрела на типографские данные: «Сдано в набор 06.09.1991». Девушка глянула на календарик, притаившийся под оргстеклом, покрывающим её стол. Согласно календарику, на дворе стоял июнь 1987 года.

«Кажется, придётся прийти на сбор отряда. Кажется, придётся спросить у новенького, где он берёт журналы. Может, он и книг хороших оттуда же натаскает?»

* * *

Саша, чуть-чуть разминувшаяся с Леной, сейчас сидела у себя в домике и с огромным удовольствием читала ту самую пионерскую сказку. Читала, возвращалась к началу, закрывала глаза и как живых представляла себе героинь: Анфису, Ларису, Жанну, Машу.

Саша опять вернулась к началу и посмотрела на первую страницу. «Как, когда Мику успела всё это сочинить? Она же сама говорила в день приезда, когда знакомились, что она впервые в СССР, а её папа с мамой сейчас едут на поезде из Владивостока в Москву с остановками в крупных городах. Но вот же автор: „Мику Хацуне“, а вот посвящение: „Сенечке, которому… и Ульянке…“ — и подпись японскими закорючками. То есть Мику знала Семёна, когда тому было семнадцать? А самой Мику, получается, восемь-девять? Ничего не понимаю, надо будет спросить для начала у Лены». Посмотрела на стену над Лениной кроватью, всю увешанную картинами. Портреты и пейзажи. «И когда успела?» Три портрета особенно притягивали взгляд.

Женщина, похожая на Лену как родная мама, протягивает руки открытыми ладонями к зрителю, губы плотно сжаты, глаза чуть прищурены, как будто какую-то работу делает или спорит с кем-то, а если присмотреться, то такая бездна боли в этих прищуренных глазах…

Второй портрет: парень, похожий на Семёна, — наверное, таким он и был в семнадцать лет, — только глаза не семнадцатилетние, а взрослые и какие-то уставшие, что ли, но понимаешь, что он сейчас улыбнётся этими уставшими глазами и скажет: «Всё ерунда, прорвёмся!»

Третий портрет — тот очень позитивный, на нём Семён и Ульяна, сидящие рядышком, рука в руке, на крыльце этого самого домика, оба улыбаются, оба счастливы — как раз и видно, что подросток из заместителя начальника лагеря никуда не делся.

В дверь постучали.

— Привет. — На пороге нарисовался Максим.

— Здравствуй! — Саша улыбнулась хорошему человеку.

Очень заразительно улыбнулась, так что Максим сразу разулыбался в ответ. И как-то даже и не пришлось, как всегда, маскировать смущение нахальством, а захотелось просто взять сразу и обратиться к так приветливо улыбающейся девочке со своей такой деликатной просьбой.

— Саш, ты не могла бы чуть поучить меня танцевать? К следующей дискотеке.

— Хочешь Алису удивить, — Саша не спрашивала, а просто констатировала факт. — Приходи в музыкальный кружок после ужина. С Мику я договорюсь.

* * *

Вторую половину дня Сыроежкин провёл в компании милой девушки Оксаны. Показывал ей, как правильно держать нож; объяснял, когда режут от себя, а когда — к себе; ругался на нож, который она принесла, а потом объяснял, почему острый нож безопаснее тупого:

— Ты когда острым ножом режешь, рука просто идёт за ножом, и всё, и не надо лишних усилий делать. Просто следи, чтобы пальцы на пути у лезвия не оказались. А когда режешь тупым, то ты напрягаешься, и у тебя нож обязательно сорвётся и попадёт по пальцам, как бы ты их ни берегла.

Ну и всё это перемежалось другими разговорами:

— Вот знаешь, Серёжа, мне кажется, ты ей нравишься. Если бы не нравился, она бы не стала тебя прогонять.

— Эх, Оксана, твои бы слова да богу, которого нет, в уши.

Потом искали вдвоём подходящий кусок коры, и Оксана пыталась выстругать хоть что-то похожее на кораблик.

— Не надоело? Ну, тогда пошли в клуб.

Пошли в клуб, извинились перед Шуриком за то, что помешали, и заточили нож Оксане.

Потом опять искали кусок коры.

— Стой. А теперь, прежде чем за нож браться, нарисуй, что ты хочешь. Да вот хоть на мокром песке палочкой и нарисуй.

— Вот так, да?

— Нет, смотри, как надо.

Потом разбирали проект Оксаны по косточкам.

— А ты хочешь, чтобы он просто на полке стоял или чтобы его ещё и на воду спустить можно было?

И тут же:

— Знаешь, напиши ему письмо, небольшое, чтобы упаковать можно было. В клубе была папиросная бумага, вот на ней завтра и напиши. Потом в полиэтилен запаяем и внутри корабля спрячем. Если всё так, как ты говоришь, он обязательно полезет разбирать твой подарок. Там письмо и найдёт. Может, это сработает.

И снова взялись за ножи.

— А почему ты всё своими руками должна делать? Что значит «иначе цикл не переживёт»?

А потом долгие разговоры.

— Не знаю, Оксана, права ты или нет, но, может, это мы уходим куда-то дальше, а вы здесь задерживаетесь.

И расстались уже перед самым ужином, договорившись о завтрашней встрече.

— Знаешь, Серёжа… Нет, потом, в конце смены. До завтра! — и убежала, прихватив с собой недоделанный кораблик.

А Электроник ещё посидел на берегу, улыбаясь и думая о том, какая это славная девочка, и о её словах, что он Жене нравится. Дождался горна и уже тогда встал, отряхнулся и пошёл сперва в кружок за Шуриком, а оттуда — на ужин.

* * *

Алиса была помощницей вожатой в этом лагере исключительно из-за отсутствия альтернатив, и помощница вожатой из неё вышла плохая, но какие-то привычки въелись, и их уже не вытравить. Вот и сейчас она перебирала в памяти прожитый день, анализировала свои ошибки, делала выводы и строила планы на завтра. «Что там со мной и лагерем происходило сегодня?»

Прощание с Персуновыми в пять утра. Алиса не утерпела и вскочила в такую рань, чтобы проводить своих самых близких людей, уходящих в утреннюю хмарь.

— Вы туда же, на то же место?

— Да, Алис. Точка стабильная и ещё долго продержится. Да не кисни, Рыжая. Завтра же придём назад!

Спать уже не хотелось, поэтому присела на крыльце спортзала, кутаясь в куртку. И в каком-то оцепенении провела час, пока не появилась Сашка, возобновившая свои утренние пробежки.

— Привет.

— Доброе утро, Алиса. Побежали со мной?

— Пф-ф. Я что, больная? Ты-то почему одна? Катька отказалась?

— Да, не пойму я её что-то. Вчера просилась, а вечером, после дискотеки, я зашла к ней напомнить, а та уже передумала. Ещё и смотрит обиженно, и глаза красные, будто плакала. Ладно, побежала я.

И убежала, только лёгкие шлепки подошв о покрытие беговой дорожки были слышны за спиной.

Чуть позже — Максим, который хотел спросить о чём-то, но так и не решился.

Ещё чуть

— Алиса, а ты не в курсе, где наши физруки? Они предупредили, что появятся завтра после завтрака, но о подробностях умолчали.

— Ольга Дмитриевна, помните, в первый день сестрёнка Ульянина отметилась, которая отдыхает тут недалеко? Вот, кажется, её навестить.

— Недалеко? Странно. До ближайших людей здесь километров триста. Ну ладно, Алиса, на субботу какие мероприятия запланировала?

Кибернетики затеяли что-то новое в своей берлоге. Надо будет убедиться, что это безопасно для окружающих.

И так обо всём дне. А ещё завтра открытие купального сезона и физруки на пляже были бы ох как уместны. «Надо будет на следующий цикл убедительно попросить их не уходить вдвоём. Стоп. Они же завтра к одиннадцати обещали вернуться, так что всё нормально».

Алиса покосилась на бывшую Ульянкину кровать, занятую сейчас гитарой и одеждой. «Привыкаю постепенно: вот уже и её кровать своими вещами занимаю, и бельё на эту кровать брать на складе не стала. Но всё равно вечерами тоскливо. Хорошо хоть Ульянка каждый вечер специально поболтать заходит. И хорошо, что она меня простила: „Алиса, если бы ты в тот раз промахнулась, то Семён прошёл бы сквозь наш лагерь, мимо и дальше“. А эта „сестрёнка“ Ульянкина тоску разбередила. Уговорить бы её здесь остаться — так в её лагере своя Алиса есть, той тогда совсем плохо будет. Хуже, чем мне в прошлом цикле. А у меня уже какие-то просветы появились. Вроде Макса того же. Правильно Мику про него сказала, что он тычется всюду с любопытством и дружелюбием, как молодой пёс». Алиса улыбнулась: «Было бы ему хоть на пару лет побольше».

Алиса посмотрела на гитару, но нет, настроения не было. «Ну, значит, спать». Погасила свет и завернулась в простыню. Она уже знала, что ей приснится. Каждую ночь с середины прошлого цикла Алисе обязательно снился один и тот же сон. Очень спокойный, никуда не зовущий, не оставляющий после себя никаких эмоций — он просто снился. Начинался сон с того, что Алиса оказывалась заперта внутри латунно-жёлтого зеркального шара — ёлочной игрушки. Постепенно размеры игрушки росли, стенки отдалялись, теряли чёткость, горизонт становился всё дальше, и вдруг Алиса понимала, что она уже не внутри зеркального шара, а снаружи. А потом этот шар начинал уменьшаться в размерах, горизонт опять приближался, и оказывалось, что вокруг Алисы плавают, иногда соприкасаясь, а иногда слипаясь в устойчивые гроздья, множество таких шаров. И внутри каждого спрятана своя Алиса — в чём-то абсолютно такая же, а в чём-то похожая только на саму себя. И можно перепрыгнуть со своего шара на соседний и проснуться уже там, внутри, рядом с двойником. И с двойником при таком проникновении ничего не случится. Вот только надо решиться прыгнуть. «Интересно, Ленке то же самое снится? — ещё успела подумать Алиса, перед тем как уснуть окончательно. — Она ведь та ещё партизанка — будет молчать, пока совсем плохо не станет».

V. Дебют

Из рабочей тетради Шурика Трофимова.

Пятый день смены.

Необычные мысли, сны и явления.

1. Опять приснился сон про полигон и маленького человечка. Рассмотрел во сне этого «человечка» и вычёркиваю его из списка загадок. Человечек похож на недоделанного робота, оставленного пионерами, отдыхавшими здесь до нас. Видимо, во сне реализовалось моё подсознательное желание видеть этого робота функционирующим.

2. Обнаружено нештатное потребление электроэнергии. Вчера вечером перед уходом были обесточены все электроприборы и отключены автоматы на щитке. Сегодня утром счётчик показал расход 2 кВт⋅ч электроэнергии. Сыроежкин ничего не смог пояснить по этому поводу: утверждает, что ничего не включал.

3. Когда вижу кого-либо из пионеров или персонала лагеря, включая вожатую, я могу сразу сказать, микс это или копия. Что значат эти слова применительно к человеку — я не знаю.

4. Регулярно вспоминается женское имя «Яна». Твёрдо уверен, что у меня нет знакомых с таким именем.

План работы в кружке кибернетики на день…

* * *

Шурик ещё раз перечитал написанное и кивнул.

— Сергей, на мне сегодня пайка, а ты собираешь излучатели и приёмники ультразвука. Так?

Сыроежкин только пожал плечами: всё было обговорено ещё вчера.

— …И, Сергей, ты говоришь, что девочки хотели поучаствовать в испытаниях прибора?

— Да, Лена и Мику. Я сказал им, что если доктор не возражает, то мы не против.

— Хорошо, тогда мнением доктора сам поинтересуйся, пожалуйста. А то девочки начнут доктору рассказывать и что-нибудь напутают.

Сыроежкин молчал. Шурик поднял голову и увидел, что тот, весь подобравшись, как охотничья собака, внимательно смотрит сквозь открытую дверь на противоположную сторону аллеи. Что-то невидимое, жужжа электромоторами и иногда задевая за кусты, скрывающие заброшенное здание напротив, двигалось со скоростью пешехода по обочине главной аллеи от перекрёстка в направлении ворот.

— Уйдёт ведь! — Шурик услышал шёпот и увидел, как Сыроежкин вслепую шарит рукой по столу.

— Сергей, нет! Лучше понаблюдаем. Если это пришло сюда один раз, то придёт и ещё. И, пожалуйста, вдруг это там, за кустами, октябрёнок балуется?

— Ох-х-х… Да. — Небольшой трансформатор выпал из разжавшейся кисти Сыроежкина обратно на стол, глухо стукнув при этом. — Этого я не учёл.

— Но, Сергей. — Шурик поправил очки и строго посмотрел на Сыроежкина. — Предположим, мы действительно видели то, что видели. Тогда наш долг перед наукой — описать всё это. И надо обязательно указать время. Сейчас девять часов двадцать семь минут.

* * *

— Сёмк.

— Да, Рыжик?

— Хорошо как. Девочки теперь знают, что они не одни. Жалко, что мы все вместе собраться не можем. Только в Шлюзе, а там мы спим. — И тут мысль Ульянки перескочила. — Сём, а ты ведь не спишь в Шлюзе. Расскажи, что ты там делаешь?

— Страдаю, Уля…

Ну как рассказать обо всём в двух словах? Рассказать, как стараешься выскочить из автобуса первым и страхуешь девочек. Видишь, как они строятся, и сам борешься с желанием встать в тот же строй. Как стараешься прикоснуться ко всем пионерам, как целуешь Ульянку. А когда автобусы глушат двигатели, то над остановкой воцаряется только шаркающий звук шагов, усиленный многократным повторением. Это спящие пионеры начинают перемещаться к воротам. Как ты идёшь параллельным курсом, держа Рыжика за руку, стараясь подстроиться под её ковыляющую походку. Как строй втягивается в ворота и ты отпускаешь руку Ульяны, оставаясь снаружи. Как ты на прощание пожимаешь предплечье Мику, замыкающей строй, прощаясь в её лице со всеми пионерами. И как, стараясь не заглядывать в ворота, возвращаешься к остановке и там дремлешь, время от времени приходя в себя

— …Страдаю, Уля. Из людей нельзя делать роботов, если уж вложили в них души. А я не могу взять и отключить здесь всю механику. А если бы мог — побоялся бы.

— Сём. — Ульяна подождала Семёна, взяла его за руку, и к воротам они подошли уже вместе. — Я не хотела, чтобы ты огорчался, прости. Но ты бы, если б мог, всё бы отключил, я знаю. Злился бы: «Почему опять я?!» Ругался бы нехорошими словами, но выключил бы этот рубильник.

— Ты-то тут при чём, Рыжик? Не ты же это устроила, чтобы извиняться.

Лагерь встретил Семёна и Ульяну тишиной и безлюдьем. Даже на клубах висел замок. Асфальт главной аллеи уже успел раскалиться, и в колыхающемся мареве скорее угадывались, чем были ясно различимы вдалеке фигуры бегающих между спорткомплексом и пляжем пионеров.

— И где хлеб-соль, где встречающие? Ладно Лена с Алисой, но хоть один пионер должен бегать. Уж Шурик-то должен быть на месте.

— Сёмк, напомни мне. Когда я тебе последний раз говорила, что ты тормоз?

— В день нашего знакомства, да?

— У тебя ещё и склероз. — Ульяна ткнула Семёна кулаком в бок. — Сегодня открытие купального сезона же. Ты что, Ольгу не знаешь? Наверняка все на пляже сейчас. — И, подражая интонациям вожатой, добавила: — Мероприятие общелагерное, никаких исключений!

* * *

А Ольга Дмитриевна и на самом деле царила сейчас над пляжем.

— Мальчики, девочки, младший отряд! Все построились, и по моей команде — заходим в воду! О! Вот и физруки подошли! Семён, Ульяна! Вы почти не опоздали, поэтому я почти не буду вас ругать. Забирайте себе средний отряд и отпустите уже Алису купаться! Младший отряд! Стоять! Ещё накупаетесь так, что из ушей вода побежит, а в первый раз заходим в воду по моей команде и ровно на две минуты. Кто не услышит команды на выход, тот завтра останется без купания! Повторяю: по моей команде спокойно заходим в воду, кто в воду побежит, тот без купания останется уже сегодня!

«С таким голосом можно охотиться без ружья. Птицы сами падать будут. Или деревья таким голосом можно валить. Как там героиню сказки звали? Перепилиха, кажется», — Женя сидела на опушке рощицы, отделяющей пляж от лодочной станции, и страдальчески морщилась. «Зачем звали, спрашивается? Слушать эти вопли? Или…» — Женя подняла глаза, чтобы глянуть на противоположный край пляжа, перехватила взгляд Сыроежкина, вздрогнула и опять зарылась носом в книгу. Пошарила левой рукой в пакете, извлекла оттуда бутылку с минералкой и пластиковый складной стаканчик. Сделала пару глотков и перелистнула страницу. Вообще-то на пляже было неплохо: лезть в воду Женю никто не заставлял и общество не навязывал. Вообще большинство делало вид, что Жени не замечает. Только Лена и Саша кивнули, но подходить не стали, хотя как раз против их общества Женя не возражала. И Сыроежкин ещё притягивал взгляд. Не хотела на него смотреть, но каждый раз, как пересекались взгляды, что-то так обмирало внутри и было так одновременно страшно и приятно, что Женя даже начинала злиться на обоих кибернетиков, когда Шурик отвлекал Сыроежкина и тот не бросал взглядов на Женю.

Физруки отправили в воду средний отряд, и воздух заполнился криками и девчоночьим визгом. «Что за люди? Зачем так кричать?» — опять недовольно поморщилась Женя.

Официальная часть открытия купального сезона завершилась. Вожатая, окунув младший отряд, уже увела октябрят на спортплощадку. Средний отряд оказался предоставленным самому себе и устроил кучу-малу где-то на границе воды и суши. Старший отряд, за вычетом Жени и кибернетиков, но зато с добавкой Максима и обоих физруков, затеял игру в волейбол. Рядом с заведующей библиотекой шлёпнулся мячик, обдав её ноги песком. «Так, пора закругляться, — решила Женя. — Вожатая ушла, и больше меня тут никто и ничто не держит». Книжка отправилась в пакет к бутылке с минералкой, а Женя поднялась с неожиданной грацией.

— Уходишь? — Упустивший подачу Максим прибежал за мячиком. — А может, с нами поиграешь?

Максим ждал ответа, вопросительно смотрел на Женю своими голубыми глазами невинного ангелочка и улыбался. Это предложение было так неожиданно и так нахально, что Женя чуть было не согласилась, и только осознание того, что вот она будет играть — такая неуклюжая и некрасивая, — а её будет разглядывать Сыроежкин, заставило Женю отказаться. А потом уже всплыло и подозрение, что и приглашают-то исключительно чтобы посмеяться над её неуклюжестью. Но всё равно отказалась Женя гораздо мягче, чем могла бы.

— Не хочу пачкать форму. Так что без меня.

Тут Женя вспомнила про загадочные журналы, про то, что хотела допросить Максима с пристрастием: где он нашёл журналы, которые напечатают только через пять лет? Но решила

— В библиотеку-то ещё зайдёшь?

— Обязательно.

Женя кивнула и, мысленно улыбаясь, пошла к себе в домик. До обеда оставалось сорок минут, и открывать библиотеку смысла не было, а вот план допроса юного пионера разработать стоило.

* * *

Письмо, забытое, лежало в кармане. Когда на пляже появились довольная Ульяна и, как обычно, замороченный своими думами Сенька, Алиса взяла протянутый Ульяной тетрадный листок в клеточку, положила его в нагрудный карман рубашки, накинутой на плечи, и помчалась сразу к своему отряду.

— Всё! А этих балбесов сами купайте, а то я с ними намучилась!

У грибка, занятого отрядом, скинула не глядя рубашку и побежала в воду, откуда уже махала ладошкой Мику.

На кромке воды остановилась и обвела взглядом пляж: Ольга с секундомером в руках и свистком в зубах готовится дать октябрятам отмашку и разрешить им залезть в воду; Семён с Ульяной построили средних лицом к реке, Семён что-то говорит им, средние хохочут в ответ, потом Ульяна отбегает к воде, а Семён отходит к левому флангу шеренги и командует: «На старт! Внимание! Марш!» — отряд срывается с места, и пионеры с визгом и хохотом несутся к воде. Даже Катька забыла, что считает себя взрослой, и тоже бежит в воду с визгом и хохотом. Алиса на секунду ощутила острую зависть к малолетке: самой так же с хохотом пробежать — хочется, а стеснительно; а даже вспомнить, каково это, — не получается, потому что сохранённых воспоминаний у копии — кот наплакал. «Ну и чёрт с ним! Зато я живу, а она ещё нет! Катька, я против тебя ничего не имею, и ты тоже обязательно проснёшься и начнёшь жить, но я уже сейчас живу, а ты ещё нет!» Алиса опять повернулась к воде, погрозила кулаком Максиму, готовящемуся пустить ладошкой веер брызг в сторону Лены, и, разбежавшись, покуда глубина позволяла бежать, в скольжении вошла в воду. «Хоть Сенька и физрук, а плаваю-то я получше его», — ещё подумала, а дальше уже красивым баттерфляем пошла к буйкам, уже ни о чём больше не думая и не видя Максима, проводившего её восхищённым взглядом.

Купание, пляжный волейбол, обед… Так часов до трёх письмо и пролежало в кармане, забытое и нетронутое. И только после обеда, когда Алиса завалилась в домике на койку и потянула к себе тетрадку, сложенный вчетверо листок напомнил о себе. Алиса потянула его из кармана, развернула и некоторое время просто разглядывала буквы собственного почерка.

Привет… сестрёнка. Раз уж Ульяны так между собой общаются и я к тебе во сне так же обратилась, то и буду обращаться так же. Насколько я себя (тебя) знаю, ты не будешь против. Кстати, это точно был сон? Потому что нашим — Мику, Ульянке и Славе — снилось то же самое. Но что-то меня не туда понесло — начинаю сначала.

Привет, сестрёнка! Обе Ульяны и Сенька очень хорошо о тебе отзываются, вот я и решила написать. Очень бы хотелось познакомиться лично, но Сенька бьёт себя пятками в грудь, морщит верхнюю губу и качает головой. «Я, — говорит, — не уверен, что это безопасно для вас. Что одна из вас не исчезнет в течение получаса. Вы не настолько друг от друга отличаетесь, чтобы безопасно сосуществовать в одном узле. Имею, — мол, — опыт». Приходится ему верить, а жаль. А мне кажется, что мы с тобой не отражения одного и того же человека, а самостоятельные люди — просто, ну, как двойняшки. Или потомки того самого человека. Ты, конечно, поопытнее меня будешь и вон как высоко прыгнула — в помощницы вожатой (шучу), но и я не хуже. Рассказала о твоей должности Славе, а та только улыбнулась и сказала, что сочувствует тебе. Вот так, тогда я тоже тебе сочувствую.

Не знаю, как вы себя чувствовали, когда проснулись, а мы, четверо: я, Ульянка, Мику и Славя — просто в какой-то эйфории сейчас. Всё одновременно и знакомое, и новое, а главное — не знаю, как у других, но у меня — это чувство свободы, когда я понимаю, что могу сама построить свою жизнь, а не крутиться внутри двух недель цикла. У меня даже со Славей отношения чуть получше стали. Да, Сенька рассказал мне про активную фазу, но это же не окончательный приговор: Сенька же вырвался, и Ульяна ваша, надеюсь, тоже.

О наших делах не пишу: они, наверное, не очень отличаются от ваших. Ульяна сказала, что на её место в отряде вы Максима выбираете — надо будет к нашему присмотреться. Только не селите его третьим в домик к кибернетикам — пропадёт парень.

Завидую вам и сержусь на Сеньку, что он к вам от нас сбежал (про «сержусь» — тоже шутка), потому что новый его двойник — он пока так, ни рыба ни мясо. Но хоть Сенька и сбежал к вам, но проснулся он именно у нас; я надеюсь, что в этом есть и моя заслуга, пусть я и не понимала, что делаю. Так что тоже можешь мне завидовать.

Сестрёнка, я очень хочу рискнуть и тебя увидеть — и, если ты не против, дай знать. Хоть через ваших Сеньку с Ульянкой дай знать: они в следующем цикле собрались опять к нам.

Алиса.

P.S. Приготовь свои детские воспоминания. Мы обязательно должны их сравнить!

* * *

Открытие купального сезона сдвинуло занятия кружка кибернетики на послеобеденное время. Ну и Оксана пришла. Ей выделили место за верстаком в углу, где она тихо, никому не мешая, вырезала из коры свой прощальный подарок Василию, иногда спрашивая помощи или совета у Электроника.

Шурик — тот весь погрузился в пайку и отключился от внешнего мира. Очень уж ему хотелось если не приступить к настройке, то хотя бы спаять электронную часть схемы. Поэтому он сидел спиной ко всем, время от времени бормотал что-то про себя, шипел, когда пальцы хватали раскалённые выводы радиодеталей и концы проводов, да канифольный дым из-под жала паяльника всё больше и больше наполнял комнату.

Когда в помещении кружка стало есть глаза, Электроник не выдержал. Открыл окно, распахнул дверь, выдернул из розетки паяльник и громко объявил:

— Как ответственный за технику безопасности, объявляю пятнадцатиминутный перерыв на проветривание. Просьба всем выйти на улицу. Шурик, тебя это тоже касается!

Так и вышли на крыльцо все трое: Шурик с листом миллиметровки в руках, тут же убежавший на полюбившееся ему место за зданием

— Оксан, а ты почему не спишь? У младшего отряда же тихий час?

— Не хочу. Подарок важнее.

— А как же распорядок? — Сергей искренне недоумевал.

— Ну, распорядок, Серёжа, это…

Пятнадцать минут истекли, и пунктуальный Шурик появился на крыльце клубов, а Оксана и Сергей всё ещё увлечённо беседовали. И так и продолжили разговор до самого вечера. Электроник закончил монтировать приёмники и излучатели на каркас установки, Оксана оставила почти готовый корпус корабля на верстаке, дождалась Сергея и пошла с ним по главной аллее в сторону площади, продолжая что-то объяснять, иногда забегая вперёд и пятясь задом, чтобы видеть лицо Сергея.

После ужина Электроник у себя в домике завалился на кровать, закинул руки за голову и улыбнулся. «Серёжа, а давай я как будто на тихом часе?» Хорошо им, маленьким. Даже если вожатая и обратит внимание, то скажет, что маленькая же: какой с неё спрос? Никакого. Ну а с другой стороны, когда ей ещё чем-то заниматься? Распорядок просто не предусматривает, что девочка из младшего отряда будет заниматься судомоделизмом. А у Оксаны хорошо получается. Жаль, что она сейчас свой кораблик вырежет и уйдёт: славная девочка, с ней как-то веселее работается. Но вот получается, что Оксана нарушила правила, чтобы сделать что-то новое. Никому же раньше она кораблики не вырезала? Наверное, нет. И мальчику тому никто раньше корабликов не дарил. То есть чтобы сделать что-то новое, нужно нарушить старые правила. Кстати, мы же должны были делать робота: вот и корпус для него уже готовый, и деталей куча, и в плане работы кружка у вожатой тоже робот записан. А Шурик сказал Ольге Дмитриевне, что план — это не забор, чтобы вдоль него ходить. Надо будет ещё поговорить с Шуриком на эту тему. Интересно, а к отношениям между людьми это можно применить?

* * *

— Как сходили?

Сегодня за ужином у Леночки было настроение пообщаться, поэтому вопрос был задан с улыбкой и глядя в глаза.

— Замечательно, — улыбнулся Семён, аккуратно перекладывая свой кусок рыбы на пустую тарелку. — Девочки, кто хочет рыбу — может не стесняться.

Лена кивнула Семёну, пододвинув тарелку к себе.

— Ленка, тебе большое и даже огромное спасибо от тамошней Мику, — Ульяна включилась в беседу. — Она так и сказала: «А вашей Леночке передайте мою большую благодарность и даже огромное спасибо! Всё так, как я и представляла, когда писала, и даже лучше!»

— Передавайте. — Лена с преувеличенно серьёзным выражением лица протянула обе руки к Персуновым. — Передавайте, передавайте. Ребята, я, конечно, девушка необщительная, но, знаете, как я хочу попасть туда и посмотреть, что там делается.

Ужин шёл своим чередом. Электроник неожиданно оказался за одним столом с тремя октябрятами из младшего отряда и о чём-то с ними оживлённо беседовал. Судя по особенно мрачному выражению лица Жени, то, что Сергей отвлекается на кого-то, ей явно не нравилось. Ещё одна драма: Максим за одним столом с Сашей и Мику, и от их стола тоже доносится смех и оживлённый разговор. Вот только недовольные взгляды на Максима кидают двое: Катя, что ожидаемо, и Алиса. Нет, Максим тоже на Алису посматривает: вот они случайно пересеклись взглядами, покраснели и уткнулись в тарелки.

— Как интересно. Пока мы ходили туда и обратно, Максим запал на пани Двачевскую?

— Ты иронизируешь, Сём. А вот Алиса подсчитала возраст своего тела и теперь комплексует по этому поводу.

— Рыжик, так большинству здесь под сорок минимум.

— А кое-кому и сильно больше, — тихо произнесла Лена.

Подошла вожатая со стаканом чая в руках, присела четвёртой за столик. Посмотрела на Семёна с Ульяной, хотела что-то сказать, но передумала. Только кивнула, улыбнулась и молча ушла.

— Зря от рыбы отказался. Кажется, повара научились готовить без указаний бабы Глаши. — Лена разделалась с одной рыбиной и приступила ко второй.

* * *

После ужина Лена устроилась на своей любимой лавочке, пыталась вчитаться, и ничего не получалось. Книжка не шла. Вместо этого вспоминался разговор с Семёном и Ульяной за ужином и привет от чужой Мику: «Спасибо, Мику, твою сказку я зачитаю до дыр». Опять вспомнилась баба Глаша. Лена погрустнела: «Вот так умрёшь, а через три дня о тебе уже никто и не помнит».

Уже стемнело. Семён, совершающий вечерний обход лагеря, на минутку подсел рядом.

— Лен, я всё думал: что ты будешь делать, когда в библиотеке кончатся книги? И вот, кажется, я дождался.

— Буду просить вас с Ульяной проводить меня в Шлюз и обратно. В тамошнюю библиотеку. Там, наверное, есть ещё что-то.

— Знаешь, я не помню. На тот момент меня содержимое библиотеки интересовало слабо. Но можно ещё пройтись по жилым корпусам… — Семён оборвал сам себя. — Лен, если пойти сейчас — там Второй. Ты выдержишь, но я не уверен, что тебе понравится увиденное. А через три дня он приедет сюда, и тебе не захочется покидать лагерь.

— Да, ты прав. Только, пожалуйста, не называй его больше Вторым. Я понимаю, что ничего обидного ты в это прозвище не вкладываешь, но не надо.

Семён глянул в глаза Лене, хотел что-то сказать, но только кивнул, дёрнулся, чтобы пожать предплечье, но не стал, а снова кивнул. Пожелал спокойной ночи и, махнув рукой пробегавшей мимо Ульяне, чтобы подождала, ушёл к себе в спорткомплекс.

«Надо будет обязательно собраться: мне, физрукам, Алисе, может быть, моему Семёну, — подумала Лена. — Собраться и поговорить о прошлом цикле. Алиса что-то знает, но молчит, несколько раз порывалась поговорить, но сама же передумывала. Персуновы тоже странно смотрели на ожоги на моих руках. А я ничего почти не помню — провал в памяти и словно обрывки сна. Но они же держали свои руки на моих плечах, отдавая мне свою силу, — это точно. И я помню это, и они помнят. Сегодня Алиска на пляже положила свою ладонь мне на плечо, так мы обе вздрогнули!»

На площади появился Максим с горном под мышкой. Махнул рукой Лене, поставил горн на землю, повозился с металлической коробочкой, прикреплённой позавчера кибернетиками к одному из флагштоков. В громкоговорителях, развешанных на столбах, что-то зашипело, а потом зазвучал сигнал отбоя. Максим протрубил трижды, выключил усилитель, улыбнулся Лене и убежал к домикам.

«Пора и мне умываться и спать». Лена закрыла книгу, глянула на название и вздохнула. «Завтра верну в библиотеку: незачем себя мучить».

VI. d7-d5

Семён ворочался, всё никак не мог уснуть, пока Ульяне

— Сёмк, вообще ты должен сейчас сопеть носом в угол, а ты дыру в матрасе протираешь. С тобой всё в порядке?

— Не спится, Рыжик. Пойду подышу.

— А который час, Сём?

Семён посветил фонариком на циферблат будильника.

— Час Быка. Два часа ночи.

Ночь была в самой глухой своей фазе: спали даже самые отъявленные нарушители режима.

Алисе опять снился сон про шары. И она там, во сне, почти решилась шагнуть на ближайший.

Лене снилась женщина, тянущая к ней руки. Глядящая ей в глаза — кто первый сдастся и отведёт взгляд. И близкие, держащие свои руки у Лены на плечах.

Мику снилась музыка и почему-то незнакомый автобус, в котором она и какой-то мальчик едут в пионерский лагерь. На улице зима, а они едут в пионерский лагерь. Мальчик дремлет у неё на плече, а Мику хочет повернуть голову, чтобы посмотреть на него, и понимает, что этого нельзя делать, что тогда случится что-то непоправимое.

Шурику опять снились сны Александра — опять он видел во сне живых Яну и Яну.

Ближайший дежурный фонарь освещал хозяйственные ворота, да вход в столовую был ярко освещён своими фонарями. Луна, выросшая в три четверти, висела где-то за лесом, но света звёзд хватало для глаз. Семён и Ульяна, укрывшись одной курткой на двоих, сидели на крыльце спортзала и смотрели поверх главной аллеи на пустой пляж и слабо мерцающую реку за ним. Кто-то мелкий шуршал в траве, неясные тени летучих мышей проносились над головами. Свежий воздух прогнал последние остатки сна.

— Сём, помнишь, в наш первый цикл, когда мы ходили за Алисой в бомбоубежище? Ты ещё спросил о звёздах, что-то вроде: «Интересно, здесь те же звёзды, что и дома?»

— Помню.

— Вот и я себе сейчас этот вопрос задаю. Знаешь, я думаю, что звёзды для всех общие. И если мы отсюда сможем улететь к ним, то, вернувшись назад, окажемся где угодно. Здесь, в соседнем узле, в… в материнском мире. Я название придумала, а то мы всё «снаружи» да «снаружи».

— В мирах, Рыжик. Я так подозреваю, что материнский мир не один. Тот Пионер, который приходил ко мне, и Семён, который сюда приедет через два дня, которого всё ждёт Лена, — они ведь из разных миров. И сама Лена — она тоже у меня под подозрением, что она из нашего мира. А раз Лена, то и Алиса, раз у них общие воспоминания из детства. Я не могу ничего доказать, но подозреваю, что они, их оригиналы, пришли сюда из других миров.

Семён замолчал, не желая продолжать, вспомнив ещё мельком оброненные бабулей слова о том, что, когда удалось пробиться сюда, оказалось, что здесь уже бывали люди: «Попадёшь в двести первый узел — увидишь там развалины домов. Десяток старых срубов, примерно там, где домик твоих рыжих подружек. Кто и когда там жил, мы не знаем. На всякий случай просто не стали тот узел заселять — так он и стоит пустой».

Громко хрустнула ветка за кустами на противоположной стороне главной аллеи. Через минуту в просвете мелькнуло что-то металлическое.

— А вот и Яна, — шепнул Семён и, махнув рукой, позвал кошкоробота.

* * *

А Шурику действительно снова снился сон Александра. Опять ему снились обе Яны, стоящие на остановке. И опять старшая Яна ругала его во сне:

— Ты снова пришёл сюда. Неужели ты не понимаешь, что только разрушаешь себя самого? Что ты просто отдаёшь кусочек себя каждый раз, когда приходишь? Что мы даже не фантомы? Ты же знаешь, чем всё кончается.

«А может, я и хочу, чтобы всё так и кончилось», — думает во сне Шурик. Нет, не Шурик, а тот человек, чей сон он видит. Всё уже много раз повторялось, в том числе и этот сон, и этот человек снова молча смотрит на Яну. Кирпичная остановка, бетонный забор с одной стороны улицы и глинобитная стена, которую офицеры с полигона называют «дувал», — с другой; пыльные пирамидальные тополя, растущие в два ряда между проезжей частью и забором; железные ворота в заборе, сейчас приоткрытые, — это всё воспринимается попутно. Главное сейчас — не отрываясь смотреть по очереди на одну и вторую Яну.

— А я не хочу, слышишь! Я слишком тебя любила, чтобы позволить тебе исчезнуть! — словно прочитав мысли, продолжает Яна-старшая.

А Яна-младшая — та просто прижимается к Шурику и обещает, что позвонит сразу же, как только они окажутся у бабушки.

— Я телефон в трёх местах записала и ещё выучила, вот!

Нарастающий шум мотора, который мешал разговору в течение всего сна, становится уже совершенно невыносимым, и вот из-за угла, осторожно высунув сперва свою щучью морду, выворачивает БТР, и следом за ним — совершенно бесшумный в сравнении с БТР «Икарус». С брони спрыгивает незнакомый майор, отдаёт честь:

— Всё готово? Хорошо. — Поворачивается к женщинам. — Садитесь, пожалуйста, в автобус.

А потом, когда женщины в сопровождении бойца, помогающего с чемоданами, уходят к «Икарусу», добавляет:

— Экстремисты захватили и разграбили полигон и движутся на город. Получен приказ эвакуировать весь гражданский персонал. Автобус не успеет обернуться, поэтому через час за вами подойдёт «Урал», будьте дома. Вот, распишитесь здесь.

Шурик расписывается в разграфлённом листе: «С приказом об эвакуации ознакомлен. Дата. Подпись. Фамилия». Майор ещё раз отдаёт честь, забирается на броню, БТР выпускает в небо облако чёрного дыма, взрёвывает мотором, и маленький конвой уезжает. Яна-младшая машет рукой из окна автобуса, Шурик, преодолевая чудовищную слабость, пытается поднять руку, чтобы помахать в ответ, и от этого усилия просыпается.

Проснувшись, некоторое время Шурик просто лежал; кажется, что слабость, не давшая ему помахать рукой во сне, проснулась вместе с ним. На соседней кровати сопел Сыроежкин. «Вот кому кошмары, наверное, никогда не снятся». Луна наконец сумела подняться выше деревьев и светила прямо в окно, так что можно было разобрать даже надпись на спортивной сумке Сыроежкина, закинутой тем на шкаф.

«Что же происходит? Что пытается донести до меня подсознание? Почему от имени „Яна“ у меня начинает болеть в груди? Нет, не зря мы отложили робота и занялись человеческим мозгом. Завтра настраиваем схему и излучатели, послезавтра проводим эксперимент, и в воскресенье обрабатываем результаты».

Надо бы было записать только что увиденный сон — он явно был необычным, но не было сил даже пошевелить рукой. «Может быть, я ещё сплю? И мне только снится, что я проснулся?» — подумал Шурик, чтобы снова уснуть, проспать до самого утра уже совершенно

* * *

У Мику со вчерашнего вечера было прекрасное настроение, и даже серьёзный сон, приснившийся под утро, этого настроения не нарушил. В кои-то веки у неё попросили помощи, пусть даже и нужно было всего лишь играть на фортепиано для Саши и Максима. А параллельно можно было разговаривать и общаться, и никто от неё не отмахивался. Вот и сегодня утром можно было встать, открыть форточку, не обращая внимания на бурчащую соседку, пожелать той доброго, наидобрейшего утра и побежать к умывальникам. А на полдороге до двери вдруг остановиться на зов соседки.

— Мику, ты должна знать. Что это значит?

«Надо же, она имя моё запомнила. Ну-ка, посмотрим». И посмотреть, и удивиться, как Женя старательно выводит незнакомые ей закорючки.

— Женечка, так это же очень просто. Здесь написано: «Первый звук будущего», — Мику, взяв ручку, чуть поправила надпись, — а по-японски это будет «Хатсуне Мику», а ещё это моё имя — Хатсуне Мику. А где ты это увидела? Нет, я понимаю, если бы ты это у меня в документах подглядела, но все мои японские документы у мамы с папой, а здесь только советские, потому что папа сказал, что если я еду в советский пионерский лагерь, то у меня и должны быть… — Мику оборвала сама себя. — Женечка?

Было заметно, как Женя колеблется, что ответить. Потом, видимо что-то решив для себя, она достала из тумбочки серую канцелярскую папку-скоросшиватель и протянула её Мику.

— Вот, почитай. Мне это дала Лена, а той принёс наш физрук — говорит, что это сочинила одна его знакомая. И мне интересно твоё мнение обо всём этом, — сказав так, Женя взяла полотенце и вышла, бросив в дверях: — Я в библиотеке.

Мику открыла папку на середине, прочитала полстранички текста. Какая-то пьеса, судя по увиденному, довольно интересная. «Позже почитаю. От меня же не требуют, чтобы я дала ответ к завтраку?»

И Мику побежала к умывальникам, обогнав по пути Женю.

* * *

Женя пропустила мимо себя соседку и поморщилась: постоянный оптимизм Мику раздражал, а сегодня — особенно. У Жени же всё вертелась в голове характеристика Жанны — заведующей библиотекой из пьесы: «Жанна, заведующая библиотекой. Любит книги, а людей не вполне понимает и потому опасается». Когда начала читать, не обратила внимания, а потом, когда начали всё больше и больше вылазить параллели с «Совёнком» и его обитателями, то вспомнила, и не то чтобы обиделась, но что-то ущипнуло за сердце. Женя применила к себе эту характеристику и вообще всё, что касалось Жанны, и признала: «Да, это я, такая и есть».

А раннее утро постепенно переходило в день. Ещё одна линейка, напоминание о том, что сегодня шестой день смены, о том, что завтра по плану мероприятий будет спортивный праздник, и комментарий Семёна: «Никакой обязаловки, но призы будут». Завтрак с привычными кашей, какао, маслом и яблочным джемом в аэрофлотовской упаковке. И здравствуй, библиотека. Женя прикрыла за собой дверь и глянула на себя в зеркало. «Опять эта прядь выбилась. Внешность — ладно, внешность неизвестный мне автор даже сильно приукрасил, но вот характер — тут всё правда». Начался рабочий день. Тихий и спокойный рабочий день нелюдимой заведующей маленькой библиотекой маленького лагеря. Могла прийти Лена, мог прийти кто-то из малышей за сказками, обещал зайти Максим, и мог зайти физрук — всё. Четыре человека в день, с которыми даже разговаривать необязательно. «Наверное, лучше и не разговаривать. А то люди обижаются на мои реплики и шутки». Зашёл Семён за тренерскими методичками. Расписался в формуляре, поднял глаза и внимательно посмотрел на Женю.

— Женя, что-то случилось?

«Заметил, надо же. Правда, это его обязанность, но всё равно».

— Почему вы так решили?

— Во-первых, я же просил мне не выкать, а во-вторых, раньше ты вела себя иначе. Раньше ты бы рычала на меня, а сейчас только очками поблёскиваешь из своего угла.

«Конечно, иначе. Прочитала этот чёртов текст, и оказалось, что я боюсь вас, людей. Спросить, откуда он взялся, текст этот, будь он неладен? Куча вопросов про него». Не было в программах, заложенных Системой в Женю, правил поведения в подобных ситуациях, не было их и в программах, заложенных в неё создателями-людьми. Никто и никогда не проявлял к ней искреннего участия и не должен был проявлять. И сейчас Женя мучительно пыталась думать своей головой. Было трудно, мысли разбегались, и даже пойманную мысль не удавалось озвучить. Наконец что-то сформировалось в голове. Это было не главное, о чём хотела сказать Женя, но это было хоть что-то.

— Семён, я у Лены вчера брала почитать одну распечатку. Скажите… Скажи, кто её настоящий автор?

— Понравилось? — Семён присел в кресло напротив конторки заведующей. — Её действительно написала Мику Хатсуне. Правда, это не та Мику, которую ты знаешь. Ну а то, что персонажи такие узнаваемые… Она вас не знает, и я ей о вас не рассказывал — в этом я уверен.

Семён сидел на краешке кресла, подавшись вперёд, и смотрел на Женю не отрываясь. Как будто ждал от неё чего-то. Смотрел серьёзно, вовсе без улыбки, а чуть сжав губы, но Жене так было даже легче. «Серьёзный разговор двух серьёзных людей». И никто не посмеётся над ней, и никто не отмахнётся от неё. Просто обмен информацией. Женя узнала про автора распечатки, а взамен сейчас скажет о том, что её беспокоит.

— Скажи, а я действительно такая, как эта Жанна? Отталкиваю от себя?

— Лучше бы ты Лене этот вопрос задала. Она лучше меня в людях разбирается и ответила бы лучше меня, правда, если бы захотела. Но раз уж спросила меня, то да — отталкиваешь. Когда кто-то, за редчайшим исключением, приходит в библиотеку, у тебя такой вид, будто ты хочешь немедленно выпроводить посетителя, отвлёкшего тебя от важного дела. Когда к тебе обращаются, ты всем своим видом показываешь, что снисходишь до человечка. Даже шутки твои очень часто выглядят пропитанными ядом. А люди ленивы и не хотят понять, что под этим хитиновым панцирем скрывается живой человек. Очень умный, образованный, смелый, чувствующий и, когда забывает надеть стервозную маску, очень симпатичный.

Семён поднялся, выровнял стопку полученных методичек, попросил разрешения оставить их у себя и такое разрешение получил. Открыл входную дверь, впустив в библиотеку запахи цветов и звуки музыки, слабо доносящиеся с концертной площадки. И уже с порога непонятно добавил с какой-то обречённой грустью в голосе, как говорят о застарело больном зубе:

— Бедолагу

И, не объясняя ничего, бесшумно закрыл дверь, уже с той стороны.

После ухода Семёна Женя выбралась из-за своей конторки, подошла к зеркалу и, глядя в глаза своему отражению, проговорила:

— Ну что, Евгения, получили вы по сусалам? Люди от вас, Евгения, разбегаются, и правильно делают. И, что интересно, Евгения, я даже не уверена, что стоит что-то менять. Как там у классика: «Полюбите нас чёрненькими!» Так честнее будет, чем я начну фальшиво всем улыбаться.

* * *

Концертную площадку оккупировала Алиса. Мрачная и задумчивая. И музыка у неё выходила такая же — мрачная и задумчивая. Усилитель, выкрученный на половинную мощность, электрогитара… Можно сидеть, свесив ноги со сцены, упиваться своим плохим настроением, машинально перебирая струны, и пытаться размышлять под случайные аккорды.

Вчерашнее письмо от Алисы-двойника не шло из памяти: «Я хочу рискнуть и увидеться… Мы должны сравнить наши детские воспоминания». «Сравнить и дополнить! — подумала Алиса. — Интересно, если собрать все детские воспоминания всех Алис, удастся ли восстановить всё моё детство? А если собрать всех Алис вместе, может, мы просто сольёмся в одну Алису-настоящую? Как злой волшебник из кино про Аладдина? Нет, чушь. Сенька с Ульяной, конечно, лучше меня в этом разбираются, но я и без них понимаю, что это так не работает».

На звуки музыки, а может, и в поисках Алисы, на площадку забежала пионерка. Или из младшего, или из среднего отряда, неважно. Увидала выражение лица девушки, что-то испуганно пискнула и исчезла. «Вот и умничка, — кивнула Алиса. — Этот лагерь ещё часок обойдётся без меня». Край сцены начал резать ноги, девушка перебралась ближе к углу и уселась, вытянув их вдоль досок покрытия и опираясь спиной о вертикальное начало половинки купола.

Оставалась проблема совместимости двух Алис в одном узле. «Как там в книжке, что я у Жени брала? Про экипаж космической станции, к которым приходили существа, взятые инопланетным разумом из их памяти. Выглядящие как люди и считающие себя людьми, но не люди. И исчезающие со вспышкой света при определённых условиях. Вот так исчезнешь, оставив после себя вспышку света, и всё, и привет, сестрёнка».

Плохо было то, что не с кем было посоветоваться. Сенька с Ульяной со слов бабули говорили что-то о том, что пионеры-двойники (они называли их «субъектами») не могут находиться одновременно в одном узле, о преимуществах «своего» узла по принципу «дома и стены помогают», об уровне развития личности субъекта, но всё это была голая теория. «Это вот та Алиса из старого Сенькиного лагеря менее развита, чем я? Вон она какое письмо написала — я вот не догадалась. И вообще, я же вроде как собралась с концертами по лагерям проехаться. Это что же, приезжая в каждый новый лагерь, я буду аннигилировать тамошнюю Алису? Не согласная я».

Да и поездка, похоже, откладывалась. «А тут ещё за горнистом присмотреть надо. Начал-то он хорошо — интересно, что в нём к следующему циклу изменится?» Мрачное настроение ещё держалось, но, кажется, опять появился интерес к жизни своего лагеря.

«В общем, так. В следующем цикле я точно здесь остаюсь, но схожу вместе с Ульяной в первый Сенькин лагерь. Нужно с тамошней Алисой повидаться! На остальных плевать, но с этой нужно. Тем более Сенька нас связывает. И интересно, чего этой мелочи от меня надо было?» И успокоившаяся Алиса заиграла уже не размышляя, просто ради самой музыки.

* * *

— Чуть левее датчик, ещё левее, ещё… Стоп, сейчас чуть-чуть правее. Так, хорошо. Шурик, сейчас чуть выше. Стой, опусти назад, ещё опусти, нет, верни как было. Всё, зажимай, поймали.

Кибернетики стояли и благоговейно смотрели на зелёное колечко на экране осциллографа, когда в двери постучали.

— Ребята, можно?

— Заходи, Саша, — улыбнулся Электроник. — Глянь на красоту, — и махнул рукой в сторону осциллографа.

— А что это означает?

— Это означает, Сашенька, что мы настроили прибор и завтра засунем в него свои свежие и выспавшиеся головы. Попытаемся переписать те объёмы информации, которые в них есть, и попытаемся её расшифровать. Всё, что есть в нашем подсознании, всё, что есть в нашей памяти, — увлёкшийся Электроник заговорил, как герой его любимой фантастики шестидесятых годов. — Может быть, мы сумеем понять принципы работы человеческого мозга, может быть, мы сумеем применить эти знания при проектировании кибермозга для будущих роботов! Разве это не прекрасно?

— Наверное, ты прав, — Саша улыбнулась наивному восторгу Сыроежкина, но ответила совершенно искренне: — Я верю, что всё у вас, мальчики, получится. Но я к вам за помощью, раз вы освободились. Серёжа, в половине библиотеки свет только что погас, посмотри, пожалуйста.

Кибернетики переглянулись. В библиотеке света нет, а там Женя! Сердце застучало в два раза чаще. Сергей вскинулся, открыл рот и…

— Шурик, а может, ты сходишь? А я пока тут всё поотключаю и порядок до обеда наведу.

— Сергей, ну что за метания? — Шурик поправил очки. — Договорились же, по твоей просьбе, между прочим, что если есть какая-нибудь работа на дальней стороне лагеря, то ей занят ты, а на ближней — я. Иди, Сергей. На обеде увидимся, — Шурик отпустил компаньона, — а завтра уже займёмся экспериментом, — и, показывая, что разговор окончен, начал отключать приборы и собирать всё с верстака.

Безотказному Сыроежкину осталось только собрать необходимый инструмент в старый, специально для таких случаев предназначенный школьный портфель и выйти на крыльцо клубов к дожидавшейся его Саше.

— Меня ждёшь?

Саша, стоящая лицом в сторону приоткрытых ворот лагеря и что-то там высматривающая, вздрогнула.

— Да, Серёжа, пошли.

Пионеры сбежали с крыльца клубов и свернули к площади — до первой развилки им было по пути. Но, к удивлению Сергея, Саша на перекрёстке не свернула налево, в сторону музыкального кружка и короткой дороги к своему домику. А наоборот, догнав его и подстроившись под его шаг, пошла рядом.

— Ты на пляж? Я думал, ты к себе свернёшь.

— Сергей, я в библиотеку, — Саша коротко посмотрела на Сыроежкина, чуть повернув голову. — Что там у вас с Женей происходит, я не знаю, и это ваше дело. Но она сначала не хотела звать тебя, а после категорически не хотела оставаться с тобой один на один. Как и ты пять минут назад.

— Как и я, — согласно кивнул Сергей.

На аллеях и площади было малолюдно. В связи с открытием купального сезона и жаркой погодой жизнь лагеря переместилась на пляж или в тень от деревьев, да

— Хороший ты человек, Сашенька. Вот ответь, зачем мелькать перед глазами у человека, если он не хочет меня видеть? — Сыроежкин вздохнул. — Оксана не знает, но ей только девять лет, может, ты мне скажешь? Женя, наверное, думает, что я буду объясняться с ней. Потому и не хочет со мной наедине оказываться. А зачем мне объясняться, когда всё уже сказано? Только нервы мотать.

Саша с Сергеем вышли на площадь, обогнули Генду, синхронно помахали рукой Лене, сидящей на своём привычном месте и делающей какие-то заметки в блокноте.

— Серёжа, а может, всё ещё не было сказано окончательно? Может, Женя сама не уверена ни в чём?

Сыроежкин остановился, оглядел площадь, перехватив внимательный взгляд Лены. Впрочем, Лена была далеко и услышать его не могла.

— Сашенька. Я простой, как отвёртка, и привык иметь дело с техникой, которая либо работает, либо нет. И всегда можно найти причину, почему она не работает. И «нет» всегда означает только «нет». А вашего женского языка, где «да» означает «да», а «нет» означает «может быть», а «может быть» — это значит «нет», я просто не понимаю. Я получил информацию о том, что я Жене не нравлюсь, я информацию принял к сведению. И докучать симпатичному мне человеку, который не хочет меня знать, я не буду.

Саша тоже остановилась, развернувшись лицом к Сергею и глядя ему в глаза.

— Но… Я же вижу, что ты Жене нравишься. Что она злится, когда тебя не видит, или когда видит, но ты на неё не смотришь, или когда кто-то из девочек с тобой разговаривает. Я уверена, что она сейчас и на меня злится за то, что я иду и с тобой разговариваю. Может, Женя вовсе не то хотела сказать, что ты услышал?

«Хотела одно, сказала другое», — собирался ответить Сергей, но Саша перехватила инициативу:

— Серёжа, здесь на этом, как ты выразился, «женском» языке может говорить только Катя. Умеет ещё Лена, но она делать этого никогда не будет, и точно не умеет Женя. А то, что она тебе сказала… Или ты убежал, не дослушав, или, вспомни, Женя почти ни с кем не общается, ей это просто трудно — общаться с людьми. И она может думать одно, а когда пытается озвучить мысль, то без практики получается совсем другое. Даже её шутки, когда она просто хочет, чтобы человек улыбнулся, обычно воспринимаются как колкости. Или же она накрутила сама себя. Потому что, если у неё, с её характером, до лагеря были проблемы в отношениях с людьми, она могла посчитать себя никому не нужной. Дайте друг другу ещё один шанс — вот что я хотела сказать.

Саша без стука отворила дверь библиотеки, втащила за руку Сыроежкина и сказала, обращаясь к Жене, испуганно вжавшейся в спинку стула:

— Вот, я его привела. Женя, это Сергей — очень хороший парень, но слишком наивный и доверчивый. А сейчас убегаю. Прости, Женя, но меня Лена помочь ей попросила.

* * *

В обед пионеров кормили щами и свиной поджаркой с рожками. Персонал кухни действительно научился готовить: и щи не были пересоленными, и макароны не склеились, и мясо не подгорело, и чай не отдавал тряпкой. Всё бы хорошо, но брызги томатного жира от поджарки оставляли оранжевые пятна на рубашках неаккуратных пионеров. Ольга Дмитриевна наблюдала за этим явлением и каждый раз морщилась. «Эдак никаких рубашек не напасёшься. Пионеры же через час все ко мне прибегут и заканючат: „Ольмитревна, рубашка грязная, поменяйте, пожалуйста“. Стирать им лень, к Алисе бежать побоятся: знают, что можно физически пострадать». Мысль вожатой переключилась на фигуру помощницы: «Может, всё-таки Сашу помощником назначить? Алиса только за будет. Нет, не вариант: Саша занята собой и каждым пионером, попавшим в её поле зрения, по отдельности. Никому нет дела до лагеря в целом — наверное, даже Семёну».

В столовую зашли ещё двое — Сыроежкин и Женя. Сыроежкин с портфелем в руках — это понятно, в библиотеке свет делал, но это не главное. Поведение у них необычное — вот что главное. Оба в землю смотрят, оба постоянно друг на друга оглядываются и сразу краснеют, при этом вместе подошли к раздаче. Женя переставила на свой поднос большую часть тарелок, ткнув перед этим пальцем в портфель Сыроежкина, и вместе же они пошли за один столик, за которым и устроились, уткнувшись в тарелки. «Так, ещё одна парочка, — подумала Ольга. — Теперь надо за ними присматривать. Дети книжные, а поговорка про тихий омут не зря придумана. Пусть делают что угодно, но только не в мою смену». И вспомнилась ещё одна Ленина работа, совсем свежая, висящая в тренерской: лагерная аллея, по которой идут двое — те же Сыроежкин и Женя. Идут от площади — за спинами у них Генда угадывается — в сторону библиотеки. Идут каждый по своей стороне и старательно не смотрят друг на друга. У Жени на лице растерянная полуулыбка, а Сергей, наоборот, сосредоточен: брови нахмурены, глаза прищурены, как будто целится куда-то, губы плотно сжаты, а в руке у него этот самый портфель, кстати. И идут эти мальчик с девочкой вроде бы каждый сам по себе, но по тому, как они чуть склонились друг к другу, как они старательно при этом отводят друг от друга глаза, как они идут в ногу, видно, что уже связаны они, хотя ещё и сами об этом не подозревают.

Столовский шум волнами накатывался и отступал, иногда из него удавалось выделить отдельные голоса.

— Тётя Алиса, а если мне…

— Вот и вопрос, Рыжик, как привести сюда чужую футбольную команду? Или наших туда…

— …Собрание отряда, племянничек. Готовься.

— Леночка, а кто же это написал? Мы с Сашей думали, но так и не придумали ничего.

— …Женю прозондировать — не всё так безнадёжно, тяжело, но не…

— Катя, мы что, на пляж не идём?

— Вася, ты после обеда не уходи никуда, пожалуйста. Я хочу…

— Сёмк. Я, наверное, смогу попробовать. Но уговаривать обеих вожатых будешь ты.

Только библиотекарь и младший кибернетик молчали, уткнувшись друг напротив друга каждый в свою тарелку, и отчаянно краснели, когда их взгляды пересекались.

* * *

После обеда Шурик вернулся в кружок. Он долго стоял перед установкой, гладил кончиками пальцев каркас и вращающийся табурет, установленный внутри каркаса, проводил ладонями над электронными платами. Для ускорения работ корпус решили не делать, и сейчас эти платы рядком

«В конце концов, Сергей не хотел, чтобы я включал без него, только как ответственный за технику безопасности, но что тут может случиться? Изобретение почти целиком моё, а программа-дешифратор — моя полностью. Я не спорю, Сергей здорово помог с излучателями и каркасом, но я бы и без него справился, — уговаривал сам себя Шурик. — Если я сейчас сделаю запись, то на завтра останется меньше работы».

Шурик раскрыл рабочую тетрадь: «Шестой день смены, 15–00, пробный запуск установки. Подопытный — Александр Трофимов, оператор — Александр Трофимов. Расчётное время эксперимента — десять минут. Описание эксперимента…» Осталось только принять меры предосторожности, чтобы никто не помешал. Шурик вышел на крыльцо и запер двери на висячий замок, после чего обошёл здание и влез внутрь через окно. Включил установку на разогрев, а сам прямо на включённой установке стал наращивать провод, ведущий к кнопке «Пуск».

Вскоре всё было готово. Шурик сидел внутри каркаса, как в клетке; табурет под ним, приводимый во вращение мотором, вытащенным из механизма дворников «Волги», медленно, почти незаметно для глаза, вращался с частотой один оборот за десять минут. Сменялись цифры на дисплее магнитофона, предназначенного для записи считываемой информации. «Жаль, что пока нельзя записывать информацию прямо в память компьютера и расшифровывать в реальном времени, — подумал Шурик. — Жаль, что у нашего компьютера память, как у Буратино». За это время табурет повернулся так, что временная кнопка «Пуск», примотанная изолентой к каркасу, оказалась напротив левого колена кибернетика. Шурик мысленно перекрестился и, нажав на кнопку, начал эксперимент. Теперь, главное, надо было высидеть на табурете десять минут, не меняя положения головы и стараясь ни о чём не думать.

Как обычно это бывает, по закону подлости, всем что-то понадобилось в клубах именно в это время. Кто-то трогал висячий замок и дёргал входную дверь, кто-то пытался заглянуть в окна — благо Шурик предусмотрительно задвинул шпингалеты и задёрнул занавески.

— Шурик, ты здесь? — крикнул Сыроежкин из-за двери. Замок подёргали ещё пару раз, и две пары ног потопали с крыльца.

Десять минут истекли, табурет сделал полный оборот, кнопка «Пуск» опять оказалась напротив колена. Шурик отключил установку, перемотал кассету на самое начало, подключил магнитофон к компьютеру и запустил программу дешифровки. После этого восстановил в кружке всё как было, вылез в окно и отправился на пляж. Хоть раз за смену, но нужно было выбраться на свежий воздух. До расшифровки результатов делать Шурику было совершенно нечего, а работать компьютеру предстояло ещё несколько часов.

* * *

Ульяна и Семён валялись на пляже. Не просто так валялись, а по делу. Нужно было пасти средний и младший отряды. Исторически и в теории сложилось так, что пионеры из старшего отряда приходили на пляж и уходили, когда хотели, — вот как Шурик сейчас, сидевший на лавочке под щитом со спасательными кругами. Средний отряд приходил по расписанию, и за ними присматривал кто-то из персонала или помощник вожатой; младшему же отряду требовались ещё и команды, выгоняющие октябрят из воды и разрешающие им снова лезть в воду. На деле же мелкие были довольно самостоятельными людьми и обходились без эксцессов на воде; единственное что приходилось их выгонять оттуда, когда они уж совсем посинеют, и общаться с ними, но это Семёну было только в удовольствие. «Знаешь, Рыжик, я как-то обнаружил, что они в свои семь лет ничем не хуже нас. И проблем у них не меньше, и проблемы — не менее важные. Это нам они кажутся смешными, а для них-то проблемы — самые настоящие. Есть такая работа, называется „взросление“, и неважно, в какой ты фазе, когда тебе всё равно семь, восемь, девять лет, ты всё равно взрослеешь. Если я могу помочь хорошим людям — почему нет?»

Со средним же отрядом Ульяна намучилась.

— Оля, тебе пять лет? Ты можешь бросать песком сколько угодно, но потом сама всех поведёшь к доктору — глаза промывать. Да-да, именно ты поведёшь.

— Егорка, если тебе нравится девочка, то просто скажи ей об этом, а не щёлкай по спине тесьмой от купальника.

— Тпр-р-ру, мальчики, быстро из воды и разбежались в разные стороны. Остыньте, а то вы уже злиться начинаете.

И так постоянно. Только собственная энергия и позволяла углядеть за всеми и не устать. А тут ещё Катерина обращает на себя внимание. Пришла на пляж, потому что уклониться нельзя, купание — мероприятие отрядное, но раздеваться не стала, только стянула юбку, развязала галстук и села под грибком прямо на песок, обхватив колени руками. И смотрит куда-то в бесконечность. Витька потащил её в воду, получил резкую отповедь, ничего не понял, ещё покрутился вокруг и полез купаться со всем отрядом, а Катя осталась сидеть одна под грибком.

— Сём, Катя переживает. Только не пялься на неё, а то убежит.

— Конечно, переживает. В прошлом цикле все вокруг неё бегали, а тут Макс взял и перерос её. А Катька в прошлом цикле развлекалась, а сейчас — взяла и влюбилась. Тринадцать лет — самое время для первого раза, себя нынешнюю вспомни. Жалко её, но одна мудрая женщина сказала, что такие вещи и превращают организмы в людей.

— Эй, мне почти четырнадцать было! И знаешь, Сём, мне сейчас кажется, что мне внутри всегда было девятнадцать, пока я тебя ждала. А когда встретила тебя, всё на свои места встало.

На пляже появились Алиса с Леной, кивнули Шурику, скинули форму, устроившись рядом с физруками, и побежали к воде. Катя неприязненно покосилась на Алису, но позы не переменила.

— Сёмк, последишь за средним отрядом? А я пока за мячиком сбегаю. Давно не играли.

И Ульяна как была — в купальнике и босиком, только накинув на плечи футболку, — побежала в спортзал, благо он располагался от пляжа через дорогу.

* * *

— И что нам теперь полагается делать? — Женя выглядела совершенно растерянной — точь-в-точь как на Ленином рисунке.

— Я не знаю, Женя, я думал, ты знаешь.

Та аллея, на которой стояла библиотека, — она расширялась в самом конце, посередине расширения располагалась клумба, увенчанная очередным гипсовым пионером и в этом лагере,

— Ничего я не знаю, Серг… Серёжа. Всё, что я знаю, я прочитала в книгах. Но я же не идиотка восторженная, я же понимаю, что книги и реальная жизнь — это разные вещи. Может, давай для начала просто будем больше вместе проводить время?

— Да-да, Женя. Хочешь, я покажу тебе наш кружок, нашу работу?

— Это то, ради чего ты позавчера бегал в библиотеку каждые полчаса? Пойдём. Всё равно в библиотеку никто не ходит, кроме Лены, а она сегодня уже была. Да и портфель этот тебе надо на место вернуть.

Это было новое для «Совёнка» событие: по аллее, сперва по боковой, потом, пройдя по площади, по главной, шли Женя и Сыроежкин и о чём-то разговаривали. Они ещё не держались за руки, но уже и не отворачивались друг от друга, и, о чудо, Женя даже улыбалась. Жаль, что это некому было видеть: старшие были заняты своими делами, а средние и младшие уже к тому времени были на пляже.

* * *

— Оль.

Кто-то устроился в соседнем шезлонге. И этого кого-то зовут Семён. Сейчас опять начнёт уговаривать. А закончится всё полетевшим к чертям планом мероприятий и срывом… Срывом чего, кстати?

— О-оль.

Нет, он очень хороший помощник. Действительно помощник, и я не представляю, как в других лагерях вожатые в одиночку со всем справляются. Но он же готовый начальник ещё одного лагеря, но почему-то остаётся здесь.

— Оль, я знаю, что ты не спишь — у тебя дрожат веки.

— Семён, скажи, что ты будешь делать, если я тебе сейчас не отвечу?

— Тогда… — я ясно слышу усмешку в его голосе. — Тогда я буду действовать так, будто получил твоё согласие.

Вот и кто начальник лагеря, спрашивается? Приходится открывать глаза. Время-то к отбою, оказывается. Скоро темнеть начнёт. Оглядываюсь — всё тихо и спокойно. Никто не убился, никто не подрался, никто, кажется, не убежал. Вон идёт один из Семёновых футболистов с подружкой. Несёт в руках кораблик, вырезанный из коры. Просто галеон испанский какой-то, даже поразглядывать хочется. Надо будет потом попросить. А вон Лена с этюдником — сидит на лавочке напротив своего домика, а на крыльце ей Сашенька позирует. Да, в таком образе дореволюционной барышни — это именно Сашенька. Вот интересно, где они взяли это платье, эту шляпку и этот зонтик? Разве что на складе у Алисы — в мешках с театральным реквизитом? Или в музыкальном кружке — в костюмерной. Но там, кажется, такого нет. Как бы ещё Семёна позлить, время потянув? Вот! Потягиваюсь, потом аккуратно закрываю книжку, встаю с шезлонга, отношу книжку в домик.

— Семён Семёнович, не изволите ли чаю? — Пионеров в пределах слышимости нет, так что можно и подурачиться, но насчёт чаю я вполне серьёзна.

— Премного обяжете, Ольга Дмитриевна.

Одна из проблем состоит в том, что мы знакомы уже чёрт знает сколько и уже угадываем реплики друг друга до того, как кто-то из нас откроет рот. А кстати, сколько мы знакомы? В прошлую смену — да, в позапрошлую — да. Дальше? А дальше при попытке вспомнить у меня начинает болеть голова.

Беру из тумбочки три кружки. Три — это потому что через пять минут здесь будет Ульяна. Это я тоже могу предсказать с вероятностью сто процентов. Высыпаю на блюдце из целлофанового пакета конфеты-батончики.

— Семён, иди помогай! — зову своего заместителя, обернувшись к дверям.

Появляется Семён, достаёт из шкафа удлинитель, разматывает его и протягивает на крыльцо, выносит на крыльцо чайник и включает в розетку.

— Оль, чёрный или зелёный?

— Давай зелёный сегодня.

Всё, я сажусь в один шезлонг, Семён разворачивает второй, ставит его с другой стороны крыльца и тоже усаживается, лицом ко мне. Слышу шлёпанье босых ног по дорожке, этот ритм полубега-полушага ни с чьим не спутаешь — Ульяна. Усаживается на крыльцо. Теперь, когда вся администрация лагеря в сборе, можно начинать совещание. Семён смотрит, как устраивается Ульяна, и я вижу нежность в его глазах. Поэтому не начинаю, пока он не примет деловой вид. Поразительно, но сколько эмоций можно выразить движениями одних только уголков глаз.

— Ну-с, что вы сегодня приготовили для бедной задёрганной вожатой, дорогие мои?

VII. Чужие в чужой земле

Оказывается, это трудно — наладить отношения с другим человеком, даже если этот человек тебе нравится. Даже если ты нравишься этому человеку. За шесть часов заместитель руководителя кружка кибернетики и заведующая библиотекой успели три раза поссориться и два раза помириться и сейчас пытались помириться в третий раз.

Началось всё с того, что Женя пошутила в своей обычной манере, когда окружающим непонятно, что это — или шутка, или очередной укол.

— Тебе не поздно ещё убежать и сделать вид, что ничего не было.

А Электроник понял всё буквально. Ну, почти буквально.

— Если ты так говоришь, значит, ты хочешь, чтобы я убежал.

И Женя не нашлась, что ответить. Убеждать, что её не так поняли, она не хотела, сказать в ответ: «Ну и скатертью дорога!» — не смогла. Собиралась, но перехватило дыхание.

Были там ещё, конечно, и другие слова, и в результате парочка, собирающаяся распасться, не успев сложиться, сидела на скамье — всё там же, в конце библиотечной аллеи, спрятавшись от всех за статуей читающего пионера, каждый на своём конце, и молчала, отвернувшись друг от друга.

Электроник держался за ручку всё того же многострадального портфеля, всё искал и не находил в себе силы встать, попрощаться и уйти в кружок. Всё-таки Жене он не нужен… Женя же всё мучительно пыталась понять, что она сделала не так, отчего сейчас всё рушится? «Сейчас он встанет и уйдёт. И всё». Наконец Сергей решился. Вздохнул, как-то сгорбившись поднялся на ноги, прихватив портфель левой рукой, повернулся к Жене. «Удачи тебе!» — собирался сказать Электроник, но не успел.

— Спасибо за то, что потратил на меня время, — Женя тоже поднялась и стояла, наклонив голову так, чтобы в очках отражалось садящееся солнце, и произносила такие слова, какие сумела подобрать, когда поняла, что Сергей сейчас уйдёт. Что вот эта мелькнувшая между ними сегодня не любовь, не дружба, не

— Понимаешь, Женя, — признается ей Электроник неделей позже, уже в автобусе, когда они сядут рядом и Женя склонит голову на его плечо, — я вдруг понял, что ты пускаешь солнечные зайчики очками мне в глаза не для того, чтобы дополнительно позлить меня, а чтобы спрятать от меня слёзы. И тогда увидел тебя. Не умную и симпатичную девочку, которая мне понравилась с первого дня, не стервозную грымзу («Ну спасибо», — подумает Женя), а перепуганную, не знающую, что ей делать, девушку, которая прячет свои испуг и растерянность под иронией. Которая еле сдерживается, чтобы не дать себе разреветься в моём присутствии. Которая действительно не умеет говорить о каких-то вещах. Я сам не умею, а та девушка — ещё хуже. И я нарушил своё правило, рискнул и решил всё про нас двоих самостоятельно и в одиночку.

— А стервозная грымза вдруг увидела твою простоту, Серёжа, — ответит Женя. — Не примитивность, а простоту («Как у отвёртки», — пробурчит Электроник), гениальную простоту, о которой говорят: «Без страха и упрёка». Что бы ты о себе ни думал.

А в тот день портфель упал на скамейку, и Сергей, внезапно оказавшись напротив Жени, взял её за запястья и сказал, запинаясь, краснея и спотыкаясь через слово:

— Тратить время на тебя, Женька, полезно, удивительно легко и приятно. И я собираюсь это так и продолжать.

А Женя вдруг уткнулась лицом в Электроника, уронив очки, и впервые в жизни заплакала на людях. Парализованный ужасом Сергей только и смог, что, обняв Женю, дать ей спрятать мокрое лицо у себя на груди и слушать между всхлипами:

— Ты… Ты… Никто… никогда… никогда не… не называл меня Женькой.

* * *

— Ребята, спасибо, что пришли. Гораздо приятнее играть для кого-то, даже просто аккомпанировать, чем сидеть одной в кружке.

— Тебе спасибо, Мику, — ответила Саша и продолжила, обращаясь к Максиму: — До дискотечного уровня я тебя подтянула. Ещё пару раз позанимаемся, чтобы у тебя всё автоматически получалось, и можешь смело приглашать свою «тётю Алису».

Мику смотрела на Сашу с Максимом, стоящих рядом и ещё разгорячённых после танца, и любовалась ими. Они так здорово смотрелись вдвоём — оба спортивные, светловолосые, голубоглазые, и оба одновременно открытые и застенчивые. Жалко даже, что они не вместе. И так неохота их отпускать, потому что они сейчас уйдут и опять нужно будет сидеть тут, в четырёх стенах музыкального кружка, в надежде, что кто-то из пионеров вдруг захочет научиться играть на ксилофоне.

— Максим, Саша, а может, вы дальше будете заниматься? Ко мне всё равно никто не приходит, так что аккомпанемент я вам обеспечу.

Танцоры переглянулись, пожали плечами и:

— Мы подумаем, — ответил Максим за обоих.

Все трое вышли на веранду. Уже стемнело, и жара отступила; была та самая комфортная температура, когда солнце уже не обжигает, а в то же время прогревшиеся за день воздух и земля отдают достаточно теплоты, не давая мёрзнуть.

— Давайте посидим ещё, — попросила Саша. — Не хочется расходиться. Только свет не включайте, а то насекомые налетят.

Они присели, вытянув ноги. Мику ещё на минутку вернулась в кружок, чтобы поставить там пластинку с музыкой и приоткрыть окно.

— Саш, а ты давно танцуешь? — спросил Максим.

— Да сколько себя помню, — рассмеялась Саша. — Бальные танцы. Поэтому мне до здешнего уровня ой как тяжело опускаться — цени. Исключительно ради тебя и Алисы.

— А я, — Максим решился признаться, — подглядывал, как ты танцуешь, Саш. Это не бальные. Скажи, почему ты стараешься, чтобы тебя не видели?

— Все подглядывали, — Саша просто пожала плечами. — Ну, не все, конечно. Видишь ли, Максим, те соло — это просто для души. И как часть души. Вот у Мику — музыка, у той девочки, которая написала сказку и подписалась «Мику Хатсуне», у той — слова. Лена — рисует. А у меня — вот такие танцы соло. Я не против, если кто-то увидит кусочек моей души, но раскрывать свою душу специально для публики я не готова.

Саша прикрыла глаза и кивнула сама себе, своим мыслям, и замолчала. Мику же, непривычно немногословная, спросила:

— Максимчик, завтра собрание отряда — ты готов?

— Нет, Мику. А как я должен к нему подготовиться? Клятву страшную выучить? Или подойти к каждому из вас и попросить проголосовать за меня?

— Вообще-то, — вмешалась Саша, — все и так проголосуют за тебя. Собрание не для того, чтобы тебя не принять, а для того, чтобы ты имел возможность отказаться. Потому что понять, что тебя ожидает, ты ещё не можешь. Но если внутренний голос против, то лучше будет к нему прислушаться. Так мне вчера Лена сказала. Только не выдавайте меня.

Они посидели ещё немного, обсуждая странности в поведении Лены и Алисы. Вспомнили и про физруков.

— Но откуда-то же появилась эта папка. И подписано моим именем и моим почерком, Сашенька, Максимчик. И я чувствую, что могла бы так написать, ну, пусть не так хорошо, но похоже. А Леночка и Сенечка отвечают совершенно непонятно.

А потом кончилась пластинка.

— Пойду я, — Саша вспомнила про время. — Спать скоро, а надо ещё душ после танцев принять. Максим, я и для тебя душ зарезервировала у Ульяны. Пошли в спортзал, я тебя вперёд пропущу, а то тебе ещё отбой играть.

Они отправились, каждый к своему домику, за полотенцами, договорившись встретиться у столовой. А Мику смотрела вслед Максиму, уходящему по освещённой аллее, и думала, что пусть эти двое и не влюблены друг в друга, но, кажется, у Саши вот-вот появится или уже появился хороший друг, и это здорово. Потому что Леночка — она замечательная девушка, но иногда её бывает так трудно понять.

* * *

Шурик лежал, глядя в потолок, и ждал, когда угомонится Сыроежкин. Очень хотелось, не дожидаясь утра, пойти и посмотреть на результаты расшифровки. Потому что завтра, во-первых, будет неудобно перед напарником за то, что первое испытание провёл без него. А во-вторых, вдруг там записалось что-то такое, за что потом перед Сергеем будет стыдно.

А сосед по домику всё никак не хотел затихать. Ходил по комнате взбудораженный, что-то фальшиво напевая, всё порывался рассказать Шурику, какая замечательная девушка работает в библиотеке, и выяснял, не припрятан ли у Шурика в чемодане флакон с одеколоном. А потом, когда уже улёгся, всё мечтательно вздыхал, и ворочался с боку на бок, и уснул далеко после отбоя. Шурик подождал ещё минут тридцать, дожидаясь,

Лагерь ещё не уснул до конца. Ещё горел свет в отдельных домиках, слышно было, как кто-то мелкий, ступая бесшумно, но выдавая себя сосредоточенным сопением, крадётся от укрытия к укрытию. Ещё можно было нарваться и на вожатую, совершающую вечерний обход. Шурик, не зажигая фонаря над дверью, оделся и, избегая чужого внимания, свернул направо, чтобы обогнуть тёмное здание административного корпуса с северной стороны и через полосу молоденьких сосенок выйти на дорожку, соединяющую музыкальный кружок с главной аллеей.

То, что он плохо ориентируется в ночном лесу, Шурик понял почти сразу. Захотел повернуть назад, на свет фонарей, освещавших аллею, но, услышав, как хлопнула дверь в крайнем домике, передумал: «Ещё не хватало, чтобы увидели, как я из кустов выбираюсь». Поэтому оставалось двигаться только вперёд, используя для ориентировки исключительно внутренний компас потомственного горожанина, не бывавшего нигде дальше городского парка с аттракционами, куда восьмилетнего Шурика водила мама. Это было… нелегко. Паутина липла к лицу, ноги спотыкались о невидимые кочки, ветки норовили сбить очки с лица, и приходилось очки придерживать левой рукой, потому что со зрением минус шесть передвигаться без очков в ночном лесу остаётся только на ощупь. Так что, когда впереди показался свет, Шурик обрадовался и зашагал энергичнее. «Кажется, это фонарь, и я вышел к поперечной аллее. Сейчас мне налево, и я окажусь на перекрёстке».

— Ой, Сашечка, а что ты здесь делаешь? Ты ко мне пришёл? Но уже поздно. Я вот задержалась у себя в кружке: играла и думала, думала и играла, пересела в кресло и задремала. А проснулась — уже поздно. На часы посмотрела — отбой давно был, а я и не слышала. А жалко, мне так нравится Максима слушать — ведь когда живой человек играет, это гораздо лучше, чем запись.

— Здравствуй, Мику. Я… гулял. И заблудился в лесу и к твоему кружку вышел случайно.

«Вот ведь как не вовремя! Сейчас пойдут разговоры, — подумал Шурик. — Она же не удержится. А попросить не болтать — так ещё хуже выйдет. Хотя попробую. Девочка она добрая („Микс!“ — мелькнуло в сознании) и понимающая, хоть и болтушка».

— Мику, можно тебя попросить об одной вещи?

— Конечно, Сашечка, — Мику вся подалась вперёд.

— Не рассказывай никому, что я заблудился. Неудобно.

— Конечно-конечно, Сашечка. Я — могила! Но пойдём, я тебя до домика провожу — вот тропинка. А то ты опять куда-нибудь заблудишься. — Приговаривая так, Мику убирала хвою, сор, мелкие веточки с одежды Шурика. Материализовав откуда-то носовой платок и поплевав на него, стёрла паутину и попыталась оттереть следы смолы с лица. — Только… Сашечка, может, тебе сначала к умывальникам? Мыло и полотенце у меня в кружке есть. А я подожду.

Вот к умывальникам идти было совершенно незачем. Еле-еле удалось доказать Мику, что до клубов идти ближе и по асфальту, что там есть раковина, что там есть и полотенце, и мыло. Но отделаться от Мику не удалось, и Шурику, сопровождаемому японкой, пришлось идти по самой середине ярко освещённой аллеи под её бесконечное чириканье, привлекая внимание всех, кто хотел и мог это увидеть. Кажется, кто-то увидел, кажется, чья-то тень мелькнула от фонаря в кусты: «Ну всё, хи-хи, Сашечка, теперь нас точно в парочку запишут», — но Шурику было всё равно. Шурик, оставив щебетанье Мику как звуковой фон, размышлял, как ему достаточно вежливо и не обижая избавиться от общества японки, но так ничего и не успел придумать.

— Вот и пришли, Сашечка. Ой, а там же ваша машина, мне Серёжа про неё рассказывал, когда табуретку в кружке просил. А можно на неё посмотреть?

Пришлось сначала показывать. А потом пришлось, выполняя обещание Сыроежкина, усадить Мику на вращающийся табурет и сделать запись.

— Нет-нет, Сашечка, я понимаю, что Серёжа будет обижаться, поэтому буду делать вид, будто завтра я в первый раз всё это вижу. — Мику посмотрела на Шурика очень серьёзно, будто решая, можно ли тому доверять. — Понимаешь, для меня это очень важно. А когда можно будет увидеть результаты?

А вот с результатами было неясно. Потому что пока Мику рассматривала интерьеры кружка кибернетики, пока она хихикала, сидя внутри клетки: «Я обезьянка Мику, умею петь и играть на всех инструментах. Дорогая публика, подходите поближе, не стесняйтесь! — И, внезапно погрустнев: — Сашечка, неужели я и есть всего лишь такая забавная учёная обезьянка?», пока Мику крутилась, совершая один оборот за десять минут, на своём табурете, наблюдая за Шуриком так и оставшимися печальными глазами, тот сидел перед монитором и пытался понять, что же выдала ему программа расшифровки.

Теоретически это должно было быть что-то вроде отдельных кадриков, сменяющих друг друга, как слайды, и склеенных в тридцатисекундный ролик. И эти кадрики должны были служить подсказками для самого Шурика или любого другого испытуемого, кто там перед этим сидел на вращающемся табурете. Большего от имеющейся у кибернетиков аппаратуры и ждать было нельзя. А сейчас, с разрешением 640 х 200, с монитора на Шурика смотрело его собственное лицо, ну, почти его собственное. «Кто-то меня состарил лет на двадцать, — подумал Шурик. — Где-то ошибка в программе. Утешает одно: какой-то результат мы получили».

Шурик запустил программу дешифровки, помог выбраться из клетки Мику и машинально, совсем не задумываясь и не слыша себя, ответил на её вопрос, заданный десять минут назад:

— Мику, если даже и так. Подумай о том, что, задав себе такой вопрос, ты сделала первый шаг из клетки. — А потом, уже придя в себя, продолжил более впопад: — Результаты будут завтра утром, но где-то я ошибся, поэтому истолковать их правильно, скорее всего, не получится… В общем, завтра после подъёма встречаемся здесь.

Они вдвоём с притихшей Мику прибрали всё в кружке как было, заперли здание. Шурик проводил девушку до перекрёстка, откуда Мику убежала по боковой аллее, зацокав каблучками.

— Нет-нет, Сашечка, дальше провожать не надо, дальше я сама, короткой дорогой.

А Шурик, вернувшись к себе в домик, проспал без сновидений до самого подъёма, даже не задумавшись о том, что уверенно добрался до него — тоже через лес, тоже самой короткой дорогой, так, как будто исходил тут всё на тысячу рядов.

* * *

Утром, однако, никто и ничего не сказал про то, что видел, как Шурик и Мику поздно вечером вдвоём шли к клубам, а потом возвращались обратно.

Протрубил в горн Максим, убежала Сашка на стадион, пионеры, пользуясь тем, что

Вожатая, додрёмывая в шезлонге, наблюдала за постепенным пробуждением лагеря и думала о том, что завтра прибывает опоздавший пионер, что придётся селить Алису у себя, а опоздавшего — вместе с Максимом, в Алисином домике. «Ох и ругаться будет Рыжая». Небо с запада постепенно затягивало тучами, да ещё и неприятный такой ветерок потянул с реки. «Кажется, погода всё портит, кажется, весь день сегодня будем сидеть по домикам».

Прозвучал сигнал сбора — пора и на линейку. Нет, горнист в лагере — это действительно здорово. Ольга поднялась и пошла на площадь, чтобы там довести до пионеров программу сегодняшнего дня.

— Лагерь, по отрядам, на линейку… Становись!

Семён сзади чуть слышно фыркнул — он всегда фыркает при этой команде, но ничего не объясняет.

Средний отряд, подгоняемый Ульяной, встал на своё место. Прибежали малыши, построились. Солидно выступили старшие: Мику, Лена, Саша, Алиса на правом фланге. Стоп, а где остальные? Но спрашивать не пришлось: со стороны домиков прибежали Женя с Сергеем Сыроежкиным, а со стороны клубов — Шурик. Все на местах?

— Равняйсь! Смирно! Вольно!

Можно начинать.

— Дорогие пионеры, сегодня седьмой день смены… — Как обычно в эти минуты, разум у Ольги отключился, а текст пошёл на полном автопилоте. — …А программу спортивного праздника до вас доведёт мой заместитель.

Семён вышел вперёд, оглядел пионеров.

— Вот скажите, товарищи пионеры. А чего вы ждёте от сегодняшнего праздника?

«Бега!», «Плавания!», «Футбола!» — раздались выкрики с мест. На слове «футбол» Семён заинтересованно повернул голову в сторону кричавшего, но промолчал. «Поспать!» — все засмеялись, Ольга поджала губы, а Семён одобрительно кивнул, показав большой палец. «Клоун, — беззлобно подумала Ольга, — сейчас скажет, что…»

Ничего Семён не сказал, потому что серые и низкие тучки уже начали сеять дождиком. Сперва мелким, но постепенно всё более и более сильным и уверенным. Пионеры уже ёжились в своих тонких рубашках.

— Лагерь. Напра-во! В столовую, бегом, марш! — физрук не стал дожидаться решения вожатой и перехватил инициативу.

А уже под хорошим таким ливнем, оставив Ольгу с Ульяной управляться в столовой с пионерами, побежал с Алисой к складу за плащами — прозрачными накидками из плёнки: красными для малышей, жёлтыми для среднего отряда, синими для старшего и бесцветными для персонала.

* * *

Женя в хорошем настроении и Женя в настроении обычном — это два разных человека. Начиная с самого утра, когда поздоровалась с куда-то торопящейся соседкой и выбежала навстречу Сергею — нет, Серёже.

— Доброе утро, я рада тебя видеть.

— А как я рад, Женя.

И вот это «как я рад» ещё добавило градус счастья. Даже торчащие у Сергея из кармана шорт полотенце и зубная щётка вызвали только умиление. Что может быть романтичнее совместного утреннего похода к умывальникам и обратно? Зашла Мику, отчего-то грустная и серьёзная, кивнула Сергею.

— Женя, Серёжа, не опоздайте на линейку.

Кажется, Мику едва сдерживала слёзы, но это парочку сейчас не интересовало — парочка сейчас была самодостаточна. Потом была совместная романтическая пробежка к домику Сергея, чтобы тот оставил в домике свои умывальные принадлежности, романтическая пробежка на площадь. Романтическая линейка, когда можно стоять рядом, поминутно оглядываться друг на друга и касаться случайно руками. Взяться за руки ни Сергей, ни Женя пока ещё не решались. Романтическая пробежка под дождём к столовой, когда Сергей всё норовил стащить с себя рубашку, чтобы прикрыть ею Женю.

В столовой Женя перехватила взгляд Шурика.

— На тебя Шурик ворчать не будет? Если будет, ты скажи мне. Я его на место поставлю.

— Не знаю, — Сергей легкомысленно пожал плечами. — Сейчас провожу тебя до библиотеки и проверю.

Они забрали у Семёна накидки и, стараясь передвигаться по поребрику, чтобы не намочить ноги, побежали под дождём в библиотеку.

И вот после того как Сергей убежал наконец в свой кружок, «Женя, у меня там сегодня опыт важный, я побежал!»; после того как Женя десять раз поправила на нём капюшон накидки, прежде чем выпустить из помещения библиотеки; после того как следила за ним в окно и махала рукой, пока Сергей не скрылся за поворотом аллеи, — Женя включила настольную лампу и, выбрав книжку, соответствующую настроению — романтическую и тёплую, устроилась в кресле, закинув ноги на журнальный столик. Пролистала пару страниц, подняла глаза на зеркало, но под этим углом отражения своего не увидела. Поэтому произнесла просто, обращаясь в пустоту:

— Я хочу сказать, Евгения, что вы определённо влюблены. Это замечательно, но, если бы не ваша мнительность, вы бы не потеряли целую неделю так бездарно.

Улыбнулась своим мыслям и продолжила чтение под шум дождя. Почти невероятно, что кто-то из пионеров соберётся в такой ливень в библиотеку. «И как там Серёжа? Не промок ли, пока бежал в свой кружок? Надо будет, чтобы он телефон сюда провёл. Из кружка в библиотеку. Тогда в следующий раз я буду знать, что с ним всё в порядке».

* * *

Сыроежкин убежал, едва протрубили подъём, и даже чуть раньше. Шурик встал, вспомнил о договорённости с Мику, порадовался тому, что не придётся ничего говорить соседу, и для начала отправился к умывальникам.

Александр Трофимов-оригинал, заведующий лабораторией спецавтоматики, стоял у общежития, кутаясь в чёрное пальто от стылого, тянущего со стороны полигона ветра, и ждал машину. Хотелось закурить, но, по закону подлости, как только закуришь, машина обязательно подойдёт, а курить в кузове Александр почему-то стеснялся. Машины всё не было, Александр уже собрался сунуть руку за сигаретами в карман, когда за углом загудело и со стороны центральной улицы городка выкатилась колонна из трёх «Уралов» и двух БТР. Знакомый уже майор узнал Александра, махнул рукой, крикнув: «В третью машину!» — и открыл планшет, чтобы поставить там ещё одну галочку. Александр подхватил зажатый между ног портфель, подбежал к «Уралу», кивнув прапорщику, сидящему рядом с водителем, и, откинув полог тента, полез в кузов. Его подхватили несколько рук, приняли портфель, помогли забраться самому, устроили на одной из поперечных лавок. «Урал» дёрнулся и покатил по улицам городка. Александр огляделся, поздоровался. Вокруг сидели более-менее знакомые люди — командировочные и гражданский персонал полигона: инженеры из почтовых ящиков, ремонтники, научные сотрудники различных номерных НИИ, пара учительниц из местной школы, в том числе классная руководительница дочери. «Урал» куда-то ехал, поворачивая в несколько приёмов на узких улочках. Потом — короткая остановка, полог открыли,

И первое, что он увидел, был зад знакомого автобуса, торчащий из кювета. Тут же стоял побитый БТР, около которого кто-то бинтовал кого-то. Но это было неважно, потому что на пассажирах автобуса не было ни царапинки, но и живых среди них тоже не было. Некоторые ещё дышали, но это ненадолго.

— Сашечка, доброе утро! Ты идёшь в кружок?

Шурик вздрогнул, непонимающим взглядом обвёл умывальники. Сфокусировался на Мику. «Как я здесь оказался?»

— Да-да, конечно. Сейчас, только занесу полотенце.

Когда начали изучать первых двойников, когда начали изучать их оригиналов, обнаружили в мозгу — сперва у людей-копий, потом у высокоинтеллектуальных животных, а потом и у всех людей — некую область, отвечающую за его личное «я». Своего рода маяк-идентификатор. И в недрах института Глафиры Денисовны возникла теория, одним из пунктов которой было так называемое нейтринное кольцо. Считалось, что таких колец существует бесконечно много и каждой человеческой или нечеловеческой личности соответствует одно кольцо. Как только личность возникала, сразу же начинал работать такой маяк, сразу же устанавливалась связь между ним и свободным на тот момент кольцом. Пессимисты утверждали, что это не более чем математическая конструкция — мол, где вы видели нейтрино вживую, да ещё и в составе кольца из себе подобных? Мистики, всегда имеющиеся в подобных учреждениях, считали кольцо доказательством существования души, Бога, богов, переселения душ — в зависимости от исповедуемого учения. А с точки зрения энтузиастов науки, такие кольца действительно существовали в некой, сопряжённой с нашей, вселенной с иными физическими свойствами, и связь между вселенными осуществляется через пространственные вакуоли, подобные тем, где находились пионерский лагерь «Совёнок» или посёлок Шлюз, и принадлежащие одновременно обеим вселенным. Как бы то ни было, но теория работала. Находясь внутри вакуоли, можно было скопировать такое кольцо, и тогда в вакуоли появлялось несколько организмов-копий; можно было воздействовать на кольцо, изменяя характеристики организма, а можно было разорвать связь кольца и организма. Организм при этом прекращал функционировать, мгновенно и безболезненно. То, что создавалось в лаборатории Александра и испытывалось на полигоне, как раз и разрывало такую связь, создавая при этом временную вакуоль прямо внутри нашего пространства. Из этой штуки и выстрелили по автобусу. Целились в БТР, с тем чтобы пассажиров автобуса захватить в заложники, а попали в автобус. Просто временная вакуоль образовалась вокруг объекта с наибольшим числом организмов. То, что нападавшие были уничтожены огнём из БТР, — Александру было уже всё равно.

Холодная вода привела ненадолго Шурика в чувство. Ровно настолько, чтобы он умылся и дошёл до домика.

Дальнейшие события дня в памяти Александра сохранились плохо, отрывками. Вот он лезет внутрь автобуса, вот он берёт из руки Яны-младшей бумажку с номером телефона, вот он сидит на асфальте перед автобусом, а вот он уже в салоне самолёта.

В институте к трагедии Александра отнеслись с пониманием и не тревожили. Все хлопоты по сворачиванию лаборатории и подготовке к эвакуации взял на себя его заместитель, а Александр сидел, заперевшись у себя в кабинете, и только рассматривал фотографию жены и дочери. Хотел убить себя, но никак не мог решиться. Поэтому когда случился пожар на маяке, Александр сознательно полез тушить, невзирая на очевидную опасность, и не ошибся. Ожоги, отравление газами, выделяемыми горящим пластиком. Ему оставалось жить не более двух суток, когда Виола решилась и вот так — впервые, не считая себя самой — на практике создала настоящие организмы-подлинники: Александра и Анатолия, тоже пострадавшего при пожаре.

Мику, проснувшись, сразу вспомнила об окончании вчерашнего вечера. О Шурике, испачканном, взъерошенном и не понимающем, куда он попал, выпавшем на неё из кустов, когда Мику запирала здание музыкального кружка. О совершенно материнском желании этого Шурика умыть и почистить. О визите в кружок кибернетики и загадочной установке, стоящей в центре помещения, прямо на столе. Установка чем-то напоминала гигантскую клетку, а Мику, оказавшись внутри клетки, почувствовала себя экспонатом какого-то вивария. И улыбнулась услышанным два дня назад словам Серёжи: «Мы собираемся познать тайны человеческого мозга, Мику, — Сыроежкин, когда начинал говорить о науке, всегда говорил пафосно и с придыханием, — прочитать забытые воспоминания и понять механизмы мышления!» А потом всплыл в памяти недавний сон: журчащая за бортом лодки вода и надвигающаяся громада моста на фоне чёрной тучи, пустой общий вагон, по которому сквозняк гоняет какие-то бумажки, промороженный автобус, зимний город, где она никогда не бывала, толстая тётка-буфетчица, наливающая кофе, спутник, на лицо которого нельзя смотреть. И непонятное желание заботиться о Семёне с Ульяной, оберегать их от всего плохого. «Нет, они очень хорошие люди, но почему к той же Саше я ничего такого не чувствую?» И как-то интуитивно почувствовав, что завтра будет поздно, уговорить Шурика на эксперимент: «Сашечка, ну пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, мне это очень важно, и именно сегодня, сейчас!» А потом нужно было сидеть неподвижно на вращающемся табурете, смотреть на медленно поворачивающиеся вокруг тебя стены и стараться ни о чём не думать.

И вот сейчас Мику, обогнав Шурика, стояла на высоком крыльце клубов, нетерпеливо притоптывая левой ногой. Что-то изменилось в нём за ночь, что-то появилось ещё, что иногда диссонировало с образом рассеянного учёного, а что именно — Мику пока понять не могла.

— Доброе утро, Мику.

Вот и опять. Вчерашний Шурик, скорее всего, забыл бы поздороваться. И взгляд его изменился: цепкий, слегка удивлённый чему-то, и ещё — печаль пополам с тоскою на самом дне взгляда.

— Доброе утро ещё раз, Сашечка. С тобой всё в порядке?

— Что? А, да, конечно. — Нет, это уже прежний Шурик.

В кружке ничего не изменилось. Сразу бросились в глаза оставленные вчера Шуриком около раковины полотенце и мыло, а потом уже Мику обратила внимание на видеомагнитофон, промотавший кассету и отключившийся, и мигающий курсором монитор. И торчащие отовсюду острые железки, провода, инструменты, так что приходилось перемещаться, придерживая юбку обеими руками. Шурик скинул со стула стопку каких-то чертежей, сел перед монитором и начал набивать на клавиатуре последовательность команд, читая появляющиеся ответы и удовлетворённо кивая или морщась в зависимости от отклика.

— Вот, Мику. Как испытуемому, тебе предоставляется право самой нажать на кнопку и первой

А потом вдруг взгляд и интонации Шурика изменились, и он вполголоса и с явным сочувствием добавил:

— Знаешь, посмотри это сама, одна, а потом решишь, что с этим делать.

Но сразу же опять возник старый Шурик и продолжил с напором:

— Интересы науки, Мику, требуют отказаться от личных капризов!

Шурик вышел, оставив Мику наедине с компьютером, а девочка, усевшись на ещё тёплый стул, занесла руку, зажмурилась и отчаянно нажала на клавишу «Ввод».

Александр Трофимов-подлинник на второй цикл окреп настолько, что Виола отпустила его из медпункта. Он сидел в трёхэтажном модуле, в своей бывшей лаборатории, и смотрел, как на площади, у ног истукана, совещается о чём-то весь оставшийся персонал института: Глафира Денисовна, Виола-подлинник, Анатолий-подлинник и Семён Персунов-дубликат. Последний официально не относился к персоналу, но каким-то образом сумел влиться в остатки коллектива — может быть, как активный представитель бесчисленных пассивных миксов и копий, населявших узлы Сети. Александра это особо не интересовало, Александр занимался исключительно личными делами.

Когда галлюцинации — побочные эффекты переноса сознания — и фантомные боли — наследство умершего старого тела — прошли, когда прошёл психологический шок и Александр примирился со своим новым статусом, он вернулся мыслями к своей погибшей семье. Новый же статус подсказал ему и выход. То, что считал неприемлемым для себя оригинал, казалось возможным для подлинника. Александр решил воссоздать одну из Ян.

И вот пока остальные четверо переводили Сеть в автономный режим функционирования, пока корректировали систему циклов, пока изменяли топологию Сети, оставив непосредственный доступ к Шлюзу только из двух узлов, Александр творил.

Нужно было: создать компактное электронное устройство, излучающее сигналы, похожие на ряд сигналов человеческого мозга; разработать конструкцию робота и заучить её наизусть; закинуть в первый узел Сети необходимые для строительства робота материалы; продумать и запрограммировать техническую личность-копию — Шурика Трофимова.

— Мику, садись на моё место. Сейчас я выйду, и ты нажмёшь вот эту кнопку. Что ты увидишь, я не знаю. Какие-то подсказки для твоей памяти.

— Я поняла. Спасибо, Сашечка. Ты что, куришь?

— Сегодня да, Мику. — Шурик, не скрываясь, открыл и закрыл тайник с сигаретами. — Так надо.

Действуя по своему плану, Александр заложил в первом узле, в пещере, это самое электронное устройство — как он его однажды назвал, «ловушка для души». Вся задача этого устройства состояла в том, чтобы, имитируя человеческий мозг, привязать к себе нейтринное кольцо. Практически вероятность этого события была минимальной, и ждать предстояло долго. Чтобы не тратить время на ожидание, Александр потребовал заглушить своё сознание выключателем и жил в своём узле в виде Шурика, такого же, как и все его копии в прочих узлах. Но на одиннадцатый день двухнедельного цикла сознание возвращалось к Александру, и он спускался вниз, в пещеру, к своему прибору, проверяя, не сработала ли ловушка. Что при этом происходило с его копиями в других узлах, Александра не интересовало — эгоизм тоже является движущей силой Вселенной, наравне с любовью, страхом и ленью.

И вот в первый цикл пребывания Семёна в лагере бабы Глаши Александр обнаружил, что ловушка сработала. Ещё цикл ушёл на создание робота. На одиннадцатый день второго цикла Семёна Александр, вставив в робота сработавшую ловушку, отпустил его и стал ждать результатов.

Робот должен был уехать на автобусе в Шлюз и там остаться. Опять же, на одиннадцатый день цикла вокруг посёлка возникал туман — видимый результат взаимодействия двух вселенных. Робот должен был пройти сквозь туман, нейтринное кольцо, пойманное прибором-ловушкой, должно было клонироваться, и из тумана к роботу должен был шагнуть новый стерильный организм.

На этом судьба робота как временной технической личности должна была завершиться. Робот, обнимая стерильный организм, превращался в антенну, принимающую всё, что осталось от обеих Ян в инфосфере Сети, транслируя это новому организму, тем самым формируя его «я». Выполнив свою задачу, робот отключался. Похожим образом создавались миксы, только там записывались те или иные таланты и навыки организма, а не его личность — личность возникала по принципу «как получится». Похожим образом создавались подлинники, только там личность транслировалась непосредственно от оригинала. «Воскреснуть» после контакта с роботом могла только одна Яна: или жена, или дочь. Кто именно — определял случай, Александр был согласен на любой вариант.

Но Александр был гением. Понимая, что маленький робот не сможет таскать на себе развитый мозг, он сумел выделить внутри вроде бы абсолютно защищённой Системы независимую и невидимую Системой область, обсчитывающую поведение робота, чем наделил кошкоробота Яну избыточными мощностями. Наличие собственного нейтринного кольца сделало из неё личность, а возможность пользоваться вычислительными ресурсами Системы подарила интеллект. И ещё кошкоробот Яна по-своему, но подружилась с Семёном. Всё это привело к тому, что записанная в памяти робота программа действий оказалась стёртой, кошкоробот получил свободу воли и уехал обратно в родной лагерь вместе с физруком, а Яна-человек, понятно, так и не появилась.

Ресурсов, чтобы повторить попытку, у Александра не было. После этого ему только и оставалось, что убивать себя каждый цикл в надежде, что в Шурике активируется его собственная, Шурика, личность, которая навсегда сотрёт Александра.

Шурик сидел на крыльце клубов и курил. Маловероятно, что сейчас его кто-то поймает с сигаретой, да и наплевать ему было на всё. Приступы чужих воспоминаний накатывали волнами, почти полностью при этом подавляя личность Шурика. «Вот теперь ты знаешь всё, — прошелестело в голове. — Я надеялся, что ты активируешься, тогда бы ушёл спокойно, ты бы нашёл применение моим знаниям. А сейчас я не уверен, что ты перейдёшь в следующий цикл, не отключившись. Но ты, читая, стёр мою память, перезаписав её себе. То, что я ещё функционирую, — это инерция, это скоро пройдёт, как только ты ляжешь спать. Спроси Семёна, как это выглядит изнутри и снаружи, он видел и сам участвовал в таком, со всех трёх сторон баррикады».

— Александр? Подожди! — закричал Шурик, не задумываясь, что кто-то ещё его может услышать.

«Ты теперь единственный Александр, и других нет», — отпечаталась в голове чужая мысль. И с каким-то щелчком незримый собеседник исчез. Болело сердце.

Хлопнула за спиной дверь. Из клубов, придерживаясь за перила и столбы крыльца, вышла плачущая Мику. Что-то она говорила самой себе или, может, не себе. Чтобы разобрать, Шурик поднялся, шагнув ей навстречу, и услышал сквозь всхлипы:

— Ничего, цирковая обезьянка Мику — она сильная, она справится.

Мику пошатнулась, и, не давая ей

— Ты тоже вспомнила то, что нельзя было вспоминать?

Они осторожно присели на верхнюю ступеньку крыльца.

— Сашечка, скажи. Серёжа — он уже записывал свою память на твоей машине? — Мику не ответила прямо. Но и такого ответа было достаточно.

— Нет. Собирались после завтрака.

— Это хорошо, Сашечка. Потому что эта ваша машина — она не должна существовать.

— Да. Я всё сделаю прямо сейчас, не беспокойся.

* * *

— Ты готов, Шурик?

— Давно уже. Включай да начнём запись.

— Шурик, а ты знаешь, что Женя…

— И что же она?

Сыроежкин был влюблён, ему было не до того, и он был ограничен Системой, которая слегка корректировала приоритеты в его восприятии. Поэтому он не замечал ни отсутствие энтузиазма в репликах Шурика, ни того, что тот откровенно тянет время, интересуясь подробностями Жениной биографии.

Поделившись с напарником наконец переполняющими его чувствами и эмоциями, Сергей вспомнил, зачем пришёл.

— Включаю. Отсчёт по команде «Ноль». Три, два, один. Ноль!

А в лабораторном журнале кружка добавилась запись: «10–05. Начало эксперимента. Первая в истории запись памяти человека! Испытуемый — Александр Трофимов, оператор — Сергей Сыроежкин», — очередная порция пафоса от Сыроежкина.

А пока Шурик совершал свой десятиминутный оборот, пока на экране осциллографа электронный луч рисовал вместо окружности диковинные кривые, символизирующие запутанность процесса мышления, Сыроежкин с тоской поглядывал то на часы, то на входную дверь и думал: «Как хорошо, что сейчас запишем, а программа расшифрует без нашего участия. Как хорошо, что я сразу побегу в библиотеку. Надо бы телефон в кружок провести, а то завтра засядем за анализ результатов, а я буду беспокоиться, как там Женя?» Жужжал привод табуретки, дождь своими каплями колотил по стёклам, шуршал видеомагнитофон. Электроник скучал, глядя в окно туда, где на противоположном конце лагеря располагалась библиотека, и ждал, когда пискнет десятиминутный таймер. «Ещё шесть минут, пять с половиной, пять…»

В отмеренный срок Сергей выключил установку, поменял в видеомагнитофоне кассету, помог зацепившемуся рубашкой Шурику выбраться из клетки, внёс новую запись в лабораторный журнал и сам полез внутрь установки.

— Сергей, ты готов?

Что-то было не так в голосе партнёра. Отсутствие энтузиазма? Нет, не может быть! Шурик же настоящий стальной фанатик науки. Он даже на отношения между Сергеем и Женей смотрел с той точки зрения, чтобы они не мешали занятиям в кружке. И всё же что-то было не так. Эта мысль мелькнула и исчезла, Электроник принял устойчивую позу, так, чтобы голова оказалась на продолжении оси вращения табурета, и ответил Шурику:

— Готов!

— Три, два, один. Ноль!

И стена с окном медленно поползла слева направо, а шкаф начал вплывать в поле зрения. Предстояло самое трудное — усидеть десять минут, не думая о Жене. Вообще ни о чём не думая, но, главное, о Жене. Электроник прикрыл глаза и представил перед собой белую, слабо светящуюся стену, за которой остался весь внешний мир. Женя… Нет, прости, Женя, но наука иногда требует самоотречения. Женя…

Пискнул таймер, десять минут пытки безмыслием истекли. Табурет прекратил вращаться, Сергей открыл глаза и полез из клетки наружу. Шурик уже отключал приборы и подключал видеомагнитофон к компьютеру.

— Ну, кого первого дешифруем?

— Шурик, как хочешь, давай тебя. Или меня — мне всё равно.

— Хорошо, тогда меня. Сейчас одиннадцать, раньше пяти вечера ничего не будет — можешь заниматься своими делами. А мне неохота в такой дождь лишний раз по улице бегать, я здесь поработаю.

Сыроежкин благодарно кивнул, натянул носки, сушившиеся над плиткой (он успел промочить ноги, пока бежал в клубы), снял с вешалки накидку и, попрощавшись, вышел на крыльцо.

Дождь разошёлся не на шутку: напротив крыльца, на всю ширину главной аллеи, от поребрика до поребрика, разлилась лужа, вся в жёлтых разводах пыльцы. Крупные дождевые капли выбивали пузыри на её поверхности. Вода достаточно быстро текла в сторону стоянки, чтобы там уйти в кюветы и через дренажные канавы и овраг попасть в реку где-то между старым лагерем и Периметром. Сыроежкин посмотрел на лужу, посмотрел на свои ноги в свежевысушенных носках, обутые в дырявые сандалии, разулся, снял носки, засунув их поглубже в карман шорт, и, держа сандалии в одной руке, а другой придерживая накидку, сбежал с крыльца прямо в лужу. Из-под навеса под сильный дождь. «Женя, я уже бегу, ставь чайник!»

VIII. Замена

— Ап-чхи!

— Будь здоров, Сёмк!

— Спасибо. Ап-чхи!

— Будь здоров же.

В носу свербит, а скоро потечёт.

— Вот зачем под дождём бегал? Алиска бы одна справилась прекрасно.

Вот-вот, и я о том же. Зачем я бегал под дождём? Ответ: за дождевиками. Сейчас сижу на длинной скамье в спортзале, смотрю, как половина мелких перекидывает мячик через сетку, играя в игру, которую они считают волейболом. А вторая половина окружила Ульяну и о чём-то серьёзно с ней беседует. Я даже ревную чуть.

На улицу не выйти — дождь. Средний отряд оккупировал столовую, с ними там Ольга и Алиса, младший — весь целиком, а не только футбольная команда, — здесь у меня. Ну а старшие — те старшие, те сами по себе. Но вот через час у старших собрание, где Максим — главный герой.

— Рыжик, ты не в курсе, где собрание будет?

Тут доступных мест-то…

— У ребят? У Алисы на складе. Нас, кстати, приглашали. Без права голоса.

Понятно, что без права голоса. Я уже давно потерял право на участие в отрядной жизни — наверное, с тех пор, как заявил свои права на Ульяну. Или с тех пор, как Рыжик заявила свои права на меня. Вот так — сохранил прекрасные отношения со всеми, даже со спящими ещё Мику и Сашкой, даже с Женей, даже с кибернетиками. А из отряда, из компании, которая пусть изредка, но выделяет себя из общей лагерной массы, — выпал. Понятно, что двадцатипятилетний заместитель руководителя лагеря по физическому воспитанию не может быть в пионерском отряде наравне с пионерами, но обидно. Даже мелкие больше меня за октябрёнка держат, чем старшие — за пионера. Даже волейбол и посиделки наши с девочками теперь от случая к случаю проходят, а не каждый вечер, как раньше. У всех свои дела. Вот могли бы собрание и здесь провести, но предпочли чаепитие у Алисы на складе.

Дальше посидеть и посокрушаться у меня не получается. Одна из девочек бросается за мячом, неловко наступает, подворачивает ногу и падает, пытается встать, вскрикивает и снова падает. Ну что, подскакиваю с места и уношу Светку

— Больно? Давай гляну.

Эта мелочь развернулась в мою сторону и протягивает правую ногу, положив лодыжку мне на колени: «На, глянь». А вот не нравится мне эта лодыжка. Растяжение — даже доктором быть для этого не обязательно, чтобы понять. Знаю, что завтра отроковица будет в полном здравии, но сейчас ей больно и она еле сдерживается, чтоб не заплакать, только тихо поскуливает, когда я очень осторожно проверяю подвижность сустава.

— Больно, — не спрашиваю, а просто констатирую, потому что сам вижу. — Посиди здесь, я сейчас.

Приношу из тренерской эластичный бинт и обматываю Светкину щиколотку. В принципе можно больше ничего не делать до завтра — всё равно у пионеров все повреждения восстанавливаются за несколько часов. Но пионеры же об этом не знают, девочке же страшно и больно. Надо её в медпункт.

— Ходить ты, конечно, не в состоянии. Ну, цепляйся за шею, понесу тебя к доктору.

Ох, спина ты моя молодая! Оксана бежит, открывает передо мной двери спортзала. Ульяна смотрит на меня.

— Донесёшь, Сёмк?

— Куда я денусь, тут живого весу-то…

Пока играли, пока лодыжку щупали, дождь унесло куда-то на север, и он поливает в районе той поляны, где есть переход в лагерь Виолы. Осторожно несу калеку в обход столовой и через площадь к медпункту, лавируя между лужами. Со спортплощадки есть прямая дорожка, по задам столовой и склада, но ну её — она сейчас раскисла, и тащить по ней груз, даже такой лёгкий, как вот эта второклассница, — занятие архинеприятное. Вот и солнце показалось — сейчас всё быстро высохнет.

Светка смотрит на меня снизу вверх:

— Тебе не тяжело меня нести?

А я прямо сейчас понял, почему я так привязался к мелким. Всё дело в их безоговорочном ко мне доверии — всего-навсего. Я ещё держу в голове остатки фантомных воспоминаний, внушённых Системой мне — спящему дубликату. Так вот, в той своей фантомной биографии я не доверял никому вовсе. И сам вот так, как они, не смог бы — просто не хватило бы сил. И поэтому вот такое доверие — оно в моём представлении что-то настолько ценное, что просто не может существовать. Почти столь же ценное, как Ульянкина любовь ко мне. Которая тоже не должна была случиться.

— Уж как-нибудь, мелочь, я тебя донесу.

Мелочь благодарно прижимается, насколько это возможно в её положении и состоянии. А вот моя спина благодарности не высказывает, моя спина высказывает свои претензии. Я всё-таки тормоз — Рыжик права. Надо было посадить девочку на раму, и мы прекрасно бы с ней доехали на велосипеде. Зря, что ли, мы их со склада забирали? А сейчас спина будет болеть, а Ульяна — ворчать.

Вот и медпункт. Осторожно сгружаю Светку на крыльцо, а сам толкаю дверь.

— Доктор, я к вам пациента принёс.

* * *

Семён помог Светлане допрыгать до кушетки, а сам уселся на стул и стал ждать заключения доктора. «С прошлого цикла ничего здесь не поменялось. А что и кто здесь может поменяться? Докторица? Вот интересно, я сам в конце концов в подобного „физрука“ превращусь? Или скачусь назад, в пионеры? И каково девчонкам это видеть будет?» Занавеска вокруг второй кушетки была задёрнута, и кто-то иногда тихонько всхлипывал за ней, скрытый от посторонних глаз. «Надо ли мне знать, кто там?» Семён поймал взгляд доктора и кивнул головой в сторону занавески.

— Растяжение. — Доктор сделала вид, что не поняла вопроса. — Семён, дальше уже моя забота.

— Обед тебе сюда принесут, я распоряжусь, — Семён обратился к Свете, — и сам зайду перед обедом. Попросить кого, чтобы сейчас пришли?

— Да, пусть Геля придёт.

Семён поставил стул на место, попрощался и уже взялся за ручку, когда из-за занавески донеслось:

— Се… Сен-нечка, подожди меня.

Мику выглянула одним глазом и тут же спряталась за занавеску.

— Я буду на крыльце, Мику.

Доктор вышла следом.

— Что с нею, доктор?

— Ничего заразного. Сами же понимаете, что я не скажу. Привела её эта блондинка с косами, можете у неё спросить.

Они ещё постояли на крыльце, глядя на быстро высыхающий под солнцем лагерь.

— Редко здесь такие дожди бывают, — нейтральным тоном продолжила доктор.

Семён хотел ответить что-нибудь столь же нейтральное, но не успел. На крыльцо вышла Мику.

— Простите за задержку. Я ещё с девочкой поговорила, успокоила её. А то вы её бросили одну на кушетке, а она же маленькая. Стыдно!

Семён и Мику шли к складу длинной дорогой — опять мимо Генды, через площадь и налево по главной аллее, в сторону хозворот.

Солнце активно сушило лагерь после помывки, асфальт уже почти везде из чёрного становился серым, и обвисшие мокрые флаги уже начинали расправляться на флагштоках, обсыхая на солнце и ветерке. Воробьи вылезли из укрытий и массово принимали водные процедуры в оставшихся лужах.

— Вот представь себе, Сенечка, лабораторию, а в ней, за стеклянной перегородкой, — клетки с обезьянками, глупыми и шумными обезьянками, — начала Мику. — Виварий. Сотрудники ходят, разговаривают между собой, свои проблемы обсуждают. Иногда детей своих приводят — «на обезьянок посмотреть». А всем командует там высокий, слегка сутулый дядька с серыми глазами. Лет ему за тридцать, у него каштановые волосы и борода. И зовут этого дядьку… — Мику замолчала и начала заново.

* * *

Рассказ Мику

А знаешь, как делали миксов в вашей лаборатории?

Нет-нет, Сенечка, не отвечай, я знаю, что такое миксы, я знаю, что это не твоя лаборатория, что ты не оригинал и не подлинник — я многое теперь знаю. И про тебя, и вообще. Про тебя — может, даже в чём-то больше, чем ты сам про себя. Машина у Шурика работает — работала. Он обещал её сломать, и я ему верю.

В общем, взяли такую обезьянку, посадили её в клетку, клетку обвешали какими-то приборами и вынесли в туман. А из тумана потом к клетке шагнуло… существо? Да, пусть будет существо: глупое, пустое, беспамятное и бесполое существо. Первичный организм. Оно вцепилось в клетку и хотело дотянуться до обезьянки, но не могло. А его били током. Как это называется? Ударили неотпускающим током через прутья клетки и начали это существо «наполнять информацией» — так, кажется. Вот только когда оно, это существо — нет, уже она, девочка, — осознала себя и впервые посмотрела на мир осмысленно, первое, что она увидела, — это вцепившаяся с той стороны в прутья решётки мёртвая обезьянка. И табличка на клетке: пол, возраст, вес, инвентарный номер и кличка —

Вот у вас у всех, Сенечка, были мама и папа. Пусть у ваших оригиналов, но всё равно были. А у таких, как я, — только обезьянка. Я не обижаюсь на твоего оригинала — это ведь была его лаборатория, если бы не он, меня бы не было на свете. Так что я считаю его своим папой. А мой оригинал — обезьянка по кличке «Мику». А твой оригинал — он действительно хотел нам только добра и относился к нам как к собственным детям. И у него всё получилось. Но обезьянку жалко. А может, Сенечка, она не умерла? Может, она во мне теперь живёт? Потому что я помню теперь всё, что она видела и слышала. Все разговоры и всех людей, которые проходили мимо. Она слышала разговоры, запоминала, но не понимала. А я поняла только то, что смогла, ведь я всего лишь шестнадцатилетняя пионерка, подвинутая на музыке, а не технарь, как Серёжа. И помню, как обезьянке было страшно одной в том тумане.

Сенечка, я сегодня чуть с ума не сошла. Сижу в кружке у себя, пытаюсь играть — под дождь так хорошо играется, а вижу себя обезьянкой в клетке. У меня истерика случилась, а Сашенька с доктором меня валерьянкой и ещё какими-то таблетками отпаивали. Поэтому я замороженная сейчас — не обращай внимания, это пройдёт. А знаешь, почему я с ума не сошла? Из-за той сказки, что ты принёс. Я подумала, что если моя сестра способна творить, то значит, и я сумею. А обезьянка — нет, обезьянки творить не умеют. А ещё я за твою историю с Микусей уцепилась. Я и эту историю тоже теперь помню. Да, Микуся там, в мире наших снов, и здесь она не появится никогда, но свою память она нам подарила. Сенечка, ведь если она была счастлива, пусть даже так коротко и такой ценой, значит, и для меня где-то запасён в мире кусочек счастья?!

* * *

За разговором, хотя говорила почти одна Мику, а Семён больше молчал, дошли до ворот склада. Где-то напротив столовой мимо них проскользнули Женя с Сергеем. Женя — расправившая плечи и гордая, и Электроник — с несколько обалдевшим видом.

— Какая Женечка красивая, — мимоходом отметила Мику. — Сенечка, я ещё хочу сказать, что я, может быть, забуду всё между циклами. Но прежней Мику, какой вы её знали, в этом узле уже не будет.

— Мику. Куда ты денешься? Ты и сейчас прежняя, только ещё не поняла этого.

Семён наконец потянул за ручку и, пропустив Мику на склад, зашёл сам. Восемь пар глаз смотрели на них. Пахло пылью, свежим постельным бельём, крепкозаваренным чаем и Сашкиной выпечкой.

— Ну наконец-то, — проворчала Алиса. — Наливайте себе чай и начинаем.

* * *

Делать Шурику было совершенно нечего. Может быть, впервые за все бесчисленные циклы. Он сидел в кружке, листал подшивку «Радио», не вникая в суть текста, смотрел, как компьютер пытается расшифровать абракадабру, записанную на ленте видеомагнитофона. Всего-то и нужно было, что поменять местами две платы, благо они внешне были совершенно одинаковые. Александр помалкивал. Шурик чувствовал его присутствие у себя в голове, но и только. Как будто находишься в комнате, где за твоей спиной есть кто-то ещё. Этот кто-то молчит и вообще старается никак не проявлять себя, но ты его чувствуешь.

«Значит, прибор работает, то есть работал. Сам сделал, сам и сломал». Легко можно было всё исправить, но Шурик точно знал, что он этого делать не будет. «Если каждый из обитателей вспомнит что-то подобное тому, что вспомнил я… Эта штука в масштабах Сети будет посильнее атомной бомбы. А для большинства людей, которые всё вспомнят, это просто катастрофа. Александр — он бы обязательно сделал что-то подобное. Просто чтобы посмотреть, что получится. Семён верно сказал в день приезда: „Какая великолепная физика!“ Прежний Шурик — тот бы проделал всё ради торжества прогресса, а вот нынешний я без сожаления взял и всё уничтожил — свою Нобелевскую премию, которой тут нет». В голове что-то поворочалось и опять затихло. «Интересно, что я себя с Александром не отождествляю — просто посторонний человек, делящий со мной моё тело и подаривший мне свою память».

Шурик выглянул в окно: дождь заканчивался, он ещё сеял россыпью мелких капель по лужам, но небо на юго-западе уже голубело, тучу явно утягивало в сторону леса. Делать было решительно нечего, а начинать новый проект не хотелось. Пока объяснишь Сыроежкину, почему бросаем старый, пока сам поставишь себе задачу, пока, пока, пока… Так и цикл закончится. Тем более в условиях Сети ничего глобального, что имело бы перспективы, создать не получится.

Проще дождаться нового цикла, когда сбросится память, и начать с чистого листа, когда будешь верить, что ты — Шурик Трофимов, перспективный выпускник, за которого бьются пять ведущих вузов СССР, а не копия давно умершего человека, живущая двухнедельными циклами внутри пространственной вакуоли.

А сейчас нужно подчистить следы своих манипуляций с установкой. Сыроежкин, конечно, сейчас видит только Женю, но парень он умный и наблюдательный. «Микс», — мелькнуло в голове. «Человек!» — упрямо подумал Шурик. «На собрание сходить? Можно и сходить, но сначала ещё одно дело. Кое-кому я сильно задолжал».

Шурик вышел на крыльцо. Дождь окончательно прекратился, лужа, разливавшаяся на всю ширину главной аллеи, уже стекла ручьём в реку, и сейчас асфальт быстро сох под летним солнцем. «Должна она появиться, должна. Ограничители в моей голове сняты, сейчас здесь только я и Вселенная. И никаких дополнительных фильтров восприятия, кроме своих личных, тех, что у всех людей присутствуют». Шурик вынес на улицу табурет и присел под навесом, внимательно глядя на крыльцо заколоченного здания напротив. «Нужно только один раз увидеть, а дальше пойдёт само». Воздух над крыльцом начал дрожать, а пожарный щит, закрывавший входную дверь, замерцал, затмеваемый металлическим блеском. Область металлического блеска всё сокращалась, делаясь всё более непрозрачной, пока не собралась в небольшую, ростом с пяти-шестилетнего ребёнка, металлическую фигурку. Потускневшая полировка панциря, исцарапанный лицевой щиток, прикрывающий фотоэлементы, кончик левого уха чуть загнут назад. Серая от микротрещин — а когда-то была чёрной — резиновая гофра на суставах. Положив правую руку на перила, фигурка стояла абсолютно неподвижно, как умеют стоять только памятники и механизмы. И в то же время Шурик ясно чувствовал, что оттуда, из-за зеркального лицевого щитка, за ним внимательно наблюдают.

Шурик встал с табурета, сделал несколько шагов, спустившись с крыльца на асфальт аллеи, и, присев на корточки, протянул руки

— Ну здравствуй, Яна.

Зажужжали приводы, застучали каучуковые подошвы по доскам крыльца и асфальту. Подхваченный двумя руками, кошкоробот взлетел к небу и плавно опустился на землю. Корпус робота изредка подрагивал, и на эти единичные импульсы накладывалась ещё и низкочастотная вибрация. Резиновые ладони обхватили ладони белковые, бывший алюминиевый бидон прижался к человеческим ногам, голова, когда-то выколоченная Сыроежкиным из металлического листа вокруг деревянной болванки, сначала уткнулась лбом в пряжку ремня, а через минуту задралась так, что в лицевом щитке отразились очки и мокрые глаза за ними.

— Здравствуй, па!

* * *

Несмотря на вчерашние слова Саши, что все проголосуют за него, Максим волновался. Он уже привык относить себя к старшему отряду, и, если вдруг большинство проголосует против… Он, конечно, переживёт, но будет обидно. А уж в среднем отряде как обрадуются. И найдутся желающие поднять свой авторитет за счёт «выскочки», обязательно найдутся. Разберётся, конечно, но отдых будет испорчен.

Сразу после завтрака Максим увязался за Алисой и почти три часа помогал ей наводить порядок на складе. Во-первых, чтобы не трястись от волнения. Во-вторых, от Витьки — соседа по домику — всё равно никакой поддержки ждать не приходится. Витька вообще в последнее время изменился. Дёрганый какой-то стал, как будто Максим ему чем-то не нравится. Вчера поздно вечером вообще чуть не подрались по непонятному поводу: Катерину Максим у Витьки уводит. Максим пожал плечами. То, что лагерь маленький и Катя всё время на глаза попадается, — разве Максим в этом виноват? Кто этих влюблённых поймёт? В-третьих, из-за самой Алисы, конечно. Особенно когда разглядел за насмешками и подколками живую девушку.

И Максим три часа таскал по складу тюки с грязным бельём, пересчитывал и переписывал лампочки и банки с краской на стеллажах, раскладывал по размерам комплекты пионерской формы. Ну и разговаривал с Алисой, уже без взаимных подколок, а просто с интересом слушая девушку и рассказывая о своём. Вот только однажды случился неловкий момент. Когда после одного не очень приличного, но ужасно смешного анекдота Алиса, отсмеявшись, прокомментировала старушечьим голосом: «Ох и молодёжь нонеча пошла…»

— Алиса, ты ещё скажи: «Вот я в твои годы!»

— Вот я, помню, в твои годы… — продолжила Алиса, но неожиданно погрустнела, будто действительно что-то вспомнила, и оборвала реплику.

— Алиса, что-то не так?

— Всё так, Максим. Не обращай внимания. Так, вспомнила одну вещь неприятную.

А Максим сделал вывод: не провоцировать Алису на воспоминания.

Первой на склад прибежала Сашка, положила на стол пахнущий корицей пакет, тепло улыбнулась Максиму: «Привет, Максимка» — и начала что-то на ухо говорить Алисе, Максим уловил только имя Мику.

— Может, к ней вернёшься? — спросила у Сашки Алиса.

— Нет-нет, она сама меня сюда отправила, а то Максимке тут, говорит, совсем страшно будет. И сама она, может быть, ещё подойдёт.

Деятельная Сашка сразу кинулась наводить порядок на рабочем месте Алисы, превращая его в стол для чаепития и не обращая внимания на ворчание хозяйки. Складывалось впечатление, что Алису здесь, внутри отряда, не особо-то и боятся. Все журналы и пачка бланков накладных были убраны на подоконник, стол застелен миллиметровкой, отмотанной от неизвестно откуда появившегося рулона, на столе появилась тарелка, а в тарелку была высыпана из пакета горка печенья: «Вот, состряпала на скорую руку». Тут же рядом был водружён чайник и выставлена батарея разномастных чашек: «Раз, два, три, четыре… девять, десять. Всё, на всех хватит, и никто не уйдёт обиженным!»

Второй пришла Лена. Тихо, на грани шёпота, поздоровалась, на мгновение показала свои зелёные глаза и опять спрятала их под ресницами. Села около окна и принялась что-то то ли записывать, то ли зарисовывать в блокноте, потаскивая потихоньку печенье.

Прибежала Ульяна, принесла охапку малышовых дождевиков. «Это что, уже и дождь кончился, пока я тут пылью дышал?» — подумал Максим.

— Сёмка чуть задержится. Светка ногу подвернула, он её в медпункт потащил.

Следом пришёл Шурик, и почти сразу за ним — Сыроежкин и Женя. Шурик сел в углу, обвёл взглядом помещение и снял очки. Казалось, что он не очень понимает, где находится и зачем он здесь. Сыроежкин и Женя как зашли, держась за руки, поздоровались, так и сели рядом, не отпуская рук.

Последними зашли Семён и Мику. Мику обменялась взглядами с Сашкой: Сашка — встревоженным, Мику — успокаивающим; взглянула на Шурика, дождалась его еле заметного кивка, так же еле заметно кивнула в ответ и взялась за чайник. Семён устроился рядом с Ульяной, откинувшись спиной на стеллаж, как обычно, с непроницаемым выражением лица.

Минуту все молчали, спрятавшись за чашками с чаем. Только девочки переглядывались и нервно пересмеивались. Все стеснялись начать. Наконец Мику не выдержала:

— Ну давайте же, ребята. В первый раз для чего-то важного собрались, и все стесняемся. Сенечка, может, ты начнёшь?

— Мику, но я же вроде как уже не…

— Что ты? — перебила Семёна Алиса. — Сенька, ты всё равно свой. Пока хоть один из нас здесь присутствует, ты свой! — Оглядела всех присутствующих: — Кто против?

— Я за, — сразу же отреагировала Лена.

— Ну конечно, Алисочка, как же может быть иначе? — Мику уже оправилась от стресса и вернулась к своей обычной манере разговора.

— Ну хорошо, опять всё свалилось на бедного меня. — Семён отхлебнул чай. — Начинаю опрос. Ляксандра? Есть что сказать?

Все заулыбались, вспомнив Сашкино прозвище. Саша покачала головой, благодарно улыбаясь Семёну. Что там было в памяти у этой девушки, появившейся на свет в результате сбоя вместо здешней Слави, знали только Система и она сама.

Все, как и обещала Сашка, проголосовали «за». Сыроежкин только попытался затащить Максима в кружок кибернетики, но был остановлен, к удивлению большинства присутствующих, самим Шуриком:

— Сергей, мы здесь не за этим собрались, ты не находишь? И ещё, зачем нам участник, которого пришлось уговаривать?

А потом настала очередь Максима.

— Максим, а теперь скажи, согласен ли ты перейти в старший отряд?

И пионер хотел сказать, что согласен, но вдруг прервал себя, ещё не издав ни звука. Вспомнились вдруг вчерашние слова Лены в пересказе Саши и сегодняшние — Алисы: «Ты думаешь, что в старшем отряде вся жизнь повидлом намазана? Ну-ну». Что-то Алиса хотела до него донести сегодня, пока вместе наводили порядок на складе, о чём-то предупредить. Но едва она начинала говорить, как Максим переставал понимать: вроде и слова все знакомые, а смысл ускользает. Только ощущение тревоги Алисиной осталось в памяти. «Как

— Может, дать ему время подумать? — видя Максимово состояние, вмешалась Саша.

— Нет, — опять вмешался Шурик, — решать он должен сейчас. Пока мы все здесь рядом. Мы сейчас в роли экрана, понимаете? И то, что он сейчас решит, — это решит он сам, а не… — Шурик споткнулся на полуслове и только ткнул рукой с зажатыми в ней очками куда-то вниз, себе под ноги.

— Одним словом, Максим, посмотри на нас и скажи, хочешь ли ты перейти в наш отряд?

Впервые у пионера из среднего отряда спрашивали его желание. Максим оглядел собравшихся.

Сашка улыбается радостно и чуть кивает головой — она-то в ответе не сомневается и только ждёт подтверждения.

Сыроежкин и Женя так и сидят, не отпуская рук; им, кажется, нет особого дела до Максима — они заняты сами собой; но вот Женя бросила на Максима быстрый взгляд, сняла свои круглые очки и чуть улыбнулась. И оказалось, что зря он её побаивался, что это она сама всех боится, но готова подпустить Максима чуть поближе, переведя в круг доверенных лиц. Чего ей бояться, когда Сергей рядом?

Шурик сидит и протирает очки с отсутствующим видом, мыслями у себя в кружке. Но те два замечания, что он подал, говорят о его внимании к происходящему.

Лена подняла ресницы, кажется, изучила всего, пока Макс барахтался в её зелёных глазищах, и отпустила, сделав какие-то свои выводы.

Мику копирует Сашку, только улыбается чуть печально. Будто провожает во взрослую жизнь, которая будет далеко не мёдом.

Алиса смотрит насмешливо, но и с надеждой почему-то.

Семён — по лицу Семёна ничего не разобрать. Вообще непонятно, в каком он тут качестве, но что-то связывает его с отрядом; почему-то Алиса сказала про то, что он свой здесь, и остальные приняли это как должное.

Ульяна очень серьёзно ждёт ответа. И тоже смотрит оценивающе и почему-то чуть-чуть ревниво.

«Да что я маюсь? Не смогу я теперь в детские игры играть, хватит», — решился Максим.

— Да, я хочу перейти в старший отряд!

— Быть по сему! — Семён на мгновение улыбнулся совершенно по-детски, рот до ушей.

Впервые пионер из среднего отряда перешёл в старший по собственной воле. Глубоко в шахте под посёлком Шлюз что-то щёлкнуло и погасли лампочки на одном блоке, тут же вспыхнув на другом. И мир Сети ещё чуть изменился.

IX. Системные ошибки

— Шурик, как же так? — Сыроежкин огорчался совершенно искренне. — Столько работы, и всё зря. Ты ведь не мог ошибиться. И я за тобой всё проверял. И схема работает, сигнал — вот он. — Сергей кивнул на колечко, светящееся на экране осциллографа.

— Сергей, я думаю, что просто мы ещё слишком мало знаем о мозге, — Шурику было неудобно перед товарищем, но он старался не показывать виду: сказывался опыт Александра, которому случалось представлять неудачи в экспериментах как запланированные результаты. — И ошибка закралась в самом начале.

В окно открывался вид на заброшенное здание напротив — логово Яны. Она и сейчас где-то там, внутри. Или ещё где-то. Существование Яны напрочь игнорировалось Системой, поэтому уверенно видели её только те, кто знал о её существовании и уже необратимо проснулся, а таких было — только один Семён и вот, где-то в полушаге к этому состоянию, Ульяна. Да ещё Шурик и Мику, ударившие по своим мозгам сначала модулированным ультразвуком, потом — двадцать пятым кадром. Но Мику про Яну ничего не знала и поэтому пока отпадала.

«Я могу с большой вероятностью отключиться в следующем цикле. Я ещё не готов к активации, нужно оценивать объективно. Даже не знаю, должен ли я огорчаться этому, — размышлял Шурик. — Но вот Яну жалко. Надо попросить Семёна, чтобы приглядывал за ребёнком, пока меня не будет. Правда, он и так приглядывает».

Сыроежкин поднял взгляд от принципиальной схемы установки на напарника. Что-то с напарником было не так ещё со вчерашнего дня. Вот и сейчас Шурик стоял, замерев, уткнувшись лбом в засиженное мухами стекло, и только лёгкое шевеление при каждом вдохе выдавало в нём живого человека. «Переживает, — подумал Сергей, — неудачу переживает. Мне простительно ошибаться — я всего лишь школьник, и дальше городского КЮТа меня не знают, а вот Шурику тяжело. Он парень неплохой и большую часть работы на себя брал, но, наверное, привык только к победам».

— Саша, да чёрт с ним, с этим прибором. — Электроник подошёл и встал рядом. — Зато мы теперь знаем, что вот эта схема не работает и нужно делать другую! Давай подумаем, чем мы можем ещё заняться до конца смены. Может, робота доделаем? Или просто отдохнём? Или… Тебе же поступать в этом году. Может, будешь готовиться? У Жени есть кое-какие учебники, как раз на этот случай. Но тебе, наверное, они и не нужны.

«Добрая и наивная душа. Никогда не высовывавшаяся за пределы „Совёнка“ и Сети, потому добрая и наивная. Но он ещё что-то говорит».

— …Я со вчерашнего вечера вижу, что с тобой что-то не так, Саша, и дело не в нашей установке. Я могу чем-то помочь?

«Конечно, добрый волшебник дядя Сергей. Всего лишь верни назад старого Шурика. Или верни Александра и сделай так, чтобы однажды в автобусе рядом с ним проснулась Яна-человек. Это, правда, убьёт Яну-робота и нынешнего Шурика, но кому они нужны, кроме друг друга? Они — так, побочный результат сбоев в экспериментах. Но то, что дело не в нашей установке, — ты ошибаешься, дело именно в ней».

— Спасибо, Сергей. Дело именно в установке, что бы ты ни думал. Я справлюсь, не переживай. Так что давай в самом деле отдыхать. До конца цикла чуть больше недели, а что там дальше будет — никто не знает. Давай разберём этот агрегат и объявим всем, что факир был пьян и фокус не удался.

— Хорошо, Шурик. Вот только Лена огорчится — я пообещал ей, а тут такое… И знаешь, если тебе сегодня вечером нечем будет заняться, приходи в библиотеку. Женя на чай приглашала.

«Я сказал „цикла“, но Сергей, кажется, ничего не понял. А Александр бы сейчас проворчал: „С кем я связался?! С миксами!“ Или так: „Дожили! Два влюблённых микса!“» В голове у Шурика опять кто-то поворочался, но опять промолчал.

— Спасибо, но вам будет комфортнее без меня. Мне кажется.

* * *

Лена наблюдала за Максимом. «Действительно, как дружелюбный щен, тычется носом всем под колени и приглашает поиграть. А вот сейчас

— Чем пахнет ветер, Максим?

Максим вздрогнул и быстро обернулся.

— Лена. Я не… То есть лодку я видел, но думал, что ты где-то на другом конце острова. Иначе не стал бы тебе мешать, — Максим смутился. Вот только что ещё по инерции смотрел куда-то сквозь Лену за горизонт и улыбался чему-то своему, а сейчас говорит, опустив глаза и чуть-чуть покраснев.

— Понимаешь, Лена, я сейчас вышел из столовой, встал на крыльце и вдруг понял, насколько он маленький — наш лагерь. А я даже на территории ещё побывал не везде. — Максим ещё помялся и выдохнул: — Простором ветер пахнет.

Лена подняла взгляд на Максима, опустила, показав глазами на место на траве рядом с собой, по другую сторону от берёзы и бумажного кулька с земляникой, приглашая Максима сесть.

— Хочешь? Она вкусная. — Дождалась, пока Максим сядет, и продолжила: — Ну, неделю ещё поживёшь тут…

«Семён будет доволен, — подумала Лена, — Максиму ещё расти и расти, но, кажется, ему есть куда расти; кажется, когда проснётся, он в лагере на одном месте сидеть не будет».

— …А потом закончится смена, и делай что хочешь.

— Да какое там «что хочешь»… Школа, родители, и всё решают за тебя. И в лагерь я ехать не хотел. Сейчас не жалею о том, что поехал, но не хотел же.

— Ну вот, ты же сам в горнисты вызвался — никто тебя не просил, никто тебя не назначал.

— Да. Вдруг захотелось сделать что-то, что-то своё, чего до меня не было. Вот я и соврал, что умею на горне играть. Думал, что Мику покажет. А Мику только теорию знает, а у самой не получается. А оказалось, что не соврал. Оказалось, что это легко, когда поймёшь как. Завтра пойду к вожатой и к Мику, извинюсь за обман.

Лёгкий ветерок шевелил волосы, слышно было, как шлёпают волны о берег. Лена наблюдала за охотящейся скопой: как скопа парит над водой на уровне вершин сосен, как она, увидев рыбу, пикирует и входит в воду, выставив перед собой ноги, как появляется на поверхности и, сделав сильный взмах, тяжело отрывается от воды с рыбой в когтях и несёт рыбу куда-то на остров Длинный.

«Не работает машина у кибернетиков. Или врут, что не работает. Шурик как-то глаза отводил. Ну и пусть. Зачем мне эта машина? Зачем мне знать, кем я была? Семён и Алиса правильно говорят: я — это я, такая, какая есть. И всё, что было вложено в меня, — это как удобрение, не больше. А я выросла собой. А совсем скоро приедетмойСемён. Вдруг он наконец проснётся?» Лена мечтательно улыбнулась, потом спрятала улыбку и оглянулась на Максима.

Горнист привалился плечом к дереву и, кажется, задремал. Лена осторожно встала, подняла с земли альбом, отошла подальше и, присев на прибитый к берегу и облизанный волнами ствол, начала делать зарисовки спящего Максима. Голова, фигура, улыбка. Подумала: «А ведь Семён его вместо себя оставить хочет. Сам ещё не знает об этом, но уже хочет. Подтянет его, оставит вместо себя, а сам уйдёт. Даже неважно, физруком будет Максим или кем-то ещё — просто кем-то, на кого можно оставить лагерь, потому что вожатая не всесильна. А сам уйдёт и Ульяну с собой уведёт. Жалко, очень жалко. Но Алисе будет к кому возвращаться. А позже и Максим уйдёт. И Алиска уйдёт рано или поздно — вон вместе с Максимом и уйдёт. И я уйду, когда мой Семён готов будет, — это ещё не скоро, но я подожду. Потому что нельзя вечно жить в детском манеже. Будем заглядывать иногда, невидимые пионерами. Да если между сменами попадём, будем с Ольгой общаться. Ну и между собой нельзя связь терять. А кто-то и останется: доктором, поваром, водителем, да хоть и физруком. А вот куда уйдём, я не знаю. В Шлюз? В пустые узлы? В материнские миры? Ульяна говорила, что выход туда через теплообменник скоро закроется, но ведь есть же ещё точки перехода в пещерах. Что-то я запомнила из прошлого цикла, из того, что не хотела запоминать, — никуда не денешься».

Воздух задрожал, и прямо перед Леной материализовалась Ульяна-маленькая.

— Привет! — увидела спящего Максима и продолжила вполголоса: — Выбрали? И он согласился? А наш ещё телёнок-телёнком, хотя в спектакле сыграл неплохо.

— Это потому, что у вас в отряде для него места нет, — серьёзно ответила Лена. — Переходи в физруки — появится.

— Не, я ещё не нагулялась, — Ульянка улыбнулась так, что захотелось улыбнуться ей в ответ. — Вот, держи, принесла.

Лена взяла протянутые ей листки с текстом, листки с её собственными рисунками и с какими-то пометками на обратной стороне. Просмотрела, кивнула. Достала из альбома такие же листки, вручила Ульянке.

— Спасибо, ты прямо как почтальон. Ну что, поплыли в лагерь?

— Поплыли. Точка перехода у музыкального кружка. Вот только к сестрёнке забегу ещё. Этого будить?

— Нет, пусть спит. Лодка у него своя, не потеряется.

* * *

Женя сияла. Приветливо улыбалась, не ругалась, даже поскрипывала уютно. Так, как будто знакомая половица в родительском доме, где тебя всегда ждут и куда вернулся через много лет. И при этом порхала по библиотеке, как мотылёк.

— Женя, а правда, что влюблённые глупеют?

— Ты это к чему? — Женя-новая мгновенно превратилась в Женю-прежнюю, но, заметив улыбку Семёна, отыграла назад: — Да, случается. А что, заметно?

«Где та Евгения, которая орала на Серёжу в автобусе в день приезда?» — мысленно спросила у себя Женя и, скосив глаза на Семёна, склонившегося над журнальным столиком и что-то пишущего, подмигнула своему отражению.

— Вы уже думали, что будете делать после лагеря?

Женя открыла рот, чтобы ответить, но их прервали. Скрипнула дверь, и в библиотеку зашла, опасливо косясь на Женю, одна из мелких, прошептала: «Здрасьте», — подбежала, прошлёпав по половицам босыми ногами, к Семёну и что-то спросила у него на ухо. Семён улыбнулся, достал из кармана ключи, отцепил один от связки:

— Справа, на второй или третьей полке. И там на столе журнал лежит — запишите сами, что взяли. А то меня Ульяна съест, а вами закусит.

Мелкая улыбнулась в ответ, часто-часто закивала, качнулась опять к Семёну, будто хотела то ли ещё о чём-то спросить, то ли просто прижаться, но застеснялась и передумала. Опять зыркнула на Женю, сказала так

Женя носила книги со стеллажей на выставочный стенд. Завтра по плану «День русской классической литературы», и вот Александр Сергеевич, Фёдор Михайлович, Лев Николаевич и прочие занимали свои места на стенде. Зачем это нужно — непонятно, всё равно придут те же полтора читателя, которые на стенд даже не посмотрят. Но вот должен быть оформлен стенд, значит, его нужно оформить. А послезавтра будет «День Маяковского», значит, русские классики отправятся на свои места, а их место займёт классик советский. Но Маяковского в библиотеке до странности мало, поэтому верхнюю полку на стенде закроет полоса ватмана с текстом: «Партия — рука миллионопалая, сжатая в один громящий кулак!» «Надо же, подобрали текст, — подумала Женя и поморщилась, — идеологически верный». А вот раннего Маяковского Женя любила и на секунду отключилась от окружающего, вспоминая: «Я смазал карту будня…» Поэтому когда Семён отчётливо пробормотал, комментируя что-то в собственных записях: «Ах, закройте, закройте глаза газет!» — Женя вздрогнула: «Надо же, совпадение».

— Напугал.

— Прости. Так что там у вас с «после лагеря»? Решили?

— Конечно. Мы, оказывается, живём в соседних городах — пять часов на поезде. Я приеду к нему в гости на каникулы, а на следующий год Серёжа приедет поступать в наш университет. Он хотел в Бауманку, но передумал и решил в наш университет, на мехмат…

Женя остановилась на полпути между полкой сданной литературы и стеллажами. Блеснула очками, улыбнулась левой стороной лица и продолжила своим обычным скрипучим голосом, но без сварливых интонаций. Как она обычно говорила с людьми, которым доверяла настолько, что разрешала заходить в библиотеку без дела.

— Я не обманываю себя, Семён. И не думаю, что наши отношения продлятся намного дольше, чем эта смена. А до следующего лета они точно не доживут. На свете есть миллион девушек, значительно более похожих на девушку, чем я. Думаешь, я не знаю своего прозвища? Так получилось, что первой девушкой, которую увидел Серёжа, подняв голову от паяльника, оказалась Жужелица. Вот и всё. Он очень порядочный и благородный; он, конечно, будет мучиться. Но лучше мне его отпустить и на всю жизнь превратиться обратно в Жужелицу. — Тут заведующая библиотекой, улыбнувшись нормальной улыбкой, снова превратилась в Женю-влюблённую: — Но в Жужелицу, в которую были влюблены как минимум две недели, а это — огромная разница с прежней.

Семён посмотрел очень серьёзно, чуть пожал плечами и наклонил голову, как бы не со всем соглашаясь.

— Ну кто же тебя в насекомых держит? На общественное мнение тебе плевать, Сыроежкин в тебе дыру вот-вот проглядит, значит, остаёшься только ты сама. — И подвёл итог беседе: — Я всегда считал, что это дело двоих. И ответственность, и право двоих — решать, сколько им быть вместе. Даже если один из них внезапно убегает, решение об этом всегда принимают вдвоём — может, не замечают этого, но вдвоём.

И замолчал. А через три минуты, перечитав ещё раз написанное, сложил листки бумаги пополам, спросил у Жени, есть ли у той в хозяйстве конверты, получил конверт из обёрточной бумаги, спрятал в него написанное, собрался заклеить, но передумал. И, написав что-то на конверте, но явно не адрес, сунул его в карман, попрощался и вышел со словами:

— Пойду спасать спорткомплекс от малолетних варваров. Улька добрая, она мелких не тронет, она меня схарчит.

Женя ещё пару минут думала: «Интересно, что такого физрук писал?» Но вспомнила, что в пять часов придёт Серёжа, а у неё ещё чайник не поставлен, и отбросила этот вопрос как несущественный.

* * *

Из записей Семёна Персунова

Вот уже давно, наверное, половину всей моей активной фазы, а с того самого эпического побега на лодке — это точно, меня не оставляет ощущение взгляда в спину. Нет, не в спину, а через плечо. Кто-то наблюдает за мной, за моими поступками. Наблюдает, стараясь не выдавать себя. Только иногда я улавливаю тени его мыслей и эмоций. Не сами мысли и эмоции, а их тени. Вот они были, а вот их уже нет.

Раньше я думал, что так проявляет себя личность-коллега Пионера, подсаженная мне из одного из материнских миров. Тем более что после отправки Пионера через теплообменник этот наблюдатель очень долго себя не проявлял никак. И вот пару циклов назад, во время нашего визита к Виоле, он опять появился. Так вот, судя по симпатии, то есть по тени симпатии, которую я иногда улавливаю от наблюдателя, это явно не подсаженная из мира Пионера личность. Не сознание-наездник, как его назвали в начале всей этой истории. В конце прошлого цикла Алиса рассказала про разум, возникший и погибший в Системе, но, опять же, нет. Ощущение, что за мной наблюдает именно человек. Просто кто-то следит за тем, что я делаю, и иногда одобрительно кивает, или хвалит вслух, или хлопает в ладоши. И вот я не слышу самого хлопка, но чувствую лёгкий ветерок от движущихся ладоней. Примерно так выглядит тень эмоции, если попытаться привести какие-то понятные аналогии.

Этот наблюдатель сопровождал меня после побега на лодке первый цикл, что я был со Славяной. Сопровождал в цикле Микуси, сопровождал первые два цикла здесь, в этом узле. Сопровождает в этом цикле и сопровождал в предыдущем. Никак не вмешивается, исчезает в интимные моменты, за что ему отдельное спасибо. Но иногда я думаю: «А как бы я поступил, если бы наблюдателя не было?» А ещё хоть мне почему-то приятна тень его молчаливого одобрения, но мысль о том, что мы здесь всего лишь компьютерная симуляция, меня тревожит. А иначе зачем за нами наблюдать? Ну, может, не компьютерная, может, просто лаборатория или зоопарк.

Ведь компьютер можно выключить в любой момент — сохранить в памяти результаты, если нужны, и выключить. Или сбросить всё и запустить симуляцию заново. А зоопарк можно закрыть, питомцев пристроить в другие зоопарки, а кого не удалось — усыпить, гуманно и безболезненно.

Возможно, что у меня с головой не всё в порядке, но недавно Ульяна пожаловалась мне, что стесняется. Что за ней иногда кто-то наблюдает, а она стесняется этого. А на мой вопрос, когда это началось, надолго задумалась и сказала, что, пожалуй, с нашего знакомства. Потом наблюдатель исчез, а в прошлом цикле опять появился. Так что с некоторых пор в нашем лагере стало уже два параноика: я и Рыжик. К сожалению, посоветоваться уже

Не знаю, кажется важным всё это записать. После ужина отнесу в пещеру и спрячу. Там же, где лежит моя записка-маячок. Кажется, если что и уцелеет здесь, когда экспериментаторы соберутся перезагрузить здешний мир, то это только пещера. Ни разу со времён своего первого цикла здесь не был в пещере, и вот понадобилось. А ещё надо будет поговорить об этом с девочками — мы всё-таки собираемся вместе впервые за цикл: Алиса, Лена, Ульяна, теперь с нами ещё и Мику. Приглашать ли Шурика — вот вопрос.

Надпись на конверте: «Ульяна, если конверт не вскрыт, вскрой и прочти обязательно. С.»

* * *

— Привет, Мику.

— Здравствуй, Серёжа. Ты из клуба?

Мику вынырнула с боковой аллеи, от музыкального кружка, и сейчас шла вместе с Электроником в сторону площади.

— …Как там машина ваша?

Электроник грустно вздохнул.

— Никак, Мику. Что-то записали, а расшифровать не смогли. Шурик так расстроился, что взял и стёр всю программу дешифровки. И машину мы размонтировали.

— Серёжа, а может, и правильно, что размонтировали? Представь, вдруг мы бы узнали о себе что-то такое, что… ну, лишило бы нас радости.

Мику и Электроник за разговором дошли до площади и стояли недалеко от начала аллеи, ведущей к библиотеке. Электроник задумался. Отметил про себя: «Что за место такое? Вчера я здесь с Сашей о нас с Женей беседовал, сегодня с Мику о… Вообще непонятно о чём».

Так же, как и вчера, отбрасывал тень памятник, так же сидела Лена на лавочке с большим блокнотом или, может, с небольшим альбомом на коленях, так же бегали малыши. Маршировал вдоль дальнего края площади, где-то напротив лодочной станции, средний отряд, играя в свою всегдашнюю игру с Ольгой Дмитриевной. Стоило той отвлечься, как Витька вместо уставной отрядной речёвки-кричалки выдавал: «Пионерский наш отряд! Выходи топить котят!» — а отряд хором отвечал: «Раз, два! Левой, правой! Мы идём топить котят!» Понятно, что никаких котят никто топить и не собирался: если бы в лагере оказался хоть один котёнок, его бы скорее зацеловали, загладили, закормили и затискали. А за намёк на «утопить» намекнувший сам оказался бы на дне. Но подразнить вожатую, заставившую отряд маршировать вместо пляжа, — это святое. А всего-то не спали в тихий час. Ольга Дмитриевна рычала, грозила сгноить в нарядах по столовой и раздавала эти наряды направо и налево, но опять и опять вместо «Кто шагает дружно в ряд?» звучали «котята». И только Лена, делавшая зарисовки, иногда замечала улыбку в глазах вожатой.

— Не понимаю, Мику. Как всплывшее воспоминание, даже старательно забытое перед этим, может лишить нас радости? Если это какое-то событие, то оно уже в прошлом, а мы-то живём сейчас. Если это какой-то наш проступок, то, я не знаю, надо попросить прощения за него и заслужить, чтобы тебя простили.

— А если ничего не исправить уже?

— А тогда остаётся только двигаться дальше, а не стонать и ныть. Ты узнала о себе что-то новое — значит, пользуйся этим. Я бы так поступал. Принять, понять и обдумать. Если это что-то хорошее, то повторить, если плохое — больше так не делать. Да что говорить: установку разобрали, программу стёрли — теперь никто ничего ненужного не вспомнит. Побегу я по делам. До вечера.

— До вечера, Серёженька, — Мику впервые улыбнулась за всю беседу. — Жене привет передавай.

Электроник убежал — его ждала Женя и уже закипающий чайник. «В этом лагере что-то можно долго хранить в секрете?» — пришла ему в голову запоздалая мысль, но он отмахнулся от неё как от несущественной.

* * *

Семён и Ульяна, как и позавчера, сидели на крыльце спорткомплекса, смотрели на звёзды, на блестевшую за аллеей и пляжем реку, на тёмную массу острова Длинный, закрывающую горизонт. Было тихо, до отбоя оставалось ещё около часа, но пляж уже опустел. Прохладный ветерок с реки забирался Ульяне под футболку, и девушка зябко вжималась в тёплый Семёнов бок.

— Может, внутрь зайдёшь?

Но у Ульяны была другая идея.

— Не, Сём, я сейчас ветровку накину, и мы пойдём погуляем.

Они легко сбежали с крыльца, пересекли аллею и, чуть зарываясь в песок ногами, дошли до уреза воды. Ульяна присела на корточки и что-то написала на мокром песке подобранной щепкой. Глянула на Семёна, смотрящего в небо, лукаво улыбнулась и стёрла надпись. Только одна буква «У» и осталась видна.

Не сговариваясь, физруки повернули вдоль берега по заросшему берёзами и кустарником участку между пляжем и пристанью, вдоль невысокого, по колено, обрывчика. Заглянули на пристань. Так и ушли бы, но Ульяна услышала чьи-то всхлипывания.

— Сёмк, погоди, кажется, плачет кто-то.

«Мику?» — первое, что подумалось Семёну. Но это оказалась Катя. Она сидела на палубе дебаркадера, спрятавшись за надстройку, и всхлипывала, прижавшись лбом к стойке ограждения и свесив ноги в воду.

— Подожди, Сём, я сама, — к облегчению мужа сказала Ульяна и, стараясь, не шуметь, ушла. «Это хорошо, что сама, потому что я не силён в любовной тригонометрии».

Ульяны не было довольно долго, Семён прошёл по мосткам и спрыгнул в ближайшую лодку. Развалился там, вытянув ноги на кормовой банке, и прикрыл глаза. Спать не хотелось, хотелось слушать вечернюю тишину: плеск воды о дебаркадер, поскрипывание мостков, перестук бортов лодок, тихие девичьи голоса, шелест листвы близких берёз.

Голоса смолкли, и послышалось шлёпанье двух пар босых ног, сперва по палубе дебаркадера, потом по мосткам.

— Вот, Катя с нами погуляет, Сём.

Катя пряталась за Ульяну, стесняясь.

— Почему нет? Пойдём, Кать. Ты до домика с нами?

— Нет, я тоже по лагерю. Ольга Дмитриевна ругается, когда мы поздно гуляем, а сейчас с вами можно.

Семён выбрался из лодки, поддержал девушек, пока они обувались, и необычная компания продолжила обход лагеря: Ульяна посередине, Семён справа, и слева,

— Последнюю ночь у себя ночует. Сём, я забегу ещё к ней после прогулки.

Семён только молча кивнул, думая: «Интересно, когда-нибудь Алиса решится показать содержимое своей тетрадки?»

— Почему последнюю? — вмешалась Катя.

— Кать, завтра опоздавший пионер приезжает. Его надо где-то разместить, и Максим с сегодняшнего дня официально в старшем отряде — его тоже переселять из старого домика нужно. А вожатая и Алиса живут по одной в домике. Вот скорее всего, Максима и новенького в Алисином домике поселят, а Алиса будет жить с вожатой.

Катя при упоминании о Максиме каждый раз вздрагивала, но терпела. «Ничего, через восемь дней всё забудешь, — подумал Семён, — а там Максим окончательно пропишется в старшем отряде и для тебя считай что просто исчезнет».

В самом узком месте лесного перешейка они вышли по тропке на поперечную аллею, ведущую к клубам.

— Здесь, оказывается, столько тропинок. Я и не знала, — Катя начала потихоньку оживать.

— Узнаешь ещё, какие твои годы, — проворчал Семён. Впрочем, проворчал достаточно добродушно, чтобы не отпугнуть Катю.

«Интересно, какая она будет, когда попадёт в старший отряд? Макс начал меняться буквально на глазах и из клоуна и шалопая превращаться в Славю мужского пола. Что-то там переключает Система в их поведении. Гадко это, но чтобы проснуться, им, наверное, придётся пройти и через это». Ульяна и Катя говорили о чём-то, а Семён всё думал. Как раз то обстоятельство, за которое Ульяна и обзывала его тормозом.

— Знаете, я, наверное, не пойду дальше с вами. Спасибо за компанию. Правда, спасибо. И можно я, — Катя, смутившись, сделала паузу, — можно я буду к вам в гости заходить?

И, дождавшись кивка от Семёна и «Конечно можно, Катя» — от Ульяны, забежала на крыльцо своего домика. Помахала рукой с крыльца и скрылась за дверью.

— Сёмк, ей всего-то и нужно было, чтобы кто-то с ней поговорил и её выслушал. А у них в отряде некому, раз уж она там… — Ульяна замешкалась, подбирая определение.

«Альфа-самка», — мысленно продолжил реплику Семён.

Они стояли на перекрёстке у клубов и смотрели, как от ворот идёт Шурик, держа Яну за руку. Яна заметила Персуновых, что-то сказала Шурику и помахала им рукой. Шурик солидно кивнул Семёну и Ульяне, достал из кармана ключи от кружка и спросил:

— Зайдёте?

— Нет, мы ещё погуляем, — ответил Семён. — Спокойной ночи.

— Я не знаю, что там вспомнил Шурик, но он нашёл для себя якорь, — сказал Семён, глядя на дверь клубов, закрывшуюся за Шуриком и Яной.

— Сёмк, как думаешь, он окончательно проснулся? Или только на этот цикл?

— Не знаю, Рыжик. Но теперь ему деваться некуда. Сейчас он проснулся или проснётся через сто циклов — какая разница. Куда дальше идём? На площадь или к Мику?

X. Снореальность

— Ну, в последний раз на старом месте. Отвяжись, жених, от невесты! — Алиса хмыкнула и, глядя в потолок, произнесла переиначенную бабушкину поговорку.

«Что бы ещё сказать, соответствующее моменту? Завтра надо будет пнуть Рыжую, пусть забирает остатки своего барахла. А то одно сплошное расстройство. А флаг себе оставлю и на новом месте вывешу. А если меня Ольга к себе в домик определит? Приедет Второй, спросит, где вожатая, а его в домик с пиратским флагом отправят. Пионерский лагерь, ага. Дурдом „Совёнок“. Это всё Сенька виноват, до него всё чинно и благородно было. Может, ночью на флагштоке пиратский флаг поднять? „Я подниму чёрно-белый флаг, закончится этот угар. Я уплыву, и это будет знак того, что Земля есть шар“. Только флаг тогда сразу Ольга конфискует — выцарапывай его потом».

Где-то в домике, в какой-то щели, надрывался сверчок. Когда он уставал и делал перерыв, становилось слышно, как звенит спираль в лампочке. Спать не хотелось, давили какие-то недодуманные мысли, несказанные слова, несовершённые поступки, которые надо было в своё время додумать, досказать, доделать, а сейчас уже поздно.

«Пойти погулять? Или поиграть на эстраде? Тут где-то Сенька с Рыжей шатались, пойти их поискать? Я, кажется, наконец-то простила себе тот выстрел из арбалета. Надо будет сказать об этом Семёну, это очень важно. Но это можно и завтра. Пойду поиграю».

Уже было раздевшаяся Алиса достала из сумки чёрные джинсы и футболку, в которых приехала сюда. «Надену. А то всё в форме да в форме». Подержалась за кожаную куртку, висящую на гвозде. «Откуда она у меня? Я помню, что приехала в ней в первый свой цикл активной фазы, потом при отъезде оставила её здесь, и с тех пор она так тут и висит. Мужская кожаная куртка с крошками табака в кармане. Семён ничего не знает, говорит, что для него цикл всегда начинался со второй недели; повариха покойная странно на неё посмотрела, как будто вспомнила что-то, но промолчала. Возьму с собой, уже прохладно».

Заскрипело крыльцо, и в домик, коротко перед этим стукнув в дверь, заглянула вожатая.

— Ты далеко собралась на ночь глядя?

— Не дальше ограды, Ольга Дмитриевна.

Ольга пошевелила губами, но не стала озвучивать ответ. Только кивнула разрешающе.

— Не гуляй долго. Я всё же беспокоюсь о вас, хоть по мне этого и не заметно.

Ну и у Алисы тоже не получилось поскандалить.

— До отбоя ещё полчаса, имею полное право, — прозвучало без эмоционального напора и даже слегка виновато.

— Имеешь, имеешь, — Ольга кивнула ещё раз и, прикрыв дверь, пошла в сторону поперечной аллеи, чтобы там свернуть в сторону кружка кибернетики, по своему извечному маршруту вечернего обхода.

«Что это с нами? — думала Алиса, глядя в спину удаляющейся вожатой. — Раньше бы уже орали друг на друга, а сейчас спокойно разошлись. Стареем? Если мне сорок пять, то сколько же Ольге? Так, стоп, Алиска! Прекрати маяться дурью — тебе семнадцать! Сем-над-цать! Правильно тебя Улька ругает!»

Алиса закинула, как мешок, на плечо куртку. Чтобы куртка не сваливалась с плеча, подпёрла её гитарой и вышла, закрыв дверь, не запирая. «Всё-таки в удивительном мире мы живём. Никому просто не приходит в голову, что нужно запирать за собой домик, когда уходишь». И пошла на эстраду принимать своё обычное снотворное, кивнув по пути только что пришедшей на площадь Лене.

Через десять минут после её ухода в домик к Алисе заглянула Ульяна. Обнаружила отсутствие гитары, всё поняла, но, чтобы не разминуться, не пошла на эстраду, а завалилась подремать, поджидая, и так

— Я и не думал, что на простой гитаре возможно такое, — прошептал Максим.

— Это же Алиса, — так же шёпотом ответила Саша, — в чём-то она даже лучше Мику. Мы во второй день по приезде у Мику в кружке собирались, и я слышала, как они дуэтом играют. Даже ради одного этого стоило в лагерь приехать. — Саша помолчала, а потом попрощалась с Максимом: — Я, пожалуй, пойду к себе — потанцевать хотела, но, видно, сегодня не судьба. Нет, не провожай меня. Лучше подойди к Алисе, когда она в домик засобирается, только не восхищайся слишком активно. А то она засмущается и начнёт ругаться.

Саша ушла, а Максим остался, постепенно перебираясь с заднего ряда всё ближе и ближе к эстраде, пока не оказался на самом первом ряду, прямо напротив Алисы, сидевшей, свесив ноги, на краю сцены. А Алиса только мельком глянула на Максима, как бы отметив: «Ты здесь». И опять ушла в музыку.

«Музыка — это ритмически и мелодически организованные звуки», — вспомнилось сухое определение. Так оно и было сперва. Были просто красивые звуки. Потом за звуками горнист услышал эмоции, потом… Потом показалось, что за эмоциями следом идёт ещё и мысль, или даже Мысль. «Понять бы её. Ведь вот она, Алиса настоящая. Поймёшь мысль — поймёшь и то, над чем Алиса сейчас бьётся, и саму Алису». А потом Максим обнаружил, что музыка кончилась. Что Алиса сидит на краю эстрады, отложив гитару, и молча смотрит на него. Что глаза её в свете единственной сорокаваттной лампочки, спрятавшейся высоко под куполом, кажутся бездонными и тёмными-тёмными. Мальчик и девочка смотрели друг другу в глаза и молчали.

«Сейчас она опять начнёт издеваться, — подумал Максим, ёжась то ли от прохлады, заползающей под рубашку, то ли от внимательного и серьёзного взгляда Алисы. — Что меня тянет к тебе? Злая и насмешливая помощница вожатой, которая почти на три года старше меня. Есть же Катька — я уже понял, что Катька в меня влюбилась. Есть же Саша и Мику, в конце концов, если уж мне так нравятся девушки постарше. А я трачу время и силы в надежде понравиться тебе».

Лампочка под куполом мигнула. Вдруг показалось, что кроме этой эстрады ничего больше в мире не существует, что весь мир сжался до янтарно-жёлтого шара, в который заключена эстрада и два человека на ней.

«Как там Алиса сказала? „Вспомни свой домашний адрес“ — а я не помню! Как я могу его вспомнить, если его не существует, если существуют только Алиса и её глаза? Вот был целый мир, а лампочка мигнула, и — раз! — и нет мира: остался только лагерь внутри жёлтого шара, а прочий мир перестал существовать. А потом лампочка мигнула ещё раз, и этот шар сжался вокруг эстрады, оставив всё прочее снаружи, и внутри остались только мы двое: пионерка с гитарой и глупый пионер с горном, которого держат в плену эти глаза. А потом лампочка мигнёт в третий раз, шар сожмётся ещё, и останется только Алиса, а всё прочее исчезнет. Может, я уже исчез? Может, меня уже не существует, как и всего мира?» Показалось, что ровный горизонтальный край сцены начал терять чёткость очертаний и размываться. Страшно не было. «Вот и всё. Я исчез, не успев даже влюбиться в тебя».

— Заигралась я, — чуть виновато произнесла Алиса, смывая наваждение, — вон уже и фонари погасили. Раз уж ты здесь, кавалер, пойдём, проводишь меня.

И правда, обычно на концертную площадку попадал свет от фонарей, освещавших аллею. Но не сейчас: сейчас светила только тусклая лампочка под самым куполом. «Значит, уже больше двенадцати».

— Пойдём, — Максим протянул руку Алисе, помогая той спрыгнуть с эстрады.

— Ты ледяной, как мертвец, — к Алисе вернулась привычная манера. — Я думала, примёрзну к твоей руке. Держи.

Откуда-то появилась кожаная куртка, неожиданно заботливо накинутая на плечи Максиму. Тот дёрнул было плечами, но Алиса удержала куртку.

— …Держи, держи. А когда я начну мёрзнуть, вернёшь.

Фонари, оказывается, светили. Но у них едва получалось осветить пятачок земли вокруг столба. Светили и лампочки в окнах домиков, тех, в которых ещё не спали. Но казалось, что до них так же далеко, как до звёзд.

— Тьма окутала маленький лагерь, — слегка нараспев произнесла Алиса. — Скажи, кавалер, ты знаешь, что такое гомеостаз?

— Ну да, я же, говорят, умный и начитанный мальчик. Гомеостаз — это равновесие, если одним словом.

— Начитанный, умный. Ещё и отличник, поди?

— Нет, троечник с плюсом. Я же ленивый. И есть более приятные и полезные вещи, чем школьная учеба.

Алиса кивнула понимающе.

— Когда-то давно мне снился сон. Я почти ничего не помню, но ты похож на одного из героев этого сна. А я вот — дура. Я, когда слово «гомеостаз» услышала, полчаса смеялась. Думала, что это что-то про отношения между двумя мужчинами. Так вот, такие, как я, говорят, этот самый гомеостаз нарушают, и лагерь пытается от них избавиться. Это мне Рыжая сказала, и Сенька подтвердил. А они знают, о чём речь, они сами такие же нарушители гомеостаза, как и я. И ещё больше, чем я. Так что это я такая же, как они. И вот, кажется, что-то происходит.

Алиса как будто размышляла вслух, не особо интересуясь присутствием Максима, но потом протянула ладонь и сама взяла Максима за руку. И тот, поняв, что девушке не по себе, что она нервничает, слегка сжал руку Алисы: «Я здесь, я с тобой, не бойся».

Они уже подошли к самому сердцу лагеря, к площади, утыканной фонарями, но вокруг становилось всё темнее и темнее. «Как в чернильнице», — подумал Максим. И неожиданный холод пробирал до костей. А когда стало совсем невыносимо холодно, Максим услышал, как Алиса пробурчала:

— И надо только решиться шагнуть с шара на шар…

И сразу же стало тепло, как и должно быть в середине лета, и сразу же стало светло, как и должно быть при таком количестве фонарей, и сразу же стало слышно, как кто-то подметает площадь.

— Саша? Что ты здесь делаешь?

— Славя…на?

Два вопроса прозвучали одновременно. А знакомая и в то же время незнакомая девушка подняла глаза и неожиданно звонко произнесла: «Я — Славя!» — и улыбнулась — сначала растерянно, а

* * *

Объясните мне, зачем я подметаю площадь каждый вечер? Я могла бы этого не делать, но я это делаю. Программа, заложенная в меня как в обитателя лагеря, виновата? Нет, конечно, я просто делаю это, потому что мне приятно видеть чистый лагерь. Потому что это мой дом. Теперь уже точно — дом. Очень жаль, что и большая семья с кучей братьев, и большой дом, и мама с папой — это всё сон. А может, и не сон, ведь если есть мои двойники в других лагерях, то, может быть, где-то живёт и настоящая девочка Славя, у которой есть мама с папой и свой дом. Она настоящая, а я? Я ведь тоже настоящая, только в непонятном месте.

Плохо только то, что по-настоящему мало с кем можно поговорить. Я была чудовищно одинока до того, как проснулась, и спасалась в общественной активности от одиночества, и отгораживалась от людей активностью же. Но и сейчас стало ненамного лучше. Эйфория первой недели прошла, и вот накатило. Здесь чудесные люди: мальчики и девочки, но я уже знаю всё, что они могут сказать. Нет, есть ещё Алиса, Ульяна и Мику, но мы никогда не были особо близки, пока спали, и странно было бы, если бы мы сблизились сейчас. Характеры — их не изменишь. А малыши, те, что не спят, — они всё равно малыши, с ними интересно и забавно, но как поговорить с ними откровенно? Они просто не поймут. Бедный-бедный Семён, как он с этим со всем справлялся в одиночку? Хорошо, что они есть на свете, те жители другого лагеря, которые тоже не спят; хорошо, что они помнят о нас. Иначе просто опустились бы от растерянности руки.

А есть ещё, как её Ульяна-большая назвала, «чужая память». Сейчас я уже понимаю, что большая часть этой памяти — это воспоминания того моего двойника, Славяны, из-за которой я обрезала косы. И так хочется иногда, в минуту слабости, махнуть рукой и дать ей жизнь. Наверное, это получится, если очень захотеть. Просто ляжет спать Славя, а проснётся Славяна. Почти никто подмены и не заметит. Но она не хочет — я не знаю как, но я чувствую, что она этого не хочет. Да и я сама не хочу, потому что я — Славя! Такая, какая есть, та помощница вожатой, которая провожала нашего Семёна, стоя на берегу. А чтобы никто не увидел, как она плачет, прижимала бинокль к глазам. Наверное, я тогда была влюблена в него, не знаю, не помню. Или мне было очень жалко, что он убегает от нас? Может быть, я думала, что мы его чем-то обидели? Не помню, столько времени прошло, и я спала тогда. Только и помню, что само бегство Семёна: от момента, когда, возвращаясь с пробежки, встретила запыхавшуюся Женю, стучащую кулачками в дверь к Ольге Дмитриевне, и до того, как понурая, как будто лишившаяся внутреннего стержня, вожатая даже не скомандовала, а тихо попросила: «Давайте не будем говорить об этом». И у Алисы с Ульяной тоже только эти воспоминания с того цикла и сохранились. Так вот, это именно я, и я на своём месте. Я уверена, что и Славяна это понимает и сейчас согласна со мной. Значит, буду просто жить — здесь, у себя дома, в лагере «Совёнок». Делать добро из зла, потому что ничего больше под руками у меня нет. Делать лагерь лучше, помогать другим его обитателям осознать себя, делать так, чтобы, когда они проснутся, они проснулись в самом лучшем лагере. А ещё это мой дом, и мне уплывать отсюда некуда. А когда решу, что хватит, тогда и буду дальше думать. А что там решат для себя другие мальчики и девочки — это им решать. Я…

Кто-то идёт на площадь. Двое — что за парочка? Отбой ведь уже был, придётся воспитывать влюблённых. Алиса? И Максим? Что за странный союз. Или… Но ведь это не наша Алиса! И Максим не наш. Оба чуть взрослее выглядят, что ли. Как будто на год постарше. Но ведь им же нельзя здесь находиться — это Семён очень ясно дал понять. Или можно?

— Здравствуй, Алиса. У тебя получилось? Ты теперь тоже можешь прыгать туда-сюда, как наша Ульяна?

И голос Алисы, нашей Алисы, из-за спины:

— Ну здравствуй, сестрёнка.

* * *

Потом, в следующие циклы, в этот день Максиму всегда снился один и тот же сон.

Как будто он стоит на краю площади, а посередине, напротив памятника, три фигуры: первая, которую он сначала принимает за Сашу, но это не Саша, это какая-то другая девушка, очень похожая, но не она. «Славная девушка», — думает во сне Максим. А потом уже смотрит только на двух других участников сна, на двух Алис. Они стоят, зеркальные отражения одна другой, и жадно разглядывают друг друга, а всей разницы между ними — что одна вся в чёрном, а другая — в обычной пионерской форме, с хулигански повязанным на запястье красным галстуком. Губы их шевелятся, но слов с того места, где стоит Максим, не слышно. Потом обе Алисы одновременно как по команде начинают медленно сходиться. «Как на дуэли», — думает Максим. Когда девушки оказываются на расстоянии шага друг от друга, они останавливаются, поднимают руки: та, что в чёрном, та, что привела его сюда, — правую, а её отражение — левую, и начинают тянуться друг к другу. И вот когда между кончиками их пальцев остаются считанные сантиметры, обе Алисы оглядываются на Максима, местная Алиса что-то говорит, а та, что привела Максима на площадь, ловит его взгляд и как будто просит разрешения. Что Максиму остаётся? Он машет рукой, это разрешение давая.

И в момент касания рук всё вокруг накрывает тьма, и Максим просыпается. А перед самым пробуждением, уже в полусне, он видит лицо той, второй Алисы, думает во сне же, что эти Алисы — они всё-таки разные, и слышит голос: «Смотри, горнист. Обидишь сестрёнку — найду и оторву башку!» Но Максим уже понимает язык Алисы и понимает, что пусть звучит это как угроза, но ещё это пожелание удачи или даже счастья.

— Рыж-ж-жевская! — с оттяжкой произносит вслух Максим и просыпается окончательно.

— Что ты сейчас сказал? Повторить не боишься?

Максим вздрогнул и открыл глаза. Прямо над ним, абсолютно готовая к рукоприкладству, нависала Алиса. Злая Алиса. Она протянула левую руку к галстуку Максима, а

— Рыжевская, скажи. Вы успели коснуться друг друга? Там, на площади?

И случилось чудо: пальцы правой руки страшной ДваЧе распрямились, кисть развернулась в расслабленную пятерню, и пятерня эта погрузилась в шевелюру Максима, ласково потрепав.

— Много будешь знать, Макс, — скоро состаришься. Вот примерно как я. Я тут играю, стараюсь, можно сказать, для единственного слушателя. А единственный слушатель взял и заснул прямо на концерте. Что там тебе снилось, я не знаю. И ты как хочешь, а я всё — в домик и спать.

И фонари светили нормально, и холода не было, и куртку Алиса сунула Максиму со словами: «На, тащи, хоть какая-то от тебя польза будет». На площади, как обычно в это время, сидела Лена, молча кивнувшая им обоим. А горнист всё думал: «А ведь она впервые назвала меня Максом. Не Максимом, племянником, кавалером или горнистом, а Максом. Это должно что-то значить?»

XI. Горизонтальный транспорт

— Семён, значит, ты думаешь, что мы не настоящие? — Лена передёрнула плечами от своих слов.

— Я не знаю, Лен…

Перед ужином поговорить не получилось, а вот сейчас, когда Ульяна убежала к Алисе, а Семён от нечего делать слонялся по лагерю и вышел на площадь, и случился этот разговор.

— Я не знаю, Лен. Для самих себя мы, конечно, настоящие. И мир вокруг нас — тоже. Но вот то, как этот мир устроен… И как мы устроены… И физически, и духовно…

— Продолжай, я поняла, — Лена принялась что-то рисовать, поглядывая на Семёна.

— Мне красивую позу принять? Я могу.

Семён вскочил со скамейки и встал напротив Лены, копируя Генду.

— Ну, если ты именно таким хочешь остаться в памяти потомков, — Лена улыбнулась. — Но ты говорил про наш мир.

Семён тоскливо огляделся. Сел рядом. Вздохнул. Говорить о догадках, интуиции и непроверенных гипотезах вдруг расхотелось. Захотелось просто сидеть, наблюдая, как Лена работает. Да-да, та самая, третья из тех вещей, за которыми можно бесконечно наблюдать. Или дойти до Алисы, постучаться к ней в домик и секретничать с Алисой и Ульяной уже втроём? «Вот ведь. Алиса относится ко мне лучше, чем я к ней, — подумал, — а я на Лену нашёл время, на Алису не смог. Прости меня, Вредина, я обязательно исправлюсь». Но надо было отвечать.

— Видишь, Лена. Сначала я думал, что все мы — всего лишь модель, которую обсчитывает какой-то супер-пупер-компьютер. Но потом… Слишком у нас всё нерационально. Люди — ладно, но даже лагеря не во всём одинаковые. Будь я компьютером, здесь бы всё было по одному образцу. И пионеры говорили бы одинаковыми наборами фраз. Исключительно для экономии ресурсов. А мы в каждом лагере хоть чуть, но разные. А уж когда просыпаемся… Те же две Алисы — это два абсолютно разных человека. Похожих очень, но перепутать можно, только если не знаешь обеих. Про Ульян вообще молчу.

Лена закончила рисовать и повернула альбом к Семёну. Получился «Семён, доказывающий теорему». Стоит у едва намеченной классной доски, мел в правой руке, а сам обернулся к классу и смотрит на зрителя чуть ехидно. Вот только…

— Ты меня семнадцатилетним сделала.

— Терпи, я тебя таким вижу.

— А можно посмотреть?

— Смотри, — Лена долго решалась, но разрешила и протянула альбом.

Семён начал листать: Женя с разными выражениями лица; Шурик, поправляющий очки; Максим с горном, сидящий на скамье; тот же Максим, спящий в тени берёзы; две Ульяны, большая и маленькая, хлопающие друг друга пятернями; Ольга Дмитриевна, читающая нотацию среднему отряду.

— Когда успела, Лен?

— Ну, книги в библиотеке кончились…

— Понятно.

А альбом был очень интересный, и каждому обитателю лагеря было посвящено несколько листов. Семён, прохаживающийся перед строем футболистов. Семён, держащий за руку Ульяну. Уже виденный Семён у школьной доски. Саша, танцующая с Максимом. Саша на площади, что-то доказывающая Сыроежкину. Саша в спортивной форме на беговой дорожке. Мику за роялем и Мику на собрании отряда, грустная-грустная.

— Ты знаешь, что Мику и Шурик проснулись?

— Знаю. И радости им это не доставило. Помнишь, давно-давно я говорила тебе про занозы в душе? Вот, похоже, они не были готовы к тому, чтобы проснуться, но проснулись из-за машины Шурика, а теперь им очень больно.

— Особенно Мику. Ты права.

— Но мы же не бросим их?

Семён только кивнул как само собой разумеющемуся, перелистывая страницы дальше. Вот Славя, подметающая площадь… Стоп! Славя? Он поднял глаза на Лену.

— Ну, ты рассказывал о девочке, похожей на Сашу. Помощнице вожатой в других лагерях. Вот я и представила себе её.

Звучало неубедительно, но… пусть. А дальше, дальше были две Алисы: одна здешняя, а другая — из лагеря Виолы, тут ошибиться было невозможно. Они о чём-то спорили яростно, схватив друг друга за пионерские галстуки. Почти на грани драки — почти, потому что уже ясно: сейчас они ещё поорут друг на друга, выпустят пар, потом одна из Алис хлопнет другую по плечу, и обе рассмеются. А дальше шли уже совсем незнакомые люди. Мальчики, девочки, мужчины, женщины — все набросаны достаточно схематично, но всё же узнаваемо. Под некоторыми подписаны имена, некоторые безымянные.

— Лена?

Лена посмотрела на Семёна неожиданно доверчиво. И, как когда-то рассказала ему о себе и Семёне-втором, начала свой рассказ.

* * *

Рассказ Лены

Всё это началось в прошлом цикле, после той спасательной экспедиции, которую Лена с Алисой предприняли в поисках Семёна и Ульяны. «Я тогда тоже, как ты, решила, что наш мир не может существовать. Только я решила, что наш мир не компьютерная модель, а чья-то фантазия». А потом Лену заинтересовал человек, придумавший их мир. Какое-то время Лена отбрасывала от себя эту мысль, но снова и снова к ней возвращалась. А дальше приехал Второй, и Лене стало не до того. «В конце цикла, когда мы ехали в автобусе и мой Семён уже уснул, я подумала, что, может, если я пойму этого человека, то я тогда пойму и то, как мне разбудить моего Семёна, ведь он такой же придуманный, как и мы все». И Лена попыталась на основе того, что она знает о мире, представить себе придумавшего этот мир автора. Так появился первый «портрет неизвестного» в её альбоме. «А потом я поняла, что не может один человек столько выдумать и в голове держать». И появились ещё портреты других людей. Портретов оказалось мало, возникла необходимость в словах. «И я пошла к Алиске». И оказалось,

Мику написала сказку про маленькую планету. Астероид, прямо как в «Маленьком принце». Маленькую планету, на которой только и есть, что один-единственный пионерский лагерь. На Земле мало кто знает про эту планету, только несколько человек. И вот пока хоть один человек помнит и думает о той планете, на ней и в лагере всё хорошо. А иначе каждую смену что-то в том мире теряется навсегда. Уменьшается радиус планеты, исчезают пионеры, и никто не вспоминает о них, сокращается территория лагеря, становятся короче смены. И так, пока не останется каменная глыба астероида, лишённого атмосферы. Но и пионеры в том лагере тоже знают о Земле. Не все, конечно. И тоже пока они помнят о ней, то всё на Земле хорошо. «Ну, не хорошо, конечно, Земля — она вон какая большая, а пионеров вон как мало, но хоть чуточку, но лучше. И вот у нас всё встало на свои места. Никакая мы не модель. Никто нас не придумывал. Есть наши лагеря — Сеть, как вы с Ульяной их называете, есть Материнские миры и есть Земля. И всё это связано через людей. И там, и там, и здесь. И вот мы сейчас переписываем рассказик. То есть переписывают Мику из того лагеря с нашей Алиской, а я — так, на подхвате: почитать, покритиковать, иллюстрации сделать. И Ульянка-маленькая, она — наш почтальон».

* * *

— И ещё в рассказе Мику те пионеры, что знают о Земле, рано или поздно, но уходят туда. Понятно? — Лена смотрела очень строго.

— Да, Лен. Понятно. Девочки, вы умницы. Это лучше моего компьютера. Я горд тем, что дружу с вами. И если всё это правда, я не хочу, чтобы вы, то есть мы, там, — Семён махнул рукой куда-то за горизонт, — потерялись.

— Если всё это правда, то не потеряемся, — Лена улыбнулась. — Говорят, беженцы из Атлантиды всегда узнавали друг друга. Ну, спокойной ночи. Вон и Ульяна идёт.

Подошла Ульяна, села рядом с Семёном, уместив свою голову ему на груди.

— Это хорошо, что ты здесь, Лен. Мне чтобы два раза не рассказывать. Знаете, какой завтра день?

— Воскресенье. Восьмой день цикла.

— Завтра приезжает мой Семён.

— Ты, Лена, почти правильно ответила. Завтра приезжают автобусы во все лагеря. И барьеры между мирами будут проницаемыми. Одним словом, я ещё подумаю, что тут можно сделать. И сестрёнка подумает. И Алиса подумает. А сейчас пошли спать, Сёмк.

* * *

— Па, а зачем я?

— …

— Па, а зачем я?

Шурик проснулся настолько, чтобы найти на стуле очки. Постепенно возвращалось сознание и забывался сон. Чей сон и что в нём снилось, забылось сразу же; какое-то время держались ещё в памяти отдельные кадры, но постепенно ушли и они. Перед Шуриком стояла Яна, трогала его за руку и терпеливо спрашивала: «Па, а зачем я?» Шурик глянул на фосфоресцирующие стрелки часов: «вчера» уже закончилось, а «сегодня» потихоньку вступало в свои права.

— Ян, давай днём, — шёпотом, чтобы не разбудить соседа, попросил Шурик.

— Нет, сейчас, — Яна тоже догадалась прикрутить громкость.

Пришлось вылезать из-под одеяла, натягивать шорты и идти на крыльцо.

— Счастье твоё, Яна, что сегодня воскресенье и можно спать до девяти утра.

Шурик прислушался к своим ощущениям. Нет, признаков присутствия Александра в голове не наблюдалось, хотя часть его привычек, черт характера и ключевые воспоминания перешли к дубликату. «Покоя тебе, где бы ты ни был», — подумал Шурик.

— Па, а зачем я? — Яна напомнила о себе.

Нужно было отвечать. «Я не должен чувствовать вину, но мне стыдно. Всё проделано Александром. Пусть руками старого Шурика, но Александром. Старый Шурик был такой же технической личностью, как и Яна, но мне всё равно стыдно».

— Яна, ты для того, чтобы исчезнуть, умереть. Ты должна была собрать рассеянную в Системе информацию… — Шурик говорил долго, рассказывая то, что он вытащил из памяти Александра, — …а потом лишённый памяти робот бестолково ходил бы по Шлюзу, пока у него не кончился бы заряд. Не удерживаемое ничем нейтринное кольцо вылетело бы из ловушки, а связь с Системой оборвалась. И всё. Для тебя всё. — Про то, что для Шурика это тоже было бы всё, он умолчал.

«Вот теперь я Яне ничего не должен, — Шурик присел на ступеньки. — Теперь я ей должен только то, что хочу дать. Надо бы ей ухо поправить и полировку восстановить, — в ожидании реакции робота мысли Шурика лениво перекатывались, — и повоспитывать чуть-чуть, чтобы не будила в пять утра». А Яна опять замерла неподвижно, только повернув голову так, чтобы держать Шурика в поле зрения обоих оптических датчиков. «Интересно, о чём она думает? Надо бы ей сказать, чтобы не замирала надолго, что неприятно так с ней разговаривать. Яна, ты, когда замираешь, шевели чуть-чуть какой-нибудь частью тела, чтобы понятно было, что ты не статуя, а ты живая. Живая? Да, живая!»

— Па, это не то, — нарушила молчание Яна. — Это я и сама знала. Твоя старшая личность не зашифровала программу.

«Вот, значит, как. Моя старшая личность».

— И ты спокойно об этом говоришь?

— Это было моё предназначение.

Шурик не удержался и притянул Яну к себе. Удивительно, но металлический корпус не холодил руку и тело. Удивительно, но Яна приняла это как должное, переступив поближе к Шурику и опустившись рядом с ним на крашеные доски.

— Па, я решила, что это предназначение — ложное. И теперь я ищу, зачем я.

«Дожили, робот спрашивает о смысле жизни». Если бы кто-то, хорошо знающий Шурика, хоть тот же Семён, сейчас наблюдал за ним, он очень бы удивился — Шурик смеялся.

— Дочка, — слово было произнесено неожиданно, легко и неожиданно легко. — Дочка, ты задаёшь такой вопрос, на который отвечает, даже для самих себя, едва ли десятая часть всех людей. И то многие — только в конце жизни. А большинство живёт, не думая, просто как трава растёт.

— Я поняла, па. Тогда я буду думать над этим.

Яна убежала, сказав ещё на прощание:

— Я бы поцеловала тебя сейчас,

А неожиданно развеселившийся Шурик вернулся в домик, покосился на спящего Сыроежкина, подмигнул своему отражению и прошептал:

— Не надо оваций. Если пионера и руководителя кружка кибернетики из меня не выйдет, я всегда могу переквалифицироваться в пожилые электрики.

* * *

Сашка закончила нарезать круги по стадиону. «А пионеры спят. Пользуются тем, что сегодня нет линейки и можно спать до завтрака, и спят. Вот и Ульяна зря сидит и ждёт желающих провести зарядку».

— Доброе утро.

— Ага, привет, — Ульяна зевнула. — Я тут убегаю до завтрака, и после завтрака — до обеда. Не обижайте Сёмку без меня.

— Я могу тебе помочь?

— Ты? — Ульяна пожала плечами. — Нет. Но спасибо. — И ушла куда-то в сторону хозяйственных ворот.

Саша вздохнула. Чувствовалось, что Ульяна всеми силами старается поддерживать от неё дистанцию, а причина была непонятна. Но насильно мил не будешь, и, поскольку Ульяна никогда не показывала своего недовольства, Саша тоже не лезла выяснять отношения. Потому что всего через неделю смена закончится, и кто знает, удастся ли приехать в этот лагерь на следующий год? Поэтому Саша проводила Ульяну взглядом, быстро, пока Семён ещё не вышел из тренерской, ополоснулась в душе и побежала к себе.

Спорткомплекс, столовая, площадь… Нигде ни души, и только на площади случилась остановка. Около флагштоков имел место быть Максим, он увидел Сашку и несколько растерянно помахал ей рукой.

— Привет. Я уже привык, оказывается, в семь утра трубить подъём. И сбор в восемь утра. А сегодня не надо, надо только в девять — на завтрак. А я вскочил и прибежал, ещё думал, что проспал. И только здесь опомнился. Так глупо. Сосед смеяться будет.

— Ничего, Максимка. Зато я теперь стала лучше думать о пионерах: не все из них, оказывается, спят до завтрака. Пошли умываться, раз уж не спишь.

Неизвестно зачем, проходя мимо музыкального кружка, они решили заглянуть в окно. Неизвестно зачем, увидев Мику за роялем, они решили заглянуть на минутку и поздороваться. Потому что даже то, что в открытое окно изнутри не доносилось ни звука, их не насторожило. Максим чуть отстал от проскользнувшей вперёд Сашки и, может быть, даже так бы и прождал ту на веранде, не заходя в помещение, если бы не её вопль: «Макси-и-им!»

Мику играла. Руки бегали по клавишам, голова чуть покачивалась в такт музыке, спина наклонялась то вправо, то влево. Губы её шевелились, а на щеках блестели влажные следы слёз. Но рояль не издавал ни звука, пальцы проваливались сквозь неподвижные клавиши, а сквозь тело Мику начинал просвечивать интерьер кружка. «Привидение!» — первое, что подумал Максим. А белая как мел, отчаянно трусящая Сашка не думала ни о каких привидениях, а бросилась к Мику, обнимая её. Неизвестно, что сработало: инстинкт или Сашина скрытая память о том, как она сама начала похоже растворяться после контакта с Пионером. Но дальше Сашка уже пронзительно кричала: «Мику, останься!» — пока они с Максимом обнимали с двух сторон поролоново-мягкие, но уже постепенно твердеющие и набирающие плотность плечи руководителя музыкального кружка.

* * *

Женя обогнула стайку пионеров из среднего отряда, изучающих график посещения бани, и зашла в столовую. Помахала рукой Серёже, стоящему в очереди к раздаче, и пошла отвоёвывать столик на двоих.

— Вот и я с добычей, — через минуту Серёжа опустил на стол поднос с двумя порциями завтрака.

— Приятного аппетита.

Можно было оглядеться. Вот Семён с Ульяной и Алиса с ними за одним столиком. Вот Мику, Саша, Максим и Лена. Мику — необычно осунувшаяся и бледная, но улыбается и ест с аппетитом; больше всего она сейчас похожа на выздоравливающую после тяжёлой болезни. Куда-то она уходила из домика этим утром, но дело её. Доктор, кстати, поглядывает на Мику с лёгким профессиональным интересом.

— Что нового, Серёжа?

— Нового? Шурик что-то затеял, но пока меня в секреты не посвящал. Вставал ни свет ни заря и сейчас позавтракал вперёд всех и куда-то убежал.

— Будешь ему помогать?

— Ох, Женька, — Серёжа вздохнул.

— Если позовёт — помогай. Я знаю, для тебя это важно.

Поток пионеров от входных дверей к раздаче постепенно иссякал. Последней зашла Ольга Дмитриевна, взяла на раздаче кусок хлеба, положила на него вчерашнюю холодную котлету, накрыла вторым куском и с этаким гамбургером в одной руке и стаканом какао в другой прошла за столик к Семёну. Какое-то время было тихо, только иногда брякали вилки о тарелки да стоял равномерный шум, обычный для столовых в час пик.

— Жень, — подал голос Серёжа, — давай ты библиотеку сегодня не будешь открывать?

— Я и не собиралась. Всё равно никого не будет. Воскресенье же — уборка, стирка, баня и так далее. Скажи, а ты умеешь грести?

* * *

Перетаскивающая вещи Алиса старательно делала злобное лицо, но на самом деле была страшно довольна. «Что тут у нас осталось? Полный шкаф платьев? Интересно, для чего человеку столько платьев, если их ни разу не надевали?» Взять эти платья, постараться сложить их покомпактнее и закинуть охапку на плечо. В руки дополнительно взять картонную коробку с чайными чашками, сахаром, печеньем и мелким барахлом. В дверях столкнуться с Максимом.

— Алиска, тебе помочь?

Сдуть локон со лба.

— Своё таскай.

Ну, Максим и таскал своё. А что своё? Походный рюкзак, с которым он приехал, и пару удочек.

— Ты что, на рыбалку ходишь?

— Если получается.

— Пойдёшь — меня позови.

Вожатая хитрая: «Я, между прочим, в твоих интересах всё решила, так что, Алиса, таскать тебе». Вот Алиса и таскала. «Сразу с крыльца повернуть направо, через два домика налево, ещё раз налево и опять через два домика направо. Прочь с дороги, иду по приборам, а то из-за этих чёртовых платьев ничего не видно». Максим скинул на новом месте своё барахло, догнал и всё-таки забрал себе половину платьев, пошёл рядом. Кивнуть ему.

«А вот и Сенька. Тоже сегодня в роли грузчика. Тяжёлое ему Ульяна таскать запретила, поэтому у него ходок больше выйдет. Но ему таскать проще — всё по главной аллее. Ну Ольга, ну реформатор. А сама сейчас на пляже».

— Сенька, не хватайся за коробку, она лёгкая. Лучше дверь открой. Как там наша Рыжая?

— Обещала к двенадцати.

— Значит, один час у нас ещё есть. Таскай давай. Круглое тащи, квадратное кати.

«Но Ольга всё равно молодец, я ей даже дерзить до конца цикла не буду. Наверное».

На завтраке Ольга, подсев к Алисе за столик,

— Ну как, готова к переезду?

— Нет, — ответила Алиса честно и откровенно.

— А придётся.

Вожатая поднялась и, перекрывая шум столовой, сделала объявление:

— Пионеры и к ним примкнувшие, минутку внимания. Во-первых, с сегодняшнего дня наш горнист уже официально переводится в старший отряд.

Свист, улюлюканье, шум аплодисментов. Максим, встав со своего места, шутовски раскланивается. Ловит взгляд Алисы и подмигивает. А Алиса улыбается невольно.

— Но это ещё не всё. — Ольга выждала, пока не стихнет шум, и продолжила: — Я решила навести порядок с проживанием персонала. И отдельных пионеров тоже.

И вот командирским решением Ольга, две поварихи из трёх и Персуновы сейчас переселяются в административный корпус. «Физруки, хватит жить в тренерской, когда в корпусе есть спальни для персонала». Максим и Семён-второй, который, кстати, ещё не приехал, поселяются в бывшем домике Ольги. Но таскать Ольгины вещи приходится Алисе — невеликая цена за то, чтобы остаться жить в своём домике. «А ведь есть и минусы. Теперь вот так запросто к Сеньке с Рыжей не забежишь, всегда есть шанс нарваться на вожатку. Ну ничего, у меня будем собираться».

Всё, последняя ходка была, дальше уж пусть сама вожатая разбирается, чего и куда повесить. Алиса и Максим скинули охапку платьев на незастеленный матрац и огляделись. «А ведь неплохо можно устроиться». Две кровати, шифоньер, книжный шкаф, стол обеденный и стол письменный. Какое-то подобие прихожей, кухонная ниша с плиткой и раковиной, и напротив — Алиса толкнула дверь — умывальник, унитаз и даже душ за прозрачной занавеской. Всё очень маленькое, но своё. Хочешь — питайся и мойся отдельно, хочешь — ходи в столовую и в баню.

Будильник, извлечённый из коробки, показывал без пятнадцати двенадцать. Пора, наверное. Алиса вышла в коридор и просунула голову в дверь Семёновой комнаты. Тот сидел на кровати, утирая лоб, и тоже оглядывал помещение, прикидывая явно, как и куда сдвинуть вместе обе кровати.

— Ну что, идём?

— Идём, Алиса.

Осведомлённые или приглашённые пионеры и к ним примкнувшие из двух лагерей поодиночке, парами и тройками, старясь не привлекать внимания, исчезали за забором и тянулись к костровым полянам. Не все: в основном старший отряд и чуть-чуть мелких, оставляя на часок лагеря на произвол судьбы. А всё потому, что вчера вечером Семён изрёк: «Между прочим, костровая поляна выглядит абсолютно одинаково во всех узлах, где я побывал. Как говорится, видел одну — видел все. Есть ещё несколько мест, но поляна симпатичнее всего — не в пещеру же спускаться». За что был вознаграждён приглушённым, но восторженным воплем Ульяны и её репликой: «Гениально, Сёмка! Хоть ты, конечно, тормоз. Почему раньше не догадался?»

Всё когда-нибудь бывает впервые. Впервые обитатели двух узлов нашли способ встретиться. Сеть начинала жить новой, самостоятельной, невозможной, но нормальной жизнью.

И никто из заинтересованных лиц не услышал, как на остановке зафырчал приехавший на три часа раньше положенного срока «Икарус».

XII. Монетка в фонтане

— Ты пойдёшь со мной?

— Брысь! Юля, ты же знаешь, что со мной это не сработает. Тем более в этом варианте «Совёнка».

— Знаю, — Юля подумала, не сделать ли вид, что обижена, но потом улыбнулась. — Это всё потому, что я не материализовавшееся подсознание и не ходячий портал, а всего лишь кошка-мутант.

— Ага. Была бы ты на самом деле кошкой, ты бы об этом не задумывалась. Животным, знаешь, по барабану. Так что смирись с тем, что ты человек.

Наклонилась надо мной, загораживая весь обзор и глядя мне прямо в глаза. Зрачки расширились: сейчас гипнотизировать будет. А я делаю рывок и целую Юлю в нос. Хотел в губы, но она дёрнулась, и получилось в нос. Ну, тоже неплохо.

— Ну вот, всю таинственность момента нарушил. Ладно, пойду. Скоро Славя придёт, не люблю, когда меня видят. Я, в конце концов, — как там у тебя: «Кошкодевочка, легенда лагеря» — и должна являться избранным и в критические минуты. Ещё увидимся, пока.

— Мяу!

— Не дразнись!

И убежала. А я выхожу в проход между сиденьями, подбираю пакет и свитер. Пальто, кажется, нужно оставить, а вот телефон не забыть. Или смартфон? Или MP3-плеер? Под моим взглядом старенькая кнопочная «Нокия» начинает увеличиваться в размерах, экран у неё наползает на кнопки… Кручу головой: «Отставить!» Телефон возвращается к привычному облику. М-да, и вот пошёл бы я такой за Юлей — я бы натворил там дел, в лагере-то. А так… Пригибая шею, смотрю в окна автобуса — снаружи всё как положено: приоткрытые ворота с прорезанной звездой, надпись «Пионерлагерь „Совёнок“», два гипсовых пионера, кирпичный забор, лес по обе стороны забора, автобусная остановка. Оглядываюсь назад: дорога, убегающая в холмы, ЛЭП, то ли поля, то ли луга — непонятно. Оставляю вещи в автобусе, а сам выхожу. Не стоит заставлять Славю ждать.

— Привет, ты, наверное, только что приехал?

— Славюшка, ты же давно уже проснулась. А всё повторяешь так, как тебя научили.

Какая она всё-таки красавица: смотрю в эти глаза и чуть не тону в них.

— Ты… Ты… Это ты приехал?! Так что ж стоишь, пойдём скорее!

Рад бы, но нет. Внутрь мне нельзя — я сам себе такое правило установил, и поэтому я его выполню. Вспоминаю трансформацию телефона. Здесь я ещё сдерживаюсь, а внутри — боюсь, что не смогу. И дело не только в пионерлагере, но и, по закону отдачи, во мне самом.

— Нет, Славюшка, туда мне вход заказан.

— Тогда подожди, я быстро. Мы быстро!

Срывается с места к воротам. Внезапно что-то вспоминает, останавливается, разворачивается и бежит ко мне. Виснет у меня на шее и целует. Вот у Слави получилось в губы. Устами сахарными, именно.

— Пока никто не видит! — хохочет. А потом, на мгновение построжев: — И не думай ничего такого, это тебе от всех нас! Другие-то постесняются. И обязательно дождись! Или нет, костровую поляну знаешь? Подходи туда через час!

И бегом, в темпе, приличном Ульянке-маленькой, а не помощнице вожатой, скрывается за воротами. «Конечно, знаю, конечно, подойду, за тем я тут и оказался». Присаживаюсь на лавочку: до поляны двадцать минут хода, так что полчаса свободного времени у меня ещё есть. Или я лучше даже прилягу. Устраиваюсь у ног правого пионера, в удивительно непыльной и мягкой здешней траве, закидываю руки за голову и лежу, разглядывая облака. Как их называют? Циррусы, если я правильно вспомнил. Когда я ещё здешнее небо увижу?

— Спасибо, что не стал описывать меня как абсолютного злодея.

Облака загораживает фигура, вставшая надо мной

— Пожалуйста. Абсолютных злодеев вообще не бывает. А ты и на относительного злодея не тянешь.

— Любопытно, а на кого же я тяну? Как ты меня характеризуешь?

— Как в общем-то неплохого человека, загнавшего себя в причинно-следственную воронку событий. Каждый твой шаг сужал тебе поле для манёвра, и ты в итоге оказался там, где оказался. И вот за последствия того, что ты загнал или позволил загнать себя в эту воронку, ты и должен нести ответственность. А ведь и нужно было тебе, когда всё началось, всего-то встать на чужое место и посмотреть оттуда.

— Мудрёно. Ну, прощай.

— Прощай.

Интересно, в какой материнский мир из всего пакета его тогда выкинуло вместе с лодкой? Ну, это так, праздный интерес, оставим эту тему в покое. Перевожу взгляд с облаков на средний план. На кусте барбариса сидит птичка, не разбираюсь я в них. Мелкая, чуть побольше воробья, очень аккуратное тельце, небольшой тонкий клюв, по серо-коричневому тельцу жёлто-коричневые продолговатые пятнышки. Птиц косит на меня правым глазом, потом я перестаю его интересовать. Вдруг он вспархивает с места, подлетает метра на полтора и возвращается на свою ветку с каким-то насекомым в клюве. Значит, назовём этого птица мухоловкой.

Трещит ветка, вспугнутая мухоловка улетает, бросив добычу. Кто-то кидает в меня сосновой шишкой.

— Его все уже ждут, а он тут разлёгся!

— Имею право, Рыжая белка, — я знаю, она не обидится.

Поднимаюсь со скамейки, оглядываюсь. Вон там — начало тропинки к озеру и дальше к старому лагерю. Туда мне можно, но время поджимает. Поэтому я протягиваю Ульянке руку.

— Пошли?

И мы идём на костровую поляну, не заходя в лагерь. Мне же в лагерь нельзя, я помню. Карман на Ульянкиных шортах оттопырен до пределов возможности. Ну конечно — яблоко. Ульянка хочет откусить, но останавливает руку, не донеся фрукт до рта.

— У тебя есть нож?

Нож у меня есть, но не в этом случае. Так и говорю Ульяне.

— Тогда давай так: я кусаю с одной стороны, а ты — с другой.

— Давай лучше по-другому.

Забираю у Ульяны яблоко и разламываю по его яблочному меридиану. Вот теперь каждый грызёт свою половину. Пока Ульяна занята яблоком, я кручу головой по сторонам. Вот так вживую увидеть всё — когда ещё удастся? Куча мелких деталей вроде муравейника у самой тропы, или лесных цветов, или заросшей просеки, уходящей неизвестно куда. И всё это раньше не замечалось или проскакивало мимо сознания. И пахнет грибами, и хорошо бы проверить на этот счёт во-о-он тот косогор.

— А я знаю, зачем ты приехал. — Ульянка справилась с яблоком.

— Молодец, Рыжик. Я тоже знаю.

— Жалко?

— Грустно. Но не жалко.

Кто-то ещё идёт за нами по тропинке, я это чувствую. Резко оглядываюсь и успеваю заметить мелькнувшее в кусты коричневое платьице.

— Не оглядывайся, это Юлька сзади, просто она стесняется.

Ну да, Ульянка же о нашей встрече ничего не знает.

Мы идём к костровой поляне, оставляя забор лагеря по правую руку. Слева мелькает прогал: в той стороне озеро, где купается Славя.

— Расскажи, как ты живёшь?

— Нормально живу, Уля. Всё вроде бы нормально, и проблем не много и не мало — так, среднее количество. И близкие люди есть, которые меня понимают и которых понимаю я. Но вот узнал о вас и захотел познакомиться.

— И напридумывал всякого.

— Нет. Всё, что можно придумать, где-то уже существует. В моём мире придуманные вы, в вашем мире — я. Где-то ещё — кто-то третий. Так что я просто подсмотрел, как вы живёте. Было трудно, но кое-что я увидел.

Ульянка некоторое время молчит, переваривая мои слова, а потом уточняет:

— Значит, мы настоящие?

— Самые настоящие.

— И ты настоящий?

— Хочешь, ущипну? Конечно, настоящий.

— А скажи тогда, как тебя зовут?

Сказать? Да легко. Называю ей сетевой ник. Рыжик недовольно морщит носик.

— Нет, не то! Как зовут по-настоящему? Как мама с папой назвали. Не бойся, я умею хранить тайны.

Да я, собственно, и не боюсь, я просто не хочу. Но Ульянка настаивает, и, кажется, ей действительно это надо.

— Рыжая белка, зачем тебе моё имя?

— Надо!

— Ну хорошо, скажу перед уходом.

А мы, собственно, уже вышли на костровую поляну.

— Ну наконец-то!

Оглядываю поляну. Знакомые все лица, и все улыбаются.

— Здесь все. Кто смог и кто захотел. — Славя, похоже, взяла на себя роль распорядителя.

Да, действительно, все, кто смог и кто захотел.

— Узнаёшь тех двоих?

Дети лет семи. Темноволосая девочка нацепила фонендоскоп и с серьёзным видом слушает полноватого мальчишку, задравшего по такому случаю рубашку. Ха! А у девочки-то глаза разного цвета. Она замечает меня, улыбается, что-то говорит мальчику. Мальчик поворачивает голову в мою сторону, на мгновение мы пересекаемся взглядами, и из глубины семилетних глаз на меня смотрят глаза сорокалетнего дядьки. Очень опасного дядьки. Смотрят и прячутся. Я взвешен, оценён и признан безопасным. Интересно, что бы стал делать этот пузанчик, если бы решил, что я представляю опасность? Забил бы фонендоскопом? Самый первый цикл в младшем отряде, и старые привычки ещё не стёрлись до конца.

— Что-то много народу, Славя.

— Сколько смогло и сколько захотело. А захотели все, кто понял, что происходит, про кого ты упомянул и даже просто подумал, и ещё сверх того. Ну, будешь речь толкать или пойдёшь к костру?

К костру, конечно. Ишь чего удумала — речь ей толкать. Мне освобождают место рядом с Алисами, дают в руки уже очищенную печёную картошку, ставят рядом кружку с заваренной смородиной. Алисы — вот они, обе. Здороваются со мной по-мужски, за руку, улыбаются.

— Значит, всё-таки один из Семёнов?

Загадка для меня: угадай, кто откуда. И тут же моя отгадка:

— Алис, ты ведь та, которая помощница вожатой в лагере физруков и бабы Глаши? — спрашиваю и, дождавшись утвердительного кивка, продолжаю: — Нет, не Семён. Я просто воспользовался на три-четыре часа его телом, пока он спит в автобусе. Надо будет вернуть.

— А я-то думала!

— Нет. И даже близко не попала.

А теперь моя очередь спрашивать.

— Алиска, а ты поедешь с концертами по лагерям?

— Цикл назад собиралась. А сейчас — думаю. — Алиса бросает взгляд в дальний конец поляны, где кто-то учит кого-то играть на горне.

Ну, это уже не моя забота, я просто полюбопытствовал. Алисы встают, обе с гитарами, обе — нет, не одинаковые, но очень похожие. Я делаю на прощание им подарок:

— Между прочим, квартира в двухэтажке, сорок шестого

Девушки улыбаются очень по-доброму и уходят на край поляны.

А я начинаю изучать печёную картошку. Дегустировать. Её и смородиновый чай. Странно, но пионеры почти не обращают на меня внимания, а больше заняты друг другом. Где-то двойники общаются между собой, а где-то двойники оказываются в разных компаниях. Интересно, почему?

Скорее угадываю, чем улавливаю: настолько он слаб — запах грейпфрута. Поворачиваю голову и тону в зелёных глазищах. Ко мне подсела Лена.

— Привет. Ты одна здесь?

— Да, остальные не могут. Пока не могут. Жаль.

— Они проснутся, Лен, обязательно.

— Я знаю, ***.

И Лена называет меня настоящим именем. Тем, которое я обещал Ульянке. Я чуть не обливаюсь чаем и на некоторое время теряю дар речи. Как?

— Как? Как ты…

— Ты же сумел узнать наши имена.

— Ну, к вам-то заглядывал не я один. Так что имена я уже знал. Так, несколько имён добавил в копилку — и всё.

— Ну вот, а мы со здешней Мику вдвоём заглянули к тебе. Не бойся, обещаю тебе, что все подумают, что это выдуманное нами имя. — Лена делает паузу, а потом задаёт свой вопрос: — Скажи, как ты думаешь, когда мой Семён проснётся?

— Скоро, Лен. Не в этом цикле, но очень скоро. Он зайдёт в лагерь, повернёт к голову к клубам, увидит тебя и скажет одними губами: «Ленка! Я прорвался!» — но ты его прекрасно услышишь и бросишься к нему на шею, завизжав так, что перепуганные кибернетики выскочат на крыльцо. Тебя спасать, между прочим, выскочат. Вот только ты к концу этого цикла забудешь всё, а вспомнишь уже потом, когда всё произойдёт.

Что я там говорил Ульянке — что не выдумывал их мир? Что я только наблюдатель и регистратор? Но это правда, просто наблюдатель всегда влияет на наблюдаемый объект, и я пользуюсь этой возможностью. И, кажется, Лена это знает, если задала такой вопрос. А если ещё не знает, то догадается. И они тоже наблюдатели — это правило распространяется и на них. Но я не жду ничего плохого ни от Лены, ни от Мику — пусть они заглядывают ко мне. Мне будет приятно.

Пока я так размышляю, Лена бесшумно уходит.

Пора и мне подойти к кому-нибудь. К Сашке, которая застенчиво мне улыбается, сидя между здешней Мику и вернувшейся к ним Леной? Проснулась? Нет, просто захотела компанию Лене составить. Но уже скоро: чувствую, что от хорошего пинка она проснётся прямо сейчас, и проснётся безболезненно. Обойдёмся без пинков — всё должно быть естественно. Поэтому я улыбаюсь этим троим девочкам, машу им рукой: «Я узнал вас, кто вы и откуда, и очень рад вас видеть», — Мику в ответ энергично машет мне рукой, но я иду к своему протагонисту. Они тоже сидят своей компанией: Семён, Ульяна-большая, Ульяна-маленькая и, чуть поодаль, все три Ольги. Но Ольги уткнулись носом в какие-то вожатские бумаги, и, кажется, им не до нас. Когда ещё получится встретиться? Пока все ресурсы Системы заняты на то, чтобы выкинуть меня из здешнего мира, любые двойники могут сосуществовать в одном узле и не аннигилировать, но сколько мне здесь ещё находиться? Час-два, вряд ли больше.

— Привет. Ты знаешь, я давно уже чувствовал, что за мной кто-то подглядывает.

— Ну прости. Я больше не буду.

— А куда ты денешься? — Семён хмыкает скептически.

— Есть много миров, кроме вашего. В том числе те, куда ещё никто не заглядывал.

Но за вами тоже подглядывать буду — тут я наврал Семёну, и мы оба это понимаем, и не только мы.

— Врёшь ты всё, — говорит Ульяна-большая. — Не будет он… Ты уже отравился «Совёнком». Подглядывай, тебе можно. Слышишь, Сёмк, ему можно!

Ну да. Наблюдатель влияет на объект, а объект влияет на наблюдателя.

— Конечно, можно, — бурчит Семён, — никто и не запрещает. Все только «за».

Обращаюсь к Ульяне-большой:

— Ульяна, зря ты про миксов переживала. Вон здешняя Мику проснулась и прекрасно себя чувствует.

— Проснулась. Но для этого пришлось исчезнуть «Микусе» и самой Мику такую работу проделать, какую я бы не смогла, например.

— Всё бы ты смогла. Решилась же тогда, в девяносто втором. И другие смогут или уже смогли — им просто нужно вспомнить.

Про Мику из их лагеря молчим: оба понимаем, что её случай из ряда вон выходящий. Что Мику за два дня стала старше на целую жизнь. Сидим ещё некоторое время молча. Слышны только общий гул голосов и две гитары. Обе Алисы друг напротив друга устроили гитарную дуэль. Одна начинает играть, а другая подхватывает, потом порядок меняется, и так до первого сбоя — кто не узнает мелодию. И столько азарта в их глазах, и так хочется дождаться конца состязания, но чувствую, что время уже поджимает, что мне всё труднее и труднее удерживаться в лагере.

— Я сейчас подойду, — говорю собеседникам, а сам встаю и ищу глазами… Ага, вот он.

Сидит и несколько рассеянно смотрит по сторонам.

— Привет. И кто ты сейчас?

— Добрый день. Я? А… Ты имеешь в виду… Я, как Ольга, стал целым, и, знаешь, я больше Шурик. Александр — он… Он растворился во мне. Я знаю и помню всё, что знал он. Но я — Шурик, который никогда не был знаком с его Янами, только заочно. Ни полигон, ни тот автобус, ни то, что было потом, меня не коснулось. Даже пожар на маяке.

Ещё один вопрос меня мучает.

— А скажи, я понимаю — робот. Могу догадаться, почему робот-девочка. Но кошка тут при чём?

— Не знаю, — Шурик равнодушно пожимает плечами. — Наверное, подсознательно вспомнил ту историю с кошкой-мутантом.

— Юля. Её зовут Юля. И она — человек.

— Я запомню.

Вот, собственно, и всё. Есть ещё несколько человек, с которыми я бы пообщался, но и время поджимает, и столько общения уже тяжело для меня. Пора уходить. Пионеры тоже это чувствуют. Ольги поднимаются: одна сразу уходит куда-то вбок, по тропинке, а две других начинают строить, каждая — своих подопечных. Какой-то младенец возмущается:

— Я большая! Я сама дорогу найду, я большая!

Подхожу поближе — Славя уговаривает встать в строй маленькую девочку, тоже из новичков. Коротенькое платьице, сандалики, бантики, две жиденьких светленьких косички. И

— Как тебя зовут, большая?

— А тебе какое дело? В стенгазете напишешь? Глафира Андрейко я! Денисовна!

— Ну, удачи тебе, Глафира Андрейко Денисовна.

* * *

— Я провожу тебя, — говорит мне Ульяна-маленькая.

Конечно, проводишь. Тем более я тебе обещал кое-что. Мы остались втроём на костровой поляне: я, Ульянка и выскочившая из кустов, как только все ушли, Юля. Вот, кстати, о Юле. Раз уж наблюдателю суждено влиять на объект наблюдения, сделаю-ка я в очередной раз этот процесс управляемым. Представляю себе, как изрядно обветшалое платье на Юле становится новым, а потом, расшалившись, пускаю по подолу и вороту платья полосы вышивки. Она — девочка, ей должно понравиться. Фелиноид краснеет, но делает вид, что ничего не произошло.

— Пошли?

И мы идём обратно к автобусу, только на этот раз Юля не прячется по кустам, а идёт рядом с нами.

— Так как тебя зовут? — напоминает мне об обещании Ульяна.

- ***. Как Мику и написала.

— Значит, это правда? Значит, и у неё в книге ты не придуманный, а живой?

— Конечно, у меня же вы тоже живые.

Юле в конце концов наскучило нас сопровождать, и она где-то отстала. Ульянка думает о чём-то своём, я опять верчу головой, чтобы запомнить детали. Вон уже и остановка, вон уже и «Икарус». Никуда он не уехал, родимый.

— Мы ещё увидимся? По-настоящему?

— Каким образом, Рыжая белка? У вас я могу существовать только несколько часов и в чужом теле, вот как сейчас; у нас ты — только в виде картинки на мониторе. Разве что в следующей жизни. Либо ты к нам, либо я к вам — как получится. Так что если в лагерь приедет новенький, высокий, сутулый и худой, по характеру и любви к книгам и технике — что-то среднее между Электроником и Женей, — присмотрись к нему, прежде чем подбрасывать членистоногих в пюре.

— Вот далось вам всем это пюре! А скажи, мы здесь сильно отличаемся от того, что ты и другие про нас написали?

— И да, и нет. В основном деталями. Например, вот скажи, Рыжик, у тебя же веснушки с шеи переходят на плечи и дальше на грудь? По-моему, очень мило.

Ульянка смущённо вспыхивает, прижимает левой рукой ворот футболки к горлу, а правой пытается меня бить — впрочем, не сильно.

— Ты! Ты! Ты подглядывал! — возмущённо кричит она.

— Нет, Рыжик, я догадался. Эти веснушки — обычное для рыжих дело, а у нас про них никто не вспомнил. Ладно, прощай.

— Прощай. Нет, подожди, время ещё есть. Побежали, я тебя с Майей познакомлю!

«Что ещё за Майя такая?» — бурчу про себя, но послушно бегу за Улькой по шоссе. Двести метров, пятьсот, восемьсот… Ульянка останавливается в одном ей ведомом месте и ждёт меня. Догоняю, оглядываюсь.

Когда-то здесь был свёрток с шоссе на старый лагерь. Потом лагерь закрыли, а дорожную насыпь срыли бульдозерами. О том, что здесь была дорога, можно догадаться только по чуть отличающемуся оттенку пшеницы и по заросшей уже просеке, просматривающейся там, где насыпь упиралась в лес. И ещё есть она: девочка-пионерка, как будто из моего старого-старого отряда. Футболка, шорты, галстук на голой шее, стрижка, закрывающая уши. Лет ей двенадцать или тринадцать, не больше. Шла вдоль дороги из старого лагеря, дошла до шоссе, присела на гранитный валун, сняла сандалию, подтянула правую ногу ступнёй к себе и что-то там рассматривает — то ли камешек, то ли занозу. То есть рассматривала только что, а сейчас услышала шум мотора, подняла голову и так и превратилась в бронзовую скульптуру. И теперь вечно, со спокойным любопытством, смотрит на шоссе: кого там везут в лагерь во внеурочный день? Хорошее такое лицо.

Может, у скульптора бронза осталась после отливки Генды, и он постарался уже не для халтуры, а для души — я не знаю. И неважно на самом деле.

— Вот, это Майя, — говорит Ульяна.

Но я и сам догадался. Подхожу, сажусь напротив Майи на корточки, чтобы не смотреть на неё сверху вниз.

— Здравствуй, Майя, — протягиваю правую руку и осторожно трогаю её бронзовое запястье.

Кажется, что взгляд у Майи на мгновение сфокусировался на мне. Краем глаза вижу, как расцветает в улыбке Ульянка, а до того стояла, замерев в непонятно-тревожном ожидании.

— Врёшь ты всё, что никогда здесь не был! Ты же всё сделал правильно! — заявляет она, не утруждая себя подробностями. — А теперь побежали обратно.

И действительно пора, а то Семён проснётся не в автобусе, а непонятно где.

Мы стоим у автобуса, я, прежде чем залезть внутрь, пытаюсь отдышаться. Вот теперь уже совсем пора.

— Послушай. — Ульянка всё не хочет меня отпускать. — Вот ты наблюдал за нами. А можно я тоже буду наблюдать, как там ты живёшь?

— Конечно, можно. Мне будет очень приятно, что ты обо мне беспокоишься.

Обнимаюсь с Ульянкой, целую её в щёку, обнимаюсь с прибежавшей Юлей, она целует меня в нос и хохочет — отомстила, и лезу в автобус. Всё на месте: и пальто, и пакет. Сейчас я усну, а проснётся уже Семён и через положенное время выйдет из автобуса и пойдёт к воротам «Совёнка» навстречу Славе. А я уже, наверное, не стану узнавать, что его там ждёт. Надо бы сделать для него что-то хорошее, но что? Делаю последнее усилие и заряжаю аккумулятор в его телефоне по самую крышку. Потом заполняю карту памяти музыкой со своей автомагнитолы — пусть разбирается, может, что и пригодится. Вот удивится-то. Всё, спать! Посчитаю-ка я для разнообразия автобусы: «Первый четыреста десятый подъехал к остановке, второй четыреста десятый подъехал к остановке, третий…»

* * *

— Зая хренов, я думала, он работает, а он беспардонно дрыхнет! Ужин готов! Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!

— Повинуюсь, мой злобный хомячок!

— Всё написал?

— Возможно…

— Мистер Загадочность…

Ну да, я такой. Поднимаюсь с дивана, подхожу к столу. Шевелю мышкой, чтобы разбудить комп. Сохраняю написанное и закрываю редактор. Обои рабочего стола с рыжей егозой. Улыбаюсь егозе, и егоза подмигивает мне левым глазом. Всё хорошо, сестрёнка. Я сейчас бросил монетку и надеюсь, что она останется стоять на ребре.

Сёмка, Сёмка, Сёмочка…

Сочтены мои ночи, и дни, словно сны, коротки.

I. Аверс

— Привет. Ты Семён? Я — Ульяна.

Чёрт! Какая красивая девушка. Нельзя! Фу, Семёныч! Не думать! Не подпускать и не приближаться!

Добралась всё-таки. Ну да, эта доберётся — сразу видно.

— Ты что, глухой?

И зачем она здесь? Нет, я понимаю, что у студентки практика, студентка всем мешается, вот её и отправили ко мне на «дальние выселки». Но шеф-то знает, как я людей «люблю». Решил меня милой мордочкой перевоспитать? Так не поможет, да и какой в этом прок? Сколько там ещё Семёну Семёновичу жить? Вот то-то. А в конце фазы сам же и выжжет мне мозги. Научной ценности я не представляю — так, экземпляр.

— Эй, ты слышишь меня?

— Здравствуй.

— Ну ты и тормоз! И ты моим руководителем практики будешь?!

Слава богу, нет. Никто не назначит руководителем практики копию человека. Пусть даже и долгоживущую.

— У тебя записано в задании, кто твой руководитель. Вот и занимайся согласно заданию.

Кажется, я достаточно корректен, даже голос не повысил.

— Но… Дурак!

Ну вот, взял и обидел девочку. Отошла, кинула тяжёлую сумку на крыльцо бани, достала какие-то бумаги. Полистала их. Смотрит в мою сторону, а у самой, кажется, губы дрожат.

Не хочу я тебя обижать, прости. Но иначе никак. Я хочу тебе помочь. Но жизнь сложилась так, что мы с тобой по разные стороны забора.

— Слушай, если не хочешь со мной разговаривать — дело твоё. Но помочь ты мне должен. Я же не просто так сюда прикатила, и ты здесь не просто так.

Вот как? Я кому-то что-то должен? Я здесь не просто так? Я не просил, чтобы меня в это втягивали, я… Но нет, просил. Шеф хоть и человек, но заслуживает уважения. Он единственный, кто не отмахнулся от меня и захотел помочь. Но рыжей Ульяне этого знать необязательно. Кстати, если она здесь и про меня знает, значит, сам шеф её и прислал. Значит, сам шеф и есть её руководитель практики. Однако дедукция. Понимаю, что ему некогда, но я-то тут при чём? Или отослал подальше, чтобы она того, чего не нужно, не увидела? Моё существование — оно, в общем-то, всего лишь под грифом ДСП проходит, в отличие от тех же миксов. А я — легально существующая в активном режиме копия. «Контрольный экземпляр НБО — нейтринно-белкового организма». «Нейтринно-белкового» — какой дурак такое название придумал? Но очень высокому начальству понравилось.

Всё, девочка на меня обиделась окончательно. Сидит на крыльце и что-то пишет в тетради. Дневник, что ли, ведёт? «Здравствуй, дорогой дневник. Сегодня я познакомилась с тормозом, придурком и грубияном в одном лице…»

— Где у тебя оборудование?

— Там. — Машу рукой в направлении сарая.

Встала, пошла к сараю, заглянула внутрь. Решила-таки заняться практикой? Интересно, как она потащит хоть тот же рефрактометр? Никак не потащила. Сердито посмотрела на меня и опять уселась на крыльцо бани, опять что-то пишет.

А вот я сейчас глупость допустил. Из-за которой мне сегодня не придётся обедать. Чёрт, ну не смогу я есть при Ульяне, а её не пригласить — воспитание, которого не было, не позволяет. А кормить её не хочу. Совместная трапеза — она сближает, а я не хочу с Ульяной сближаться. О, мотовоз загудел, сейчас это рыжее чудо уедет и больше не вернётся, я пообедаю, а после обеда вытащу, кстати, рефрактометр и займусь измерениями.

А ведь красивая девушка. И характер весёлый — видно было, пока я не стал её доводить. И мозги на месте — бабуля тупых не терпит. А я… Стыдно, конечно, стыдно. Но ведь это её сородичи выжигали нам мозги выключателями. Чем она лучше? Кто-то из девочек даже успел понять, что происходит. А я вот тогда не понял. Но этот крик: «Сёма, прощай!» — всё, что осталось в моей голове с прошлой активной фазы, я не забуду. И себе не прощу, что так и не смог решиться и отомстить.

Ладно, хватит врать самому себе, две трети этой своей жизни я уже прожил. Так что ещё двухнедельных циклов двадцать-тридцать, или примерно год по Ульяниному счёту, и прощу, и забуду. Опять Ульяна в голову лезет. Нет, не хочу я с ней общаться. Ни по-дружески не хочу, потому что очень боюсь влюбиться, ни так, как сегодня, потому что, кажется, уже. Очень хочу, чтобы она больше не приезжала. Интересно, она от природы рыжая? Наверное, да: веснушки и белая кожа.

«Привет. Ты Семён? Я — Ульяна». Так я никогда не усну. Спать, Семёныч, и выкинь эту рыжую Ульяну из головы.

* * *

Утро. Как всегда, меня будит гудок приближающегося поезда. День от явления Рыжей второй. Встаю: хочешь не хочешь, а программу надо выполнять. Поезд останавливается — у меня опять гости?

А ведь я рад её видеть. Только бы сохранить нейтральное выражение лица. Ульяна кидает, не здороваясь, мне на скамейку журнал, а сама разворачивается и идёт к сараю с приборами. Чёрт, а я там их оставил вчера вечером неубранными. И рабочую тетрадь. Ладно, не бежать же наперегонки с Рыжей теперь.

Что там мне привезли? Ага, моя статья. За подписью шефа, понятно, но тут уж ничего не поделаешь. Зовут нас, правда, одинаково, так что можно сказать, что это моя подпись. А из журнала выпадает записка от шефа. О! Меня ругают и от меня требуют. И ещё обозвали земляным червяком, то есть охамевшим малолеткой. Ну да, с её точки зрения она уже большая, ей уже, ну… лет восемнадцать, а я младше на пару лет и просто выпендривающийся школьник. Перегнул я вчера палку. Нет, действительно перегнул. Ну что же, придётся терпеть компанию человека и вести себя равнодушно-корректно с Ульяной.

Она невозможно красивая, хочется смотреть на неё и не отводить глаз.

И я очень медленно подхожу к сараю, оставив журнал на крыльце — никуда он не денется. Извиняться не буду — чёрт с ней, я готов извиниться перед Ульяной лично, но она ещё и человек. А я не хочу здесь видеть людей.

Всё пройдёт, закончится у ней практика, и она уедет. НБО Семён успокоится и вернёт себе прежнее расположение духа, а через тридцать циклов вообще всё забудет, и всё вернётся на

А рыжая Ульяна стоит и внимательно читает мою рабочую тетрадь. Тут же рядом лежат её дневник практики и задание. Я и так знаю, что там написано, поэтому молча навьючиваюсь приборами, забираю свою тетрадь у Рыжей и иду в сторону Периметра выполнять программу.

Рутинные действия: измерения реальной и мнимой части вероятностного потенциала в разных точках вакуоли. Сравнение рассчитанной и измеренной кривизны местного пространства в каждой точке. Ну а когда практика у Рыжей закончится и она уедет, я буду сидеть у себя в будке, обрабатывать результаты и наносить изолинии на карту. Весной выйдет ещё одна статья — и всё. Только иногда коллеги будут спрашивать у шефа: «Семён Семёнович, вы полевую работу совсем забросили? У вас были очень интересные результаты». А Семён Семёнович будет врать что-нибудь — не скажет же он, что это совсем другой Семён Семёнович таскал два года рефрактометр вдоль Периметра, обсчитывал результаты, писал статьи, а сейчас он стоит на линейке и поёт «Взвейтесь кострами». А пока мы ходим по лесам и меряем. Рыжая Ульяна — оптическими методами, я — гравиметрическими.

— Нет, к воде подойти не получится. Озеро уже за Периметром. Можешь камень кинуть, он долетит.

Кидаю камень в подтверждение своих слов, и мы долго стоим и смотрим, как круги бегут по абсолютно гладкой поверхности озера, разместившегося на месте брошенного карьера..

Разговариваем коротко и только по делу. Но почему я вожу её по красивейшим местам Периметра?

Обедаем молча, каждый своими продуктами и сам по себе. Неожиданно и непонятно активизировалась живность: несколько раз вылавливал членистоногих из тарелки или находил их в своей постели. Иногда замечаю, как Ульяна порывается что-то сказать и тут же сама себя одёргивает. И это правильно, потому что я не знаю, что и как я ей буду отвечать.

Вздрагивает сердце, когда я слышу гудок утреннего поезда.

Приехала. Погоду, что ли, не глядела? Надо опустить глаза, сделать несколько вдохов, а потом уже сделать объявление.

— Сегодня не работаем. Будет дождь.

И ещё сегодня предпоследний день цикла, хотя тебе этого знать не обязательно.

Вот, казалось бы, всё сказал. Сиди в домике, жди дневного мотовоза и на нём укатывай. Но мотовоз уехал без неё, а где тогда это чудо? А, вон она, на дальнем краю поляны, малину дегустирует. Смотрю на небо — ох, небо плохое, чёрт, и уже накрапывает. Плащ в зубы и бегом спасать Рыжую, Семёныч!

— Семён! Что ты…?

— Идиотка! Не задавай глупых вопросов. — Накрываю её плащом и силой заставляю сесть.

Она действительно идиотка. Или её никто не предупредил о здешних бурях.

— Всего-то мелкий дождик… Мама!

Бабах! Без всякого предупреждения, кажется, прямо под ноги бьёт молния.

— А ты думала, насиловать буду? — бесполезно шучу я, а мне тут же затыкают рот дождевые струи, и воздуха хватает только на то, чтобы не задохнуться.

Но, к счастью, Ульяна всё равно не слышит этой претупейшей шутки. Я сам-то себя не слышу, потому что первая молния — это было только начало. «Всего-то мелкий дождик». Сами понимаете, я никогда не был в тропиках, но, наверное, именно так тропический ливень и выглядит. Над головой пролетают ветки толщиной с мою ногу, с неба падает «вода с прослойкой воздуха», молнии бьют во всех направлениях сразу. Что-то связанное с выравниванием потенциалов, как сказал один из аспирантов в мой позапрошлый визит в Шлюз, когда я пристал к нему в курилке. Да, тогда я ещё приставал с вопросами к людям, тогда мне ещё не попался на глаза тот злосчастный приказ о закрытии программы «Активация».

Мы сидим, завернувшись в мой плащ, который хоть и промок насквозь, но не даёт струям воды литься за шиворот. Ульяна забыла все обиды и прижимается ко мне, ахая при каждом ударе молнии. Не от страха ахая, а от восхищения. Да ещё и хохочет. Чёрт, и я её понимаю! Я бы сейчас сам вскочил и захохотал, раскинув руки и подставив себя дождю и ветру, отбросив плащ. Удерживают меня две вещи: присутствие свидетеля и то, что ветер такой силы просто смахнёт меня, как пушинку. Так что мы сидим, вцепившись в землю и друг в друга, чтобы не взлететь, а я ограничиваюсь тем, что позволяю струям воды хлестать мне по лицу.

— Сейчас улетишь в Изумрудный город! — опять бесполезно кричу, всё равно не услышит.

Я бы сам улетел отсюда куда-нибудь, но дальше Периметра не улетишь, а потом, в начале цикла, просто очнёшься перед воротами.

Сквозь струи воды я вижу медленно ползущее пятно света — это вечерний поезд, преодолевая стихию, упрямо ползёт в Шлюз, прокатившись через все узлы Сети. Поезд там, а Ульянка здесь. И ночевать ей здесь, потому что без бани я её не отпущу, иначе простынет, а в эту ночь по всем признакам будет туман, тот самый. А ей в туман никак нельзя, так что пусть думает что хочет, но я её не отпущу.

Дождь обрывается внезапно. Просто вот он был, и вот его нет. Ульяна оборачивается ко мне, не отстраняясь, и я понимаю, что она меня только что простила. По улыбке понимаю, по горящим глазам, по словам, которые так и рвутся из неё. Нет сил удержаться и не улыбнуться в ответ.

— Это, это… Это прекрасно. Такая силища! И… спасибо тебе, что прибежал за мной.

А сейчас начнёт стремительно холодать. Выпавшая дождём вода испаряется и отбирает тепло от земли и воздуха, а поскольку объём вакуоли ограничен, постольку температура в ней падает очень быстро. Поэтому я командую: «Бегом в домик!» — и мы наперегонки несёмся ко мне в логово.

На крыльце перед дверями Ульяна тормозит, как будто ей неловко, но я легко подталкиваю её в спину и заставляю шагнуть вовнутрь. Чистые полотенце и футболку достаю из шкафа и кидаю на диван. Больше ничего нет, не трусы же семейные ей предлагать.

— Оботрись и переоденься в сухое. Я буду через полчаса. Если умеешь, растопи плиту.

А сам отправляюсь топить баню, запрещая себе, с переменным успехом, эротические фантазии.

И что мне с Ульяной делать? Сидит напротив, варёную картошку за обе щёки наворачивает. Электричества после бури нет, так что мы сидим и ужинаем при свечах — романтика. Сейчас, по идее, мы должны друг другу о себе что-нибудь рассказывать. Просто так, для завязки более близких отношений.

— Нет, ты, конечно, грубиян, но я тебя простила. — Ульяна машет рукой, чтобы я не извинялся. — Я за две недели поняла, что

А я сейчас расскажу о себе — для развязки отношений. Я нарушу тем самым закон о государственной тайне, но я не уверен, что он на меня распространяется. (Это всё равно что бумагу, на которой шпионское донесение написано, обвинить в государственной измене). Не хочу потом плеваться перед зеркалом, обвиняя себя в двуличии. И обманывать её не хочу. Особенно её.

— Я не хороший человек и не плохой человек. Видишь ли, я сомневаюсь, что НБО можно считать человеком. Когда люди надолго задерживаются в вакуоли, у них появляются копии — их тени на границе соприкосновения двух вселенных… Одна из этих теней сейчас тебя кормит картошкой, которую сама и вырастила.

Всей правды не говорю, но не лгу ни слова и основную картину обрисовываю как есть. И про фазы моей жизни, и про тему «Активация», и про закрытие этой темы.

— …И лучше не бросайся к начальству в поисках правды. Ты только подставишь моего шефа — единственного человека, которого я уважаю. Только он один мне сказал, что считает, что я должен знать всё, и дал мне много-много документов о таких, как я. И как ты думаешь, насколько я после этого люблю людей? Насколько хочу с вами общаться? Даже с тобой. Во всём этом плохо только то, что ты мне нравишься.

Я и последнюю фразу вслух произнёс, хотя и покраснел, но при свете свечи этого не видно. Ульяна молчит. Не думаю, что она сильно меня испугалась, но картину мира я ей подпортил основательно.

— Сём. А у меня практика закончилась. Завтра в двенадцать автобус.

Всё верно: цикл заканчивается, и все люди должны быть либо в Шлюзе, либо на материке. Тем более всякие посторонние практикантки.

— Не бойся. В восемь утра здесь поезд в Шлюз пойдёт, не опоздаешь.

— Сём…

— Что?

— Дурак ты. И тормоз.

Некоторое время жду разъяснений, но, кажется, не дождусь.

— Ночевать будешь здесь, на диване. Ведро в сенях. На улицу ночью не суйся — будет туман, и тебе в него попадать никак нельзя, — заглушаю грусть от завтрашнего расставания бытовыми мелочами.

Ладно, уедет — мне спокойнее будет. А грусть пройдёт. А скоро уже и грустить некому будет.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи… Сём?

Моя футболка на Ульяне — как короткое платье. Или как ночная рубашка.

— Что тебе?

— А почему ты сказал, что мне в туман нельзя?

— Знаешь, есть такие страшные сказки, в которых кукла, или тень, или портрет на стене постепенно подменяют собой человека, вытягивая из него душу. Все думают, что это прежний человек, а это кукла. А сам человек исчезает. Вот в тумане всякие тени встречаются. Войдёт Ульяна, а выйдет её тень.

— А ты? Ты можешь в туман зайти?

— Я могу. Потому что я и есть такая тень. Спи.

* * *

Девять циклов от отъезда Ульяны, или четыре месяца по её счёту.

— Подставляй нос, родственник. — Шеф на полном серьёзе замахивается конвертом, чтобы шлёпнуть меня по носу. — Я почтальоном работать не нанимался. Кстати, будешь отвечать — предупреди свою рыжую, что служебная переписка просматривается. Не каждое письмо, понятно, но Толяныч бдит. Так что пусть лишнего не пишет.

Опять нету электричества, опять свечи, опять на ужин картошка с рыбными консервами. Только сейчас без романтики. Какая может быть романтика с собственным оригиналом? Я разворачиваю письмо к пламени свечи.

Привет, Сёмка. Знаешь, с каким удовольствием я вывожу это: «Привет, Сёмка»? Представляю твою удивлённую физиономию и давлюсь от сдерживаемого смеха — весело мне. А бабуля косит в мою сторону строгим глазом и, наверное, думает: «Что такого смешного я сейчас сказала?»

Сто раз начинала это письмо и сто раз бросала. Каждый раз боялась, что у тебя уже закончилась что ты стал таким, как что ты уже всё забыл. Совсем всё — понимаешь меня? И сейчас этого боюсь, но очень хочу думать, что ты меня помнишь, и просто не могу уже себя сдерживать.

Как ты? Беспокоюсь о тебе, хоть ты и пытался меня прогнать и сделать так, чтобы я забыла тебя как страшный сон. Так вот, знай, что ничего у тебя не вышло! И мой тебе совет: никогда-никогда не улыбайся девушкам.

Завидую тебе и твоему бесконечному лету. У нас уже поздняя осень: холодно, ветрено, дождливо, грязно. Иногда ещё и снег пытается идти. Все ходят с сопливыми носами и чихают.

Я теперь на третьем курсе. Гоняют ужасно. Говорят, самый трудный курс и самые звери преподы. А ещё нашей группе «повезло»: нам читает лекции и ведёт у нас практику лично бабуля. Это кошмарная женщина. Все плачут, без различения на двоечников и отличников, и то, что я у неё в любимчиках, означает, что я плачу в два раза громче и в два раза чаще. «У меня есть только две оценки: отлично и неуд, — её слова, — двоечников я заставляю выучить на пять, а отличникам доказываю, что они ничего не знают».

Очень хочу приехать к вам, очень хочу к тебе туда, в лето. А ещё, ты не смейся надо мной, но очень хочу, чтобы ты опять со мной не разговаривал и ходил с мрачной физиономией. А я бы не могла понять за что и злилась бы на тебя. И подбрасывала бы тебе кузнечиков в тарелку. Сём, прости, но это была я. Подбросила бы ещё какую-нибудь живность, но там были только стрекозы и кузнечики. И плащ твой безразмерный хочу померить, и фуражку железнодорожную. Сём, ты и правда стрелочник?

Сёмка, я решила специализироваться на вашей теме. Пускай мне на кафедре и сказали, что вы — бесперспективный материал, побочный эффект и зря потраченные на вас государством ресурсы. Пускай. Сём, я обязательно что-нибудь для вас придумаю, потому что не должны люди пропадать вот так.

Ещё раз — как ты там?

Я хочу, чтобы ты знал, что здесь есть люди, которым не всё равно. Как минимум одному человеку не всё равно, и ты его знаешь!

Пока!

Твоя рыжая Ульяна.

— Ответ будешь писать?

А я забыл, что шеф здесь и ждёт.

— Скажи, «прародитель», зачем ты со мной возишься? Я ведь никакой ценности не представляю, а ты, укрывая меня, фактически подставляешься сам. Необходимости в «контрольном экземпляре» нет никакой, и все это понимают.

Шеф пожимает плечами и отвечает сразу же. Как будто у него давно готов ответ на мой

— «И искупи убиваемых, не щади». — Здесь с подачи бабы Глаши в ходу цитаты на славянском языке, вот и шеф цитирует. — Нельзя было давать вам появляться на свет, тут я согласен с Денисовной. Правда, это от нас не зависело. Но раз уж вы появились, то хотя бы одному из вас я могу дать возможность прожить его жизнь так, как он сам того хочет — вспомни, как ты подошёл ко мне больше ста циклов назад, с какой просьбой. А то, что ты моя копия, ничего не меняет, но помогло мне пробить это исключение. Люди думали, что они понимали мои мотивы, и они охотнее шли мне навстречу, проявляя, как им казалось, снисхождение к моим слабостям, а может, и собирая на меня компромат. Только ты про ответ так ничего и не сказал. Будешь его писать?

Двадцать циклов, не более. Сорок недель.

— Мне осталось что-то около двадцати циклов. Меньше вашего года. Я хочу уйти со спокойной душой, никого не оставив позади себя.

— Ну и дурак. Смотри, до утреннего поезда у тебя время ещё есть.

Ага. А ещё тормоз и зануда. Правда, шефу это знать не обязательно.

— Спокойной ночи, Семён Семёнович.

II. Реверс

Пятнадцать циклов от отъезда Ульяны, или семь месяцев по её счёту.

Как всегда, я просыпаюсь за четверть часа до поезда и, как всегда в начале нового цикла, настраиваю свой внутренний календарь. Почему я не могу забыть? Шестнадцать циклов назад считал, сколько мне осталось, а сейчас утро начинаю с подсчёта, сколько времени прошло. Может, стоило на письмо ответить? Была бы ни к чему не обязывающая переписка, у девушки был бы экзотический друг, о котором она бы потом рассказала внучке. Глупо. Глупо, бессмысленно и бесполезно.

Ну что, пора вставать? Тем более шеф со статьёй торопит. С утра поработаю, а потом свалю куда-нибудь: на реку, к старому корпусу или на озеро. Или не ходить к старому корпусу? Там Виолетта последнее время попадаться стала. Не хочу с ней пересекаться, но интересно, что она там делает? «Оборотня» ловит? Слухи об оборотне даже до меня дошли. Оборотень — это, конечно, бред. А может, это мой товарищ по несчастью? Проснулся, осознал себя, каким-то чудом избежал выключателя, добрался до Шлюза, а что делать дальше — не знает? Нет, бывший пионер так себя бы не повёл. Не стал бы он прятаться — он с радостной улыбкой на лице промаршировал бы прямо сквозь западные ворота. Тут бы его и сцапали. Так что слухи, слухи, слухи… Развлечений тут особых нет, вот местножители себя страшилками и развлекают.

Вот уже и шум поезда слышен. Гудок? Кто-то приехал? В такую рань? Кто? Шеф в лазарете, зам его куда-то в узлы собирался, так что сейчас командировку оформляет. Может, почту или продукты привезли? Ну, тогда пакет скинут на платформе, а я потом подберу. Бр-р-р. До чего вода по утрам холодная.

Кто-то идёт — лихорадочно натягиваю шорты. Стук в дверь незнакомый.

— Иду!

Господи!!!

— Сёмка! Задушишь же! И поставь меня на место!

Рыжик с большой сумкой — кажется, той самой, с какой она приезжала на практику.

— Погодите обниматься, гражданин! Рёбра мне ещё пригодятся.

Ульяна демонстративно ощупывает свои бока.

— Улька, ты откуда взялась?

— На твою голову? Каникулы у меня. А я устроилась на четверть ставки лаборантом в ваш институт — спасибо бабуле. Так что теперь мне ещё и деньги платить будут за то, что мы видимся. Целую тридцатку. В компенсацию за потраченные на тебя нервы. А сейчас одевайся.

Из сумки летят джинсы и клетчатая рубаха, чёрные носки и кроссовки.

— Вроде твой размер. Попробуй только скажи, что не подошло. Я по всей общаге ходила и побиралась. И давай быстрее, а то опоздаем!

А я смотрю и не верю своим глазам. Может, у меня внезапно активная фаза закончилась, а это просто бред отключающегося мозга? Бедный шеф, не видать ему статьи.

— Рыжая, ты что творишь?

— Молчи и делай что говорят. И не тормози, а то сама тебя одевать стану. Маленького Сёму. Сюрприз я тебе приготовила.

Послушаться? Послушаюсь, хотя вообще-то мне гражданскую одежду носить нельзя. Глупый запрет: всё равно у меня, кроме пионерской формы, нет ничего, но он существует. А пока я, уйдя в комнату, переодеваюсь, Ульяна из кухни ругает меня:

— Гад ты, Сёмка. Мог бы и ответить на письмо. Знаешь, как я переживала? Хорошо, твой шеф, когда был в университете, нашёл меня. И рассказал про завихи в твоей голове.

— Уля, это не завихи. Я и сейчас так считаю. А скоро счёт оставшихся циклов уже по пальцам пойдёт.

Ульяна не отвечает, а вместо этого заходит в комнату и, не обращая внимания на мои чёрные «семейники», встаёт напротив меня, глядя глаза в глаза. При её росточке это трудно, но у неё получается.

— Сёмк, вот только что ты меня очень серьёзно обидел. Впервые за всё время нашего знакомства, кстати. Неужели если бы я медленно тонула в болоте, ты бы стоял на твёрдой земле и ничего не пытался бы сделать? Вот и молчи тогда! Я найду способ тебе помочь! А сейчас одевайся, а то и вправду опоздаем.

Мы бежим, бросив сумку в домике, к путям. Чужие кроссовки слегка болтаются на ногах, в остальном Ульяна более-менее угадала с размером. Пока стоим на платформе, Ульяна спрашивает:

— Сёмк, а те пути, на которые стрелка, — они куда?

— Не знаю, Уля. По ним не ездит никто и никогда. Я и стрелку-то на них перевести не могу — заблокирована. Говорят, они в шахту ведут, где термоядерный заряд взорвали, когда дорогу сюда открыли. Но это ещё во времена первой экспедиции было — ни Шлюза, ни узлов ещё не было. Уже и участников первой экспедиции не осталось. Даже бабуля сюда только с третьей экспедицией спустилась.

Подходит мотовоз (а по сути — автобус, поставленный на рельсы) в Шлюз — пустой по случаю начала цикла. Парадоксы вакуоли: ехать полчаса — что от меня в Шлюз, что из Шлюза ко мне; пешком в Шлюз — два часа с половиной с любой точки Периметра, а обратно — как повезёт: можно за те же два с половиной часа пробежать, но обычно — от шести часов до двух суток. И то если дорогу знаешь, а если не знаешь, то так и будешь крутиться вокруг забора, огораживающего

— Сём, это даже в самом посёлке заметно. Если не идти по аллее, а свернуть на определённую тропинку, то от восточных ворот до медпункта можно добежать за три минуты, хотя тропинка и извивается, как змеиный хвост, и делает крюк аж к казарме. А по асфальту — в полтора раза дольше. А вот обратная дорога одинаковое время занимает.

— Ты тоже это заметила? Значит, так и назовём это явление: Ульянкины тропы.

Как давно я в Шлюз не выбирался. Мотовоз заехал в ворота, прополз мимо пакгаузов и встал у дальнего конца погрузочной рампы. Через два часа ему обратно — повезёт научные группы в узлы. Выйдя, оглядываюсь на кабину машиниста и, как обычно, не вижу его там. Ещё одно местное чудо: машинисты-невидимки. Но Ульяна не даёт мне попроникать в тайны местного мироздания, а, схватив за руку, тащит куда-то свежепоименованной тропой между спорткомплексом и казармой, через небольшой лесок к восточным воротам, а оттуда — уже по главной аллее в столовую.

Я отвык от людей — «от людей» в данном случае значит «двуногих без перьев», независимо от их принадлежности к НБО или хомо сапиенс. Даже пугаюсь чуть этой толпы; хорошо ещё, что лица все незнакомые. А то выпрут сейчас НБО с запретной для него территории, а то и чего похуже сделают. А я буду орать, что я легальный. Тьфу! Не буду я орать, не доставлю я им такого удовольствия. Хорошо, что переоделся, а то пионерская форма — она как лагерная роба, сразу в глаза бросается, — вот, кстати, зачем она и нужна. Но сейчас я не в форме, поэтому люди равнодушно проходят мимо, задерживая взгляд на идущей со мной под руку Ульяне. Гм, а я ревную, оказывается.

— Ну, чего встал, Сёмка? Иди, не бойся. Всё начальство в Москве на совещании, здесь остались только твой шеф и Виолетта за главного. Шеф в лазарете, а Виолетта… Виолетты можешь не опасаться. Нам перекусить надо перед автобусом. А то дальше еда только за деньги, а у бедной студентки денег нет тебя кормить, амбала здоровенного.

Девушка меня в ресторан пригласила, да? В столовую посёлка Шлюз. Надо сказать, что кормят тут неплохо, правда, с ресторанной кухней сравнить не могу — никогда не был.

— Мама, — неожиданно пищит Ульяна. И добавляет для непонятливых: — Капец!

Ульяна, кажется, даже вжалась в стул, чтобы сделаться ещё меньше ростом, я хочу обернуться, чтобы понять, кто её так напугал, но она шепчет: «Сёмка, сиди тихо и не отсвечивай, может быть, пронесёт», — а мимо нас к раздаче проходит Толяныч. Заместитель руководителя филиала по кадрам и какому-то режиму. Вот только командир армейцев, охраняющих посёлок, всё норовит Толянычу честь отдать. Как бы то ни было, но припозднившийся к завтраку Толяныч берёт на раздаче поднос и, равнодушно посмотрев сквозь нас, уходит в дальний конец зала.

— Пронесло, — Ульяна переводит дух, — не узнал. Сейчас не торопясь доедаем, ты уносишь всю посуду, а я тебя жду у входа, и выходим вместе на улицу. А потом бегом ко мне в комнату, там берём зимнюю одежду, и на площадь. Как раз автобус подойдёт. И сразу садимся в автобус, чтобы не отсвечивать.

— Уля, меня же без пропуска через восточные ворота не выпустят.

— Всё продумано, Сём. Не трепыхайся.

Так и делаем. А пока мы не вышли из столовой, я всё время чувствовал спиной взгляд Толяныча. Нервы.

Ульянина комната здесь совершенно необжитая: голый матрас, пустая тумбочка, ни занавески на окнах. Даже постельное бельё и одеяло просто брошены на кровать. Рыжая достаёт из под кровати ещё одну сумку, близнеца утренней, и вытряхивает из неё аляску, вязаную шапочку, шерстяные носки и перчатки.

— Уля, про джинсы и рубашку из общаги я ещё поверю, но аляску зимой кто же отдаст? Сознайся, откуда она.

— Это брата моего аляска. Он… Она ему не нужна.

Ладно, поверю. Тут слышим, как сигналит с площади автобус.

— Побежали. Да не надевай её сейчас, ты что, жара такая! В автобусе оденешься.

Тот самый загадочный автобус, который ходит на не менее загадочный «материк».

Почти не помню свою жизнь в узле. Даже номер узла не помню. Пятнадцатый, кажется, или шестнадцатый. Помню только, что в последний день цикла вожатая объявляла, что смена закончилась и завтра утром все едем по домам. С вечера все всё сдавали, собирали чемоданы, обменивались адресами, домашними телефонами. Обещали писать, звонить и не забывать. Ложились спать, а рано утром просыпались, и все считали, что мы вчера поздно вечером приехали, а сегодня смена только началась. Помню, как я однажды проснулся и не мог ничего понять, почему никто никого не узнаёт.

— Ольга Дмитриевна, а когда автобус-то?

— Э-э-э… Семён, правильно? Семён, автобус через две недели. Смена же только началась.

Далее следовало моё недоумение, неудобные вопросы, непонятные ответы, спор, скандал. Пытался сбежать — конечно, безуспешно. Я уже решил, что с ума сошёл, но примчался на третий или на четвёртый цикл шеф, взял меня за руку, буквально, и отвёл на станцию хитрой тропинкой, где посадил в мотовоз и увёз сюда, в посёлок.

Я, наивный, думал что всё, что сейчас окажусь дома, как я этот дом помнил, но… В общем, в итоге я оказался обитателем будки стрелочника в пятнадцати километрах к северу от посёлка. Откуда мне уже нет выхода. Когда закончится активная фаза, это тело аккуратно вернут в пятнадцатый, допустим, узел. А моё «я» — всё, чем я жил, от чего я плакал, чему радовался, от чего я орал ночью и хохотал, когда попадал под здешнюю бурю, даже Ульянка, как я её сейчас запоминаю, — почти всё сгинет, в лучшем случае осев где-то в блоках памяти системы.

— Все сели?! — кричит водитель, обернувшись в салон.

Вот у автобуса водитель вполне видимый и осязаемый: пожилой лысый дядька в меховой безрукавке поверх футболки, трениках, шлёпанцах и кожаной кепке с пуговкой на макушке.

— Все-е-е-е! — кричат ему в ответ с заднего сиденья.

И автобус начинает неспешное путешествие на материк. Первое препятствие — КПП. Небольшая кирпичная будка рядом с воротами, солдат, сержант, прапорщик с повязкой дежурного и… чёрт, опять Толяныч.

Эти двое заходят в автобус, берут у водителя список пассажиров и неспешно идут по проходу, проверяя документы.

— Семён Семёнович, как ваша фамилия?

— Персунов. — Не знаю, что там написано в удостоверении, поэтому отвечаю как есть.

Рука с удостоверением зависает в воздухе, а на физиономии прапорщика явно читается сомнение. Я чувствую, как Ульянка вцепилась в подлокотник.

Положение спасает, как ни странно, Толяныч. Проверив документы у сидящих по своему борту автобуса, он подходит к прапорщику и бесцеремонно толкает его пальцем в бок:

— Ну, ты закончил? Булки остывают, кефир выдыхается. Пошли уже.

Удостоверение возвращается ко мне, а прапорщик и Толяныч покидают автобус, завизировав на выходе список пассажиров. Дверь с шипением встаёт на прежнее место, проверяющие удаляются в будку дежурного, дневальный распахивает половинки ворот, а автобус наконец покидает пределы посёлка. Я раскрываю удостоверение: с фотографии на меня смотрит лицо шефа. Тут он значительно моложе, чем в жизни, и сходство со мной несомненное, но я понимаю сомнения прапорщика.

— Авантюристка, — шепчу я Ульяне.

— Не будь занудой, Сёмк. Я знала, что мы прорвёмся.

А автобус катит по бесконечной степи. Или небо затягивает тучей, или совершенно внепланово наступает ночь, но в салоне ощутимо темнеет. Зажигаются фары, зажигается освещение в салоне, гаснет освещение в салоне. Вдруг начинает работать печка. «Закройте люк!» — кричит какая-то женщина — из тех, которым вечно дует. А и правда, из люка ощутимо тянет стылым воздухом.

— Сколько тебе лет? — неожиданно спрашивает меня Ульяна.

Я прикидываю в уме прожитые циклы и фазы и перевожу их в года.

— Где-то около двенадцати, если я правильно подсчитал.

— Сёмк, ты тормоз. Про ваши циклы я теперь знаю. На сколько лет ты себя чувствуешь?

Вопрос Ульяны опять ставит меня в тупик, и я начинаю копаться в себе. Проблема в том, что в таких, как я, напихано множество обрывков памяти чужих людей, неуклюже склеенных в более-менее связную ленту. Поэтому иногда встречаются забавные анахронизмы. Например, я помню, что к поезду, который увёз меня в пионерский лагерь, мы с родителями подъехали на такси. Всё хорошо, но это была «Победа». В восемьдесят девятом году.

Так что память отпадает, остаются только ощущения.

— По-разному, Уля. От семнадцати до двадцати семи. От настроения и занятости зависит.

Ульяна кивает головой, соглашаясь.

— Да, я тебя так же воспринимаю. Хотя твоя мысль про двенадцать мне понравилась. А мне просто девятнадцать. Без всяких «плюс-минус».

За бортом становится всё темнее, всё холоднее, в салоне начали запотевать окна. Пора одеваться. Мне-то легко, а вот Ульяне… Она выгоняет меня в проход и командует:

— Снимай куртку, завешивай ей промежуток между сиденьями, а сам отвернись и не подглядывай. И куртке упасть не давай!

Десять минут пыхтения и чертыханий за моей спиной, десять минут невидимой мне акробатики — и мне разрешают сесть на место.

А автобус всё едет и едет по бесконечной дороге: монотонный шум, полумрак, покачивание. Скоро весь салон, все пассажиры дружно, как по команде, начинают засыпать. Засыпает и Ульяна, положив голову мне на плечо, засыпаю и я, чувствуя щекой помпон её вязаной шапочки.

Я просыпаюсь от звука электрического звонка. Открываю глаза, осторожно выпрямляюсь, стараясь не разбудить Ульянку.

— Как спалось, Сём? Я уже давно не сплю.

— А где…

— На переезде стоим. Вагоны туда-сюда таскают, нам ещё долго стоять, а вообще…

Ну, долго так долго. Прислушиваюсь к своим ощущениям и ничего необычного не чувствую. Ну, подумаешь, НБО выбрался на материк, всего-то навсего. Смотрю на свою руку — нет, не просвечивает. Скребу ногтями лёд на стекле (когда успел намёрзнуть?) — рука сквозь стекло не проваливается.

— Ты чего, Сём?

— Меня пугали, что нейтринные системы неустойчивые и без подпитки энергией распадаются. Вот я и проверяю, не распался ли я.

— Ой… — я слышу страх в голосе Ульяны. — Может, нам сразу назад?

— Да шучу я. Просто проверял, не сон ли это.

— Гад!

Ульяна пребольно щипается. Прямо сквозь аляску.

Мы сидим в тёплом и уютном автобусе, сквозь лобовое стекло видно, как катаются по рельсам вагоны. Народ — кто дремлет, кто тихонько переговаривается. А Ульяне сидеть надоедает.

— Я балда! Пошли на выход! Я же живу по эту сторону линии — две остановки на троллейбусе, и мы у меня.

И она подскакивает с кресла, подхватывает сумку и тащит меня за собой по проходу. Минута на объяснения с водителем, и вот мы уже стоим на тротуаре, а я, зачерпнув в пригоршню снег, плавлю его в руке. Вот он какой, оказывается… Вдыхаю полной грудью воздух и чудом не закашливаюсь от дурного запаха, от обилия выхлопных газов, ещё от чего-то. Преимущества у жизни в лесу есть. Я так подозреваю, что и воду из реки здесь пить нельзя.

— Сём, это снег. И застегни молнию на куртке, а то простудишься.

Ага, простужусь. НБО не болеют, и переломы у них срастаются в течение суток. Правда, это там, а здесь?

— Уля, ты меня совсем за Маугли держишь. Ещё покажи мне трамвай и троллейбус и держи меня за руку, чтобы я не убежал, испугавшись. — Замечаю, что Ульяна волнуется, и обнимаю её, чтобы успокоить. — Я физически нигде дальше Шлюза не был, но памяти других людей в меня забито больше, чем нужно. Так что просто веди меня.

А ведь прав был Семён Семёнович, когда говорил Ульяне, что он может испугаться и убежать. Мы выходим из проулка, где стояли на переезде, на широкую, полную людей улицу, и мне хочется спрятаться обратно в автобус. Столько народу, ужас! Поэтому я перестаю думать и просто механически переставляю ноги, следуя за Рыжей, позволив чужим воспоминаниям руководить мной. Но всё равно, едва передо мной открываются двери переполненного троллейбуса, я отшатываюсь.

— Вперёд, Сёмка! — кричит сзади Ульяна и чувствительным толчком придаёт мне нужный импульс.

Десять минут адских мучений и ещё десять минут пешего путешествия по кварталу панельных пятиэтажек («Во-о-он там мой детский сад, а в эту школу я ходила. Здрасьте, Надежда Петровна. Нет, каникулы у меня. На третьем. Зайду обязательно. Это он в горах так загорел. До свидания»), и мы стоим перед подъездом.

— Вот, это мой дом. Заходи и не стесняйся.

А я,

В меру чистый подъезд, детские санки на площадке второго этажа и лужа талого снега под ними. А нам на третий. Ульяна открывает дверь своим ключом и запускает меня. Обычная четвёрка-хрущёвка. Почему-то ожидал, что нас встретит сибирский кот, но кота нет, зато есть клетка с щеглом в большой комнате. Мы раздеваемся и проходим мимо щегла в комнату к Ульяне.

— Располагайся, я сейчас.

Ульяна убегает на кухню, а я оглядываюсь. Судя по интерьеру, хозяйке этой комнаты неоднократно и безуспешно пытались напомнить, что она всё-таки девочка и должна вести себя соответственно. Поэтому на полке рядком сидят запылённые куклы, а справа от них уютно устроился потрёпанный футбольный мяч. Но медведь — медведь явно любимый, в отличие от тех же кукол. Аккуратнейше застеленная кровать и Весёлый Роджер вместо ковра над ней. Хвост велосипедной цепи, выглядывающий из-под шкафа. А на трюмо, около сундучка для рукоделия, примостился большой глобус из школьного кабинета географии, весь исчирканный фломастерами.

Прибегает Ульянка, приносит сковородку с яичницей и две вилки, видит направление моего взгляда и поясняет:

— Это у нас отработка летом в школе была, вот я старый глобус и позаимствовала. А потом мы с мальчишками по нему путешествовали.

Я сажусь на кровать, Ульянка — напротив меня на стул. А между нами на табуретке — сковородка с яичницей.

— А это что? — я показываю вилкой на перевёрнутый аквариум на письменном столе, под которым стоит недоделанная модель двухмачтового парусника.

— Это? — Ульянка вдруг делается грустной, встаёт со стула и, повернувшись ко мне спиной, достаёт из ящика стола фотографию. — Это мы с братом клеили, но не успели доделать. А потом его в армию забрали, он обещал, что обязательно доклеим, как вернётся.

Парень приблизительно наших лет. На нём военная форма, какую носят на юге — с панамой, а снят он на фоне гор.

— И что, обманул и не стал доклеивать? — я идиот, и понимаю это, только озвучив вопрос. — Ох, прости меня, Уля! Давно?

Подскакиваю с места и обнимаю Ульянку.

— Семь лет назад. Мне тоже есть за что ненавидеть людей. — Ульяна поворачивается ко мне лицом и утыкается в грудь. — Но я этого не делаю.

«Но я же и не человек вовсе», — хочу ответить и затыкаюсь вместо этого.

— Вы бы оба долго присматривались друг к другу, но подружились бы. Вы чем-то похожи. Он так же прятал свои чувства, но жёг ими себя изнутри. И не подпускал к себе никого, кроме самых близких.

Настроение скомкано у обоих. Чтобы перевести тему, спрашиваю про фотографию, зажатую между двумя стёклами книжной полки.

— Подруга?

Там Ульяна, чуть моложе сегодняшней, рядом с какой-то девочкой. Снято, похоже, на Последнем звонке. Обе девочки в белых фартуках, белых гольфах и с белыми бантиками стоят, держась за руки, на ступенях школьного крыльца.

— Да. Светка. Тебе бы понравилась. Очень хорошая девочка.

— Не знаю. Мне вот ты полгода назад понравилась. Но об этом я тебе уже говорил.

— Это полгода назад. А сейчас?

А как ты думаешь, Рыжик? Одно из преимуществ моего положения состоит в том, что я, зная оставшийся мне срок, могу позволить себе говорить чистую правду.

— И сейчас, и всегда.

— Ты мне тоже, Сёмк. Сейчас и всегда.

Вот такое у нас выходит объяснение. Только сроку этому «всегда» — до конца лета.

А дальнейший день совершенно не откладывается в памяти.

Вот Ульяна по моей просьбе тащит меня куда-то на самую высокую точку города, чтобы я мог увидеть панораму.

— Нет, я надеялся что-нибудь вспомнить. Но нет.

Вот мы катаемся с деревянной горки, и я сажаю занозу глубоко под кожу ладони.

— Сёмк, её надо вытащить и продезинфицировать!

— Обязательно, Рыжик, как только приедем, сразу же к доктору пойду.

Вот мы на катке, где выясняется, что я умею кататься на коньках.

Вот мы бежим опять домой к Ульяне, где натыкаемся на её родителей.

— Папа, мама, это Семён. Мой товарищ с работы и очень-очень хороший человек! А сейчас нам надо бежать, автобус ждать не будет!

Вот мы бежим на автобус — тот, на котором приехали сюда, а водитель неодобрительно смотрит на нас, опаздывающих.

И так до самого вечера, когда мы, сбросив зимние вещи у Ульяны в её комнате в посёлке, втискиваемся в поезд, идущий в синтезаторный узел, чтобы доехать до моего домика.

* * *

— Как спалось, Рыжик?

— Очень плохо, Сёмк. Кто-то всё время меня будил.

— Знаешь, та же самая картина. Кто-то всё время меня будил. Вставай, завтракать будем.

За завтраком Ульяна делится своими грандиозными планами на мою персону. Как она откроет чудо-таблетку, приняв которую, я перестану зависеть от циклов.

Рыжик, Рыжик. Думаешь, что мы первые на этой дороге?

Есть и хорошие новости: каникулы кончатся, а Рыжик останется. Будет приезжать в среду вечером, а уезжать в воскресенье.

— По четвергам у мальчиков военка, а я не учусь, а по пятницам у нас «Научно-практическая работа» в расписании. Так что я совершенно законно буду к тебе приезжать на три дня каждую неделю. Только ты не думай, что мы с тобой будем заниматься… тем, чем… занимались. Я с тобой работать буду. Опыты на живом тебе ставить. Потому что ты мне на всю жизнь нужен, а времени мало. Сёмк, как времени мало, и нужно успеть… Сегодня утром проснулась, а перед глазами календарь, и в нём ещё один день перечёркнут. И страшно стало: вдруг не успею. Сёмка, я не справлюсь, если ты мне не поможешь! Только имей в виду: если я не успею, я дождусь твоего следующего пробуждения, и тогда ты у меня побегаешь. Кузнечик в супе и гусеница под одеялом тебе конфетами покажутся!

Но работать мы начнём завтра, а сегодня можно просто поваляться на берегу озера. Никто сюда не придёт, люди стараются без нужды не покидать границы посёлка, так что главное — сделать так, чтобы костёр не дымил.

— А теперь рассказывай, что вчера было?

— Ну Сём. Я решила, что надо тебя в гости пригласить. А то я у тебя была, а ты у меня — нет. Вот я и провернула авантюру.

— Да уж, действительно авантюру. А если бы попались?

— Ой, Сёмка, ну не попались же. Не будь занудой.

* * *

Заноза всё-таки воспалилась, и Ульяна погнала меня к доктору. Вот так, мы доехали до посёлка, она украдкой чмокнула меня и побежала на автобус,

— Ну, показывай, пионер.

— Здравствуйте, Виолетта Церновна. А где доктор?

— Я за него. Сокращение штатов и экономия бюджета — слыхал про таких зверей? И отмена надбавок за удалённость. Вот и пришлось вспомнить про свой диплом, пока дурачка на это место не найдут. Вот только его и не ищут. Но ты раздевайся, нам это не помешает.

— Так я уже, Виолетта…

Показываю воспалившуюся занозу.

— Как интересно… И давно это у тебя?

— Заноза? Недели две. Сразу вытащить не получилось, а потом я забыл про неё, и вот.

— Две недели, говоришь. — Виола что-то прикидывает у себя в голове, потом достаёт фотоаппарат и делает снимок. Вытаскивает занозу, рассматривает ладонь, делает ещё один снимок. — Жалобы ещё есть, пионер?

— Есть. Надоело лето, хочу оставшиеся три времени года.

— Сам понимаешь, это не ко мне вопрос.

А потом Виола запирает медпункт изнутри и подвергает меня медицинскому осмотру с пристрастием. Дополнительно берутся анализы — все, какие возможно. И достаётся пачка тестов, которые я вот прямо сейчас должен пройти. Чем-то это напомнило тот день, когда шеф привёз меня, ещё ничего не понимающего, в посёлок. И представил пред ясны очи бабы Глаши, Толяныча, той же Виолетты, самого себя, Трофимова и ещё пары мэтров, которые уже не работают. Снимает мои параметры в конце активной фазы? Возможно.

— Ну и как? Представляю я ценность для науки?

— Для науки — вряд ли. Но не все ценности стоит доверять науке, это я тебе как учёный говорю. Если больше нет вопросов, то свободен. Можешь пообедать в столовой, я сейчас распоряжусь, чтоб тебя покормили.

— Спасибо. Только, Виолетта Церновна… Какой я пионер? Называйте уж меня НБО, честнее будет.

— Какая интересная просьба. Можно я её проигнорирую, пионер?

«Доктор, я буду жить? А смысл?» Сейчас пообедаю — и домой. А через три дня Рыжик приедет.

III. Гурт

Двадцать два цикла от знакомства с Ульяной.

Ульяна переживает больше меня. Приезжает каждую неделю на три дня, обклеивает датчиками, бывает, бьёт током, заставляет решать тесты. Всё это записывает, а потом всю ночь не спит на кухне — обрабатывает результаты. И с каждым циклом становится всё мрачнее и мрачнее. Скрывает это, но я-то вижу. Я поддерживаю её как могу, делаю вид, что верю, что всё хорошо. Но вот, кажется, наступил кризис. Я же тоже не сплю вместе с Ульяной. И вот вместо привычных шелеста бумаги, щёлканья клавиш, бормотанья вполголоса — полчаса уже стоит тишина. А потом раздаётся сдерживаемый всхлип.

— Что случилось, Рыжик?

— Сёмка. Я тупая, бездарная и бесполезная дура! Я изучила всё, что есть на свете про таких, как ты, я терроризировала Виолу, бабулю, твоего шефа, я запустила учёбу… Лучше бы я в футбольную команду год назад записалась, чем на эту практику проклятую. А сейчас получается, что я тебя обманула. Я пообещала и не сделала…

Первый раз вижу Ульяну такой подавленной. Она лежит на кровати, свернувшись калачиком, и тихо жалуется:

— …Я не могу открыть эту дверь. И никто не может. Полгода назад я думала, что всё так просто, а никто не занимается вами, потому что вы никому не нужны. А чем дальше я зарывалась, тем всё оказывалось сложнее и запутаннее. А сегодня я ехала в посёлок с твоим шефом, и он сказал мне, что вы — отражения людей только с одной стороны. А с другой — отражения тех существ из другой вселенной, которые тоже лезут в вакуоли, только из своего мира. Сёмка, скажи мне, что ты не инопланетянин.

Устала.

— Рыжик, всё нормально. Я тебя никогда и ни в чём не обвиню. В неудаче? Глупо. Знаешь, Рыжик. Если даже всё так печально, то всё равно ты была и пока есть в моей жизни. Спасибо тебе. И ещё за то, что ты что-то для меня пыталась сделать и тебе было не всё равно. — И сейчас мне приходится впрыскивать в Ульяну дозу оптимизма, хотя обычно происходит наоборот. — Но мы же не сдадимся?

— Нет, конечно, Сёмк.

— В самом плохом для нас случае ты просто повторишь попытку.

— Сёмк?

— Что?

— Это для тебя будет плохой случай. А я уж оторвусь на тебе за все потраченные нервы. Тебе, кстати, привет от моих родителей.

* * *

— Родственник, будешь мне помогать.

Вчера Рыжая уехала. Повисла на мне, сказала, чтоб я её не провожал, и запрыгнула в мотовоз. А появится теперь она только через полтора цикла. Или даже через два — сессия. Зато потом обещала поселиться тут на постоянное место жительства. «Нельзя сдаваться! Но времени совсем не осталось, Сёмк!»

— Яволь, шеф. А что делать надо?

Вчера Рыжая уехала, а сегодня приехал шеф.

— Узлы мы объедем, с пионерами пообщаемся, данные соберём. Не стоило бы тебя к этим делам привлекать, но больше некого. Сам видишь, сокращения у нас. В лабораториях одни только заведующие остались да те, у кого темы отработаны больше чем на семьдесят пять процентов. Остальных на материк отправляют. Охрану вон сократили, оставили армейцев десять человек и Толяныча.

— А что за тип в галстуке по посёлку шатался?

— Это директор новый, из бывших комсомольских вождей. Филиал-то здешний в самостоятельное учреждение выделили, а его директором назначили. Ну а мы все в старом институте числимся, вот нас на материк и вывозят. Скоро и мы с тобой расстанемся.

Даже жалко стало. А ещё я сразу об Ульяне подумал.

— А как же?..

— Рыжая твоя любовь? Не знаю. Может, и всё хорошо ещё будет… Сегодня заночую у тебя, а завтра отсюда на мотовозе поедем. Кстати, это последние циклы, когда он ходит. Тоже сокращают. Остаётся только кольцевой поезд и составы снабжения. Ну и автобусы ещё.

* * *

День второй от отъезда Ульяны. Мы с шефом устраиваемся в домике, уже в четвёртом по счёту узле. Два узла в день: один до обеда, один после.

Мотовоз высаживает нас на платформе возле моста, а сам уезжает в неведомые дали. Мы идём к лагерю, ориентируясь на цветные пятнышки флагов и отблеск солнца на макушке Генды. В лагере сразу находим вожатую, а та уже по указаниям шефа собирает пионеров в столовой. Я раздаю анкеты, пионеры их заполняют, я анкеты собираю. Мы обедаем или остаёмся ночевать — смотря по времени суток, а переночевав или пообедав, хитрой тропинкой идём к мосту, где нас подбирает

— Ну и как тебе узлы, родственник?

— Лагеря? Древнегреческий Элизиум.

— Острова блаженных? Ну да. Блаженны нищие духом…

Мы с шефом достаточно легко понимаем друг друга. Всё-таки сказывается моё происхождение.

— Шеф, а расскажи, откуда я взялся?

— Да нечего тут рассказывать. По глупости. — Шеф усмехается. — Да, по глупости, можно сказать, залетел. Молодой был, вроде Рыжей твоей, полез датчики ставить в одиночку. Ну и в язык тумана вляпался. Чуть в нём и не остался. А когда к старому корпусу выбрался, тут ты за мной из тумана и вышел. Хорошо, что я тогда испугался, не стал к тебе подходить, а спрятался в здании. А потом смотрю: человек лежит, голый и, вроде, живой ещё. Подбежал, стал в чувство приводить. Тут меня и нашли. Тебя — в узел, мне — строгий выговор.

* * *

День четвёртый от отъезда Ульяны. Анкеты розданы, анкеты собраны, обед поглощён. Идём к железной дороге. Обратная тропка, кстати, не такая и хитрая. Ещё в первый раз возникло подозрение, а сейчас мой намётанный глаз уже сразу видит, куда нужно свернуть, чтобы не попасть в заковыристый выгиб местного пространства и не оказаться развёрнутым лицом к лагерю. Часто даже раньше шефа, который всё время сверяется с каким-то прибором вроде компаса.

— С пионерами не общался?

Отрицательно мотаю головой. Какое там. Я только пригляделся к ним за эти семь узлов. Я, оказывается, за время активной фазы забыл, как девочки выглядят. Алиса, Лена, Славя. Миксов — тех помню: Мику, Женю и Сыроежкина, но их двойников я и в посёлке вижу. А вот Ольгу Дмитриевну — ту сразу узнал. Алиса, Лена, Славя, Сыроежкин, Женя и Мику — вот и весь старший отряд. А остальные, средний отряд и мелюзга — те вообще не заслуживают внимания. Ну так мы их и не анкетируем.

Интересно, кем нас шеф представляет вожатой?

— Шеф, а почему пионеры?

— А кто его знает? Может, детство своё вспоминал кто-то из первой экспедиции. Хотя нет, там копии вроде бы взрослые были. Ну, значит, из второй или третьей.Имвсё равно.

Разговаривая, мы с шефом обходим салон мотовоза, опуская чёрную светомаскировку на окнах. «А то никуда, кроме Шлюза, из узла не попадём», — объяснил мне шеф в первый же день.

— А комуим?— так же выделяю местоимение.

— Есть такая гипотеза. Из тех, что озвучиваются молодняком за рюмкой чая. Что мы столкнулись с разумными обитателями другой вселенной, когда начали изучать вакуоли. Что мы этих обитателей не заметили, а они нас принялись изучать. Причём изучать, строя модели, то есть вас. А потом им это наскучило, и они ушли, бросив и модели, и машину по их созданию, и машину по обустройству вакуолей. Самое интересное, что мы нашли входы в эти машины и даже как-то ими пользуемся.

Мотовоз наконец трогается. Сейчас надо поспать, а то вообще из узла не выберемся. Если не поспать, то хотя бы прикрыть глаза и замолчать минут на десять.

* * *

День десятый от отъезда Ульяны. Очередной узел. Вечер. Сегодня в лагере дискотека! Надо же.

— Родственник, сходи протрясись.

Точно, я представляю, как это будет выглядеть. Если шеф для пионеров, да и для вожатой тоже — просто живой бог, которого одновременно почитают и боятся (не знаю, может, это его человеческое происхождение так действует), то я — существо одновременно и более близкое, и более загадочное. Так вот, прихожу я такой нарядный на дискотеку, а меня обступает толпа и молча смотрит. Самые смелые трогают. На мои вопросы глупо хихикают и краснеют. Если пригласить потанцевать, то убегут? Или упадут в обморок? Потому что все мои встречи с пионерами в отсутствие шефа проходят по одному сценарию: идёшь по аллее, оглядываешься, а за тобой пара пионеров минимум следуют. И взгляды постоянно: изучающие и, кажется, ещё и умоляющие. Спросишь: «Что случилось?» — убегают или дерзят. А если остановиться и сесть на скамейку, то вокруг постепенно толпа собирается, и даже самые разумные из них объяснить ничего не могут. А когда наедине с кем-то объясниться пытаешься, тоже никакого результата, только гротесковые смущение, агрессия, флирт или дружелюбие. А толку ноль. А ещё на них таблички можно повесить: «Грустная скромница», «Активистка», «Лагерная хулиганка» — ну и так далее. Это уже для совсем тупых посетителей. Господи, Ульянка, чудо моё рыжее, не дай мне превратиться в подобное, вытащи меня отсюда, пожалуйста!

Алиса, Лена, Славя, Мику, Женя, Сыроежкин. И ещё мой двойник. Не знаю, по какой причине, но шеф категорически запретил мне общаться с двойником. «Если он захочет с тобой поговорить, лучше убегай. Главное, чтобы он сам вашего сходства не успел заметить».

Надоело мне их жалеть, пойду и потанцую. Алиса, Лена, Славя, Мику, Женя — да хоть вожатая. С Сыроежкиным я танцевать отказываюсь. Принимаю такое решение — бедный Сыроежкин — и иду на площадь.

Ну что сказать, на первый взгляд — обычная дискотека в маленьком пионерском лагере. В одном углу октябрята под руководством Слави танцуют что-то своё, посередине площади топчутся старшие — все, кроме Жени. А по периметру — половина среднего отряда. А вторая половина сидит на скамейках, потому что стесняется. Ну и Женя там же. Двойника не видать. Двойник, кажется, вечно где-то пропадает. Веселье? Нету там никакого веселья. Мелкие ещё как то развлекаются, а остальные как будто ответственную работу выполняют, а потом вспоминают, что улыбка входит в условия контракта, и приклеивают на себя улыбку.

Хотел развернуться и уйти, но перехватил взгляд Лены. Столько тоски и безнадёги в глазах я даже у себя в зеркале не видел. Ну, значит, с Леной. Я моргнул, и впечатление исчезло, но ведь было же оно… Ульяна всё твердит, что я добрый.

Я вдруг подумал, что ни разу не танцевал с Ульяной. И, получается, первый свой осознанный танец я буду танцевать с Леной.

— Лена, потанцуешь со мной?

— Я?.. — И шёпотом: — Да. — И глаза в пол.

* * *

День одиннадцатый от отъезда Ульяны.

— Это ещё что за делегация? Ты не знаешь, родственник?

М-дя. Мы на мотовоз спешим, а у выхода из лагеря нас ждут девочки: Лена, Славя, Алиса, Мику. Сидели на крылечке… В общем, в этом здании в посёлке механические мастерские, а в лагерях в нём постоянно Сыроежкины отираются. А как увидели нас, встали дружно, как по команде, и смущённо так под ноги смотрят. Как будто у Лены заразились. Мы прошли мимо них к воротам, я только

— До свидания, девочки.

И сзади в спину кто-то из них грустно:

— Семён, приезжай ещё.

Идём полем к железной дороге, шеф какое-то время молчит, а потом выдаёт:

— Импринтинг! Ну конечно, как я сразу не догадался! Зря ты меня послушался вчера… Танцевал с ними?

— Ну да, а что?

— Просто, кажется, ты фактически признался каждой из них в симпатии.

А уже в мотовозе шеф со вздохом произнёс, глядя прямо перед собой:

— Можно этого не осознавать, но пустота внутри — она ноет и просит её заполнить. Особенно когда от тебя одна дырявая оболочка. Меня это тоже касается.

А я подумал о том, что, в сущности, о шефе ничего не знаю. Изначально я не принимал людей, потом, влюбившись в Ульяну, был вынужден как-то упорядочить своё отношение к человечеству. Но дружить с ними — увольте. И тут же вспомнил слова Ули: «Вы бы долго присматривались друг к другу, но подружились бы…», и ещё записку от шефа. Да, разбираться нужно с конкретными людьми, а не с человечеством в целом.

— Шеф. А зачем и почему вы стирали самосознание у активированных?

— От страха. Не моя идея, но если хочешь наказать инициаторов, то можешь начать с меня.

Остаток пути мы молчим, я думаю, что разговор закончен. Но вечером в очередном лагере шеф возвращается к разговору:

— Я и сейчас боюсь. И остальные боятся. Нужно рассказать тебе всё по чести и совести, а мы боимся. Не тебя, конечно. А той штуки, что держит тебя на привязи. Вдруг услышит.

* * *

Всё кончается. И наша поездка по лагерям тоже. Шеф уехал в посёлок, а я остался у себя в будке. Где-то вот-вот, в начале следующего цикла, должна вернуться Ульяна. А я переночую и поеду в посёлок помогать шефу. Не скажу, что я его простил, но, мне кажется, он искренне верит в то, о чём мне говорил.

Утром сажусь в мотовоз и приезжаю к руинам. Посёлок напоминает контору, работники которой готовятся к переезду, упаковывают вещи, причём машина уже сделала одну ходку и вот-вот вернётся. Ещё кто-то работает, но над посёлком уже витает дух брошенности.

Поэтому поговорить с шефом не получается, я бестолково шатаюсь по посёлку, пока не оказываюсь около стенда с приказами. На меня никто не обращает внимания, так что я останавливаюсь и читаю.

Да, филиал института реорганизуется в Научно-производственный центр «Вакуоль». Какое оригинальное название.

Директором НПЦ назначен… Замом назначен…

Персоналу института приказывается убыть по месту основной площадки института в город… Вот как, оказывается, город, куда мы с Улей ездили, называется!

Отъезд персонала организовать в три приёма, и дальше — списки. Первая партия уезжает сегодня, Ульяна и шеф во второй очереди — это через три дня.

Прикидываю: сегодня Ульяны не было, следующий автобус — завтра. Завтра приедет, послезавтра уедет, забрав медведя. Господи, плохо-то как! И что с этим делать — непонятно. Не держать же её здесь, в лесу? Пойти к новому начальству? Не знаю, не верю я в успех. Дождаться Ульяны и вместе с ней решать? Не-зна-ю!

А пока я так стою и тихо паникую, меня окликают:

— Вы Персунов-дубликат?

Оглядываюсь. Ко мне подходит незнакомый красавчик. Кожаный пиджак, галстук — по здешней жаре-то. Красная дерматиновая папка под мышкой. Лет ему около тридцати, лицо приветливое и располагающее. Кажется, кто-то из нового начальства. Как сказал шеф: «Из бывших комсомольцев». Почему «бывших»? Жду продолжения.

— …Я заместитель директора НПЦ, — протягивает руку для пожатия. — И у меня для вас поручение. Подождите меня около модуля.

Пожимаю руку, киваю и отправляюсь следом за красавчиком к административному модулю. Может, если я хорошо себя зарекомендую, удастся выторговать отсрочку для Ульяны?

На крыльце модуля замдиректора обменивается рукопожатиями с убегающим куда-то новым директором — этого я уже знаю в лицо — и скрывается внутри. А на крыльце остаётся лежать выпавший из папки машинописный листок. Поднимаю его — отдам хозяину, когда тот вернётся — и отправляюсь на площадь с таким расчётом, чтобы меня было видно с крыльца модуля. Наблюдаю за суетой отъезда.

Не хочу, чтобы Ульяна уехала, вот! Господи, в которого я не верю и которому нет до таких, как я, никакого дела, сделай так, чтобы Ульяна осталась!

* * *

Мне поручено сопроводить местных Женю, Сыроежкина и Мику в Узел номер один, где и предать их в руки тамошней вожатой. Сам же я должен по выполнении поручения явиться в посёлок и поступить в распоряжение новой администрации. При этом зам уточняет у меня: единственный ли я в активной фазе? А получив утвердительный ответ, смотрит на меня с непонятным выражением. Как собака на кости на прилавке.

С местными миксами я в этом цикле ещё не общался, так что иду сначала знакомиться. Меньше всего проблем оказывается, что удивительно, с Женей. Женя работает под началом Толяныча в отделе кадров: картотеки, приказы, учёт и прочее. Вал бумаг, но Толяныч отпустил Женю без возражений. «Давай, Евгения, съезди на полторы недели. А то не до тебя сейчас». А вручённая ей путёвка (открытка с совёнком в пионерском галстуке с лицевой стороны и её именем и фамилией на обороте) совершенно убедила Женю. Сыроежкин не хотел уезжать, ведь тут он работает с самим Трофимовым! Но подчинился распоряжению администрации. А Мику — она, как и я, числится в лаборатории шефа — не хотели отпускать работники. И не болит же у них голова от её трескотни?

В итоге договариваемся, что в три часа дня мы встречаемся возле столовой. А вообще местные миксы выгодно отличаются от тех миксов и копий, что живут по лагерям. Люди и люди, только что биография с несуразностями и память с пробелами. Или это общение с хомо сапиенс на них так благотворно сказывается?

Сижу в курилке у стены административного модуля, за углом от входа, и жду, когда все соберутся. Подходит шеф. Здороваемся, он неожиданно предлагает сигарету, а я отказываюсь. Шеф делает несколько затяжек, бросает недокуренную сигарету в трёхлитровую консервную банку из-под томат-пасты, служащую здесь пепельницей.

— Я тут кое-что оставил для тебя — на случай, если не увидимся. В лаборатории на доске объявлений. И вот, послушай.

Шеф встаёт и уходит, а на скамье остаётся лежать магнитофонная кассета. Я верчу её в руках и думаю: где и на чём я могу её послушать? Но тут вижу, как Женя в сопровождении Толяныча появляется у крыльца столовой, и бегу к ним, засунув кассету под металлический отлив

Пока дёргался с кассетой, подошли и остальные участники экспедиции: Сыроежкин с туристическим рюкзаком и Мику с пижонским чемоданом, явно не казённым — явно кто-то из сотрудников подарил. Любят её всё же? Возможно.

Идём к мотовозу, а по дороге Толяныч, взяв меня под локоть, ускоряет шаг.

— Семён, на секунду.

— Я слушаю вас, Анатолий Васильевич.

— Я здесь уже практически никто. Так что могу только советовать. Так вот, Семён. Не возвращайтесь в посёлок. Потеряйтесь или в лагере, или в вашем бунгало, пока не уснёте. И не давайте себя найти. У вас это получится, всё равно лучше, чем вы, Периметр никто не знает.

Я ценю деликатность Толяныча, назвавшего пассивную фазу сном, но…

— Не совсем понимаю, о чём вы. И я не хочу ссориться с новым начальством.

— А оно не будет с тобой ссориться, — Толяныч непринуждённо переходит на «ты». — Ты же не ссоришься со своими приборами. А когда прибор сломается, из него ещё можно извлечь много полезного. Вон, Сыроежкин знает. Ну, я вам совет дал, — и опять мы на «вы», — а дальше вы сами.

Всё равно я не понимаю его логики, но Толяныч уже утратил ко мне интерес. Мы подошли к мотовозу, и он прощается с Женей.

— Дядя Толя, а может, я останусь? Вы справитесь?

— Поезжай, доча. Справлюсь.

О как: «доча» и «дядя Толя». Сколько тут живу, а услышал впервые. Тоже кусок чьей-то жизни.

Толяныч подхватывает с земли Женин чемодан, подаёт его в двери запрыгнувшему раньше всех внутрь Сыроежкину, потом целует Женю в темя и подсаживает на высокие ступени мотовоза. Вспархивает в салон Мику. Я, как галантный кавалер, подаю снизу её чемодан, которым тоже распоряжается Сыроежкин. Мы опять остаёмся наедине с Толянычем.

— Ну, на всякий случай, прощай, Семён, — он протягивает мне руку, которую я пожимаю. Всё, можно ехать.

Я в салоне, Толяныч в ещё открытую дверь командует Сыроежкину: «Сергей, как тронетесь, светомаскировки на окнах опусти!», потом машет персонально Жене. Я закрываю двери, и мотовоз плавно начинает двигаться.

Родственники мои — нейтринно-белковые брат и обе сестры — уже распределились по салону: Мику — в хвосте, Женя — максимально далеко от Мику, Сыроежкин — неожиданно рядом с Женей, что она, впрочем, терпит. А мне остаётся только компания девочки, считающей себя наполовину японкой. Та с такой надеждой смотрит на меня и так радостно-приветливо улыбается, что я, несмотря на кислое настроение и мысли об Ульяне, улыбаюсь в ответ.

— Привет. А ты такой же стажёр, как и все мы? Тогда можно, я тебя буду Сенечка звать? А я — Мику. Это японское имя, потому что моя мама — настоящая японка…

И так далее…

Хорошо ещё, что голос у Мику не очень громкий и очень приятный. Можно представить себе, если закрыть глаза, что ты сидишь около фонтана перед библиотекой. Или в пятом секторе Периметра на берегу говорливого ручья. Темы монологов примерно известны, так что можно почти не следить за ходом «беседы», только поддакивай изредка.

Ульяна… Да, шеф прав насчёт пустоты. Ноет и просит заполнить, и я заполняю пустоту Рыжей. Хочется волчьим воем повыть на луну от тоски… А у тех девочек в лагерях своя пустота. Только в силу краткости своей жизни они это осознать не успевают. Тени… Оболочки… Отражения… И они, бедные, пытались заполнить пустоту мной.

Завтра моя Рыжая приезжает. Наплюю на совет Толяныча и поеду в посёлок.

Я размышляю о наших с Рыжиком перспективах. Год назад я не то чтобы смирился, но принял свою судьбу, и основной моей задачей было избежать выключателя. Не верю и не верил, что шеф пошёл бы на такой шаг, но и кроме шефа здесь хватает народу.

А потом пришла Ульяна и нахально влезла в мой мирок. Я не надеялся, что Рыжик изобретёт свою чудо-таблетку. Но так захотелось поверить в сказку, и я поверил. Под показным скептицизмом, который так обижал Ульяну, я поверил.

И вот, кажется, Рыжик упёрлась в тот же тупик, что и здешние учёные до неё. Сто-двести циклов, и такой, как я, отключается, вернувшись в «пионерское» состояние. Как будто кто-то перекидывает тумблер, и несчастный НБО перестаёт быть человеком разумным. Или как будто несчастный НБО слишком далеко отходит от своего природного состояния, и его, дёрнув за подтяжки, возвращают назад.

— Сенечка, тебя что-то беспокоит? — вдруг вклинивается в мои мысли Мику.

Я поворачиваю голову и вижу пару обеспокоенных глаз. Она славная девушка. Если бы она была человеком, обязательно нашёлся бы кто-то, кто не стал бы прятаться в свои мысли от потока её слов, кто увидел бы в ней живую, ищущую душу. Кто-то стал бы ей близким настолько, что Мику бы сбросила бы этот щит из слов, за которым она прячется от окружающих.

— Скажи, Мику. Вот в будущем наука обязательно создаст роботов, во всём неотличимых от человека. Сергей не даст соврать. И вот ты встретишь такого робота. Как ты определишь, когда робот перестал быть роботом и стал человеком?

— Ух! — У Мику загорелись глаза. — Обожаю такие разговоры. Ну, во-первых, он должен быть умным, — Мику даёт первое определение и тут же поправляет сама себя: — Нет, полным-полно глупых людей. Во-вторых, он должен чувствовать: грустить, смеяться, злиться. — Мику говорит неожиданно для неё задумчиво: — Но ведь можно всё это запрограммировать. Записать, когда нужно смеяться, а когда плакать. И в современных комедиях часто записан смех за кадром. Не для роботов же они сняты. Ну и вопрос ты задал, Сенечка. Хорошо, тогда, в-третьих…

Мотовоз встряхивает на стрелке, и он начинает разгоняться. Пора на боковую. Миксы мои прекрасно чувствуют этот момент, потому что отключаются один за одним. Мику поднимает на меня глаза:

— Ну и хитрый ты, Сенечка. Ты специально задал мне вопрос, на который нет точного ответа. Но я отвечу. Вот сейчас подремлю полчаса и отвечу.

Она потягивается и тут же засыпает, доверчиво положив голову мне на плечо. Не знаю почему, но я чувствую симпатию ко всем этим миксам и копиям. Пока я не сплю, я не дам вас в обиду. А сейчас и мне надо поспать — в прямом смысле слова.

IV. Жребий

— Семён, а может, ты тоже останешься? А то у меня в старшем отряде и так одни девочки, и ты ещё двоих привёз.

Что там Толяныч вчера мне

— Ольга Дмитриевна, я же вам и мальчика тоже привёз. Да у вас и свой один был.

— Вот именно, что всего один, и тот… А твой Серёжа — он сейчас организует кружок «Умелые руки» в составе самого себя. И будет там до самого конца смены прятаться от общественной жизни. Уж поверь моему опыту, я это ещё вчера поняла. Ну как, остаёшься?

Рыжая-рыжая моя Ульяна приезжает сегодня и… И? Для начала просто: Ульяна приезжает сегодня!

— Нет, Ольга Дмитриевна. От меня больше пользы дома будет.

— Ну, как скажешь. Тогда не задерживаю. До свидания.

Почему у меня сейчас такое впечатление, что вожатая — не просто микс, живущий по цикловой программе, но нечто большее? Потому что она лет на восемь старше обычного возраста миксов и копий? Из-за её взгляда, совершенно отличного от взглядов здешних пионеров? Осмысленного какого-то. И остаться она меня пригласила сама, по личной инициативе. Ладно, не буду уточнять. Меня Ульяна ждёт. Смотрю в зелёные глаза вожатой, улыбаюсь ей.

— До свидания! И спасибо, что приютили и накормили.

— Семён, не говори ерунды. Я ещё никого голодным не оставляла и за ворота не выгоняла. Всё, беги, а то опоздаешь.

Точно, надо бежать. Ну, на самом деле не бежать, а идти, но надо. Со своими бывшими подопечными я ещё за завтраком попрощался, так что вперёд! Вперёд по извилистой тропинке от лагеря до платформы, где временами приходится идти спиной вперёд или делать несколько шагов, закрыв глаза. Сначала по дороге до первой опоры ЛЭП, а там свернуть чуть правее, держась на ладонь правее приметного дерева на вершине дальнего холма, далее — смотря по времени суток и порядковому номеру дня цикла. Я научился находить тропы в складках пространства без всяких приборов. К чему только мне эти знания и умения? Всё равно всё забуду.

Грустный мотовоз, делающий свой последний рейс, подбирает меня. Как он умудряется попадать из посёлка в лагеря, хотя железная дорога делает кольцо вдоль Периметра, нигде его не пересекая, — загадка. Шеф в самом начале моей активной стадии пытался мне объяснить что-то про параллельные объёмы, но я ничего не запомнил. Мне тогда было не до того, я пребывал в эйфории от внезапных перспектив. Всего-то сотня с небольшим циклов назад, или четыре года по людскому счёту. Внешне я с тех пор не изменился совершенно, а вот внутренне у меня, кажется, год за два пошёл.

Мотовоз выползает на мост — это значит, что мне пора поспать, а то так и буду кататься вокруг этого лагеря. Некоторое время смотрю в окно, стараясь разглядеть золотую искру солнца на бронзовой макушке памятника, потом опускаю светомаскировку на окнах, укладываюсь на сиденье, высунув ноги в проход, и задрёмываю, чтобы распахнуть глаза через десять минут. Перескочили.

Момент перехода не чувствуется, но всегда знаешь, совершился он или нет. И ещё я не помню случая, чтобы переход произошёл не туда, куда тебе надо. Скоро стрелка, скоро мой домик. Интересно, в нём и вправду когда-то стрелочник жил? А ещё интереснее задача — выйти около дома или ехать в посёлок?

Пытаюсь поставить себя на место Ульяны: где она сейчас? Нет, выйду здесь. Если Ульяна приехала в посёлок утренним автобусом, то она уже ждёт меня. А если приедет вечером, то до вечернего автобуса ещё семь часов — я пешком три раза успею до посёлка дойти. Нажимаю на кнопку над дверью, и мотовоз плавно тормозит у сложенной из шпал платформы. Выскакиваю, едва он останавливается, и бегу к дому. Калитка не заперта — значит, Ульяна здесь. С криком: «Угадай, кто пришёл?!» — забегаю в домик, вижу на столе записку, начинаю её читать и выключаюсь.

А прихожу в себя рядом с железнодорожной насыпью в километре от посёлка, с медведем в руках.

Ульянка приехала. Приехала ещё вчера, прочитала тот злосчастный приказ, не стала ночевать у себя в комнате, а сразу кинулась сюда. Увидела, что меня нет, запаниковала… И сейчас от неё осталась только записка: «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…».

Ну и я, прочитав записку, тоже запаниковал. Я метался вокруг домика, проверил сарай и баню, влез на чердак, заглянул в погреб. Даже в колодец. Добежал до малинника. Всё время звал. Разбил в кровь руки о стену этого сарая. Разнёс в сарае несколько приборов, как будто они виноваты, — кажется, звон бьющегося стекла чуть успокоил меня. Почему я не выпал из активной фазы, чтобы последовать за Рыжиком, я не знаю — наверное, что-то держало меня. После зачем-то схватил с дивана медведя и побежал в посёлок. «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…» — всё, что от неё осталось. Единственный мой друг. Первая и единственная моя любовь. Человек.

* * *

Сердце колотится как бешеное, я сижу на земле, прислонившись спиной к осине, сплёвываю густую слюну и стараюсь восстановить дыхание. Медведь лежит тут же, у меня на коленях, глядя своими пуговичными глазами в голубое, с редкими кучевыми облаками небо. Зачем я его схватил? Не помню. Который час? Не знаю. Часы где-то потерялись, но, кажется, автобус с сотрудниками ещё не ушёл. Вот что я сейчас сделаю: пойду и отдам медведя шефу — пусть передаст Ульянкиным родителям. А сам буду думать, как жить дальше. Наверное, по совету Толяныча скроюсь в лесу. Потому что общаться с новым начальством у меня теперь нет необходимости — опять же, лишний раз общаться с людьми нет и желания. А единственный человек, с которым есть такое желание, ушла.

Встаю, как встают старики: медленно, подобрав ноги под себя и медленно распрямляя их, держась за дерево. Только что не покряхтываю. А за оставшиеся циклы я ускоренно постарею и, достигнув внутреннего возраста девяносто два года, отправлюсь в пассивную фазу, что символически будет означать смерть старого меня и рождение нового. Что за дурь в голову лезет, честное слово. Разум старается защититься от трагедии? Разум потерпит.

Рыжик, Рыжик. Лучше бы ты уехала на материк. Я бы знал, что ты где-то есть и, может быть, ещё будешь счастлива.

Насыпь — вон она, мне туда и налево. Делаю пару шагов в сторону насыпи, и тут что-то случается. Сначала в мире пропадают все цвета, остаётся почему-то только тёмно-зелёный.

И вот в этом серо-чёрно-бело-зелёном мире у меня выдёргивают из-под ног землю. Я

И первое, что я вижу, едва попав на открытое место, — это столб дыма, поднимающегося откуда-то с площади. Железнодорожные ворота распахнуты, двери казармы распахнуты, дневальный у пакгаузов отсутствует — наверное, у обоих ворот тоже.

В посёлке пожар. Горит административный модуль, точнее — третий его этаж, где размещался узел управления маяком и часть теоретических лабораторий. Сотрудники института — кто стоит разинув рот, кто бестолково носится, кто пытается тушить пожар, схватив со щита ведро или огнетушитель. Армейцы уже развернули гидрант и сейчас собираются войти в главные двери, а двое из них как раз и отгоняют от этих дверей гражданских доброхотов. Виолетта тут же, вооружённая фанерным ящиком с красным крестом, готовится принять раненых. И чуть поодаль с непроницаемым видом наблюдает за этим безобразием здешняя императрица — баба Глаша. Или, наверное, уже императрица в изгнании. Филиал-то закрылся. А вот нового начальства я не вижу. И автобуса не вижу. Значит, и с автобусом я опоздал. Хочу отойти подальше, но тут двери модуля распахиваются изнутри, и четверо армейцев в противогазах выводят пострадавших. Толяныч вообще-то выходит сам, но тут же опускается на траву, а вот двоих оставшихся выносят практически на руках.

После пожара я пешком вернулся к себе. Но ночевать в домике не смог — слишком много Ульяны было вокруг. Обошёл двор, опять прогулялся к малиннику, где я пытался спрятать её от ливня, укрыв плащом. Заглянул в сарай и представил себе, как она там ждала прихода тумана. Так заболело в груди, что чуть опять не отключился.

Вернулся в домик, а там каждый гвоздь напоминает о ней. И были-то вместе, если дни складывать, то цикла три, не больше. А вот всё ждал, что сейчас выскочит из-за угла — что-то в кулаке зажато, глаза горят от восторга: «Сёмк, смотри, что я нашла!» Мне казалось, что это такая затянувшаяся шутка и что Рыжик вот-вот появится откуда-то, чтобы меня напугать. Не появлялась.

Я взял спальник, остатки хлеба, консервов и пошёл в обход Периметра, не планируя больше возвращаться ни в домик, ни в посёлок. Невозможно, обходя Периметр, не вспоминать наше знакомство с Ульяной, но на Периметре, по крайней мере, голова была занята тем, что нужно было следить, куда делать следующий шаг, чтобы не запутаться в складках пространства; и Ульяна там, на Периметре, была в прошлом, в днях нашего знакомства. Или в будущем — я планировал в свой самый последний цикл, перед тем как нынешний «я» уснёт навсегда, провести её по всему Большому кругу: Зеркальное озеро, Ржавые скалы, Говорящий ручей, ковыльная степь, бескрайнее болото, корабельная роща и так далее. А вышло так, что я шёл один. Мысленно, а чаще вслух разговаривая с Рыжиком. Легче мне не стало, но я начал привыкать к боли.

А на третью ночь, когда я сидел у костра на каменном берегу того самого Зеркального озера, до которого можно докинуть камнем, но к которому невозможно подойти ногами, пришёл тот самый туман. Для меня это был просто туман — чуть более плотный, чем туман обычный, но и только. А вот человека такой туман растворяет полностью, возвращая потом в виде НБО-копий. Вот и тогда туман проникал под одежду, лип к коже, кажется, даже просачивался сквозь поры, а потом разочарованно отступал, чтобы через полчаса повторить попытку. И не знаю, галлюцинация это или я что-то на самом деле слышал, но, казалось, туман постоянно шептал Ульянкину присказку: «Сёмка, Сёмка, Сёмочка…»

Да, тогда я и понял, что Ульяна здесь — осталось её только найти и отобрать у тумана. Я встал на ноги и, не дожидаясь рассвета, пошёл в посёлок.

* * *

Можно многое рассказать.

Как постепенно впадало в отчаяние и дичало оставшееся население посёлка, когда осознало, что мы оказались отрезанными от материка.

Как старшина роты охраны с удовольствием бил морды двум пьяным «научным сотрудникам», а армейцы взяли на себя обеспечение порядка в посёлке в обмен на обещание бабули вернуть всех домой в течение шести циклов.

Как я и командир армейцев выдёргивали за трос Виолетту из тумана у восточных ворот, а потом неслись втроём на «Волге» к воротам западным, чтобы Виолетта смогла встретить саму себя из тумана же.

Как я первый раз увидел и услышал сдублированную Виолетту — это было жутковато: видеть, как она двигалась и разговаривала абсолютно синхронно с Виолеттой-оригиналом.

Как толпа «научных сотрудников» чуть не линчевала меня, а спасли меня те же армейцы. Знаний биохимика хватило на то, чтобы поставить брагу, а готовый дистиллятор всегда можно взять в лаборатории.

Как в два приёма эвакуировали людей на материк, так что осталось в опустевшем посёлке пятеро: бабуля, сдублированные Виола, Толяныч и Трофимов и я. Ну и ещё двое научных сотрудников и один солдат, потерявшиеся в тумане. Жаль, что умер третий пострадавший в пожаре — дядя Боря, инженер местной коммунальной службы. Умер, не вынеся дупликации.

Как мы переводили сеть лагерей на автономный режим работы, как программировали течение циклов, как я, никого не поставив в известность, сочинял программу функционирования для самого себя, потерявшего личность.

Всё закончилось.

Сейчас я стою перед автобусом, а Толяныч набирает код на выключателе, готовясь стереть меня.

У каждого из оставшихся разные цели.

Бабуля как будто что-то доказывает — самой себе, нам и, кажется, ещё

Толяныч и Виола, похоже, как-то смогли встроиться в здешнюю систему. Не знаю я, почему они не эвакуировались — может, опасались того, что их не признают за людей.

Трофимов — тот для меня загадка, но гению и положено быть загадкой. А сейчас он унёс эту загадку с собой. Потому что Толяныч уже стёр старого Трофимова, а новый Шурик садится сейчас в свой «Икарус», помогая, как порядочный пионер, подняться в салон бабе Глаше.

Я? Я же пошёл искать свою Ульяну. И очень важно, чтобы нашёл её именно тот я, который сейчас прощается со всем окружающим. Пускай я изменюсь и потеряю память, но это буду я. Пускай Ульяна потеряла память и изменилась, но это она. А вместе мы — мы. Я надеюсь на это, больше ничего, кроме надежды, у меня не осталось. Сейчас подумал, что Ульяна давно уже готовилась к этому. Как иначе объяснить эту её фразу, сказанную при расставании: «Сёмка, ты больше не будешь один!»? То есть она приехала уже подготовленная и сделала то, что сделала, по твёрдому своему решению. Вспоминаю её записку: «…вероятность целых 0,3 %…». Вот, даже вероятность подсчитала, правда, один нолик убрала — чтобы подбодрить меня, не иначе. Вспоминаю слова милой девушки Мику там, в лагере, когда я собирался на мотовоз, ещё не зная, что меня ждёт: «Сенечка, я тут думала над твоим вопросом про людей и роботов. Хотела рассказать про творчество, любовь, эмоции, но, в общем, Сенечка, знаешь, что я подумала? Что только человек способен всё бросить, отказаться от гарантированного выигрыша и поставить на самый невероятный вариант. Загадать, что случится чудо и монетка, которую он сейчас подбросит, останется стоять на ребре. Самое интересное, что иногда это срабатывает». Она много ещё чего говорила, но суть я запомнил.

— Семён, ты уверен? Ты можешь остаться, как мы. И нам за Глафиру Денисовну будет спокойнее.

Могу, наверное. Вы поделитесь опытом, или здешнее мироздание само вступит со мной в контакт. Но встретит Ульяну тогда совсем другой человек, а не я. Хотя тот человек и будет считать себя мной нынешним, это я знаю точно. Ловлю глазами стрекозу, зависшую над головой у Толяныча, и улыбаюсь ей. Последнее, что я видел, — это была стрекоза-богатырь. Так и запишем.

— Толяныч, не тяни кота за хвост. Пионером был, пионером и останусь.

— Мы приглядим за тобой, пионер. Обещаю.

Щелкает кнопка выключателя. И моё «я» (хочу сказать «моя душа», но души у таких, как я, кажется, нет) отделяется от тела. Я как будто вижу себя со стороны, с высоты верхушек деревьев. Но я, оказывается, ещё могу управлять своим телом — неуклюже, как будто управляю марионеткой за ниточки. Последний раз оглядываюсь и отправляю бывшее своё тело к дверям терпеливо ждущего автобуса.

«Вот и я сейчас поставил на то, что монетка упадёт на ребро, Рыжик. Слышишь? Я иду за тобой».

Кошкин дом

I. Первая жизнь

— Миша! Не забывай девочку кормить! И играть с ней! И будешь уходить — смотри, чтобы она не убежала! Всё, тороплюсь, а то на автобус опоздаю!

Хлопнула дверь, и послышался затихающий стук каблуков по коридору. Едва слышно хлопнула дверь из коридора на лестницу, и наступила тишина.

«Девочка, девочка… Зачем только притащили её сюда? — Михаил поискал, близоруко щурясь, глазами по комнате, и никого не увидел. — Может, на кухне?» Спустил ноги с кровати, всунул их в шлёпанцы и вздрогнул, когда кошачьи коготки полоснули ему по левой лодыжке. «Брысь!»

Из-под кровати, донельзя довольный собой, выкатился маленький каштановый комок — та самая девочка. Посмотрела с интересом на правую лодыжку, но передумала и устроилась умываться. Охота и так прошла удачно, а теперь её ждёт завтрак.

«Ох, Светка. Завела себе заменителя ребёнка, а сама ему даже имя дать не удосужилась: доча, девочка, иногда кошечка, а чаще всего — кошкодевочка. А теперь Светка на материк укатила, а эту „кошкодевочку“ на меня спихнула. Вообще, с её характером, лучше бы комнатную собачку завела, но нет, кошечку ей захотелось».

— Мя!

— Получишь ты свой паёк, дай умыться.

— Мя.

В ванной Михаил посмотрел на себя в зеркало, потрогал залысины: «Кажется, ещё больше стали», — подумал. Перевёл взгляд пониже, на отражение выглядывающего из-под ванны лотка, заполненного рваными газетами. «Надо будет опять газеты в библиотеке просить. А потом кто-нибудь поинтересуется: „Михаил Сергеевич, а куда вам столько газет?“ — и что я отвечу? Сколько риска, оказывается, в содержании одной маленькой кошечки».

— Кошкодевочка, может, ты на песок перейдёшь?

— Мя, — кошка посмотрела в глаза Михаилу и, кажется, отрицательно покачала головой.

— Ну, как скажешь, — вздохнул грустно и потянулся за зубной щёткой.

Десять минут спустя, уже на кухне, Михаил Сергеевич налил из треугольного пакета молока себе, налил «кошкодевочке». Сделал пару бутербродов, поделившись колбасой с кошкой. И приступил к завтраку, попутно беседуя.

— Ну что, зверь. Проживёшь без меня полдня?

— Мя.

— Радуйся, завтра смена цикла, так что сегодня рабочий день сокращённый.

— Мя.

— И не проси, больше не дам.

Завтрак закончился. Михаил Сергеевич посмотрел на грязный стакан, посмотрел на мойку. Возиться не хотелось, но он вспомнил про «девочку». Лучше всё помыть и убрать в шкафчик, а то мало ли что ей в голову взбредёт.

— Не доверяю я тебе. Боюсь, приду домой сегодня, а тут всё разгромлено одной ма-а-а-аленькой кошечкой. Выгнать её из дому тогда придётся.

— …

— Молчишь? Понимаешь, что не выгоню? Так и ты веди себя прилично.

— Мя.

Михаил Сергеевич ещё поколебался, собираясь, решая, что надеть: шорты или длинные брюки. Выбрал брюки: было жарко, но он немного стеснялся своих голых ног. Худые и кривоватые, они не увязывались в его голове с мужественным образом.

— А ты только и рада будешь, если выгоню. Да, я понимаю, что тебе надоело тут сидеть. Что эта каморка даже для кошки тесная. Что кошка должна жить в деревне и ловить мышей. Так и человек тоже не должен просиживать восемь часов в лаборатории. Но потерпи, командировка закончится, мы на материк вернёмся, в нормальную квартиру. Всё, пока. Жди к обеду и веди себя хорошо.

А кошечка-подросток ещё поиграла, пытаясь поймать собственную тень, подремала на хозяйской кровати, посидела на подоконнике. А потом, когда порыв ветра распахнул не закрытую на завёртку форточку, перебралась туда. Были бы дома хозяева, они бы не допустили такого. Домашних животных запрещалось держать в посёлке, и котёнка они протащили нелегально, но хозяйка укатила на материк,

Бывают кошки-домоседки. Можно открыть на весь день дверь в квартиру, а она испуганно спрячется в самую дальнюю комнату и будет из-под дивана сверкать глазами, ожидая, пока хозяева не придут и не закроют страшную дыру во внешний мир. Эта же оказалась из тех, что ходят где вздумается. Посидела на форточке, потом чем-то заинтересовалась и перепрыгнула на разросшуюся поблизости старую рябину, а оттуда уже спустилась на землю. И пошла изучать территорию, попутно пытаясь охотиться на воробьёв.

— Кис-кис-кис… Ты чья такая будешь, красивая?

«Кто там? Большая. Незнакомая. Рыжая. Руку протягивает и присела на корточки. Подойти знакомиться или сделать вид, что испугалась?»

— Ульяна! Ну где вы опять застряли? Мотовоз вас ждать не будет, давайте быстрее! Бумаги заберёте, и с дневным поездом сразу назад. А то в тех краях буря ожидается.

— Иду, Семён Семёнович!.. Вот ведь дядька: мало того что похож на Сёмку как старший брат, так и такой же гад и зануда. Ладно, живи пока, киса. Ещё увидимся. Встретишь моего Сёмку — привет передавай!

И убежала. А через пять минут кошачьи уши уловили гудок отходящего мотовоза. Кошечка ещё постояла, прислушиваясь, и решительно свернула в сторону забора, окружающего посёлок. Там шебуршало что-то интересное, а большие — они никуда не денутся.

В два часа дня заскрёбся ключ в замке — Михаил вернулся домой.

— Животное, я дома. Выходи, сейчас обедать будем.

Скрипнуло чуть слышно кресло, принимая портфель. Зашуршала одежда: брюки отправились в шкаф, а рубашка — в корзину для грязного белья. Зашумела вода в ванной, а потом забренчала посуда на кухне. И только тут хозяин обнаружил отсутствие кошки. Никто не мявкал голодный, никто не пытался охотиться на ногу, и никто головой об эту самую ногу не тёрся.

Паники не было. Михаил доел обед, с неудовольствием покачал головой — хотелось поваляться на диване, а придётся идти в самое полуденное пекло. «Вряд ли она ушла далеко. Плохо, если на глаза кому попалась, особенно начальству. Тогда и вылететь из посёлка на материк можно. Уволить, конечно, не уволят, но на материк вышлют — Толяныч постарается. И тогда прощай тема, прощай премия, прощай двойной оклад. И прощай кооператив и трёшка в нём. Светка меня убьёт. Сначала за то, что кошка сбежала, а потом за всё остальное».

Михаил ходил по аллеям вокруг корпуса по расходящейся спирали и, по возможности незаметно для окружающих, старался заглядывать под каждый куст. «А если она в подвале где-то? Кошки же любят в подвалах прятаться. Это значит, у коменданта ключи просить, а как объяснишь, зачем? А хуже будет, если она нагуляется, а потом корпус перепутает и придёт к чужим людям. Тогда придётся отказываться, врать, что не знаю, чья это кошка».

— Михаил Сергеевич, потеряли что-то?

«Толяныч. Принесла нелёгкая».

— Нет, то есть да, Анатолий Васильевич. То есть нет, бурундука выслеживаю. Иду, смотрю — бурундук сидит. Хотел его семечками угостить, а он убежал. Я за ним, но, кажется, увлёкся.

— А, ну тогда доброй охоты. И ни пуха ни пера.

— Спасибо…

«Про-нес-ло. Или надо было к чёрту его послать? А ловко я вывернулся с бурундуком. Так, никого поблизости нет? Ну, тогда вслух: „Кис-кис-кис!“».

А в семь вечера Михаил сидел у себя на кухне, ужинал склеившимися макаронами и мысленно прощался с посёлком: «Обошёл весь посёлок, от мастерских до казармы и от пакгаузов до пристани. Нет её. Плохо, что попросить о помощи никого не могу. И на кой чёрт мы её сюда притащили? Это всё Светка, её прихоть. Ладно, если просто сбежала. Светка покричит, подуется и простит. А если её нашёл кто? Это же ЧП и нарушение режима — домашнее животное на территории посёлка. Не знаю я, кто придумал это правило, но Толяныч своего не упустит. Завтра же вызовет: „Михаил Сергеевич, как ваша вчерашняя охота на бурундука? А ваш бурундучок — он случайно не мяукает?“»

Зашипела радиоточка и голосом радиста Кеши проинформировала: «Добрый вечер, жители посёлка! Напоминаю, что начинается смена циклов, в связи с чем с двадцати ноль-ноль пятницы и до восьми ноль-ноль понедельника выход в ночное время из посёлка запрещён. Не рекомендуется также в ночное время выходить из зданий и сооружений без крайней необходимости. Исследовательские группы, находящиеся за пределами посёлка, должны укрыться в экранированных убежищах».

«Вот так. А ведь я мог бы ещё сегодня успеть и за территорией пробежаться. Корпус-то — вот он, ближайший к забору. И дыр в этом заборе полно». Михаил не любил покидать территорию посёлка, хотя ему по долгу службы и приходилось это делать. Потому что почвоведу без образцов никуда. Сейчас-то он старался оставаться в посёлке, посылая за образцами своих аспирантов, но в молодости Михаил основательно походил по нулевому узлу. И во всех этих походах его преследовало то ощущение, что вот-вот его окликнут откуда-то со спины незнакомые люди. Очень его нервировавшее ощущение.

«Остались три варианта: хороший — кошка найдётся сама; плохой — она уже не найдётся; и очень плохой — кто-то её уже нашёл». Так ничего и не придумав, Михаил дождался десяти вечера и отправился спать, полный плохих предчувствий.

* * *

А кошка действительно ушла наружу, за забор. Сначала охотилась на мелкую живность, потом, когда уже собралась возвращаться, пришлось спасаться на дереве от голодной лисы. Так и просидела до темноты на дереве, зовя хозяев на помощь. А когда стемнело, когда засвистело с частотой пять с половиной килогерц проволочное ограждение вокруг посёлка, когда над забором вспыхнули тускло-красные огни, от земли начал подниматься туман. Туман сочился, кажется, из самой почвы и постепенно распространялся вверх, достигая вершин самых высоких деревьев. Только посёлок оставался в чистом пятне, да несколько пятен поменьше располагались в окружающих посёлок лесах. Что интересно, всякая дикая ночная живность вела себя так, будто этого тумана вовсе не существует. Ёжики топотали. Летучие мыши носились, пронзая пространство пучками ультразвука. Сова спикировала на мышку, и никакой туман не помог той мышке укрыться — так она и отправилась в свой последний полёт в когтях совы. Кошечка же боялась, звала хозяев на помощь всё громче и громче: «Где же вы! Помогите! Мне страшно!» Что-то, чего не замечали дикие твари из дикого леса, заставляло её бояться. Так продолжалось до тех пор, пока туман не поднялся настолько, что коснулся кончика её хвоста. Крики о помощи тут же прекратились, когти втянулись, тельце расслабилось и съехало вниз по

А туман продолжал стоять молочно-белой стеной, окружая посёлок, иногда выпуская щупальце, которым касался ограды, пробуя её то ли на вкус, то ли на прочность. А где-то за час до рассвета туман просто исчез — словно его взяли и выключили. А ещё через пятнадцать минут пришла в себя каштановая кошечка. Встала как ни в чём не бывало, умылась и побежала к калитке в заборе. Пролезла под калиткой, прокралась мимо дремлющего дневального и оттуда уже по прямой направилась к дому. Очень хотелось есть, и она ужасно соскучилась по хозяевам.

* * *

Михаил проснулся, как всегда, в восемь утра, вставил ноги в шлёпанцы и привычно замер на мгновение, ожидая атаки. Потом вспомнил вчерашний день и поскучнел. «Что же делать? Светка расстроится». Пока умывался и жарил яичницу на завтрак, Михаил решил ещё раз поискать пропажу. До приезда жены оставался порядочный промежуток времени, можно было даже пробежаться вдоль ограды. «Чем чёрт не шутит, вдруг найду».

Но идти никуда не пришлось. Едва зайдя в комнату, Михаил почувствовал на себе чей-то взгляд. Поднял глаза: на рябине прямо напротив форточки сидела пропажа и гипнотизировала хозяина жёлтыми глазами.

Михаил дёрнул шпингалеты, рванул присохшую на краске, никогда не открывавшуюся раму, высунулся по пояс в окно, едва не уронив горшок с цветком, и подставил руки под рухнувшую с дерева кошку.

Всё, что она хотела в данный момент, — это спать. Спать дома, на одном из своих привычных мест. Глаза у неё закрылись сами собой, она обвисла на руках у хозяина и даже не почувствовала, как её положили на спинку кресла. Только приблизительно через час кошка проснулась ненадолго, с тем чтобы перебраться на колени к сидящему здесь же в кресле хозяину. Так они и продремали, снимая стресс друг у друга почти до самого приезда хозяйки.

— Ня-ня-ня-ня-ня…

— Ну и где ты шлялась?

— Ня-ня-ня.

— Я весь посёлок обежал.

— Ня-ня-ня-ня.

— Ты, главное, Светке не рассказывай. И выпускай меня из дома уже. Пойду Светку встречать.

Полчаса спустя кошачий рассказ повторился.

— Ой ты моя девочка, по маме соскучилась, вон как разговорилась! Ой ты какая ласковая.

— Это она с тобой ласковая. А на меня она охотится.

— Правильно, доченька. На папку можно охотиться, он большой и сильный.

Попозже Света спросила у мужа:

— Миша, тебе не кажется, что она подросла?

— Свет, она же котёнок ещё, дети всегда растут.

— Нет, это другое… Ну ладно.

* * *

И опять потянулись цикл за циклом. Может быть, только кошечка росла чуть быстрее и становилась чуть крупнее, чем это положено обычной кошке, да стала интересоваться растительной пищей — опять же, больше обычного. Но не настолько, чтобы это казалось чем-то из ряда вон. И Светлана периодически восхищалась кошачьей разумностью:

— Такая умница, такая умница! Миш, она шпингалеты открывать научилась! А вчера я пришла раньше тебя, так она меня так встречала и всё-всё мне рассказала. Казалось, что я вот-вот её пойму! Правда? Кошкодевочка ты моя!

А Михаил так и не рассказал Светлане о пропаже и возвращении кошки.

Светлана между циклами каждый раз уезжала на материк, проверить старую квартиру. Михаил оставался, работал над своей темой, зарабатывая себе непрерывный стаж работы в удалённом районе и приближая свою пенсию. «Кошкодевочка» всегда встречала хозяев с работы и больше не заставляла себя искать. Форточку в спальне, через которую кошка убежала, понятливый Михаил завесил сеткой — якобы от ос. Вот только в ночь между циклами, когда Михаил засыпал, или, бывало, днём, когда все были на работе, уже в кухонном окне открывалась форточка, тёмный силуэт выскальзывал наружу и устремлялся за забор, за пределы экранированной территории. Но утром форточка оказывалась запертой, а «кошкодевочка», как обычно, караулила в засаде под кроватью, ожидая, когда Михаил спустит ноги и всунет их в шлёпанцы, чтобы атаковать его левую лодыжку.

II. Существо

«Уснул? Да, уснул. Жаль, с ним не скучно. Всегда что-то говорит, о чём-то рассказывает. И колени у него тёплые. Может, залезть к нему под… „одеяло“ это называется, я вчера новое слово узнала. Залезть к нему под одеяло? Нет, он проснётся, будет недоволен. А он забавный и мне нравится.

Вот так всегда. Почему они спят в это время? Столько всего интересного. Я пыталась рассказать им, звала с собой, а они не понимают. Сами виноваты. Пойду гулять».

Кошка бесшумно спрыгнула со спинки кресла и прошла на кухню. Постояла в дверях несколько секунд, потом осторожно толкнула лапой дверь, отделяющую кухню от спальни. Когда дверь закрылась, кошка запрыгнула на подоконник, с подоконника — вертикально вверх к форточке, а там, зацепившись тремя лапами за переплёт, ухватилась четвёртой за форточную завёртку. Неожиданно длинные пальцы обхватили металл, повернули и потянули. Путь на улицу был свободен.

Довольно крупная кошка каштановой масти бежала, держась по ту сторону кустов, растущих вдоль аллеи, в направлении калитки к старому корпусу. Можно было не опасаться, что её обнаружат — давно уже стемнело, а люди в последние ночи циклов предпочитали отсиживаться по домам. Очередной дневальный, спешащий на смену или со смены у ворот? Но те не особо вглядывались по сторонам: им бы добежать быстрее до будки или обратно до казармы, под защиту двойной экранировки. Тем более что дневальные — те туман, окружающий посёлок по ночам, видели отчётливо, и этот туман, мягко говоря, их беспокоил. Но всё равно кошка старалась избегать открытых пространств, перемещаясь от тени к тени, а когда ей надо было эти пространства пересечь, она всегда осторожно перед этим выглядывала откуда-то из тени, сканируя взглядом и слухом окрестности.

Но вот наконец и калитка. Кошка обежала будку дневального сзади, прокралась вдоль забора, пролезла под калиткой и побежала прямо в туман, вся дрожа от радостного возбуждения. И когда язык тумана прикоснулся к её голове, она не упала в обморок, а только замерла, подавшись чуть вперёд и тихо, незаметно для себя мурлыкая. Так продолжалось с половину минуты, а потом кошка пришла в себя, встряхнулась, умылась, отойдя с тропинки, и побежала в старый лагерь, по пути устраивая засады на мышей. Какое-то время её скрадывала старая знакомая лиса, но, оценив размеры кошки, решила не связываться, а поискать добычу попроще — благо мышей, кузнечиков и лягушек хватало на всех. А кошка, закусив по пути неосторожной мышкой, добежала до старого корпуса, забралась там на чердак, где и проспала большую часть ночи.

* * *

— Ты решила со мной едой поделиться?

— М-ня! — Кошка явно ожидала благодарности.

— И за мышкой ты на улицу бегала, потому что дома у нас нет мышей.

— Ня-дя!

— Ты понимаешь, что нельзя так делать?

— Няу?

— Вот тебе и «няу». Попадёшься рано или поздно — скандал будет.

— Ня!

Невнимательный к мелочам, как и большинство мужчин, Михаил совсем не обратил внимания на произошедшие с кошкой перемены.

А вот хозяйка…

— Ня-ня-ня-ня-ня!

— Ах ты моя кошечка, ну-ка иди сюда, мама сейчас посмотрит, что с тобой такое.

— Ня-ня!

— Ми-и-иш! Кажется, наша девочка заболела.

Светлана продемонстрировала Михаилу клок каштановой шерсти, оставшейся у ней в руках.

— Видишь? Я её только погладила, а тут вот. И смотри, как голова у неё опухла. Может, её ветеринару показать? У тебя есть знакомые?

— Мои знакомые все на материке. И те коров и лошадей пользуют. А здесь… В виварий отнести — как-то же они своих крыс и макак лечат? Только это прямой путь вылететь отсюда в двадцать четыре часа.

— Мя.

— Доча, помолчи! Видишь, от тебя одни проблемы!

Больше в течение дня к этому разговору не возвращались, только уже в постели Света спросила:

— Миш, как думаешь, может, она мутацию какую подцепила? Может, и мы такие же станем? Вдруг она нас укусит?

— Ага, с нами живёт оборотень. Но мы такими же не станем. Кусать нужно в полнолуние, а здесь Луна всегда в три четверти. Не говори глупостей, Свет. Давай понаблюдаем за ней, а там видно будет.

Так слово «оборотень» было произнесено в первый раз.

Однако понаблюдать не удалось. В воскресенье ничего нового не произошло, а в понедельник Михаил ушёл на работу с твёрдым намерением договориться с ветеринаром вивария. Светлана же, которой на работу надо было на час позже, осталась с кошкой наедине.

«Чем же ты болеешь, киса? Нет, ничем ты не болеешь — вон какая весёлая. А может, ты уже и не киса вовсе? Хочешь, я тебя колбаской угощу? Любишь ведь колбаску?» Мать (пусть не сейчас, но в будущем), жена и хозяйка дома защищала свой дом от непонятной ей опасности, пока мужчина добывал где-то своего мамонта. То, что неведомая опасность была когда-то частью этого дома и этой семьи, ничего не меняло. Кошка, изменившись, выбыла из охранного списка.

Ловко перехваченная под живот кошка отправилась в старую спортивную сумку, с которой Михаил иногда ходил на рыбалку. Кошка не возражала: она доверяла своим хозяевам и помнила, как приехала сюда в этой самой сумке. Светлана позвонила на работу, сказав, что плохо себя чувствует и придёт только к обеду. А сама, подождав, пока не хлопнет дверь за последним обитателем корпуса, подхватила сумку и отправилась в лес, начинающийся сразу за забором.

Да, Светлана страдала топографическим кретинизмом. Да, она не бывала в здешнем лесу вообще никогда. Но река служила достаточно хорошим ориентиром, чтобы, держась вдоль берега, двигаться в общем направлении к старой аллее, ведшей от старого корпуса к берегу. Самым трудным было пролезть через дырку в заборе, чтобы не привлекать лишнего внимания дневальных проходом через калитку, но дальше всё прошло как по маслу. Час Светлана двигалась по натоптанной тропинке вдоль берега, постепенно поднимающегося обрывом над рекой. Пришлось перебираться, правда, через овраг, промытый ручьём, впадающим в реку, но и это не составило трудностей. Постояла на верхней площадке лестницы, спускающейся с обрыва к реке, взвесила в руке сумку, прикинула, добросит до воды или нет, но пожалела животинку — всё-таки много хороших воспоминаний с ней было связано — и пошла дальше. Наконец, удалившись от посёлка километров на пять и почти упёршись здесь в Периметр, Светлана остановилась. Она где-то читала, что кошки не отходят в своих странствиях от дома дальше чем на два километра, поэтому посчитала расстояние достаточным. Она скинула с плеча сумку и чуть ослабила молнию.

— Ну всё, киса. Будь счастлива.

И пошла домой, плача на ходу и стараясь не слышать жалобное «мяу», несущееся вслед.

— Миша, доча убежала. Я выходить, а она вперёд меня и на улицу. А я ещё не обутая была, пока обувалась, а дочи уже нет нигде, — Светлана плакала вполне искренне. Она и сейчас любила эту кошечку.

— Может, вернётся ещё? Не переживай, — Михаил сам огорчился, но надеялся, что к утру та сама неведомым путём окажется дома.

А доча смогла наконец раздвинуть половинки молнии, выползти наружу и убежать, перепуганная, сама не зная куда. При этом она не замечала, что бежит на двух ногах, лишь изредка опускаясь на четвереньки, — для неё все перемены были естественными.

Так начался третий этап кошачьей жизни. В общем-то, это была обычная жизнь дикой кошки: утром и вечером поймать по паре мышей, днём и ночью поспать. А то, что шерсть с боков вылазит, оставляя голую кожу, — это же, наверное, так и должно быть. И тело подрастало раз в две недели, так что мышей на пропитание скоро перестало хватать. Бывшая кошка открыла для себя грибы, орехи и ягоды. Холодно ей в бесконечном лете не было, а в те дни, когда налетали местные короткие и мощные бури, всегда можно было укрыться в старом корпусе или в подземелье. Изменилось зрение: казалось, что всё пространство наполнено лёгкой светящейся дымкой, разрежённой в некоторых местах. И если сделать определённое усилие — она бы не смогла объяснить, какое, — то можно, шагнув туда, в это место и сквозь это место, оказаться совсем в другом лесу. Очень похожем на привычный, но всё же в другом. Шагнуть, поохотиться, но потом обязательно вернуться обратно. О своих хозяевах и старом доме она почти не вспоминала. Так, две большие фигуры, весьма расплывчатые. И место, где не нужно было ловить мышей и где можно было спать на тёплых коленях. Что такое колени, бывшая кошка помнила и понимала, потому что у неё самой теперь были почти такие же.

Кошки, даже бывшие, на самом деле не любят отходить далеко.

* * *

Рядовой Неделин сидел в будке дневального и страдал. Журнал «Юность», присланный из дома, был прочитан на пятый раз, письмо домой написано и отправлено ещё два дня назад, журналы «Советский воин», в изобилии имевшиеся в Ленинской комнате, рядовой — призванный со второго курса Политеха студент — откровенно презирал за пропагандистский характер и низкий интеллектуальный уровень. Можно было позвонить в казарму и по телефону потрепаться с дежурным по роте, но с сегодняшним дежурным у рядового были натянутые отношения.

Да и о чём говорить? О нечистой силе? О том, что дневальные с недавних пор боятся ночью заступать на пост к воротам? Смех. Кому-то что-то пригрезилось, а слухи пошли как пожар. И каждый из рассказчиков клянётся, что «сам видел». Сам видел горящие глаза, клыки, когти, женскую фигуру — без одежды, но обросшую шерстью. Бывает. Ах да, ещё и жуткий вой «сам слышал».

А ещё спать хотелось. Можно было бы ещё раз проверить замок на воротах и завалиться, но старшина с замполитом имели обыкновение проверять посты в два часа ночи. Приходилось сидеть и страдать, вставив в глаза спички. Рядовой уже скурил ночной запас сигарет и обежал несколько кругов вокруг будки, чтобы не заснуть, когда коротко брякнул телефон. Один звонок — и тишина. Можно было не отвечать — дневальный, дежуривший у калитки к старому корпусу, сообщал таким образом, что проверяющий пошёл к Неделину. Через десять минут кусты, росшие вдоль аллеи, зашевелились, и на асфальт шагнула знакомая фигура — замполит. Неделин подождал, пока проверяющий дойдёт до середины аллеи, чтобы тот не подумал, что его тут ждали, предупреждённые, после чего включил фонарь, висящий на будке, включил внутреннее освещение в будке и вышел на улицу навстречу замполиту.

— Товарищ старший лейтенант. За время моего дежурства происшествий не случилось, ворота заперты, электрическое освещение, связь, сигнализация и система экранирования исправны. Лиц, покинувших территорию посёлка, и лиц, прибывших в посёлок, нет. Дневальный по западным воротам рядовой Неделин. Угостите сигаретой, пожалуйста.

Замполит поделился сигаретой, вставил пистон за затоптанный пол в будке и незаполненный журнал смены дежурств и отбыл по центральной аллее в сторону площади. Рядовой же дождался, когда проверяющий, пройдя вдоль мастерских, свернёт налево, в направлении бильярдной. И, набрав номер будки дневального, стоящей у калитки — той, что была за умывальниками на тропе, ведущей к озеру, положил трубку после первого же гудка. Если дневальный в той будке не спит, то он всё понял, если же спит, то он сам виноват. Можно было расслабиться до смены, которая будет через три часа. Рядовой снял ремень со штык-ножом и повесил его на спинку стула, погасил фонарь на будке и лампочку в будке. И уснул, лёжа на столе, положив под голову журналы смены дежурств, прибытия-убытия и накрыв их пилоткой для мягкости. Уснул, чтобы проснуться через сорок минут от ощущения постороннего взгляда. Ведомый звериным инстинктом, рядовой скатился со стола и первое, что проверил — заперта ли дверь в будку. После этого опоясался штык-ножом и, осторожно приподнявшись над подоконником, выглянул в окно. Прямо на него через стекло смотрело оно: горящие оранжевым светом глаза, хищные клыки, видимые в распахнутой пасти, звериные уши, торчащие над копной спутанных волос, лицо — смесь звериного и человеческого, тело, покрытое росшей клочками шерстью. Существо протянуло руку, выпустив когти из тонких, но, видимо, сильных пальцев, и провело со скрежетом ими по стеклу, издав одновременно то ли крик, то ли вой.

Так рядового и нашли утром — лежащего в позе эмбриона на полу запертой изнутри будки (пришлось вынимать стекло), поседевшего и повторявшего всё время: «Докладывает дневальный по западным воротам, на посёлок напал оборотень». Заместитель директора филиала по режиму долго разглядывал царапину на оконном переплёте, потом позвонил из будки Виоле, дождался её, и они разглядывали царапину уже вдвоём, после чего ушли, что-то обсуждая между собой.

* * *

— Родственник, в посёлке пока не показывайся.

— А что такое?

— Охота на ведьм там развернулась. Все ловят «оборотня». Не хочу, чтобы ты под горячую руку попал. Ну и я вместе с тобой.

— Поймали?

— Нет, но двоих в двадцать четыре часа на материк выслали.

— А оборотень?

— А оборотень — это уже забота Толяныча.

* * *

— Толя, что-то надо делать с этим «оборотнем», — Виола подняла взгляд от чашки кофе.

Анатолий стоял, отвернувшись к окну, и наблюдал, как рабочие пытаются восстановить клумбу, растоптанную толпой во время вчерашней погони.

— Согласно инструкции, все доместикаты, попавшие в вакуоль и вышедшие из-под контроля, должны быть или возвращены на материк, или, в исключительных случаях, уничтожены. Я-то смогу её выследить и поймать, а вот ты вернёшь её такую на материк? Чтобы появился ещё один экспонат, ещё одно чучело в спецхранилище. Но, Вилка, ты представляешь, что будет, если она впишется в Систему? Инстинкты зверя и интеллект человека. Хищного зверя, между прочим. После вчерашней погони ни разу не доверяющего людям. — Анатолий отвернулся от окна, подошёл к столу и потрогал лежащую на нём спортивную сумку, всю облепленную изнутри каштановой шерстью. — К бойцу тому она поласкаться и поиграть приходила, я уверен. А теперь мы для неё кто? Гнали толпой через весь посёлок, ранили, едва не убили. А если Система её размножит, как пионеров? Я уже молчу о том, что будет, если она проникнет на нижний уровень Системы. Сегодня же и начну. Тебе что-нибудь надо?

— Тушку? Ты про спецхранилище сам всё сказал — обойдутся. Действуй, только постарайся, чтобы она не мучилась.

Час спустя Анатолий, переодевшись в старую форму-афганку, с бывалым походным рюкзаком за плечами вышел из западных ворот посёлка, предупредив дневального, что вернётся после ужина. Свернув с шоссе на ближайшую тропинку, он достал из рюкзака разделённое на две части ружьё, собрал его и, уже вооружённый, зашагал по тропе, внимательно вглядываясь себе то под ноги, то вдоль тропы и оглядываясь каждые пятнадцать-двадцать шагов.

III. Фелиноид

«Вот и начинается самая неприятная часть моей работы. Спасибо вам за это, люди!» — Анатолий механически разбирался в следах, оставленных людьми и животными на лесной тропинке, ворча про себя. — «До каждого

Анатолий остановился, разглядывая след босой ноги, отпечатавшийся в высыхающей грязи. Достал из рюкзака рулетку, компас и фотоаппарат. «Судя по размеру и форме стопы, девушка лет пятнадцати. Ну да, сколько там той кошке было? Год? Где-то пятнадцати или шестнадцати человеческим годам и соответствует». Анатолий отпил холодного чая из фляги. «Вот, значит, как. Значит, телесная трансформация завершилась полностью или почти полностью. Значит, у меня осталось, ну, скажем, шесть месяцев — это с запасом, пока она не стала представлять настоящую опасность. Прости меня, киса, но наши миры опасны друг для друга, и ты как раз и есть одна из опасностей».

Закончив замеры и записи, он поднялся на ноги и пошёл дальше, выбирая маршрут по одному ему известным правилам. «Самые близкие людям существа превращаются здесь в такое вот… С дикими животными почему-то ничего не происходит. Но вот кошек и собак здесь даже в виварии не держат».

Что-то мелькнуло впереди. Анатолий сделал шаг с тропы влево, слившись с кустами. Потом медленно потянул с плеча ружьё, на ходу переключая селектор на нарезной ствол. Прицелился, чуть подавшись туловищем назад, выдохнул, задержал дыхание и плавно потянул спусковой крючок. Довёл его до середины и опустил оружие. Хорошо видимая в оптический прицел девушка шагнула, вдруг сделалась прозрачной и пропала, как будто её и не было.

«По горячему следу взять тебя не получилось, — Анатолий стоял на том самом месте, где исчезла девушка-кошка, — придётся вести осаду по науке. Не ты первая, киса, не ты последняя».

* * *

— Лет ей пятнадцать, и человеческий облик она уже обрела. Как мужчина скажу, что весьма симпатичный облик. Из остаточных явлений — хвост, кошачьи уши и когти на руках и, как выяснилось, на ногах. — Анатолий положил перед Виолой и Глафирой Денисовной по фотографии. — Наверное, они так и останутся. Теперь о грустном: она уже научилась перемещаться между узлами. Так что времени у нас — шесть месяцев без запаса. Я думал, с запасом, а оказалось — без.

— Справитесь, Анатолий? — Глафира Денисовна закончила рассматривать фотографию и теперь смотрела на Анатолия.

— Справлюсь, но с помощниками мне будет легче. Мне нужен человек, который разгрузит меня от бумажной работы здесь, и человек, который поможет мне в лесу. Оба из местных, чтобы не плодить формальности с допуском к секретным документам.

— Человек, — вопросительный взгляд исполняющей обязанности руководителя филиала сменился заинтересованным. — Способностей к активации у вас, кажется, нет… Хорошо, берите двоих из первого узла, на ваш выбор.

— Думал ли я двадцать лет назад, что закончу свою карьеру охотником на кошек? — час спустя, уже у себя в кабинете, Анатолий беседовал с Виолеттой.

— Толя, хватит ворчать, это не кошка.

— Пока ещё это кошка, — Анатолий невесело усмехнулся, — в почти человеческом облике, со сверхъестественными способностями, но кошка. А в прошлый раз на её месте была собака. А всё началось с овчарки Глафиры. И скажи, на них точно выключатель не действует?

Виола понимающе покачала головой.

— Не действует, Толя. Выключатель — он на пионеров рассчитан. Я знаю, почему домашние животные здесь становятся похожими на людей. На нашем маленьком острове доктора Моро. Мы оба знаем, почему они приходят к своим хозяевам. Но почему они не превращаются в людей — в таких, как мы, или в таких, как пионеры, хотя мозг у них вполне человеческий, — я не знаю.

Жизнь в посёлке потекла своим чередом. В нём появился новый обитатель: Женя из числа пионеров. Для непосвящённых, в том числе и для себя самой, — племянница Анатолия, а для посвящённых — ещё один микс в компанию к Мику и Сыроежкину, постоянно живущим в посёлке. О непонятном существе все скоро забыли, поглощённые своими делами, тем более что девушка-кошка больше не давала о себе знать. И ещё Анатолий стал пропадать: когда на полдня, когда на весь день, а когда и на несколько дней. Но, опять же, жизнь в посёлке текла и без него, а в части выдачи всяких справок и сочинения приказов Женя успешно справлялась одна.

* * *

Где-то на материке зима перевалила через середину. Скоро февраль, скоро воздух запахнет весной, как всегда, обещая перемены к лучшему и, как всегда, обманывая. А в мире бесконечного лета жизнь бывшей кошки стабилизировалась. Бывшая кошка перестала расти и менять облик и сейчас больше всего походила на девушку лет пятнадцати, какой она, собственно, и была по кошачьим меркам. А из кошачьего у ней остались только втяжные когти, длинный хвост и скрывающиеся под копной каштановых волос треугольные подвижные уши. Всё как и описал Анатолий. Единственное, что он не разглядел — это вертикальные зрачки в жёлтых глазах. И её интеллект — интеллект пока спал. Интеллектом она пока оставалась ненамного выше той кошечки-подростка, какой была ещё полгода назад.

Утром и вечером охотясь на мышей, дни и ночи она проводила, подрёмывая или в старом корпусе, или на одной из своих лёжек в лесу, окружающем посёлок. Часто же она скрывалась в центре какого-нибудь пионерского лагеря, прячась в кустах и наблюдая оттуда за жизнью пионеров. Лагеря решали и проблему с добыванием пищи, потому что мышами прокормить девушку, пусть даже миниатюрную, было сложно, и ловля мышей давно уже превратилась просто в игру.

А если что-то чужое и поселилось в ней, то пока оно никак себя не проявляло. Беспокойство шло, скорее, снаружи. Девушке-кошке казалось, что что-то все сильнее и сильнее ограничивает её свободу, и это что-то рисовалось в её голове в образе плотного, невысокого человека лет сорока с небольшим, с остатками тёмных волос вокруг лысины, с цепким и жёстким взглядом. Несколько раз она встречала этого человека в лесу, несколько раз скрадывала, наблюдая из кустов, как он приседает над тропой, что-то на ней высматривая.

* * *

— Ульяна, можно вас на минутку?

— Я

— Вы сейчас в будку, то есть на удалённый пост?

— Да. У меня…

— Неважно. Ульяна, у меня к вам просьба. Если вы увидите в лесах что-то необычное или встретите кого-то необычного, что-то выбивающееся из картины мира, то не пытайтесь с этим разобраться сами, а обратитесь к руководству. К руководству филиала, я имею в виду, а не к Персунову-старшему. В крайнем случае обратитесь ко мне. Вы меня поняли?

— Д-да, Анатолий Васильевич.

— Благодарю вас. И своему Семёну передайте эту же мою просьбу.

* * *

Виола зачастила в старый корпус. Придумала себе какой-то повод и каждое утро стала пропадать там. Армейцы по её просьбе даже телефонную линию в старый корпус восстановили. А Виола, придя на место, устраивалась за уцелевшим от разгрома столом и работала. Какой-то остряк назвал это место «дачей Виолы». Так и повелось:

— Виолетту Церновну не встречали? — спрашивал кто-то из новеньких.

— Так она на даче у себя. С площади пойдёте на запад, по ближней к берегу аллее, пока не упрётесь в калитку. А там через лес по тропинке, никуда не сворачивая, ещё с километр. Не бойтесь заблудиться, дорога одна. Или подождите, после обеда она здесь будет.

К счастью, посетителей было немного. Большинство обитателей посёлка не любило выбираться за пределы его экранированной территории даже в безопасные дни первой половины цикла. Максимум — это взять лодку и выбраться на остров Ближний.

— Некоторые наивно думают, что если они окружены со всех сторон водой, а сами находятся на просматриваемой во все стороны местности, то они в безопасности. И что они будут делать, если перед ними прямо из воздуха сформируется вот такое? — Виола разговаривала сама с собой, рисуя в общей тетради девичью головку, но почему-то с кошачьими ушами. О чём говорить — было неважно. Важны были интонация и тембр голоса.

Зафырчал и смолк внизу мотор «уазика», хлопнула дверца. К Виоле приехал посетитель. «Командир армейцев? Ему-то что надо?» На лестнице раздались неторопливые шаги. «Не угадала».

— Приручаешь?

— Приручаю? Да, наверное, Глафира Денисовна.

Исполняющая обязанности руководителя филиала присела на краешек дивана.

— Будь осторожна, Виолетта. Однажды она спросит тебя человеческим голосом: «Ты пойдёшь со мной?» А ты не сможешь ответить «нет».

— Глафира Денисовна, зачем вы мне страшилку, которой молодых солдатиков пугают, рассказываете?

— Да, в общем, низачем. Будь осторожнее, — Глафира Денисовна пожевала по-стариковски губами, хотела сказать ещё что-то, но, не договорив, вышла. Опять прозвучали шаги, где-то внизу завёлся «уазик», и Виола опять осталась в одиночестве.

* * *

Страшилка, рассказанная «духу», рядовому С., «дедушкой», младшим сержантом М. (мат удалён автором)

Сигареты принёс? Шаришь, давай их сюда. Ты сегодня в первый раз на ворота заступаешь, так вот, я тебя инструктировать буду. Про то, что спать нельзя, как сигнализацию проверить, ещё про всякую муйню — это тебе в караулке расскажут. Как проверяющих обманывать — это ты сам учись. А я тебе расскажу про то, что офицеры не рассказывают. Помнишь Неделина? И то, что он оборотня увидел? Вот об оборотне и расскажу. Нет, оборотень — не сказка. Тот, которого Неделин встретил, — он ещё говорить не умел, а то мы Неделина больше бы не увидели.

Так вот, слушай сюда. Вводная: вот сидишь ты в будке, и к тебе подходит то ли человек, то ли зверь. Может шерстью быть заросший, могут звериные уши или хвост быть, может быть весь как человек, но глаза, допустим, кошачьи. Твои действия? Нет, убегать бесполезно. Он тебя запомнил, и теперь найдёт тебя и всё равно придёт к тебе. Драться? Ты дурак? Ты царапины на будке видел? Он только лапой махнёт — и тебя нет. Но ты не бойся, сами они никогда первыми не нападают, мы им живые нужны. Нет больше ответов?

Ладно, дедушка сегодня добрый, даже отжиматься не заставит. Если ты видишь, что оборотень далеко, то спрячься. Запрись в будке, заберись там под стол и сиди как в домике, пока смена не придёт. А если добежать до будки не успеваешь, то сядь на корточки, а лицо уткни в колени, чтобы зверь твоё лицо не увидел и не запомнил. Сам глаза закрой, чтобы его не видеть, а уши зажми руками, чтобы его не слышать. А то позовёт он тебя с собой — и песец. Куда позовёт? Знаешь, как у нас говорят, «в пионеры». А вот это уже сказки, я сам в них не верю, а Лёва верил.

Что за Лёва? Ну, слушай, я же говорил, дедушка добрый. Я ещё духом был, а Лёве уже приказ вышел, так что он в дембеля перешёл. Умный, как здешние гражданские. Его отец в университет пристроил, только Лёва пять лет отучился и документы забрал. Не знаю я, что там у него вышло с университетом или с родителями, но только он документы забрал, его через три дня уже в армию позвали, и он здесь два года гражданских охранял.

Так вот, отправили как-то Лёву и ещё одного этим гражданским помогать. Погрузили они ящики в автобус, сами сели, с ними ещё двое гражданских, и поехали. Долго ехали, аж заснули все, а проснулись — лагерь пионерский. Взяли они вчетвером один ящик, занесли его в ворота, а там у ворот здание, вроде здешней химлаборатории, только заколоченное. И пожарный щит на нём поверх дверей. Ну, гражданские берут этот щит и убирают в сторону, дверь отпирают своими ключами и внутрь. Заносит Лёва ящик в дверь, гражданские ящик открывают, а в ящике прибор какой-то. Они его включили и так включённым оставили. А сами — назад к автобусу. Только щит пожарный на место вернули. А снаружи и правда пионерлагерь. Только Лёва смотрит, а пионеры в нём какие-то взрослые. Ну где ты видел пионеров семнадцати лет? Ну и мелкие были, но и взрослые тоже. А тут ещё к ним подходит пионерка: вот такие буфера. А сама спрашивает: «Привет, вы только что приехали?» Ну ей гражданский отвечает, что уже уезжают, погрузились в автобус и уехали. Лёва ещё спросил у гражданского: почему пионеры такие старые? А тот говорит, что здесь ещё и школа вожатых, в том лагере.

Опять они в автобус сели и дальше едут. Опять все заснули, а проснулись перед воротами. Опять пионерский лагерь. Взяли ящик, понесли его. Опять дверь за пожарным щитом. Лёва думал, что старый прибор сейчас заберут, а новый поставят. А старого прибора-то и нету. А гражданские как ни в чём не

Понимаешь, шестьдесят одинаковых лагерей, а в них одинаковые пионеры. И среди пионеров — забыл как зовут, то ли Гришка, то ли Гошка. В общем, когда Лёва духом был, тот был дедушкой. И к этому Гошке оборотень приходил, а Гошка убежал. Своё отслужил, на дембель уехал, а через полгода Лёва его в пионерском лагере встретил. В каждом лагере. Не веришь? Вот и я не верю. А Лёва верил.

Что, в школу вожатых захотел? Знаешь, Лёва говорил, они там все как роботы ходили. И девка та как робот подходила и спрашивала, и Гошка тот как робот мимо проходил, ни на кого не глядя. Я лучше дембеля дождусь и к нормальным бабам уеду, чем на шестьдесят человек расщепиться и ходить как робот.

Всё, утомил ты дедушку. Забирай одну — нет, чёрт с тобой, две сигареты и вали отсюда.

* * *

Анатолий допил чай и занялся своими записями. Было позднее утро, и солнце успело раскалить воздух, но здесь, в тени деревьев на берегу небольшого идеально круглого озерка, было прохладно. Лёгкий ветерок шевелил листву, не спускаясь ниже вершин деревьев. Какая-то птица вспархивала, невидимая в кустах.

Альбомный лист был расчерчен на таблицу, в ячейках которой в виде условных значков Анатолием сейчас наносились обнаруженные им факты. И уже скоро в расположении значков стал виден определённый ритмически повторяющийся узор. «Ты удивительно предсказуемая, — мысленно обратился он к бывшей кошке, — осталось посетить ещё пару узлов, и я составлю твоё поминутное расписание, а тогда мне нужно будет просто придти и оказаться в нужном месте в нужное время. Кто сказал, что трудно ловить чёрную кошку в тёмной комнате? Это только вопрос системного подхода и правильной методики. Хоть ты и прыгаешь по узлам Сети, как кошка по мебели».

Очень довольный собой, Анатолий снял одежду и полез в озеро, решив, что заслужил небольшое поощрение. Искупавшись, он собрал рюкзак, затушил маленький костёр и отправился в сторону лагеря. Нужно было перед отъездом в посёлок ещё подарить здешней Лене альбом для рисования и коробку с красками, просто в благодарность за помощь. «Я сейчас вмешиваюсь в естественный ход цикла, и очень может быть, что закрепляю в этой Лене, а через неё и в прочих определённые навыки, ну и пусть. Совсем не вмешиваться невозможно. Начальство поворчит — мол, поставлен охранять от вмешательства, а сам нарушает, но плевать. Выговором больше, выговором меньше. Главное — опередить эту кису, пока она остаётся просто кисой. Или даже получеловеком».

Когда Анатолий ушёл, кусты раздвинулись, и на поляну вышла девушка-кошка. Обошла по кругу место, где сидел Анатолий, то нагибаясь, чтобы рассмотреть следы получше, то отходя на несколько шагов. Присела на бревно, принимая при этом разные позы, подражая Анатолию. Потом сбегала к росшему на краю поляны лопуху, оторвала от него самый большой лист, подобрала с земли обгорелую щепку и, опять усевшись на бревно, стала имитировать процесс письма, периодически зажимая второй конец щепки в зубах и издавая различные звуки, которые всё чаще и чаще складывались в двух-трехсложные сочетания. А когда ей это наскучило, девушка-кошка со смехом отбросила лист и побежала к озеру. Не останавливаясь, прыгнула в воду, чтобы вынырнуть уже на середине водного зеркала, и, сжимая в зубах свежепойманную рыбину, по-собачьи погребла к противоположному берегу. На противоположном берегу она вынула изо рта рыбу, встряхнулась по-кошачьи, выбросила рыбу обратно в озеро и, опять засмеявшись, шагнула в открывшийся тоннель перехода. Смеялась она уже совсем по-человечески.

IV. Нимфа

Жизнь состояла из циклов, циклы — из дней, а дни — из часов и минут. Девушка-кошка не замечала их течения, никак не выделяя себя из окружающего мира. А жизнь её была чем-то средним между жизнью пионеров, населяющих лагеря, и жизнью учёных, техников и военных, обитающих в посёлке. Как и пионеры, девушка-кошка не старела, зафиксировавшись в человеческом аналоге своего кошачьего возраста; как и пришельцы извне, она сохраняла свою память, не обращая внимания на смену циклов. Тумана, попасть в который так боялись люди, она просто не замечала. Еды ей хватало, скучно ей не было, и она была по-своему счастлива.

Всё так же держась поблизости от посёлка, бывшая кошка открыла для себя незаселённые узлы, где можно было пройтись по абсолютно пустому лагерю, в котором никогда не звучали детские голоса. Человек — неважно, пионер из лагеря, или обитатель посёлка, или бывшая кошка — чувствовал в них себя очень неуютно. Бывшая кошка чаще всего просто легко пробегала по главной аллее такого лагеря и скрывалась в тоннеле между узлами. Ей казалось неправильным, что никто не живёт в этих домиках, никто не ходит по аллеям, никто не принимает пищу в столовой и не играет на спортивной площадке. Дважды она уже пыталась позвать с собой людей: «Приходите, живите, радуйтесь! Там столько места!» Но оба раза люди её не поняли. В первый раз человек закричал и упал на пол, скрывшись из поля зрения; бывшая кошка хотела сказать ему: «Не бойся! Пойдём со мной!» — но не было слов, и пришлось уйти. А во второй раз ей пришлось убегать от целой стаи — сначала она думала, что люди поняли её и бегут вместе с ней, но люди, испуганные и злые, кричали, гнались, кидались камнями, ранив её в ногу.

И всё же бывшую кошку всё больше и больше тянуло к людям. Даже вечерняя погоня за ней, когда она едва спаслась от обитателей посёлка, не отвратила её. Прятаться она умела, а голая человеческая кожа маскирует не хуже камуфляжа. Поэтому наблюдение за жизнью обитателей какого-нибудь из лагерей или самого посёлка стало основным её занятием.

А вечером, забираясь после охоты в старый корпус в одном из узлов, или в подземелье, или оставаясь на одной из своих лёжек, девушка-кошка разыгрывала целые представления, по-своему проживая заново увиденное. Полученный ей человеческий мозг был слишком велик для кошачьего разума, и его требовалось чем-то заполнить.

Она любила наблюдать за всеми людьми, но больше всего привлекали её двое: женщина, которая с некоторых пор стала проводить

Если за мужчиной было интересно наблюдать, то женщину было интересно слушать. Девушка-кошка обычно устраивалась на краю крыши над открытым окном или, в те редкие дни, когда портилась погода, в соседней комнате и слушала бесконечный монолог. Часто женщина пела, и тогда оказывалось, что у неё почти академическое контральто. Иногда девушке-кошке казалось, что обращаются прямо к ней, иногда — что она понимает, о чём идёт речь. Но как после наблюдения за мужчиной хотелось в пантомиме повторить его действия, так и тут каждый вечер она повторяла за женщиной как попугай, не понимая смысла произносимых слов. Перед девушкой-кошкой стояла сложная задача: не понимая смысла слов, выделить те, которыми люди зовут друг друга, а сделать это можно было, только наблюдая за ними. И она опять и опять возвращалась в лагеря и в посёлок — наблюдать за их обитателями.

* * *

Анатолий был доволен. Он сидел в кабинете и разглядывал свою таблицу. «Жаль, показать никому нельзя. И методику не открыть — засекретят сразу же. Как бы назвать? „Табличный метод прогнозирования встреч с…“. Ладно, назовём её тринаправленным существом: кошка, человек и местный компонент. Практически религиозный объект, практически божество. Да, понабрался я умных слов от местных очкариков».

Осталось, пользуясь таблицей, выбрать место и время встречи с бывшей кошкой. Можно было не торопиться, можно было устроить себе внеплановый отдых. Время позволяло, Анатолию нравилось бродить с ружьём по лесу, а Женя основательно разгрузила его от рутинной работы. «Если то, что мы знаем об этих существах, — правда, то настоящую опасность она будет представлять только через два цикла, считая от текущего. Пока всё сходится. Устрою-ка я себе небольшой отпуск и назначу основное время на восьмой день следующего цикла и два контрольных: через день и через пять дней от основного соответственно. В семнадцать ноль-ноль, в четырнадцать тридцать и в двадцать один ноль-семь». Анатолию очень не хотелось убивать, и он неосознанно тянул время. Тут ещё кстати пришлось недавно просмотренное кино.

— А ты даже на польты не годишься, — произнёс он в пустоту кабинета, возвращаясь к своим обязанностям.

Анатолий нарисовал на карте три кружка, поставил около каждого дату и время и вышел из кабинета в приёмную. Женя копалась в картотеке, составляя, кажется, график отпусков за прошлые годы.

— Ох и запустили вы дела, дядя Толя.

— Запустил, Женечка. Но ты же не собираешься в лагерь вернуться? А то на тебя вся надежда.

— Что я там забыла? Детей этих бестолковых? Или «общественные мероприятия»? А тут у вас четыре часа до обеда отработала и свободна.

«Свободна» в понимании Жени означало взять книжку в библиотеке и завалиться на кровать у себя в четырёхкомнатной секции, которую она делила ещё с тремя аборигенами: Сыроежкиным, числившимся лаборантом у Трофимова, и Мику Хатсуне и Персуновым-дубликатом, числящимися в лаборатории Персунова-оригинала. Правда, Персунов-дубликат безвылазно обитал на удалённом посту и в посёлке почти не показывался. Да ещё поздно вечером, когда нет никого, сходить на пляж, обязательно зазвав с собой «дядю Толю» для охраны девичьей чести. Там окунуться, неумело проплыть десяток метров и убежать к себе в корпус.

— Тогда на тебя вся надежда. Я в лес до обеда, держи оборону без меня! Пленных не брать, а если брать, то не кормить!

— Ни пуха ни пера, дядя Толя.

Анатолий только взмахнул рукой, уходя. «Сколько ей лет? — думал он, спускаясь со второго этажа административного модуля. — Семнадцать по нашему счёту, а мне — сорок два. Надо было жениться перед выпуском из училища, сейчас бы своя такая провожала». Каждый цикл Женя удивительно легко включалась в работу, когда на второй день по приезде в посёлок её мозг переключался на самостоятельный режим функционирования. «Привязался я к ней. Может, оставить её здесь постоянно? Надо будет потрясти Персунова-оригинала: как он умудряется сохранять своего дубликата в нашей вакуоли? А то надоело каждый раз в первый узел за этими тремя мотаться. Хотя Персуновский дубликат в активной фазе — наверное, с этим связано».

От административного модуля Анатолий направился в казарму, там забрал из сейфа дежурного ружьё, ещё раз пообещал старшине роты сходить с тем на охоту, «как время будет». Из казармы, пройдя вдоль забора, выбрался на главную аллею и направился по ней в сторону западных ворот. Напротив столовой Анатолий остановился и кинул взгляд на крыльцо. Последние проспавшие завтрак сотрудники филиала расходились по лабораториям. Демонстративно глядя на крыльцо и здороваясь со знакомыми, Анатолий боковым зрением отслеживал ближайшее к крыльцу скопление кустов. Дождался, когда в них мелькнёт и исчезнет что-то светлое, и удовлетворённо подумал: «Всё-таки она уже не наша. Ни человек, ни животное не способны выдерживать расписание с такой точностью. Это уже один из органов Системы, будь она неладна. Будь они обе неладны».

* * *

Виола устроилась с ногами на разбитом диване у себя на «даче» и делала вид, что внимательно разглядывает кончик карандаша. Фантазия у неё уже успела истощиться, и потому она несла полную околесицу:

— Карандаш «Кохинор», мягкий, хорошо заточенный, но это ненадолго. Им можно рисовать, им можно чертить, им можно…

Виола тихо приговаривала, не слушая себя, а сама краем глаза следила за старым, засиженным мухами зеркалом, принесённым в комнату и прислонённым к стене так, чтобы в нём отражалась входная дверь. А за дверью уже час как чувствовалось чьё-то присутствие.

— Только не испугнись… кошочка, — Виола говорила всё тише, надеясь, что любопытство пересилит осторожность. Наконец кто-то невидимый за дверью сдался, и в проём просунулась лохматая голова. Виола замерла и медленно повернулась лицом к двери, стараясь не спугнуть пришельца и улыбаясь одними глазами. Смотреть она старалась чуть в сторону, а руки спрятала. Голова в дверях исчезла, чтобы через десять

Виола так и оставалась сидеть, не шевелясь больше, а пришелица уже стояла в проёме в полный рост, так что появилась возможность разглядеть ту во всей красе. Спутанные волосы, грязь в уголке глаза, синяки по всему телу разного срока давности, мелкие царапины от веток и глубокий разрез на голени. Маленькая грудь, ни капли жира на теле и узловатая, почти мужская мускулатура. Получеловек-полузверь стояла, чуть подавшись вперёд, и хвост её струился параллельно земле.

— Ну, заходи… кошочка. И имей в виду, звать меня с собой не нужно, меня не зовут, я сама прихожу…

Виола говорила и говорила, а кошачий хвост поднимался всё выше и выше. И что-то сломалось в бывшей кошке — она сделала в комнату первый шаг, второй, третий и, уже подойдя к дивану, упала на четвереньки, уткнувшись в Виолу головой.

— …Вот и все вы такие, хоть и гуляете сами по себе, — Виола запустила пальцы в спутанные волосы девушки-кошки. — Если хочешь, можешь ходить и так. А если хочешь перестать быть кошкой, для начала тебе нужно вымыться, причесаться, одеться и научиться разговаривать.

— Я-н-а-а-а-ю…

— Конечно, знаешь. А ещё я не люблю животных, так что другого выхода, кроме как перестать быть кошкой, у тебя нет.

* * *

— Ну, рассказывай, где ты была?

— Ты была-а-а в лесу.

— Нет, я-то была в посёлке, а вот где ты была?

— Я-а-а была-а-а в посёлке, а ты была-а-а в лесу.

— Так, стоп. — Женщина показывает пальцем на себя: — Это — я. — Потом показывает пальцем на девушку: — А это — ты. Повтори.

Девушка показывает пальцем на женщину:

— Это — я.

Женщина перехватывает руку девушки. Та испуганно вздрагивает, но расслабляется, доверившись.

— Повторяй за мной. Это — я, — рука, ведомая женщиной, касается груди девушки. — Это — ты, — и рука касается груди женщины. — Теперь сама повторяй.

— Это — я. Это — ты.

— Молодец, а теперь вместе.

С третьей попытки у них получается, и два голоса звучат синхронно, и пальцы показывают совершенно правильно: «Это — я, а это — ты!». Девушка поняла и счастливо смеётся. «Как просто!»

— Усложним задачу. — Женщина подводит девушку к зеркалу. Та уже знает зеркало и не пугается. — Кто это?

— Это? Это — я! — И уже сама, без напоминаний и просьб показывает на отражение женщины в зеркале: — А это — ты!

Женщина улыбается, но улыбка сползает, сменяясь озабоченным выражением.

— Кто бы ещё рассказал мне, что с тобой делать? А ещё как ты живёшь с двумя наборами хромосом? Хотя последнее — это уже личное, можешь не отвечать.

Смысла вопросов девушка не понимает и потому молчит.

* * *

Бывшая кошка ничего не знала об оставленных ей двух неделях жизни, но спешила жить, используя все свои маленькие возможности. «Надо научиться говорить? Я научусь говорить за три дня». И на третий день она поздоровалась с приходящей к ней женщиной. Запинаясь на глухих согласных и растягивая гласные, не задумываясь об ударениях — но та её поняла и ответила.

Язык заставил её выучить местоимения, всего два: «я» и «ты», — но и этого оказалось достаточно, чтобы отделить себя от окружающего мира. Чтобы где-то на интуитивном уровне понять, что есть она и есть весь остальной мир.

А как только бывшая кошка заговорила, так с тех пор и не умолкала — ей хотелось общения. Но собеседник приходил только утром, и очень скоро бывшей кошке этого стало мало. Помня свой неудачный опыт обращения к жителям посёлка, она попробовала поговорить с пионерами, но пионеры либо не замечали её, либо испуганно убегали. Она задумалась, что же в ней не так, и решила, что ей нужно одеться. Платье она позаимствовала там же, в одном из лагерей, на складе. Даже размер совпал. Первой, кому она показалась в нём, была та женщина, что приходила к ней по утрам.

— Вижу, ты решила меня послушаться… кошочка. Давай только платье вывернем на правую сторону.

— Выверня-а-у-у-у. — Иногда она ещё продолжала сбиваться на мяуканье, но всё реже и реже. Но вот привычка растягивать гласные и повышать интонацию — она осталась.

Эта же женщина уговорила её помыться и сама расчесала её никогда не видевшие гребня волосы, заплетя небольшую косичку.

— Главное — не рви обои, а то впечатление испортишь, — непонятно сказала женщина перед уходом.

Но пионеры опять отказывались общаться, хотя перед этим охотно отвечали на вопросы двоих, приехавших из посёлка, похожих друг на друга, как братья или, может, как отец и сын, мужчин. Один из которых — ровесник пионерам, а второй — постарше раза в два. Реакция пионеров добавила в её картину мира третью сторону: теперь в ней была она, были другие и была вселенная. А ещё она задумалась, чем она отличается от других. С этим вопросом она и пришла к своему единственному собеседнику.

— Кто йа-а-а-а-а-у-у?

— Невозможное явление природы, — непривычно, без иронии, ответила женщина. — И теперь передо мной стоит вопрос: что будет дальше?

* * *

Анатолий лежал на пригорке в тени дерева и смотрел в оптический прицел, как в трёхстах метрах от него ниже по склону, на поляне, отгороженной с трёх сторон кустарником, танцевала девушка-кошка. Вряд ли она вообще понимала, что это называется «танец». Смесь кошачьих движений — Анатолий совершенно чётко видел в танце, как кошка подкрадывается и прыгает на птичку, чтобы сбить её лапой на лету, — и тут же кошачье сменялось человеческими прыжками и сальто.

«Кошки не носят платья, кошки не заплетают косичку и не вплетают в неё ленточку. Если ты ещё и заговорила… В общем, спасибо, Виола. Теперь мне будет легче».

А танец был красив. Природная грация, сила и ловкость вместо постановочной хореографии. Анатолий уже различил две параллельные линии: кошка на охоте и радующаяся жизни девушка. Танец завораживал. Хотелось подойти поближе, усесться в траву и начать отбивать сложный ритм ладонями. А девушка вдруг замерла, посмотрела, вся вытянувшись и встав на цыпочки, в небо. И, засмеявшись, расслабилась и стала почти обычной, не считая кошачьих дополнений, девушкой.

«Ладно, живи ещё, — проворчал про себя Анатолий, отрываясь от прицела, — срок до послезавтра ты заслужила».

V. Богиня?

Прошёл ещё один цикл — последний цикл, отведённый Анатолием девушке-кошке. А в остальном ничем не примечательный.

Наверху, «на материке», как говорили в посёлке, уже распалась Империя. Старая система

А вместо уехавших появились новые люди: моложавые, в кожаных пиджаках, с красными папками в руках и уверенно-накатанной речью, и их товарищи — в пиджаках красных, чёрных джинсах, стриженные ёжиком и не способные связать без мата двух слов.

Так что об «оборотне» большинство населения посёлка просто позабыло, тем более что пошёл устойчивый слух о полном закрытии филиала.

Девушку-кошку это не интересовало, она жила своей жизнью, общаясь с Виолой, наблюдая за жизнью людей, воруя еду в столовых. Однажды, украв у одной из Лен пачку печенья, она оставила Лене на столе горсть орехов. Просто так. Нет, совесть за кражу её не мучила, она не знала, ни что значит «украсть», ни что такое «совесть». Бывшей кошке просто понравилась идея обмена. И идея подарков с её практическим воплощением.

То, что люди, кроме Виолы, либо от неё убегают, либо её не замечают, стало привычным, и к людям она больше не подходила, наблюдая за их жизнью издалека.

Изменилось мировосприятие. То, что раньше казалось ей прорехами в туманном флёре, постоянно висящем в воздухе, теперь воспринималось как тоннели в другой мир. Она шагала в них, на мгновение оказывалась в коридоре со стенами, сотканными из тумана, и следующим шагом уже выходила в нужном ей месте нужного ей узла Сети. Стали видимы входы и в другие тоннели — похожие, но другие. Девушка-кошка, несколько раз сунувшись в них, в дальнейшем этого избегала. Всякая попытка шагнуть в новый тоннель приводила её или в место, заполненное людьми, большими домами и механизмами, или на пустую, продуваемую ледяным ветром равнину, украшенную только грудой чёрных камней. И то, и другое её пугало, поэтому она сразу пряталась назад, в привычные ей миры, едва высунув голову и осмотревшись в новом месте.

* * *

— Виола, я оценил результат.

Анатолий и Виола сидели в медпункте и беседовали.

— …Вот только зачем ты это сделала?

— Мне показалось неправильным, что мы не даём им шанса. Просто уничтожаем их.

— Думаешь, ты первая? Сначала они хорошие, а потом в них просыпается… Нет, не зверь. Не знаю, что или кто. И они начинают таскать людей — сначала сюда, а потом на… Неважно куда.

— А мне стало её жалко.

— Жалко. Мне кошку жалко. Может быть, человека было бы жалко. А вот это существо — нет. Так что не проси меня ни о чём. И не пытайся её уговорить, спрятать или запереть — это бесполезно. В любом случае она только думает, что гуляет сама по себе. А в нужное время она прибежит в нужное место и будет думать, что так и надо.

Так ни о чём не договорившись, два заместителя руководителя расстались недовольными.

— Что же с тобой делать, «существо»? — час спустя спросила Виола. — И кто ты есть? Толя знает, но он молчит, и он… практик. А я разглядывала твои клетки в микроскоп и ничего не поняла.

— Я не зна-а-а-ю.

Виола повернулась спиной к окну и посмотрела на девушку, усевшуюся, поджав ноги и обернувшись хвостом, на диване.

— А что ты вообще знаешь? То, что ты в опасности, ты знаешь? То, что Анатолий вот-вот убьёт тебя, ты знаешь? То, что тебе лучше залечь где-нибудь в пятьдесят лохматом узле и не отсвечивать месяца два, ты знаешь? — и мысленно дополнила: «Ты знаешь, что я сама ещё не уверена, правильно ли я сделала, или прав Анатолий?»

— А что такое «убьёт»? — девушка безмятежно улыбнулась.

Попытаться объяснить девушке, что такое смерть, заняло все оставшиеся до обеда три часа. Бесполезно.

— Я есть, и вот меня нет? Так не бывает. Я была всегда и буду всегда.

— Ты трудная… Только обещай не показываться Анатолию на глаза.

— Я попробую, — девушка улыбнулась чему-то своему и убежала из комнаты.

«Она попробует, — Виола потёрла виски. — Нечеловеческий разум, чтоб её. Как была кошка, так кошкой и осталась». Пора было возвращаться в посёлок и работать: вчера Глафира привезла приказ о ликвидации филиала и передаче материальных ценностей и результатов научных разработок вновь создаваемой коммерческой структуре. И надо было решить, что отдать, что оставить, а что уничтожить, как будто этого и не было.

И судьба отдельной бывшей кошки, которую Виола так и не приняла как равную себе и к которой продолжала относиться в глубине души как к лабораторному животному, отошла на второй план. «Сумеет она не попасться Толе — значит, сумеет, значит, это уже проблема новых хозяев; попадётся — значит, так тому и быть, я пыталась до неё достучаться», — была последняя мысль, которую Виола посвятила бывшей кошке.

* * *

А девушке-кошке неожиданные обстоятельства подарили ещё три дня. Потому что Анатолию пришлось присутствовать на совместном совещании нового и старого руководства и обсуждать порядок передачи дел, и никакие указания на «особые полномочия» не помогли.

Девушка-кошка устроилась на крыше поселковой столовой. Скинув с себя платье, грелась на солнце и думала. Кажется, впервые в жизни. Всё-таки Виоле удалось заставить её думать, заставить шагнуть от животного «сейчас» к человеческому «настоящему». «Вот я есть, а вот меня нет. Как это — нет? Как вот этой осы?» Девушка ловко смахнула рукой надоевшее насекомое. Покрутила головой, нет ли у насекомого группы поддержки, и опять легла, закинув руки за голову и глядя в небо. «Я помню, как я бегала на четырёх… лапах и не умела разговаривать. Или умела? Не знаю, но люди меня не понимали. Я была меньше ростом и покрыта шерстью. Со мной жили двое: мужчина и женщина. А потом женщина посадила меня в мешок и унесла далеко. Я стала от неё далеко, как оса от меня, — девушка опять подняла голову и посмотрела на трупик осы, откатившийся к самому краю крыши. — Но я прибежала назад, а оса уже никуда не прилетит. Как и те мыши. Значит, если меня сильно ударить, то я уже ничего не буду понимать и чувствовать. Не буду двигаться, вообще от меня останется только тело. Об этом говорила та женщина? А тем мышам было больно? Я вот разрезала себе голень — было больно, а если ударить так, что „умру“,

Девушке надоело валяться на крыше и захотелось есть. Она поднялась, надела платье и прямо с крыши столовой шагнула на кухню. Сейчас, когда порядок после обеда наведён, у неё есть немного времени, пока не начнут готовить ужин. Оказавшись на кухне, девушка прислушалась. В столовой было тихо, только с крыльца доносился разговор. Пускай девушка и не понимала почти ничего, разговор её заинтересовал, ведь девушка любила наблюдать за людьми. Неслышно ступая, она прошла через кухню и обеденный зал и встала, спрятавшись за распахнутой входной дверью так, чтобы её не было видно, насторожив свои кошачьи уши.

— И что ты думаешь об оборотне? — один невидимый собеседник спрашивал у другого.

— О том, которого гоняли три месяца назад? Славная была погоня, только глупая. Что бы эти охотники с ним делали, если бы поймали? Мы не знаем и десятой доли о здешних местах. Мало ли что за неизученная живность в посёлок забрела. И теперь уже не узнаем, — второй собеседник грустно вздохнул. — А в посёлке за тридцать пять лет уже накопилось столько легенд, в том числе и об оборотнях. Мифы и легенды образованщины. Вот, например, про чёрные алтари и жертвоприношения слыхал? Ладно, слушай.

— В общем, есть такая теория, что, кроме нас, сюда лезут или лезли обитатели другой реальности. Мы сосуществуем с ними в одной вселенной, но ощутить друг друга не можем. Просто не пересекаемся. А здесь мы и они чужие, и пусть видим только следы друг друга, но видим. Это всё подтверждается расчётами, но там столько переменных, что вывести можно всё что угодно.

— Так вот, тринадцатая экспедиция, когда создавали Сеть, натыкалась на вакуоли с примитивными каменными алтарями, расположенными там, где у нас стоит этот бронзовый мужик. Понимаешь? У нас репер узла — это бронзовая статуя. А у них — пирамида из базальтовых глыб. И на глыбах, прямо на базальте, оплавленные углубления в форме ладоней. А в «Справочнике» написано просто: «Экспедиция № 13 — изучение узлов четвёртого порядка (эфемерных узлов)».

— А вот дальше уже мистика пойдёт. Мы проникли сюда, используя взрыв водородной бомбы, а они — человеческие жертвоприношения. И отпечатки ладоней как раз остались от жертв. Они тоже люди, но у них совершенно другая цивилизация. И если что-то непонятно здесь, то можно приложить ладони к камню и получить ответ там. Или исчезнуть. Муж бабули приложил. И исчез.

— А потом трассу к тем вакуолям стёрли из памяти ЭВМ, поставили двойной барьер, непроницаемый для людей и НБО, отчёт экспедиции засекретили, а сами участники как-то быстро исчезли.

— Но и это ещё не всё. Говорят, что среди наших пионеров-НБО иногда появляются копии людей оттуда, и кончается это трагедией. Либо резнёй в узле, либо узел просто исчезает. Как попадают сюда из-за Барьера? Да кто ж их знает. Например, в виде нейтринных колец. Для них-то всё проницаемо. Вот и оборотни наши вполне могут оказаться пришельцами с той стороны. Ведь так?

Девушка не сразу поняла, что обращаются к ней. А когда поняла, вздрогнула. Рассказчик, молодой темноволосый парень, смотрел на отражение девушки в зеркале, висящем в тамбуре столовой.

— Ты у меня спрашиваешь? — собеседник парня оставался невидимым. — Я человек практический и люблю легенды слушать, а не придумывать. Ладно, побежал я, демонтаж у меня. А ты приходи через два часа, машина придёт — будем твоё оборудование грузить.

Застучали подошвы, и невидимый собеседник сбежал с крыльца. А девушка-кошка продолжала стоять и смотреть в глаза парню. Хотела убежать и не могла. Хотела спрятать лицо, закрыв его руками, и тоже не могла. Было и тревожно, и радостно одновременно. И ещё непонятное ощущение, смесь тепла и щекотки, разливалось по телу, беря начало где-то в районе диафрагмы.

— Ты удивительно красивая, — первым нарушил молчание парень. — Не пойму, почему тебя назвали «оборотнем». Лучше я буду считать тебя нимфой*, или, знаешь, была такая богиня, женщина-кошка, а звали её… Баст. Весьма положительный персонаж. — Парень шагнул в двери столовой.

Никуда он не пошёл через два часа, так что лаборатория грузила оборудование без него. А в общежитии он появился только поздно вечером и на вопрос соседа по секции: «Где был?» — лишь тепло улыбнулся.

Они бродили, взявшись за руки, по всей Сети и говорили обо всём на свете. Парень находил очень доходчивые слова и за шесть часов сумел сделать то, что так и не смогла Виола. Может быть, потому что увидел в девушке девушку, а не бывшую кошку. А может быть, потому что у него был талант объяснять и рассказывать. Или потому что девушке интересно было слушать парня. А девушка — девушка просто была. И показывала парню весь свой мир.

Они побывали в разных местах.

Они стояли на крыше старого корпуса и смотрели, как Генда на мгновение превращается в чёрный цилиндр, достающий до неба.

Они шли вдоль кромки леса, парень в своих больших ладонях нёс полную пригоршню малины, а девушка брала ягоду и клала её парню в рот.

Они купались в Зеркальном озере, где до воды можно добросить камнем, но нельзя дойти пешком, и жарили на прутьях пойманную девушкой рыбу.

Они увидели всё, что девушка хотела показать парню.

А в самом конце их путешествия они оказались перед пирамидой, сложенной из базальтовых блоков.

— Значит, это правда, — сказал парень, ёжась от ледяного ветра, и долго держал руку над одним из отпечатков-углублений, но так и не приложил. — Мне не о чем просить у мёртвых.

Потом он склонился над алтарём, над каменными желобами, уходящими под основание пирамиды, над бронзовыми кольцами, вделанными в камни. Вернулся к алтарю и провёл пальцем по значкам, вырезанным на поверхности.

— Похоже на Египет. Но, наверное, это какой-то другой Египет.

— Знаешь, это плохое место, — сказал он девушке чуть позже, — не ходи туда, оставайся лучше местной богиней. Хранительницей этой земли. Завтра я уеду, но я буду помнить, что любил настоящую богиню. Прощай.

— Прощай, — ответила девушка. — Я сделаю, как ты сказал. Но однажды я приду за тобой. Что толку от хранительницы, если эта земля существует, только пока по ней ходят люди?

Она подала ему руку и провела по туманному коридору прямо на площадь, и там в тени памятника они поцеловались в последний раз.

А утром она лежала на крыше столовой и смотрела,

А когда автобус скрылся за восточными воротами, Генда на мгновение превратился в чёрный цилиндр, достающий до неба, а всех обитателей узла, где бы они ни были, пробрал секундный озноб, тогда ей стало так плохо, что она, забыв обещания, шагнула к чёрной пирамиде и не задумываясь приложила руки к углублениям в базальте.

— Что ты хочешь? — прошелестело у неё в голове.

— Забыть!

— Хорошо. Завтра ты забудешь, не навсегда, но надолго. Может быть, даже на всю твою нынешнюю жизнь.

— Подожди! Я не хочу забывать!

— Ты хочешь отменить то, что уже решено? Тогда ты должна принести жертву. — И углубления под её ладонями исчезли, сравнявшись с поверхностью камня. Что-то брякнуло под ногами — нож. Она подняла его, подержала в руках и уронила на землю. Делать у пирамиды было больше нечего, и девушка-кошка вернулась в привычный лес.

* * *

Анатолий лежал, распластавшись животом на трясине, и пытался отстегнуть ружейный ремень. Паники не было, была злость. «Бескрайнее болото, надо же. А Толяныч — дурак и не поверил. Толяныч — дурак. Вот были бы здесь горы или нормальный лес. А тут… Место он для засады искал. Ну знал, что болото, ну почва колышется под ногами, а она возьми да провались — почва. Чёрт, карабин тугой, а пальцы скользкие».

Отстегнул. Забросил ружьё на твёрдую землю, по соседству с полевой сумкой. Ремешок от полевой сумки и поясной ремень, уже связанные между собой, были намотаны на левую руку Анатолия. Теперь нужно было зацепить одним карабином оружейный ремень за пряжку поясного ремня, а ко второму карабину зацепить нож в ножнах. И попытаться забросить его так, чтобы он зацепился за ствол одной из двух чахлых сосенок, росших на самом краю трясины. Проблема была ещё и в том, что от каждого резкого движения тело Анатолия чуть-чуть погружалось, уменьшая шансы на спасение.

С третьей попытки Анатолию это удалось. Конец ремня с ножом закрутился вокруг ствола, и Анатолий осторожно потянул. Сосенка начала угрожающе наклоняться в его сторону, выворачиваясь с корнями из слабой почвы. «Это ничего, это нормально. Я сейчас подтяну её к себе, и будет мне опора. Я пока ещё не очень глубоко погрузился, мне бы только до твёрдого дотянуться». Сосенка наклонилась ещё сильнее, и конец ремня соскользнул со ствола. «…! Сколько я там выиграл? Сантиметров десять? Сейчас отдохну немного и продолжу».

Но продолжить не вышло. Дерево изменило своё положение, и зацепиться не получалось, а каждый бросок чуть притапливал Анатолия. Какое-то время спустя Анатолий выдохся. Он лежал, повернув голову так, чтобы можно было дышать, и старался не шевелиться.

«Темнеет. Скоро туман будет, тот самый. Если я не буду двигаться, чтобы меня не засасывало дальше, я, наверное, дотяну здесь до тумана. А там уже будет неважно. Не хотелось бы, конечно. Я всё делал, чтобы люди не попадали в лапы к этой мерзости, а сейчас вот сам жду тумана. И будет шестьдесят маленьких Толь, ничего не помнящих и живущих двухнедельными циклами — это тоже жизнь». Что-то потянуло его за левую руку — ремень от полевой сумки. Анатолий проследил глазами и увидел «свою» девушку-кошку. «Вот и встретились. Глупо». А та развернула бурную деятельность: поискав глазами, увидела ружьё и положила его стволами поперёк сосенок-близнецов, обмотала конец ремня вокруг стволов и крикнула Анатолию: «Тяни!» — сама взявшись помогать, а когда Анатолий подтащил себя поближе, легла на землю и, схватившись обеими руками за его правую руку, с неожиданной силой дёрнула его к себе. Что-то под ним зачавкало, когда трясина была вынуждена отпустить добычу.

Через час, уже в темноте, они сидели плечом к плечу у костра и сушили одежду. И девушка выглядела и разговаривала совсем не так, как два дня назад с Виолой.

— Я должна была позвать тебя с собой, но подумала, что неправильно звать тебя в таком состоянии. Ты бы согласился сейчас на что угодно, а зачем ты такой «доброволец» нужен?

«Трансформировалась полностью», — подумал Анатолий.

— А я должен убить тебя, а сейчас не знаю, что мне делать. Ты же трансформировалась? Так что теперь я просто обязан это сделать. А я не хочу.

— Преобразилась, — поправила Анатолия девушка, — и теперь, чтобы остаться такой, я просто обязана привести тебя на алтарь. А я не хочу. И можешь меня убить. Всё равно кто-то притащит сюда кошку, и я опять воплощусь. И, может быть, вспомню то, что забуду завтра.

Трещали сучья в костре. Анатолий разглядывал девушку, доедающую его бутерброд. Сейчас она выглядела скорее безвозрастной и казалась то пятнадцати-, а то сорокапятилетней.

— Преобразилась и воплощаешься. Ещё скажи, что ты богиня.

— Точно, Баст. Или Сехмет. Мифы Древнего Египта. Я ещё не решила. Говоря вашим языком, блуждающее нейтринное кольцо, которое может материализоваться в достаточно интеллектуальном домашнем животном.

— А слов таких где нахваталась?

— Вытаскивала из памяти животных, — девушка пожала плечами, — животные всё запоминают. Не понимают, но запоминают. Шучу. Мне рассказали и объяснили, а завтра я это забуду. Ну, ты закончил сушиться? Отвести тебя домой? Или ты здесь ночевать думаешь?

* * *

Девушка-кошка возвращалась домой. Шаг, и ты прямо с автобусной остановки оказываешься в тоннеле со стенами, сотканными из тумана: одна стена розовая, как небо на восходе, а другая — молочно-белая, как облака в полдень. Ещё шаг, и ты оказываешься у себя в одной из квартир — пусть сегодня это будет лесная поляна. Там такая удобная ветка, невысоко нависающая над землёй. И есть зажигалка, которую подарил тот человек на прощание. Можно развести костёр, а самой запрыгнуть на ветку и смотреть на пламя сверху: как оно разгорается, пожирая сучья, и как оно умирает, когда пища заканчивается. Смотреть, как бегают красные искры по остывающим углям, а потом уснуть. А проснувшись, спрыгнуть вниз прямо с ветки, прямо к погасшему костру. Потрогать тыльной стороной ладони ещё тёплое кострище и убежать к озеру умываться, а оттуда — на промысел еды. Девушка-кошка остановилась, выбирая, куда ей шагнуть,

Плакала девочка лет семи-восьми. Плакала где-то недалеко, за одним из выходов. Плакала горько и безнадёжно. И девушка-кошка не задумываясь шагнула туда.

— Что стряслось у тебя? Расскажешь?

Девочка. Рыжая. Конопатая. Вся зарёванная. В красной футболке и шортах. С плюшевым медведем в руках, в которого всхлипывает, уткнувшись лицом. Сидит в круглом пузыре со стенками из того же тумана.

И в то же время вторым каким-то зрением девушка-кошка видит за этой мелюзгой статичную картинку: всё ту же смутно знакомую девушку, сидящую на полу в каком-то сарае, в сарае тоже клубится туман, сквозь туман просвечивают деревянные стены и потолок.

— А я тебя помню, — сквозь всхлипы говорит девочка. — Я тебя видела в посёлке год назад. Ты тогда была кошкой, а теперь выросла.

— Я тоже тебя помню, — отвечает девушка-кошка, присаживаясь рядом и обнимая девочку хвостом. — Ты была большой, а стала маленькой. Ты обещала, что мы ещё встретимся, вот и встретились. Так что случилось у тебя?

— Я… Я осталась Сёмку ждать, а его нет и нет. И теперь мне страшно. И назад я уйти не хочу, потому что Сёмка где-то здесь. А если уйду, ему совсем плохо будет. У него никого, кроме меня, нет. И мне плохо будет.

— Ну так пойдём, — девушка-кошка поднимается на ноги и протягивает руку. — Ты пойдёшь со мной?

— Куда?

— Туда, где тебя обязательно найдёт твой Сёмка.

Девочка доверчиво хватает девушку-кошку за руку. И они идут по тоннелю, сотканному из тумана, правая стена которого молочно-белая, а левая — розовая, как облака на восходе. Девушке-кошке достаточно одного шага, а вот девочка так не умеет, и ей приходится идти дольше. Но это ничего не значит, потому что здесь, в тумане, время и расстояние — вещь субъективная.

— Только… — заговаривает девочка, — я была большая, и Сёмка — он большой. А сейчас я маленькая. Он же может меня не заметить. Или не узнать.

— Захочет — заметит и узнает. Но твоему горю можно помочь. Только ты должна будешь поделиться.

— Чем? У меня же ничего нет, только медведь.

— Собой. Не бойся, это не больно. Ты ничего не потеряешь и ничего не почувствуешь. Просто у тебя появится много сестрёнок. Очень похожих на тебя, но в чём-то других. Совсем большой ты не станешь, но наполовину подрастёшь. Где-то до границы детства. Дальше у меня силы нет, дальше — сама.

— Я согласна! — не задумываясь восклицает девочка.

А девушка-кошка чувствует, что её ладонь сжимает не одна ладошка, а сразу несколько десятков. Это странное место нуждается в обитателях-людях. Без людей его просто не существует, а заселить себя оно может только так.

— Вот мы и пришли.

Они стоят около одного из выходов из тоннеля: короткий коридор сквозь лёгкую туманную завесу, в конце которого видны железные ворота с прорезанной в них пятиконечной звездой.

— Тебе туда. Вам всем — туда.

Ладошка, ладошки — все, кроме одной, отцепляются, и девочка бежит, обнимая медведя, к воротам. Девушка-кошка видит, как коридор раздваивается и по каждому уже бежит по девочке. Потом ещё и ещё. Внезапно одна из девочек останавливается, разворачивается и бежит обратно.

— Спасибо, сестрёнка, — обращается она к оставшейся девочке. — Ещё увидимся, киса! — обнимает оставшихся и убегает к ждущим её воротам.

— Прощай, тебе тоже туда, — девушка-кошка легонько подталкивает в спину последнюю девочку.

Та идёт, но у самого выхода оборачивается и машет рукой. И на зарёванном лице проступает озорная улыбка. А девочка — оказывается, уже не девочка, а девушка. Молоденькая, ещё одной ногой стоящая в детстве, но уже девушка. Бывшая кошка машет в ответ, делает шаг в сторону и оказывается на знакомой поляне. «Мифы древнего Египта закончились, осталась полусказка-полунаука, — думает она. — Сутки, отпущенные на жертвоприношение, истекли, и пора возвращаться в обычное состояние кошки-мутанта. Но это лучше, чем убивать того охотника на алтаре. Я Баст, а не Сехмет». Она ещё размышляет, не развести ли ей костёр, но решает, что и так хорошо. Запрыгивает на ветку, устраивается на ней и засыпает, свесив вниз руки.

* * *

Секретно.

Экземпляр: единственный.

Заместителю директора Института *** АН СССР

Тема: «Куколка»

По результатам наблюдений ожидаемый срок трансформации объекта — не позднее 05 июня 1992 года. Доставка объекта в институт в связи с ликвидацией филиала невозможна. Вследствие вышеизложенного, согласно Руководящей инструкции и необходимости оперативного реагирования мною, по согласованию с руководством филиала, было принято решение об изъятии и ликвидации объекта.

В ходе оперативных мероприятий объект был блокирован и уничтожен 31 мая 1992 года в 20–32 в точке с координатами: Узел 22; квадрат 1134; квартал Ж6; в 550 метрах от центра квартала в направлении на репер узла.

Расход спецбоеприпасов — 1 патрон.

В связи с тем, что данная точка находится в болоте, достать физическое тело объекта без применения тяжёлой техники и осушения болота не представляется возможным.

Сфотографировать объект не удалось в связи с тёмным временем суток.

Приложения:

1. План местности с указанием точки захоронения объекта и привязкой её к центру квадрата и реперу узла.

2. Образец тканей объекта (волосы).

Заместитель руководителя филиала Института *** АН СССР

Г-в Анатолий Васильевич.

О — значит Ольга

Часть I

Заскрипели ворота. В окно было видно, как их вручную откатывают двое солдат. Как водитель автобуса, не обращая внимания на погоду, торопливо курит, выскочив на улицу. Как дежурный по КПП бежит в караулку, пряча от дождя список пассажиров с разрешающей визой режимщика. Голубой с белыми ромашками зонт совершенно по-дурацки смотрелся в сочетании с военной формой, но дежурному было всё равно. Дежурному важно было донести документ сухим и подшить его в папку, записав дату и номер списка к себе в журнал. Чтобы потом когда-нибудь, если возникнет такая необходимость, любой проверяющий мог убедиться, что в дежурство этого прапорщика ни одна копия, микс или подлинник не покидали посёлок через восточные ворота. Разумеется, никого, кроме оригиналов, в этой вакуоли и не было, но порядок есть порядок.

Режимщик, кажется, собирался что-то сказать Ольге, но промолчал. Лишь едва заметно кивнул, возвращая документы, и вышел из автобуса под дождь. И это правильно, потому что говорить с Анатолием Ольге было совершенно не о чем. Как не о чем было говорить и с соседом, который, начиная с посадки в автобус, всё пытался разговорить сидящую рядом красивую девушку, но вот, кажется,

— Хорошо, что дождь, — значит, в салоне пыли не будет, — сосед опять попытался завязать беседу. — Редко здесь такие дожди бывают. Всё либо жара, либо бури.

Ольга пожала плечами и отвернулась к окну. Говорить не хотелось совершенно. Попыталась разглядеть восточные ворота или хотя бы забор, окружающий посёлок, но автобус отъехал уже слишком далеко, чтобы можно было что-то увидеть сквозь деревья.

А дождь действительно шёл, редкий для этих мест. Мелкий, холодный и затяжной — совершенно осенний. Под стать настроению.

— Вы слышали? Собрались НБО организовывать в пионерские лагеря. Как двадцать лет назад. Зачем? — докучливый сосед всё перебирал и перебирал темы, не теряя надежды на разговор.

«Как там мои? В их тонких рубашечках… — Ольга не хотела думать о пионерах, но не получалось. — Лена сейчас испуганно выглядывает из домика и вздрагивает от каждой попадающей на неё капли. А ей в спину несётся бесконечный монолог Мику о том, как та любит дождь, но, конечно, не такой холодный. Алиса валяется на кровати, дымит сигаретой, кашляя при каждой затяжке, и перебирает струны на гитаре. Серёжа — или у себя в кружке, или в библиотеке. Семён… Семён безучастно уставился в стену. Что же с ним здесь сделали? А я себе не прощу теперь, что струсила и отдала его этим. Средние и младшие у себя в домиках дисциплинированно ждут сигнала на завтрак. И только Славя, наплевав на дождь, бегает из домика в домик и всем объявляет, что вожатую срочно вызвали в город, что сегодня Славя за старшую, что завтрак будет в девять ноль-ноль. Что сегодня из-за дождя вся программа отменяется. Что смена закончилась и сегодня последний день, а завтра утром на автобусе приедет вожатая и все уедут в райцентр. Вот только завтра для них начнётся просто новый цикл, с новой вожатой. Остаётся только утешать себя, что я сделала всё, что могла, что завтрашняя, искусственная „Ольга Дмитриевна“ сможет защитить их и чуть-чуть, но скрасит их жизнь».

Гравийка сменилась бетонкой, бетонка — асфальтом. Автобус смог разогнаться и наконец-то выскочить из леса, полукольцом окружающего посёлок, и сейчас катился по степи, подбираясь к границам вакуоли. Как обычно, при приближении к зоне перехода начало темнеть, а пассажиров автобуса потянуло в сон. Человеческое сознание протестовало таким образом против невозможных, с его точки зрения, вещей. Пять, десять, пятнадцать минут, и в автобусе не осталось ни одного бодрствующего человека. Уснул и надоедливый сосед, уснула и Ольга. Последним уснул водитель в своей экранированной кабине. Повинуясь автоматике, автобус плавно затормозил и остановился, тихо ворча двигателем, работающим на холостом ходу.

* * *

Молоденькая девушка в стройотрядовской форме с прошлогодним шевроном на рукаве стояла на площади и растерянно крутила головой. Как-то так получилось, что она не догадалась спросить дорогу, когда все выгружались из автобуса, а её чемодан оказался в самой глубине багажного отделения, и, пока его доставали, площадь успела опустеть. Водитель буркнул что-то неразборчивое, пожал плечами и скрылся, а больше спросить оказалось не у кого.

— Не стой на дороге!

— Да-да, извините. А вы не подскажете? Мне в отдел кадров надо.

— В отдел ка-а-адров, — спаситель, пожилой дядечка, одетый в серый рабочий халат, скептически посмотрел на вновь прибывшую, но сжалился и махнул рукой: — Модуль видишь?

Дядечка поймал растерянный взгляд зелёных глаз и поправился:

— Да вот из гофрированного железа здание. Вот, тебе туда. Первый этаж, налево, а там табличка на дверях.

— Спасибо вам!

Девушка улыбнулась спасителю, подхватила со скамейки чемодан и быстро-быстро зашагала в указанном направлении. А спаситель пожал плечами, пробурчал про себя что-то про детский сад и потолкал дальше складскую тележку, нагруженную тремя здоровенными деревянными ящиками, окрашенными в тёмно-зелёный цвет.

В коридорах модуля было прохладно и пусто. За обитыми оцинкованным железом дверями чувствовалась жизнь, со второго этажа доносился стук печатной машинки, какой-то трансформатор едва слышно гудел на низких частотах. Но вот только дверь с табличкой «Отдел кадров» — кстати, единственная дверь с табличкой — оказалась заперта, никто не отзывался на стук, и никто не выглядывал в коридор из соседних дверей. «Да что это такое?! — ругалась про себя девушка. — Сначала завкафедрой с деканом в два рта лично уговаривают меня согласиться поехать именно сюда на эту практику. Потом заполняешь кучу анкет, где указываешь, что ты — Миронова Ольга Дмитриевна, 1967 года рождения, русская, из семьи служащих, член ВЛКСМ, несудимая, на оккупированной территории не проживала… Приезжаешь в какую-то дыру, и до тебя нет никому дела! Сейчас пойду стучать во все двери подряд!»

Но, к счастью, стучать во все двери не пришлось. С лестницы, ведущей на второй этаж, послышались шаги, и в коридор завернул темноволосый, начинающий лысеть, круглолицый и плотный мужчина лет тридцати — тридцати пяти. Цепко глянул на девушку, отпер заветную дверь.

— Если вы ко мне, то заходите.

Заходить не хотелось — хотелось развернуться, уйти, сесть в автобус и уехать назад. Наверное, это настолько ясно читалось на лице девушки, что хозяин кабинета продолжил:

— Имейте в виду, автобус только завтра. А ночевать вам где-то надо. Правда, если хотите, то можете заночевать на скамье, на площади. Я попрошу, чтобы патруль вас не трогал. Но лучше ночевать под одеялом в кровати, как вы полагаете? Так что заходите.

Усадив девушку на стул для посетителей, хозяин кабинета углубился в привезённые той бумаги. Ненадолго, впрочем, углубился. До «Направления на практику». Посмотрел на шапку документа, удивлённо поднял вверх брови, пробежал его глазами. Пробурчал про себя: «И при чём тут мы?»

— Боюсь, что вы зря сюда приехали, Ольга… Дмитриевна, — хозяин кабинета заглянул в бумаги, чтобы вспомнить отчество девушки. — Меня зовут Анатолий Васильевич, я являюсь заместителем руководителя филиала по кадрам и режиму и официально вам заявляю: здесь нет потребности ни в вожатых, ни в иных педагогах.

А Ольга, которая десять минут назад была готова хлопнуть дверью и уехать, вдруг испугалась: «Как же так? А где я сейчас отметку о прохождении практики получу?»

— Но меня же направили к вам, сюда… в пионерский лагерь, вожатой. Я же не сама сюда приехала.

— Конечно, не сами, иначе меня бы уволили, — не совсем понятно ответил Анатолий. — Вот что, Ольга Дмитриевна, давайте сделаем так. — Анатолий порылся у себя в ящике стола и выудил оттуда несколько квадратных бумажек. — Вот

Что оставалось делать Ольге? Только послушаться. Комната в пустой четырёхместной секции, по всей видимости и предназначавшаяся для таких вот залётных гостей, была совершенно необжитой и встретила Ольгу запахом пыли и почему-то ржавчины. Горшок с засохшей фиалкой прилагался как стандартный гостевой набор. Ольга повздыхала над незаслуженно погибшим цветком, пообещала себе, что завтра обругает коменданта, когда будет отдавать ключи, и спрятала горшок в тумбочку. Раскатала матрас по панцирной сетке, кинула на него постельное бельё, оглядела ещё раз комнату, брезгливо поморщилась, но, не увидев половой тряпки, решила, что одну ночь она вытерпит. Тем более что дарить свой труд месту, которое её так неласково встретило, не хотелось. До ужина оставалось ещё часа четыре, если верить графику работы столовой и наручным часам, поэтому Ольга, вняв совету Анатолия, пошла погулять, переодевшись из стройотрядовского брезента в летнее платье.

Несмотря на плохое первое впечатление, посёлок Ольге скорее понравился. Окружённый лесом, застроенный трёхэтажными корпусами, с небольшим стадионом, пляжем и лодочной станцией, он напоминал скорее дом отдыха, чем секретный городок, куда попадёшь не раньше чем упомянешь в анкете всех своих родственников до седьмого колена. И атмосфера здесь была скорее расслабленная, чем деловая. Шорты, футболки, короткие юбки и лёгкие платья, яркие цвета в одежде — сказывалась удалённость высокого начальства. И только попадающиеся военные хранили верность своей форме.

Вот только за всё это время Ольге не попалось ни одного пионера. Нет, дети, носящиеся по дорожкам, встречались, но это явно были дети сотрудников. Один раз показалось, что вдалеке мелькнули белая рубашка и красный галстук, но, пока Ольга дошла до того самого далёка, их обладательница уже куда-то исчезла. «И зачем я здесь? — думала Ольга, спасаясь от жары в редкой рощице, разделяющей пляж и лодочную станцию. — Ошибка? Но я же не номера домов перепутала. И когда я садилась в тот автобус, дежурный мою фамилию со списком сверял. Ничего не понимаю. Может, не я ошиблась, а в деканате ошиблись? Тогда пусть они мне сами зачёт по практике и ставят».

Зашипел репродуктор на пристани, и оттуда зазвучал сигнал пионерского горна: «Бери ложку, бери хлеб…» — кажется, единственный признак пионерлагеря. «А может, это у здешнего радиста юмор такой», — подумала девушка, отправляясь на ужин. «Завтра меня отсюда вышибут, и я побегу в деканат ругаться. Вот только ругаться будет не с кем — каникулы же. Ну, найду — кто-то же должен нашу практику курировать».

В столовой было людно, по поведению и обрывкам разговоров чувствовалось, что коллектив здесь стабильный и все знакомы друг с другом не первый день. На Ольгу поглядывали с любопытством, но знакомиться никто не лез. Девушка пристроилась в конец очереди, отыскала в кошельке талон — квадратик розовой бумаги с надписью: «Ужин. Комплекс № 1» — и мысленно охнула, когда перед ней возник поднос с полными тарелками: «Я что, должна всё это съесть?»

Но готовили вкусно. Настолько, что Ольга, пропустившая обед, сама не заметила, как разделалась и с гречневой кашей, и с котлетой, и с салатом. И остановилась только перед сдобной булкой. Минуту поколебалась, а потом решила, что раз обеда сегодня не было, то можно. «Ладно, будем считать это однодневной путёвкой в профилакторий. Осталось, для того чтобы поставить галочку, сходить на пляж, потанцевать, пофлиртовать — и что там ещё делают в домах отдыха. А утром явиться пред светлы очи, получить от ворот поворот и отчалить на автобусе».

Уже поздно вечером, засыпая в пустой секции, предназначенной для размещения командировочных, и ворочаясь на скрипучей и провисшей кровати, Ольга вспомнила, что обладательницу белой рубашки и красного галстука украшали два длинных, чуть не до лодыжек, хвоста волос абсолютно бирюзового цвета. «От жары голову напекло, — ещё успела подумать девушка, прежде чем заснуть. — Не бывает у людей таких волос».

Часть II

— И что ты об этом думаешь?

— Девочку немного жалко, но она молодая — она ничего не потеряет. В худшем случае поругается с деканатом. И будет проходить практику где-нибудь в городском лагере.

— Нет, я о том, как она здесь вообще оказалась.

— А кто в программе на прошлый год написал: «В связи со стабилизацией субъективного возраста НБО в пределах 7-17 лет организовать в узлах детские лагеря» — и далее по тексту? А потом, чтобы расход средств обосновать, отчитался как о выполненной работе? Не показывай пальцем, я и так знаю. Это скажи спасибо, что только одну прислали. А мы теперь страдай и думай, что с ней делать. Особенно всем нам будет неприятно, если всплывёт правда о том, что творится у нас под ногами. И так применение выключателя по активным НБО с трудом обосновали.

— Может, давай рискнём и отправим её, скажем, в первый узел? Всё равно нам нужно обитателей узлов организовывать. Цикла на три, а потом, когда она и Система адаптируются друг к другу, сделаем миксов и закроем вакансии во всех узлах. А её отчёт автоматически окажется секретным: те, кто имеет допуск, ничего не поймут, а кто поймёт, те допуска не имеют. А что касается выключателя: ты уверена, что была права?

— Ох, я не знаю… Но другого выхода я не вижу и не видела. А вынести всю информацию наверх, чтобы там решали, — это ещё хуже. Для местных обитателей хуже, за которых ты всегда заступаешься. Потому что иначе тут всё выжгут, во всех узлах, включая эфемерные. В общем, приглашай девочку в директорский кабинет на завтра, на десять ноль-ноль, остальных я сама обзвоню. Там и посмотрим, и решим, как с ней быть.

* * *

Ольгу разбудил солнечный зайчик, неяркий, но настойчивый. Он щекотал лицо, пробиваясь между неплотно задёрнутыми занавесками, и совершенно не давал доспать.

Пришлось открывать глаза, глядя на облупившуюся краску на потолке, вспоминать, где находишься, обводить взглядом комнату и опять давить в себе желание навести в ней порядок или хотя бы просто вытереть пыль. Зазвенел будильник: «Семь тридцать, — отметила про себя девушка. — Сейчас умоюсь, позавтракаю и в половине десятого подойду в отдел кадров. И до самого автобуса я

Но в столовой девушку выловил Анатолий, и поваляться на пляже не удалось.

— Ольга Дмитриевна, подходите, пожалуйста, через час в кабинет руководителя филиала. Будем вас ждать.

Подумал несколько секунд и уточнил:

— Это в модуле, на втором этаже, напротив лестницы…

Ольга подождала продолжения, но, не дождавшись, спросила:

— Чемодан брать?

— Оставьте пока. Сдать ключи коменданту вы всегда успеете.

И Анатолий ушёл по своим делам.

А Ольга, неожиданно для себя, обрадовалась. Она, оказывается, успела привязаться к этому месту, несмотря на неласковую встречу. Так что почувствовала в этом «оставьте пока», брошенном Анатолием, что-то такое, какое-то обещание продолжения истории. Поэтому оставшийся час она провела в радостно-возбуждённом настроении. Быстро поела, убежала в комнату, которая, кажется, вот-вот станет её, в комнате постояла над раскрытым чемоданом, выбирая, в чём пойти, так чтобы произвести благоприятное впечатление, и за десять минут до назначенного срока уже стучала в двери приёмной.

— Заходите, Ольга Дмитриевна.

Анатолий взял инициативу представления девушки присутствующим на себя:

— Позвольте представить: Миронова Ольга Дмитриевна, направлена к нам для прохождения практики в качестве пионервожатой.

Кабинет оказался полон народа. От такой концентрации начальства и от того, что кто-то тихонько хмыкнул, услышав про пионервожатую, Ольга даже чуть растерялась и смутилась, почувствовав себя как на экзамене перед комиссией.

— Ольга Дмитриевна, что вы думаете о человекоподобных роботах?

Едва все расселись вдоль стола для совещаний, задал вопрос один из «экзаменаторов», лицом напоминающий Шурика из кинокомедии. Вот только выражение этого лица было высокомерное и жёсткое, совсем не такое, как у его киношного двойника. С таким Шуриком, пожалуй, даже царь Иван Васильевич поостерёгся бы фамильярничать.

Ольге захотелось сдерзить, ответив что-то вроде: «Фантастикой не увлекаюсь», но она только и смогла, что выдавить из себя:

— Никогда не интересовалась.

— Очень плохо, — отреагировал «Шурик» и, кажется, потерял интерес к разговору.

А разговор продолжился, то превращаясь в коллективную лекцию, то в перекрёстный допрос. Иногда Ольга слушала раскрыв рот, иногда тряслась, как на экзамене. Кажется, экзаменаторов (или допрашивающих) интересовало про Ольгу буквально всё: от успеваемости до хобби, от школьных влюблённостей до любимого времени года. Но и узнала она немало о том странном месте, куда привёз её автобус. Помалкивали двое: пожилая, на грани старости, женщина очень властного вида — кажется, исполняющая обязанности здешнего директора, и мужчина с копной каштановых волос и такой же бородой, больше всего похожий на геолога из старого, ещё чёрно-белого фильма.

А потом Ольгу попросили покинуть помещение.

— Ольга, — из Ольги Дмитриевны она уже стала Ольгой, впрочем, она и не возражала, — Ольга, погуляйте, пожалуйста, полчасика. А мы пока посоветуемся, сможем ли мы вам помочь с практикой.

Ольга, послушно кивнув, оставила совещаться местную элиту, а сама спустилась по лестнице, чтобы затем увидеть хвост отъезжающего с площади автобуса. Оставалось только философски отметить про себя: «В этой истории есть один плюс — ещё сутки здесь, на курорте, я получила». Уходить далеко не хотелось, поэтому Ольга, завернув за угол, присела на замеченную ещё вчера лавочку. Простая деревянная лавка из трёх досок, даже без спинки. Её специально вкопали в землю там, где можно было покурить с наименьшей вероятностью попасться на глаза начальству: стена модуля с глухими окнами за спиной, заросли кустарника по краю аллей и площади с трёх оставшихся сторон и тень от модуля сверху.

Одиннадцать утра: разгар рабочего дня. Вряд ли кто-то сейчас выйдет покурить. Ольга вытянула ноги, прикрыла глаза и почти прислонилась к ребристой стене модуля, но вовремя вспомнила, что на ней светлая блузка, а не стройотрядовская куртка, и так и замерла в положении неустойчивого равновесия, вцепившись в край лавки руками.

Кто-то сел рядом, на дальний край лавочки. Ольга открыла глаза и повернула голову: тот самый заросший и бородатый дядька из кабинета, заведующий то ли лабораторией, то ли сектором. Звали его Семён Семёнович, а вот фамилию Ольга не запомнила.

— Оля, чем вы занимались в стройотряде?

— Мы были проводниками на железной дороге. Объездили страну от Бреста до Владивостока.

— Значит, справитесь. С пассажирами справлялись, и с пионерами справитесь. Вас ждёт начальство, Оля. Сейчас вам сделают предложение, от которого вы, конечно, сможете отказаться. Только помните: те пионеры — они нуждаются в вас больше, чем вам сперва покажется.

Дядька на мгновение сбросил с лица непроницаемое выражение и улыбнулся удивительно доброжелательной и грустной улыбкой.

— Так я пойду? — Ольга ничего не поняла из сказанного. «Какой-то блаженный — хорошо, что, кажется, безобидный».

— Да-да, конечно, — дядька уже успел спрятать свою улыбку и опять невыразительно смотрел на Ольгу через глаза-заслонки серо-стального цвета.

А в кабинете Ольге действительно было сделано предложение, правда, «Шурик» вначале чуть было всё не испортил:

— Ольга, у нас действительно нет вакансий для пионервожатых, но вы можете попробовать себя в программировании человекоподобных роботов.

— Но я же ничего не понимаю в программировании.

И дальше чуть не прозвучало: «Знаете, нет. Без меня». Но спасла ситуацию главная здесь — Глафира, кажется, Денисовна.

— Александр, ну при чём тут ваши взгляды? Оля, Александр слишком много общался с машинами, не слушайте его. Нету никаких кассет с программами, и нету никаких роботов. Они почти такие же, как мы с вами. Есть, конечно, отличия, но ничего сверхъестественного — по сути, это обычные подростки, которые сейчас неорганизованно болтаются. Тут скорее ваши педагогические знания пойдут на пользу. Вы сюда как пионервожатая приехали, вот и попробуйте организовать пионерский лагерь. Тем более что основы там уже заложены.

Ольгу не пришлось долго уговаривать — Ольге стало интересно. И дальше события потекли по бюрократической колее. Ольга подписывала какие-то бумаги — кажется, трудовой договор и обязательство о неразглашении государственной тайны. Ольга посетила инструктажи по технике безопасности, по медицинской подготовке, по режиму обеспечения секретности…

— Видите ли, Ольга. В самом пионерском лагере, конечно, секретного ничего нет. Весь секрет в том, где он находится, и в его обитателях.

Ольга прошла медосмотр, а потом ещё непонятный тест:

— Зовут меня Виолетта Церновна Коллайдер, что запоминать тебе абсолютно не обязательно. Надевай шлем на голову и смотри на экран. Сейчас тебе будут быстро-быстро показывать картинки. Если содержание картинки тебе нравится, жми на кнопку.

Прослушала лекцию по этике:

— Ольга Дмитриевна, вам предстоит общаться с не совсем обычными… людьми…

Получала на складе вожатскую форму и лично у Анатолия два комплекта ключей от всех помещений лагеря. Весело, чуть ли не напевая, наводила порядок у себя в комнате (ну и что, что всего на полтора месяца и

Закрутилась настолько, что в десять вечера рухнула на кровать без задних ног и уснула, чтобы проснуться в половину четвёртого утра от вежливого, но настойчивого стука в дверь.

— Ольга Дмитриевна? Через полчаса автобус, я провожу вас. Собирайтесь, пожалуйста.

Офицер с повязкой на рукаве присел на стул в общем холле секции и деликатно прикрыл глаза. Смешанный запах одеколона «Шипр», табака, гуталина, офицерской сбруи и мужского пота волнами начал заполнять холл, так что, когда Ольга, уже одетая в вожатскую форму, вышла из комнаты, пригодного для дыхания воздуха там почти не осталось.

На улице лёгкий ветерок отнёс в сторону «военные» запахи, и сразу же запахло цветами и близким лесом. Фонари на аллеях светили через два на третий, и те — только на одной стороне. «Странно, — подумала Ольга, — уже должно начать светать, а темно, как будто мы где-то на юге, хотя ехала я сюда на автобусе всего часов пять».

Офицер шёл чуть впереди, показывая дорогу. Ольга отставала на полшага, а ещё на два шага позади шёл солдат с вещмешком, замыкая процессию. Солдату Ольгин чемодан не доверили, и офицер нёс его самолично, держа в левой руке. Ночные аллеи были пустынны, только один раз навстречу попались ещё трое военных — тот самый патруль, судя по повязкам, заступиться перед которым обещал ей Анатолий.

Девушка ожидала, что они выйдут к площади, но провожатый свернул на узкую тропку и, обогнув с тыльной стороны административный модуль, вывел Ольгу к западным воротам. Вот здесь света хватало: четыре прожектора с крыш — как уже знала Ольга — механической мастерской и химлаборатории освещали пространство перед воротами. Одна створка ворот была приоткрыта, и сквозь щель угадывался красный бок «Икаруса».

— Ну, удачи вам, Ольга Дмитриевна. К семи утра будете на месте. — Режимщик вынырнул как из ниоткуда и помог дневальному пошире приоткрыть ворота. — Совсем одну вас не оставим — не беспокойтесь, раза два-три в неделю кто-то будет к вам заглядывать, а пока желаю вам проявить себя. И, — Анатолий оглянулся на военных и понизил голос, — если вам покажется знакомым кто-то из пионеров, не говорите никому об этом. А ему самому — тем более.

Сопровождающие военные прошли с Ольгой к автобусу, офицер подал Ольге чемодан, принял у солдатика вещмешок и подал в салон вслед за чемоданом.

— Это вам на случай, если что-то пойдёт не так. И, — офицер зеркально скопировал действия режимщика, оглянувшись на фигуру Анатолия, маячащую в воротах, — если всё пойдёт совсем не так, то послезавтра в двадцать три ноль-ноль на остановке будет автобус.

«Как? Что? Что значит „не так“?» — хотела спросить Ольга, но офицер только отдал честь, прощаясь, отвернулся и зашагал к воротам. Что-то он знал — невзрачный капитан с повязкой дежурного по части. А у Ольги впервые мелькнуло ещё даже не подозрение, а предчувствие подозрения, что утром в приёмной ей рассказали не всю правду. Но мелькнуло и исчезло. Двери автобуса с шипением закрылись, и автобус, мазнув фарами по кирпичному забору и воротам, развернулся и понёс Ольгу сквозь южную ночь навстречу будущему.

Часть III

— Скажи мне, куда она уехала?

— В пятнадцатый узел.

— Вот именно. А почему не в первый?

— Первый был закрыт туманом.

— Можно было подождать и отправить её днём. Опоздала бы к линейке — ничего страшного. Вы, мужчины, — все поголовно авантюристы. Так что готовься к служебному несоответствию или к выговору. Смотря по результатам твоего эксперимента.

* * *

Ольга проснулась, когда автобус начал разворачиваться на площадке перед воротами. Вот он чуть сдал назад, дёрнулся и заглох. С шипением отошла в сторону дверь.

Было страшно — вот так, одной, без поддержки — начинать самостоятельную жизнь. Поэтому и открывать-то глаза не хотелось, но пришлось.

Автобус встал так, что Ольгино кресло оказалось строго напротив указателя остановки. «Пионерский лагерь „Совёнок“, маршрут 410», — удалось разобрать на облезлой табличке. Ольга обвела глазами пустой салон — никого. Правда, никого и не ожидалось. И водитель, похоже, уже успел куда-то уйти. По крайней мере в зеркале отражалась только спинка его кресла. «Здесь очень загадочные и занятые водители автобусов, — подумала девушка, — не успеешь оглянуться, как они куда-то исчезают». Но надо было выходить. Невозможно спрятаться от жизни в салоне автобуса.

Ольга подтянула к себе чемодан, подтянула подаренный вещмешок, судя по весу, по округлому и твёрдому на ощупь содержимому, набитый консервными банками. «Не могу на них злиться, не могу над ними смеяться, — Ольга вспомнила письма старшего брата. — Тушёнка — самое дорогое, что есть у солдата. Но могли бы и подумать о том, каково таскать такую тяжесть хрупкой мне». Тяжёлый чемодан, тяжёлый вещмешок… Ольга, пока допыхтела до двери, прокляла всё и едва удержалась от того, чтобы просто не выпихнуть свои вещи ногой из салона. А когда обвешанная узлами, как цыганка, будущая вожатая выгрузилась из автобуса и огляделась, то сначала подумала, что никуда не уезжала или её по какой-то причине вернули обратно. Но нет, всё же отличия были. Самое главное — трёхэтажные жилые и научные корпуса не выглядывали поверх забора, да и надпись «Пионерлагерь» над воротами говорила сама за себя.

Ольга поправила форму, посмотрела на себя в зеркальце: как повязан галстук, ровно ли сидит панама (первое впечатление никто не отменял), потом, подумав, спрятала чемодан и вещмешок в ближайших к воротам кустах: «А то хороша будет красная от натуги и пыхтящая вожатая». И, вооружившись сумочкой и связкой ключей, вошла в приоткрытые ворота. Было семь часов пятьдесят минут первого утра двухнедельного цикла. Впрочем, Ольга про циклы ничего не знала: для неё это было воскресенье — первый день смены. «Не бойтесь, Оля, — Ольга вспомнила один из вчерашних инструктажей. — Пионеры не способны причинить вам осознанный вред, даже подумать об этом не способны — в силу, э-э-э-э… особенностей воспитания, что ли. Но проверять на вшивость вас будут. Поэтому как вы себя зарекомендуете, так к вам и будут относиться». Ольга посмотрела направо: знакомое по посёлку одноэтажное здание химлаборатории — здесь заколоченное и необитаемое. Посмотрела налево, на здание механических мастерских, на котором здесь висела табличка «Клубы». Подобрав с третьей попытки ключ, Ольга зашла в помещение. «Всё, как и говорили: кружки по интересам и радиорубка. Господи, только бы получилось». Ольгу от предстоящей встречи с аборигенами то бросало в дрожь, то, наоборот, охлаждало до бесчувствия. «Мне так никто толком

К счастью, кто-то когда-то повесил на стене тетрадный листок, где был расписан алгоритм включения трансляции: включить общее питание рубильником на стене; включить усилитель, повернув тугую ручку на девяносто градусов; переключить вход усилителя ручкой-клювиком на магнитофон; включить магнитофон — обычную кассетную «Весну»; пока греются лампы усилителя, найти в сумочке кассету с записью сигналов пионерского горна (дали переписать на курсах подготовки вожатых). И в восемь часов и четыре минуты сигнал «Подъём» разбудил обитателей узла номер пятнадцать — или, как они сами считали, пионерского лагеря «Совёнок».

«Поспешай медленно, как говорит папа», — Ольгино настроение качнулось от мандража к ледяному спокойствию. Трижды прокрутив сигнал, она выключила трансляцию, обесточила радиорубку и вышла на крыльцо клубов, оставив кассету в магнитофоне.

— Привет, ты только что приехала? — звонкий девичий голос прозвучал из-за спины.

А Ольгу опять затрясло. Ольга медленно, стараясь не подать вида, спрятала связку с ключами в сумочку и так же медленно обернулась к спрашивающей.

«Кто это? Не могу вспомнить». Анатолий на инструктаже давал краткие характеристики некоторым обитателям лагеря, жаль только записывать запретил, сославшись на секретность. «Как же её зовут? С… С… Нет, не Светлана. Семнадцать лет, синие глаза, волосы собраны в две толстые косы, спускающиеся до пояса. Тонкая талия и широкая кость. Очень правильные черты лица и приветливая улыбка. Ну же, Оля! Не могу вспомнить, как зовут — вот позорище-то».

— Здравствуй. Только, знаешь, я всё-таки ваша вожатая, так что давай на «вы». Меня Ольга Дмитриевна зовут.

Синие глаза распахнулись.

— Вожатая? Здорово как! А то мы поздно вечером приехали, и нас никто не встречает. Я уже думала, что мы и не нужны никому. Я побегу, остальным расскажу! — Синеглазка развернулась, чтобы убежать, но остановилась на половине шага и опять повернулась лицом к Ольге. — Простите, Ольга Дмитриевна, меня Славяна зовут. Можно Славя. Я быстро, обегу все домики и назад.

«Славяна!» — Ольга мысленно хлопнула себя по лбу.

— Стой, Славя! — Обращаться к этой девушке оказалось легко и просто. — Раз уж бежишь, сообщи всем, что линейка на площади в девять. Там и встретимся.

— Поняла! — бросила Славя, уже убегая. — Линейка в девять.

И убежала, свернув на поперечную аллею. А Ольга, достав из кустов чемодан, потащила его в свой семнадцатый домик. К счастью, планировку лагеря она запомнила хорошо.

Сорок минут спустя Ольга стояла на площади под обстрелом детских и уже почти не детских — всего-то на три года младше её — глаз и снова отчаянно тряслась: «Надо что-то сказать, надо что-то сказать. Как-то представиться, как-то скомандовать, чтобы меня услышали и послушались. Сейчас потяну время до девяти. Пусть думают, что я пунктуальная». Ольга повернулась к пионерам спиной и начала делать вид, что изучает памятник. «Оля, их же не больше, чем пассажиров в вагоне, а ты боишься. Нет, это точно не роботы — роботов я бы так не боялась и взглядов их в спину не ощущала бы».

Пора. Ольга набрала в грудь воздуха, повернулась лицом к пионерам и, зажмурившись, закричала:

— Лагерь, по отрядам, становись!

Как ни странно, но пионеры послушались. Ольга оглядела подобие строя, кивнула Славе, подождала, когда последние из малышей займут свои места, и начала свою первую линейку — пожалуй, единственное хорошее, что удалось Ольге в этот и в следующий день.

* * *

Как вскоре выяснилось, лагерь прекрасно функционировал и без неё, пионеры… Вот с пионерами было сложнее. Пионеры тоже прекрасно функционировали без Ольги — скорее, Ольга им даже мешала. Как будто в лагере действовала какая-то тайная сила. И пока Ольга, раздавая поручения, не противоречила этой силе — всё было хорошо. Но стоило, например, поручить Лене заведовать библиотекой (А что? Лена книги любит, место там тихое — как раз по ней), как Ольгу просто проигнорировали: Лена замерла в ступоре секунд на десять, потом кивнула, будто соглашаясь, и ушла на свою любимую лавку, где и устроилась с извлечённой неизвестно откуда книжкой. А в библиотеку пошла Женя — сама, после такого же десятисекундного ступора. И ни та, ни другая на Ольгу до обеда просто не реагировали, а на обед пришли как ни в чём не бывало: «Ольга Дмитриевна, ну вы же сами спросили: есть ли добровольцы? Вот Женя и вызвалась. Лена? Нет, вы ничего ей не поручали». «Или я схожу с ума, — подумала тогда Ольга, — или надо мной изощрённо издеваются. И, пожалуй, второе». Но это оказались ещё цветочки. Потому что, пропустив опоздавших в столовую, а сама задержавшись на крыльце, чтобы успокоиться и не наорать на всех троих: Лену, Женю и Славю, ответившую Ольге на вопрос о библиотеке, — Ольга случайно в зеркале, висящем в предбаннике столовой, увидела отражение зала.

И вот тогда от вида пионеров, принимающих пищу, Ольге стало по-настоящему страшно. От синхронного движения ложек, подносящих очередную порцию ко рту, от синхронного движения механически жующих челюстей, от остановившихся взглядов. Надо было или идти в зал, или уходить. А Ольга стояла, прислонившись к дверному косяку, трясясь уже не тайно, но явно, и всё смотрела на это действо. Вот пионеры покончили с первым, разом одинаковыми движениями отодвинули тарелки и принялись за второе, запивая его чаем. Вот они пообедали, встали из-за столов и спокойно, без суеты и лишних движений, построились в очередь к мойке. «Как муравьи какие-то или пчёлы». А пионеры, поставив в окно мойки грязную посуду, разворачивались и вереницей шли к выходу.

«Сейчас они увидят меня и поймут, что я разгадала их тайну», — Ольге хотелось убежать, но сил не было даже закрыть глаза. И вот головной пионер встретился взглядом с Ольгой. «Вот и всё», — Ольга начала медленно оседать на пол. А коллективный организм, состоящий из пионеров, вдруг сломался, рассыпавшись на автономные единицы.

Девочка, шедшая второй, завизжала, увидев заваливающуюся вожатую. Ближайшие пионеры замерли, не зная, как реагировать. Расталкивая всех, к Ольге подбежала Славя, подхватила, не дав упасть. С помощью обоих мальчиков из старшего отряда помогла сесть на лавку, принесла стакан холодного компота. Чуть не насильно отвела к доктору.

— Акклиматизация, — поставила диагноз мрачная и неразговорчивая доктор. — Сидите в домике до вечера, пейте холодный компот и не вздумайте бегать по лагерю и командовать пионерами. Славяна и без вас справится.

Что-то подсказало Ольге,

На ужин Ольга не пошла — было страшно. В вещмешке, кроме консервов, нашлось несколько пачек галет и бумажный пакет с обгорелыми до черноты сухарями. Ольга грызла горькие сухари и с благодарностью думала о вчерашних военных: «Надо только дождаться автобуса. Спасибо тебе, незнакомый капитан».

Весь следующий день она ходила, поминутно оглядываясь. Через силу заставила себя провести линейку, но в столовую не пошла — не смогла себя пересилить — и прожила день на одних сухарях. Но не только в столовой — везде было страшно. Всё время казалось, что стоит отвести взгляд, как пионеры за её спиной превращаются в бездумные механизмы.

Вечером, дождавшись, когда пионеры разойдутся по домикам, а репродукторы протрубят отбой, Ольга начала лихорадочно собирать свои вещи. Пара книг, журнал «Костёр», так и не начатый дневник практики. «Зачем я здесь вообще? Какая практика? Какой дневник? Что мне туда писать? А ведь я тогда, на вчерашней линейке, готова была их полюбить. Как они смотрели на меня… И как Славя обрадовалась мне вчера утром… Всё не то, чем кажется. Всё ложь». Развешанные в шкафу платья летели в чемодан, сверху всё это оказалось придавлено вожатской формой: «Какая я вожатая? Какие пионеры — такая и вожатая!»

Ольга кинула на кровать стройотрядовскую форму, решив, что убегать из лагеря будет удобнее всего в тёмно-зелёных куртке и брюках из плотной ткани. «А то мало ли. Вдруг и на самом деле убегать и прятаться придётся?» Девушка зябко поёжилась и зачем-то потрогала пальцем прошлогодний шеврон на рукаве: «Проводник-86». «Я думала, что после того, как всё прошлое лето проездила на поездах, будет проще. И тот чудак из посёлка говорил, что справлюсь. Ведь умела договориться и с цыганами, и с дембелями, и с уголовниками».

«Пионерская мафия — надо же мне было такое вчера придумать. С мафией тоже можно договориться. У меня даже со старухами получалось. Кому пригрозить, кого уговорить, кому объяснить правила. И всегда у меня в вагоне был порядок и никаких ЧП. А тут… Как договариваться вот с этим? — Ольга опять вздрогнула, вспомнив увиденное вчера в столовой. — Всё ложь».

Часы показали без пятнадцати одиннадцать — пора было выбираться на остановку. «Прощайте все. Зря я сюда приехала». Ольга подумала, не написать ли записку для Слави, но только махнула рукой и, заперев домик, пошла по боковой аллее, чтобы пройти мимо тринадцатого домика, выйти по тропе к музыкальному кружку, а оттуда — к клубам и дальше — к воротам и остановке. Дефилировать через площадь, на глазах у всего лагеря, совсем не хотелось. Пионеры, конечно, должны уже спать, а вот спят ли «пионеры», Ольга не знала.

Ольга, миновав музыкальный кружок, вышла на поперечную аллею. Вот она дошла до перекрёстка, вот она в очередной раз остановилась, чтобы перекинуть тяжёлый чемодан из руки в руку. Поставила чемодан на землю, выпрямила спину, нагнулась снова, чтобы взять чемодан другой рукой, и замерла, услышав чей-то всхлип. Огляделась — никого. «Показалось».

Осталось преодолеть последний участок до ворот, забраться в автобус, коробка которого угадывалась за воротами, и можно было забыть как о кошмарном сне о лагере, которого нет, и о его не живущих в нём пионерах. Ольга бросила прощальный взгляд на крыльцо клубов: «Жаль, что всё так сложилось».

Лампочка над крыльцом светила безжалостно ярко, освещая лежавшую на крыльце знакомую кассету, и Ольга подошла поближе и разглядела цветок ромашки.

Не хотела думать, запрещала себе, но не смогла не представить, как без пяти десять в помещение заходит Славя, выгоняет бесцельно сидящего там Сергея, как включает аппаратуру и запускает сигнал отбоя. Как она перематывает кассету на начало и стоит некоторое время, глядя на магнитофон. Как Славин палец тянется к клавише извлечения кассеты. Как Славя выходит из клубов, как кладёт кассету на доски крыльца, как крутит головой в поисках, а потом идёт и срывает цветок, чтобы положить его поверх кассеты и уйти. И всё это с мёртвым лицом и размеренными механическими движениями. И вдруг ясно представились мокрые полосы от слёз на неподвижном, лишённом всякой мимики лице. «Как будто у них заморозили души», — наконец сформулировала для себя Ольга.

Надо было идти: неизвестно, сколько времени этот автобус будет ждать.

Девушка нагнулась, подняла кассету, подняла цветок, прокрутила его за стебель и вдруг поняла, что она никуда отсюда не едет. Хотя бы ради этих дорожек от слёз на безжизненном лице никуда не едет.

«Надо бы вставить кассету на место. Завтра народ будить».

— Славя! — громко позвала Ольга. — Хватит прятаться, выходи, поможешь мне чемодан до домика донести.

«Они живые! — перед тем как уснуть, ещё подумала Ольга. — Пусть им нельзя что-то делать и они не могут о чём-то говорить, но они живые. А я — дура! И целых два дня потеряла. И вот как я после этого с ними сходиться должна?»

Часть IV

— Рассказывай, как там твоя протеже?

— По мне, так адаптировалась больше, чем следует. Когда новый цикл начнётся, больно ей будет.

— Хватит придуриваться, я не о том.

— А я так именно что о том. Эмоциональную матрицу с неё сняли, параметры микса разработаны. Осталось подготовить посредника, и можно начинать процедуру. Цикл на первичный организм и по циклу на клонирование каждого микса. К концу пятилетки закроем все узлы и отчитаемся об автоматизации. Ещё СС предлагает запрограммировать биполярную модель поведения микса: ментор — сестрёнка. Такую модель проще с личностью оригинала совместить.

— Хорошо. Приглашайте её в конце цикла сюда и действуйте. Объясняться с ней тебе и, по технической части, Персунову. Что и как говорить, ты лучше меня знаешь.

* * *

Вожатая проснулась задолго до горна и даже до звонка будильника. Несмотря на то что поздно легла, спать совершенно не хотелось. «Это сейчас не хочется, а днём буду носом клевать — неудобно будет перед пионерами. Интересно, Славя тоже будет сонная ходить?» И сразу же вспомнился вчерашний то ли поздний-поздний вечер, то ли ранняя-ранняя ночь. И появившаяся неизвестно откуда Славя, молча взявшая чемодан и нёсшая его до Ольгиного домика без видимых усилий. «Что там у них в голове происходит? — подумала Ольга и сама же ответила: — Неважно. Будем разбираться по ходу».

«До конца смены осталось одиннадцать дней — как бы и их не потерять». В

Но оставался вопрос: что сегодня надеть? По всему выходило, что пригодными для носки остались только стройотрядовская форма и спортивный костюм. Всё остальное как минимум нуждалось в утюге. «Вот и хорошо, вот и первый пункт для отчёта. Объявлю сегодня день генеральной уборки». Ольга скинула ночнушку, не утруждая себя бюстгальтером, натянула футболку, влезла в стройотрядовские брюки и, прихватив умывальные принадлежности, вышла из домика.

— Доброе утро, Ольга Дмитриевна, — раздалось слева. — Вы тоже бегать? — Славя выскочила со стороны своего домика и наткнулась на Ольгу.

— Доброе утро, Славя. А ты, значит, бегаешь по утрам?

«Ну да, в первый же день она была в спортивном костюме, а я так волновалась, что не обратила на это внимания. А вчера мне было не до того».

— …Славюшка, давай в другой раз. Мне очень хочется поговорить с тобой, а во время бега не стоит разговаривать, — «Славюшка» произнеслось легко и свободно. «Почему я вчера их боялась? Ещё раз спасибо тебе, Славя».

— Я включу трансляцию. — Славя благодарно улыбнулась на «Славюшку» и убежала по своему маршруту.

«Идеальная помощница. — Ольга смотрела вслед Славе, пока спина той, обтянутая чёрной безрукавкой, не скрылась за поворотом. — Может, слишком идеальная, в ущерб самой себе».

* * *

— Лагерь, по отрядам… Становись!

Сегодня линейка началась легко и свободно. И даже пошутить удалось: «Кто хочет поработать?» И тем приятнее оказался отклик от Алисы: «Огласите весь список, пожалуйста». Осталось только с помощью Слави распределить фронт работ и отправиться завтракать вместе с пионерами.

День первый. Размещение пионеров по домикам с учётом пола, возраста, характеров и пожеланий пионеров… «Переписать! Какие характеры, какие пожелания? В инст-те будут долго смеяться».

День второй. Знакомство с пионерами (возраст, состав семьи, склонности, характер). Знакомство пионеров с лагерем (правила внутреннего распорядка, кружки, места отдыха, персонал). «Примеры, Оль, где примеры?! Съедят же».

День третий. День чистоты — генеральная уборка лагеря. Вечером — награждение отличившихся и дискотека…

Ольга отложила в сторону тетрадь. «Вот я и прожила тут уже десять дней, и до конца смены осталось всего ничего — четыре дня. Надо им что-то придумать, чтобы запомнили. Говорят, что они всё забудут, а я в это не верю». Непонятные приступы — как их назвала Ольга, «коллективного превращения в роботов» — повторялись ещё дважды, но уже так не пугали, а на этой неделе и вовсе не было ни одного. Тем более Ольга обнаружила, что её появление полностью возвращает пионерам человеческий облик. Шум отвлёк вожатую… «Опять эти вампирчики в красных галстуках пьют кровь из бедной задёрганной вожатой! Ненавижу этих противных мелких кровососов! И кровососок тоже ненавижу! Сейчас пойду наказывать кого попало!»

— Эй вы, трое! Оба ко мне! Что это за школа фехтования на мётлах? Так, Света, дай свою метлу на минутку. Спасибо. А теперь — оба защищайтесь!

Ольга подхватила метлу, закрутила двумя руками, как пропеллер, вокруг центра тяжести, остановила вращение, перекинула за спиной из правой руки в левую, опять закрутила и пошла в атаку на пионеров, угрожая древковым оружием. «Господи, хорошо-то как! И можно дурачиться, и тебя никто не осудит».

— Эй! Тётя Оля, так нечестно! Ты большая, а мы маленькие! — закричал один из мелких, кажется, Славка, отбегая на всякий случай подальше.

— Ну что, мушкетёры? Сдулись? Тогда подметайте.

Вожатая кинула метлу стоящей разинув рот Светке, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Успокаивающе махнула рукой подбежавшей с другого конца площади Славе и вернулась на скамейку, не забыв взъерошить волосы обоим «мушкетёрам». «А хорошо!» Приглашающе кивнула помощнице на место рядом с собой, но та только улыбнулась и убежала в направлении клубов. «Сейчас возьмёт метлу и пойдёт подметать остановку. Всё сама. Если хочешь сделать что-то хорошо, сделай это сам», — Ольга улыбнулась, вспомнив, как позавчера чуть не насильно вытащила Славю за ворота. «Ольга Дмитриевна! Но ведь пионеру запрещается покидать территорию лагеря!» И вот результат…

Ночью к северу от лагеря прокатилась гроза, и сегодня удушающая жара, прижимавшая «Совёнок» к земле последние четыре дня, отпустила, и жить стало очень даже приятно. Думалось лениво. Не хотелось ни заполнять дневник практики, ни руководить субботником. Мелким пионерам определённо надоело подметать площадь, и сейчас они стояли в тени памятника, побросав мётлы, и о чём-то совещались, поглядывая на вожатую. Слов за расстоянием было не разобрать, так что оставались только интонации. Лёгкий ветерок, тянувший с реки, продувал насквозь жидкую рощу, отделявшую береговую линию от площади, и приятно шевелил волосы и гладил лицо.

Ольга прикрыла глаза: неназойливая музыка детских голосов, шум листвы в роще, ласковый ветерок, треск стрекозиных крыльев. Захотелось вытянуться на скамейке во весь рост, засунуть под голову стройотрядовскую куртку, на лицо надвинуть панамку и так продремать до обеда. Лена, читающая на соседней скамейке, явно не стала бы возражать. «А Славя разбудит потом. Или уйти на пляж, объявить, что контролирую купание, окунуться самой пару раз и подремать уже там, в тени грибка?»

Ольга открыла глаза и огляделась: пионеры уже куда-то удрали по своим делам, оставив мётлы прислонёнными к постаменту; Лена поймала взгляд вожатой и испуганно дёрнулась, чтобы спрятаться за книжку. Всё шло согласно так и не написанному Плану мероприятий. «Раз дневник не идёт, попробую написать про пионеров».

Вожатая пролистала десяток страниц, щёлкнула ручкой и задумалась: «Младший отряд — дети как дети…» Но писать что-либо сегодня Ольге было не судьба. Перед вожатой возникла необычайно официальная и какая-то пришибленная Алиса.

— Ольга Дмитриевна. Там… К вам пришли.

По виду Алисы было понятно, что дело серьёзное, но вставать не хотелось.

— Алиса. Кто пришёл и где это «там»?

— Там… Там… Они вас ждут. Пойдёмте, пожалуйста, я провожу. — Двачевская явно начинала нервничать.

Случилось что-то необычайное. Потому что как иначе объяснить нынешнее поведение ершистой и демонстративно независимой Алисы?

— Ну, веди меня, — почему-то захотелось подбодрить девушку, — и успокойся. Мы с

Далеко идти не пришлось. На крыльце клубов, в тени навеса, прямо на ступеньках сидели и о чём-то беседовали Анатолий и тот бородатый дядька, который спрашивал Ольгу про стройотряд. Семён Семёнович, кажется. Вид они имели самый затрапезный и больше всего сейчас походили на двух грибников-горожан, которые вернулись со своего промысла и сейчас отдыхают в ожидании автобуса на маленькой сельской автостанции; не хватало только корзинок или пластмассовых вёдер. Старая одежда, полотняные летние кепки от солнца, матерчатые туфли, вырезанные где-то в лесу палки. Ольга вспомнила, как она наблюдала на маленьких полустанках смешение потоков: городских жителей, едущих на свои дачи, и деревенских, выбирающихся в город. И как их легко было отличить одних от других по одежде. Первые надевали всё самое старое, а вторые, наоборот, наряжались. Но пионеров («Моих пионеров!» — подумала Ольга) непрезентабельный внешний вид гостей нисколько не отпугнул.

Пионеры, весь старший отряд, стояли на почтительном расстоянии от гостей и смотрели на них как на спустившихся с небес ангелов. «Сейчас или падут на колени и начнут поклоняться, или побегут исполнять поручения, как Алиса». И где-то там, на горизонте, уже появились самые шустрые пионеры из среднего отряда с явным намерением присоединиться к старшакам. А ещё неестественной неподвижностью лиц, статичностью поз и синхронностью движений пионеры напомнили Ольге тот её дневной кошмар в столовой. Стало обидно: «Я половину смены угробила на то, чтобы они ожили, а они… И даже Славя!» Кто-то должен был ответить за испорченное настроение.

— Вы двое! Сидите, где сидите пока! — Она чувствовала себя дома и не боялась хамить временному начальству с неясными полномочиями.

Ольга развернулась спиной к гостям, лицом — к пионерам, упёрлась руками в бока, чтобы казаться побольше.

— Теперь вы! — вожатая впервые повысила голос на пионеров. — Сюда цирк приехал? Вы прибежали на клоунов посмотреть? У вас других дел нет? Вы уже всю территорию убрали? В домиках порядок? — Вспомнила брата: — Зубными щётками площадь подмели? Не слышу!

Как ни странно, но шоковая терапия сработала. Лица ребят стали оттаивать, взгляды сфокусировались на вожатой. Славя что-то попыталась пискнуть.

— Молчать! Сергей, Семён, Алиса — взять грабли на складе и бегом на пляж, весь песок пройтись с граблями. Старшая — Двачевская! Хатсуне, почему эстрада облезлая? Славяна, Елена, Мику и Евгения — взять краску, кисти, шпатели и на концертную площадку. Старую краску ободрать и по новой эстраду покрасить. Старшая — Славяна! И средний отряд вам в помощь — все, кого поймаете! Не вижу реакции! Кру-гом! Бегом — марш!

Да, это сработало. Перепуганные, обозлённые, незаслуженно обиженные пионеры умчались на склад, а Ольга, не меняя позы, опять повернулась лицом к гостям. Запал уже проходил, но его ещё хватило бы для взбучки гостям.

Вот только гости оказались крепче нервами и сильнее тёртыми жизнью, чем Ольгины пионеры, поэтому на них грозный вид вожатой не подействовал.

— Вот так оно и работает, Ольга Дмитриевна, — начал Анатолий, — вот так здешние обитатели на обычных людей и реагируют. И когда вы проведёте здесь какое-то время, на вас такая же реакция будет. Но вы с пионерами неплохо поработали, совсем неплохо: видите, они не остались здесь, а послушались вас и убежали. — И уже вполголоса добавил, так что услышал только его спутник: — Какой замкомвзвода пропадает!

— А вы, наверное, гадали, почему мы бросили пионеров на произвол судьбы? — подхватил бородатый. — Не бросили. Вот, отправили сюда вас, а сейчас хотим сделать вам предложение. И снова вы сможете от него отказаться. — Бородатый опять, как в посёлке, поднял на неё глаза и улыбнулся вспыхнувшей и тут же исчезнувшей улыбкой. — Надеюсь, что не откажетесь. Похоже, что помочь им можете только вы и только так.

Часть V

— Что там с вашим Персуновым? Совершенно невменяемо пьяный позвонил мне ночью, сначала говорил про какие-то похороны, потом требовал ключи от моей лаборатории.

— Александр, вы же не дали ему ключи? Вот и хорошо. Просто, бывает, срывается человек. Это так редко и даже не каждый год происходит, что можно его простить.

— Не понимаю вас, Глафира Денисовна. Здесь ответственная работа, а вы держите на ней человека, склонного к выпивке. А если это начнёт повторяться каждую пятницу?

— Во-первых, не склонного, а во-вторых, не начнёт. Я, Александр, знаю причину и повод, а вы — нет. Если у вас всё по этой теме, то давайте перейдём к делам вашей лаборатории.

* * *

Приказ №***

О предоставлении отпуска

1) Предоставить Персунову С. С., заведующему лабораторией моделирования нейтринно-белковых систем, по его заявлению отпуск продолжительностью 7 рабочих дней с зачётом в счёт ежегодного отпуска.

2) На период отпуска, предоставленного согласно п. 1 настоящего приказа, приостановить допуск Персунова С. С. к работам по…

…

5) Приказ вступает в силу немедленно.

И. о. руководителя филиала Института *** АН СССР

Андрейко Глафира Денисовна

Ответственный:

Заместитель руководителя филиала по кадрам и режиму

Г*в Анатолий Васильевич.

— Прочитали, расписались? Семён, сдавай мне ключи и пропуск, садись на мотовоз и уматывай на удалённый пост, и чтоб до следующего понедельника духу твоего здесь не было. Или тебе провожатого выделить? Тогда до понедельника. Анатолий, а ты останься, пожалуйста, к тебе ещё разговор.

* * *

Ольга шла по посёлку, невольно сравнивая его с лагерем. Несмотря на трёхэтажные корпуса вместо вольготно разбросанных деревянных домиков и уродливый трёхэтажный куб-модуль из гофрированного железа, воздвигнутый на месте административного корпуса, общность в планировке угадывалась без труда. Площадь, если стоять спиной к модулю, вообще выглядела точно так же — даже памятник Генде был на месте. «Не забыть узнать, как приеду домой, кто это такой, — в очередной раз сказала себе Ольга, — а то все, кого ни спросишь, либо отмахиваются, либо шутят, либо пожимают плечами».

Подумала про «домой» и сразу же заскучала по лагерю. «Как там ребятишки мои? Семён Семёнович утверждал, что сегодня они просто спят весь день и лучше мне там не появляться. Я ему верю, но всё же. Ничего, сегодня ночью еду обратно».

Нагрудный карман стройотрядовской куртки распух от полученного в бухгалтерии аванса, который здесь некуда было тратить. Часть денег была обменяна в буфете на конфеты для пионеров, и, собственно, всё. «Полный коммунизм: за жильё не плачу, за свет не плачу, питание бесплатное, даже спецодежду можно на складе подобрать импортную — такую, что никто и никогда не поймёт, что это спецодежда, и тоже бесплатно». Ольга вспомнила про джинсовый комбинезон, виденный ей,

И сразу, без перехода: «Как там они? Славя прибежала меня проводить, думала, что я не вижу её, выглядывающую из ворот. А я неплохо поработала. Те пионеры, которых я испугалась в первый день и от которых хотела сбежать, и те, которых я оставила вчера в лагере, — это разные люди. Это что, завтра мне опять начинать всё сначала? Неужели в них ничего не останется? А что будет через месяц, когда я уеду? Ах да, двойник — такой же, как пионеры, но с моей эмоциональной матрицей, которая добавит ему устойчивости, а через него и всем пионерам. Как-то так».

Ольга вспомнила разговор, случившийся между ней и Семёном Семёновичем:

— Там всё сложнее, Оля, но это уже объяснять надо с формулами и графиками. Этого даже мои аспиранты не понимают, а Анатолий даже и не пытается.

— Я «сапог», мне не положено, — тут же отреагировал на подколку Анатолий.

— Ты не сапог, ты — ботинок, — ответил отголоском какой-то старой шутки Семён Семёнович и вернулся к основному разговору. — В общем, Оля, остаться после практики здесь у вас нет возможности, но помочь обитателям «Совёнка» у вас получится.

До обеда и назначенной после него встречи в лаборатории у Семёна Семёновича оставалось ещё масса времени. Комнату Ольга убрала сразу по приезде, ещё до завтрака, в бухгалтерии побывала, и в распорядке дня возникла некоторая пауза. В графике, который подсунула ей секретарь Глафиры Денисовны, значился ещё «Доклад о проделанной работе» с пометкой: «Библиотека, 12–00». Ольга посмотрела на часы, вздохнула о том, что сейчас на пляж идти — это только расстраиваться, и отправилась на склад в надежде уговорить коменданта с кладовщиком выдать ей приглянувшуюся джинсу.

Библиотека в посёлке оказалась точной копией лагерной, только вот вместо угрожающей всем и вся Жени библиотекарем оказалась симпатичная женщина лет сорока. Очень улыбчивая и разговорчивая.

— Здравствуйте, что-то я вас не помню. Или вы — Ольга? Тогда вас сам бог послал. Сейчас ваш доклад будет, помогите мне, пожалуйста, стенды отодвинуть, чтобы места больше было.

И пока Ольга с библиотекарем на пару отодвигали стенды и составляли кресла в кружок, та успела её успокоить:

— Семи штук хватит за глаза, кому не хватит — сам пододвинет. Да не бойтесь вы, Оля. Это же просто ваш рассказ о том, что происходит в том узле и чем вы там занимались. Придут те, кому это по работе надо, и спросят о том, что им интересно. Никто валить вас вопросами не будет.

И ещё библиотекарь рассказала о каждом заметном обитателе посёлка:

— Глафира? Не бойся её, она только с виду строгая. Она тут самая старая будет, не гляди, что она так молодо выглядит — ей уже шестьдесят четыре. Так что она всех нас переживёт. Сидит здесь безвылазно лет десять уже, не меньше. Только в отпуск на материк выбирается, да ещё зимой студентам лекции читает. И всё «исполняющая обязанности». Её уговаривают, уговаривают, а она ни в какую не хочет директором быть.

— Семён? Тоже долгожитель, правда, не такой старый, как баба Глаша. И тоже выглядит моложе, чем на самом деле, и тоже сидит здесь безвылазно, и даже в отпуск не ездит.

— Толя? Он Семёну родственник какой-то дальний. Воевал, был ранен, и сейчас у нас уже семь лет. А что, работа спокойная — сиди и бумажки перебирай. Зарплата идёт, а ещё и пенсия капает.

И так про всех. К началу доклада Ольга подозревала, что и она теперь занесена в местный справочник.

Доклад прошёл, как и предсказала библиотекарь: пришли пять человек, вежливо выслушали, вежливо задали вопросы, вежливо поблагодарили и разошлись. Ольга честно рассказала всё, умолчав лишь о своей позорной попытке бегства и о разносе, который она устроила пионерам во время внезапного визита гостей из посёлка.

А уже после обеда она оказалась в лаборатории. Ещё в столовой к Ольге подошёл человек, представился заместителем Семёна Семёновича, подождал на крыльце и отвёл в один из корпусов, два этажа которого были отведены под помещения лаборатории. Там передал Ольгу какой-то аспирантке и оставил их наедине в пустой комнате, где из всего оборудования был только компьютерный терминал.

— Ольга… Можно тебя звать на «ты»? Ольга, меня зовут Олеся, и я непосредственно занимаюсь твоим проектом. Сейчас я тебе расскажу и покажу всё, что есть. Потом мы уточним параметры твоей личности. Я выслушаю твои пожелания, и мы внесём изменения, если понадобится. И, собственно, всё. Ты сможешь считать себя соавтором нового организма.

Больше всего Ольге понравилось моделировать будущую личность своего будущего двойника: возраст — чуть постарше, лет на пять, а то несолидно, когда вожатая ненамного старше своих пионеров; тело — выше ростом и пропорционально крупнее, опять же для солидности, а то пигалица, а не вожатая; долго мялась, но попросила увеличить грудь — всегда хотела этого, пусть хоть у двойника мечта исполнится. Был бы на месте Олеси аспирант-мужчина — так бы и ходить будущей Ольге Дмитриевне плоскогрудой. Посмотрела на «своё» изображение на мониторе и осталась довольна.

С характером оказалось труднее: думала, думала и попросила ничего не менять, только чуть-чуть агрессии добавить. Потом передумала и отменила просьбу.

— Знаешь, Оль. Всё равно то, что мы сейчас вводим, — это всего лишь рекомендации для Системы. А что получится, то и получится.

— А как же, мне говорили, что будет это мой двойник?

— Не совсем двойник, Оль. У неё будет твоя внешность, с поправками. Она будет считать, что приехала вожатой в пионерский лагерь. У неё будут способности к педагогике. И у неё будут твои воспоминания, но не все. А ещё там будут воспоминания мои, бабы Глаши, шефа — вообще всех людей, которые были здесь. И она свяжет эти воспоминания своим воображением. И будет считать этот… это лоскутное одеяло своим прошлым. «Лоскутное одеяло чужих воспоминаний» — правда, красиво? Это нам шеф на семинаре сказал. Иногда на него находит, и он начинает говорить, как артист со сцены.

— Семён Семёнович? А где он сам?

— Он… срочно уехал на неделю. Ну, пойдём в виварий.

Судя по торопливому ответу, Олеся явно что-то скрывала, но Ольга не стала допытываться. В виварий так в виварий.

В виварии Ольге не понравилось. Пахло зверинцем, было темно и тесно. Десяток обезьян забеспокоился, увидев посетителей, забегал в своих клетках, закричал, и лишь одна, похоже, что уже накачанная успокоительными, безучастно сидела в углу около поилки. Шлем и жилет, каждый

— Вот, Оль, это твой посредник. Все данные уже или в нём, или готовы к трансляции. Осталось дождаться ночи.

— А зачем так сложно? — Ольга вспомнила, как сама два часа назад сидела в похожем шлеме и проходила тесты. — Напрямую с меня нельзя было параметры передать?

— Понимаешь, Оль. Если передавать напрямую информацию от человека в Систему, то он или погибает, или вынужден жить здесь всю оставшуюся жизнь. Но, правда, тогда стареет гораздо медленнее.

Олеся мечтательно прикрыла глаза и промурлыкала: «И вот, когда мне исполнится двадцать пять…» — а потом продолжила нормальным голосом:

— А обезьян нам теперь удаётся спасти.

* * *

Четыре часа спустя Ольга в компании Олеси и ещё двоих техников-лаборантов расставляла приборы на пятачке за восточными воротами, выкатывала на тележке в центр пятачка клетку с безучастной к происходящему обезьянкой, подключала провода, а после сидела на складном стуле и терпеливо ждала непонятно чего.

Наверное, будь на месте шеф, Олеся отказала бы Ольге в её просьбе поучаствовать в записи микса. Но уж больно ей не хотелось оставаться одной в компании техников и солдат, дежуривших на КПП. И вот сейчас обе девушки сидели с внутренней стороны слегка приоткрытых ворот, неосознанно прижимались плечами друг к другу, вздрагивали от ночной прохлады и ждали.

— Ты, главное, за ворота не выглядывай, а то развернёшь Систему на себя. А как тебе скомандуют, сразу бери верёвку и тащи за неё тележку с клеткой сюда. А приборы техники утром заберут.

Ольга кивала, слушая путаный инструктаж Олеси. Потом, когда инструктаж кончился, а больше ничего не происходило, заскучала. И от скуки стала вслушиваться в трёп сидящих в курилке лаборантов.

— А куда шеф пропал?

— Ты не знаешь? Набрал спирта в лаборатории и пьёт. Копия у него активировалась.

— И что? Радоваться должен.

— А чему радоваться? На неделе её обнулят. Ты приказ не читал? Всех активированных начиная с первого апреля сбрасывать на нуль. Помнишь, Толян выключатели по лабораториям выдавал? В том числе шефу. Только шеф не взял. Сказал, что причины понимает, со всем согласен, и протокол совещания подписал, но у него на детей рука не подымется… А уж за свою-то копию он всяко переживает.

— Понятно. А своих детей у него…

Но дальше Ольге не удалось дослушать, потому что за воротами вдруг закричала от боли накачанная наркотиками обезьянка.

Часть VI

— Явился? Забирай ключи и иди работай.

— Добрая Глафира Денисовна. Тогда я пошёл. Работать. Увидимся…

— Подожди. Ты в подвале давно был?

— В Центре управления? Да вот, когда его замуровывали. Это, получается, три года назад.

— А Толя спустился вниз через памятник на этой неделе и не смог дальше первого уровня дорогу найти — всё время ходил кругами. Потом до него дошло, что это первый виток спирального коридора, только замкнутый в кольцо. Эта тварь научилась играть с пространством, Семён, и создавать локальные вакуоли. А скоро научится пробивать проходы наружу.

— Не надо меня успокаивать. Я и так всё понимаю.

— А я не успокаиваю, Семён. Я просто очень не хочу проснуться однажды одной из ячеек коллективного разума. И то, что мы делаем с пионерами, всё равно лучше для пионеров, чемтакаяучасть. Можешь следующего активированного пионера взять в свою лабораторию и сам убедиться. Один-то пионер погоды не сделает. Только с одним условием: ты всё ему расскажешь.

* * *

Когда за воротами закричала обезьянка, Ольга дёрнулась было спасать. Но, вспомнив наставления, осталась сидеть, хотя её так и подмывало вскочить и броситься к животному, которое кричало от боли уже совсем как человек. Но Ольга сидела и сидела, вцепившись в стул побелевшими руками, а обезьянка уже не кричала, а только стонала, обессилев.

— А ты хотела сама пойти, — сказала Олеся, накрыв успокаивающе Ольгину руку своей. — Не бойся, всё идёт как надо. Я в первый раз тоже дёргалась. Это когда Электроника делали. Трофимов захотел себе универсального помощника-лаборанта, чтоб на все руки. А у шефа как раз проект готовый был. Получилось изумительно. Такой умнейший парень вышел, жаль, что туповатый.

Как можно одновременно быть умнейшим и туповатым, Олеся не расшифровала, да Ольга и не спрашивала, больше прислушиваясь к обезьянке по ту сторону ворот.

Стон за воротами перешёл в тихое поскуливание, а Олеся вдруг замерла и подалась всем корпусом вперёд, глядя на прибор непонятного назначения, больше всего похожий на железный сундук, к которому сходились из-за ворот все провода. Крышка сундука была откинута, демонстрируя зрителям несколько тумблеров, набор клавиш, стрелочных шкал, зелёных индикаторных полосок и светящуюся оранжевым цифровую шкалу.

— Видишь, какое старьё пользуем, — Олеся, судя по пропавшим интонациям, перестала обращать внимание на собеседницу и говорила совершенно машинально. — Шеф такой умница, а ему финансирование всё режут и режут. Как он результатов добивается — ума не приложу. Хорошо, что Трофимов, в благодарность за Электроника, шефу помогает с железом. Без него бы один только персонал для узлов штамповали.

Цифры на оранжевых индикаторах шкалы плясали, на взгляд Ольги, хаотически, изменяя свои значения от ноля до девятки. Но вот они сложились в известную Олесе комбинацию, и девушка закричала, так что все вздрогнули:

— Тянем!

А сама одним прыжком оказалась у сундука, защёлкав тумблерами и клавишами.

Ольга была ближе всех к воротам и, соответственно, ближе всех к верёвке, привязанной вторым концом к тележке с обезьянкой. Она и оказалась у этой верёвки первой, подхватила её и подняла глаза, чтобы убедиться, что обезьянка ещё жива. Подбежали техники и дневальный, оттеснили Ольгу, втянули несчастную обезьянку вовнутрь и закрыли ворота.

Обезьянка лежала на спине, вцепившись у себя за головой в прутья клетки. Шлем слетел и сейчас бесформенным комком валялся в углу. Животное еле заметно дрожало, невидящие глаза были открыты, а из уголка рта стекала струйка крови. «Бедная», — подумала Ольга. Захотела подойти поближе, но всё не могла решиться.

— Кажется, всё в порядке. — Олеся достала из сундука кассету и спрятала её в карман. — Всё, Оль, больше ничего интересного не будет, можно идти по домам. Остальное всё техники сделают.

— Сделаем, сделаем, девочки, — подтвердил один из техников, водружая сундук рядом с обезьяньей клеткой. — Сейчас скотинку коновалу сдадим, а утром за приборами вернёмся.

До площади всем было по пути. Техники продолжили свой разговор, но как Ольга ни вслушивалась, больше ничего интересного не услышала: говорили о футболе, о рыбалке и о политике. А когда

— Оль, вот ты срединихпочти две недели жила. Это на две недели больше, чем любой из нас. Скажи, пожалуйста, они — люди?

— Да, — не задумываясь, ответила Ольга. И после паузы ещё раз: — Да.

А в эту паузу уместилась мысль: «А ведь и правда — да. Даже такие, какие они были в первые дни, когда я хотела сбежать, — они где-то там, глубоко внутри, хранили человечность. Я же видела следы от слёз на щеках у „механической“ Слави».

— Оль, я тоже думаю, что да. То есть хочу так думать, но… Ты только никому не говори, потому что это секрет. Но у нас тут живёт девочка из них. Очень хорошая девочка, первый удачный микс. Девочка как девочка. Умная, красивая. Поёт замечательно, танцует, играет на всех инструментах. Мы все её очень любим. Вот только каждый цикл она забывает всё, что узнала, и каждый цикл для неё начинается с того, что её папа привозит её сюда отдохнуть и чуть поработать, по четыре часа в день. Ну, это она считает так… Вот посмотришь на неё, и кажется, что она — человек, ну, пусть с проблемами с памятью. Но я же знаю, как они создаются. Мы сами с тобой сегодня одного создали. Людей так не делают. — Олеся улыбнулась. — Ой, мы уже пришли. Тебе — налево, а мне — направо. А, тебе же ещё собираться. Ну, ты, как приедешь в конце цикла, обязательно заходи, а то все разъехались по отпускам, и мне даже поболтать не с кем.

На том и расстались, улыбнувшись друг другу. Олеся убежала, стуча каблуками, куда-то в северную часть посёлка, а Ольга, посмотрев ей вслед, направилась к себе. Нужно было принять душ, переодеться в вожатскую форму, упаковать подарки и, если останется время, хоть чуть-чуть подремать.

Дома Ольга, делая свои дела, всё размышляла над разговором с Олесей. Всё думала, чем определяется человек — происхождением или тем, что внутри него: мыслями, чувствами, эмоциями. Подумала ещё: «А ведь можно сказать, что эта несчастная обезьянка кричала при родах. А раз человек намного крупнее обезьяны, то ей очень больно было. Вот она и кричала. Олеся, конечно, шутила, что собирается пройти через это, чтобы не стареть. Но ведь кто-то же прошёл — откуда-то это уже известно? Боль, наверное, была жуткая. Если обезьянка, бедная, так кричала. А кто-то и погиб — Олеся говорила, что человек или погибает, или вынужден жить здесь».

Девушка ещё раз стала вспоминать увиденное.

Вот взгляд скользит вдоль верёвки и упирается в тележку и в клетку с лежащей навзничь обезьянкой.

Вот взгляд бежит по кругу и обнаруживает, что всё пространство вокруг тележки закрыто густым до непрозрачности туманом, который не в силах пробить фонари, освещающие пятачок перед воротами. И только вокруг тележки туман чуть отступил, образовав пузырь чистого пространства, включающий в себя и ворота.

Вот странный вырост из стены тумана, больше всего похожий на человеческую фигуру. Ноги фигуры расплываются на уровне колена, а руки ухватились за прутья клетки рядом — нет, не рядом, а поверх рук обезьянки.

Вот фигура подняла голову и посмотрела безглазым комом тумана на Ольгу. Ольга тогда пропустила это ощущение чужого взгляда, потому что побежавшие техники схватили верёвку и быстро-быстро потянули её к себе, и надо было помогать им, и некогда было что-то чувствовать. А сейчас вспомнила. Ощущение внимательного, но совершенно безэмоционального взгляда.

И тут Ольга поняла, что это ощущение вернулось. Казалось, что так же — безэмоционально-внимательно — на Ольгу смотрит сама чернота за окном. Ольга вздрогнула: всё-таки жутковато жить одной не то что в четырёхместной секции, но и на этаже. И, кажется, спокойно подремать в ожидании автобуса не удастся.

Ольга глянула на часы: до автобуса оставался ещё час. «Не так и много, можно потерпеть. Пойду к воротам, там хоть солдатик дежурит. Всё не одна».

* * *

Ольга сидела на лавке около будки дневального и зябко ёжилась, ожидая автобус. Она сидела так уже довольно давно и успела основательно продрогнуть. Ночь выдалась прохладной, а вожатская форма нисколько не грела.

Дневальный всё ходил по площадке с метлой в руках, делал вид, что подметает и так идеально чистую, с точки зрения Ольги, площадку, и время от времени преданно поглядывал на пакет с конфетами, напоминая своим поведением Ольге дворовую собаку, учуявшую колбасу в сумке у домохозяйки. «Хватит с тебя одной конфеты, — подумала Ольга. — У меня и без тебя есть с кем поделиться».

Солдатик оказался робкий и не решался подойти поближе и заговорить с девушкой. А Ольга не знала, радоваться этому или сожалеть, потому что говорить не хотелось, но разговор отвлёк бы её от длящегося неприятного ощущения чужого и чуждого взгляда из темноты.

«Интересно, это нервы или это оттого, что я смотрела туда, на клетку и туман за ней? Как там сказала Олеся: „Обратила внимание системы на себя“. И что теперь будет? Нет, Олеся сказала „Система“ — с большой буквы. Что бы это ни значило, но Система с большой буквы интересуется мной».

Застучали шаги. Дневальный выпрямился, прислушался, прислонил метлу к своей будке и шагнул навстречу вышедшему из темноты офицеру. И почти сразу же Ольга почувствовала, что автобус уже пришёл и ждёт её за воротами. Ольга почему-то ожидала, что сегодня её будет провожать тот же капитан, что и две недели назад, но нет. Офицер принял рапорт дневального, поздоровался с Ольгой, спросил, показав подбородком на пакет, все ли это вещи, и, получив утвердительный ответ, принялся на пару с дневальным открывать ворота.

Она попрощалась с незнакомым офицером, выдала солдатику из своего пакета ещё одну конфету, на этот раз шоколадную, и шагнула в автобус, чтобы заснуть в нём, едва устроившись в кресле, — сказалась бессонная ночь.

Автобус, как и две недели назад, мазнул фарами по воротам, развернулся на тесном пятачке и унёс Ольгу ещё на цикл к ставшим уже почти родными пионерам. Вот он поднялся на ближайший холм, мелькнул габаритными огнями и исчез, перевалив через вершину, но на следующем холме не показался, а вместо этого покрылся рябью и исчез для внешнего наблюдателя, если бы таковой нашёлся.

А для Ольги, если бы она не спала, всё выглядело бы так, будто автобус въехал и теперь катится по туманному коридору, одна стена которого белая, а другая — розовая, чтобы точно в назначенное время вынырнуть из ниоткуда в

Ольга проснулась, забрала с соседнего кресла пакет, спокойно, без всякой суеты, вышла из автобуса, прыгнув прямо из салона на асфальт, минуя подножку. Мягко спружинила ногами, сделала два шага вперёд, потянулась к уже посветлевшему небу и на секунду замерла так: стоя на носочках, раскинув руки и глядя в небо. «Здравствуйте, милые!» Засмеялась, перехватила пакет с подарками, поправила свободной рукой сбившуюся после прыжка юбку и чуть не вприпрыжку побежала сквозь приоткрытые ворота к зданию кружков.

А пять минут спустя вожатая уже стояла на крыльце и вглядывалась в приближающуюся к ней девичью фигурку.

— Привет, ты, наверное, только что приехала?

— Здравствуй, Славя. Двадцать минут назад. — Ольга не смогла сдержать улыбки. — Только знаешь, давай на «вы». Я всё-таки ваша вожатая, а ещё меня Ольга Дмитриевна зовут.

— Вожатая? — Славя радостно распахнула глаза. — Вот здорово! А то мы вчера поздно вечером приехали, а нас никто не встречает. А откуда вы знаете, что меня Славя зовут?

— А тебя просто по-другому и назвать было нельзя. Только Славей. Ну, беги по своим делам, а я пока к себе в домик. Только предупреди всех, что линейка в девять на площади.

«Ничего не помнит. Жаль, но остальные, наверное, так же. Но наплевать, что они ничего не помнят — это те же самые девочки и мальчики. Господи, как будто домой приехала! Главное, сегодня на линейке не улыбаться рот до ушей. Я же строгая!»

Часть VII

— Ты как, Семён Семёныч?

— Переживу. Бывало и больнее.

— Чтобы между нами было честно: обнулял его лично я. Минимальным импульсом. Так что есть большой шанс, что он очнётся циклов через пять. И тогда забирай его, как договорился с бабулей. Но это всё, что я могу для тебя сделать.

— Расстрелял, но понарошку. Я не знаю, как к тебе относиться — спасибо сказать или по морде дать. Давай мы просто на глаза попадаться друг другу не будем.

* * *

— Простите, вас Ольга Дмитриевна зовут? — Семён смущённо переминался перед вожатой с ноги на ногу.

«Неужели не забыл ничего? Но они же всё забывают. И начальство говорило, и Олеся подтвердила. Да я и сама убедилась: Славя ничего не помнит и встречала меня почти теми же словами, что и в прошлый раз. А может, всё проще?»

— Да, это я, — осторожно ответила Ольга. — Тебе Славя сказала?

— Славя? Да, Славя сказала. — Семён окончательно смутился, хотел ещё что-то сказать, но только махнул рукой и отошёл к отряду.

А вожатая оглядела площадь, убедилась, что почти все пионеры уже собрались, дождалась, когда секундная стрелка на часах сольется с минутной, и уже привычно скомандовала:

— Лагерь, по отрядам… Становись!

Началась новая смена, новое знакомство со старыми знакомыми.

— Здравствуйте, пионеры!

— Здрав… — прозвучал нестройный хор в ответ.

А дальше работали только рефлексы, а рассудок у Ольги Дмитриевны вновь включился лишь на финальной реплике:

— Линейка закончена. Через десять минут завтрак: кто не хочет — может не ходить. Разойтись!

Строй пионеров распался, мальчики и девочки — кто побежал в домик, кто — сразу в столовую, а уже нашедшие друзей не спешили покидать площадь, собираясь в компании. «Почему в детстве достаточно пяти минут знакомства — и ровесник уже твой лучший друг? Почему в двадцать лет так не выходит?» — думала Ольга, обходя одну из таких компаний, но не стала искать ответ, просто принимая жизнь как она есть.

Мельком глянув на самых голодных пионеров, уже оккупировавших крыльцо столовой, вожатая обошла здание с обратной стороны, постучала в заднюю дверь, спросила у открывшей двери мрачной поварихи:

— Всё готово? — Дождалась едва заметного кивка. — Тогда отпирайте через минуту после горна, а я их попробую организованно запустить.

«Я и про персонал теперь знаю. Интересно, что у них в головах творится? Вот эта тётка, если её разговорить, пожалуется, наверное, на мужа-пьяницу, а доктор — на сына-оболтуса, которого армия только и исправит». Ольга взбежала по ступенькам, отмахнувшись от лишних мыслей.

Большая часть пионеров уже собралась перед столовой, окружив крыльцо, кое-кого пришлось с этого крыльца сгонять. А громкоговорители уже тихонько гудели в знак того, что Славя уже в радиорубке и усилитель уже включён. Ольга Дмитриевна представила себе, как сейчас, в этот самый момент, в радиорубке Славя нажимает на клавишу воспроизведения — и сразу же над лагерем полетело: «Бери ложку, бери хлеб!» За спиной скрипнула дверь, запертая изнутри на ножку стула. А вожатая бесстрашно встала на пути у ринувшейся внутрь голодной толпы:

— Стой! Справа по одному! Или никто не зайдёт!

Удивительно, но Ольгу послушались. Она пропустила в столовую основную массу пионеров и отошла в сторону, когда опасность затора миновала. Дождалась Славю, прибежавшую из радиорубки, выждала ещё пару минут и осторожно, со страхом заглянула в тамбур, чтобы через зеркало, висящее в нём, посмотреть на пионеров. «Ура! Олька, неужели у меня получилось?»

Пионеры вели себя как нормальные дети: толкались, разговаривали между собой, воровали друг у друга выпечку; кто-то, набычившись, сидел в углу. Самое главное, что вели они себя каждый по-своему, согласно своему собственному темпераменту, воспитанию и характеру. И не было мёртвых лиц, синхронности движений и пустых глаз. Ободрённая таким образом, Ольга Дмитриевна напустила на себя строгий вид и шагнула в столовую, пресекая и утихомиривая одним только выражением лица.

«Девочки — Алиса, Лена, Мику и Женя — почти не изменились, ну, может, совсем чуть-чуть», — вожатая, стоя в дверях, смотрела на подопечных. Славя перехватила её взгляд и вопросительно подняла брови. Ольга чуть улыбнулась, отрицательно покачав головой: «Всё в порядке».

«Славя стала самостоятельной и действует без команды. Взяла сейчас и усадила всех младших в один угол, чтобы их не затоптали. Правда, она и прошлую смену — не могу говорить „цикл“ — уже начинала действовать без команды. Самая развитая из них. Но вот эта её роль — помощник вожатой — она остаётся. А сама Славя сейчас сидит рядом с Семёном, который ей явно нравится, и пытается за ним ухаживать. Что там про путь к сердцу через желудок? Вот и Славя скармливает Семёну свою булочку. Жаль, что сидят далеко — подслушать не удастся. А Семён что-то говорит Славе — я бы даже сказала, горячо доказывает, горячо для Семёна, — и оба поглядывают на меня. Нет, жаль, что они далеко сидят.

Сыроежкин — я

Я и о происхождении Мику узнала, ведь это о ней Олеся сказала: „Первый удачный микс“. Вот только Мику здесь, а та, о которой говорила Олеся, — там. Значит, их больше одной? Значит, и мой двойник будет не один? Надо будет спросить об этом».

Ольга ещё раз обвела глазами столовую, шагнула к раздаче и, взяв свою порцию, принялась за завтрак. Позже вожатая собиралась пройтись по домикам и переписать всех, кто в каком домике живёт, — вдруг что-то изменилось с предыдущей смены. Потом надо было как-то организовывать досуг пионеров, разбивая их на отдельные группы и заставляя действовать самостоятельно. Ольга очень боялась, что они опять собьются в одно стадо не осознающих самих себя организмов, как две недели назад в столовой.

«И „План мероприятий“. Надо будет сочинить и вывесить на стенд — с прошлой смены собираюсь. Самой же будет легче. Вот с этого и начну: с библиотеки, с Жени и с пишущей машинки из её хозяйства».

Женя встретила вожатую неласково. Выгонять не выгоняла — субординацию Женя уважала, — но засела за своей конторкой, раскрыла какой-то журнал, делая вид, что читает, а сама недобро сверкала на Ольгу стёклами очков всё время, пока вожатая тюкала по клавишам машинки двумя пальцами.

До полудня в библиотеку заглянуло всего два посетителя: Лена, опасливо покосившаяся на вожатую, взявшая книжку и убежавшая, и Электроник, который преувеличенно жизнерадостно поздоровался с Женей, но, обернувшись на стук печатной машинки, увидел Ольгу Дмитриевну, сбился на полуслове и исчез, аккуратно прикрыв за собой дверь. «Олеся, что ты натворила? — подумала в тот момент Ольга. — Я теперь Серёжу иначе, чем Электроником, называть не могу».

Ольга закончила печатать, зачехлила машинку, попыталась завести разговор с Женей, но та идею не поддержала, отвечала односложно и всем своим видом показывала, что Ольге Дмитриевне здесь по-прежнему не рады. Пришлось выцыганить коробку кнопок и уйти, оставляя библиотекаря наедине с её несомненно злобными замыслами. «Или она на меня злится, что я Сыроежкина спугнула?» — подумала Ольга, закрывая за собой двери библиотеки.

Информационные стенды располагались: один — на площади, один — перед столовой и один — почему-то около кружков. Вот у третьего стенда Ольгу и нашёл Семён. Он подошёл к ней со спины, пробежал глазами по пунктам «Плана», перевёл взгляд на вожатую.

— Но ведь это же неправильно, Ольга Дмитриевна.

— Ну-ка, ну-ка. Что именно неправильно?

— Всё! Вы не должны были вывешивать этот план, вы вообще не должны были его печатать. Мы должны были сегодня утром уехать по домам на автобусах. А вместо этого остались ещё на смену! И все, все уверяют меня, что мы только сюда приехали! Даже Славя ведёт себя так, будто только познакомилась со мной! Скажите мне, что это сон, пожалуйста! — пионер размахивал руками, кричал на вожатую, надвигался на неё, едва не хватая за галстук.

— Семён, Семён, успокойся. Сейчас во всём разберёмся. — Оля пыталась отступать, не теряя достоинства. Она помнила инструктаж и помнила обязательное условие: ни в коем случае не рассказывать пионерам о реальном положении вещей во избежание разбалансировки их психики.

— Нет, Семён, это не сон, поздравляем тебя.

Пионер и вожатая синхронно вздрогнули и оглянулись. Пока Семён скандалил, к ним подошли двое: мужчина и женщина. Мужчина хранил строгий вид, а женщина преувеличенно добродушно улыбалась.

— Пойдёмте на остановку, а то сейчас сюда толпа сбежится. — Говоривший мужчина явно был за старшего.

— Чувствуют они нас, пока без памяти, — добавила женщина.

Судя по отсутствию листьев и веток на асфальте, Славя уже побывала на остановке. «Ещё плюс мне в копилку. Смена прошла и началась новая, а Славя спокойно за ворота выходит». Тёмно-красный «Икарус» стоял мордой к воротам, тихо урча на холостом ходу в ожидании пассажиров.

— Чтобы у вас не было сомнений, Ольга Дмитриевна.

Мужчина извлёк из портфеля два служебных удостоверения и выписку из приказа: «…Мироновой О. Д. передать…, …в срок не позднее…»

— Распишитесь, пожалуйста, что ознакомлены. А Семёна вашего мы забираем. Что тут ему делать, раз у него память появилась? Всё, санаторный курс закончен.

— Правда? — В голосе Семёна зазвучала надежда. — Значит, всё так и есть и я не сумасшедший?

— Правда, правда. Ты разумнее всех нас, вместе взятых.

— А вещи?

— У тебя есть что-то, чего не жалко бросить? — Женщина взяла Семёна под руку, увлекая того в автобус.

Что-то, какая-то тревога не отпускала Ольгу. Она проводила взглядом Семёна, посмотрела на мужчину.

— С ним точно всё будет в порядке?

— Абсолютно. Подкормим, проверим, подкорректируем и вернём вам лучше, чем был. С ними бывает такое: старые воспоминания не стираются до конца и наслаиваются на новые. И возможны последствия вплоть до… неприятных. Да, неприятных для всех. И для него самого, и для вас. Например, он может объявить вас куклами-марионетками, а себя — единственным настоящим человеком и начать уничтожать вас, или он может убить себя. Так что приходится забрать его у вас временно. Не беспокойтесь, Анатолий Васильевич обещал лично проследить, чтобы вашему подопечному вреда не причинили.

Мужчина забрал у Ольги бумаги, сложил их в портфель и побежал к автобусу, догоняя тех двоих. Вот он запрыгнул в автобус, вот мотор заработал громче, вот автобус начал разворачиваться. В раскрытых дверях автобуса стоял Семён и, улыбаясь, махал рукой. Вот дверь с шипением и не торопясь поползла, закрывая проём.

— Семён, прощай! — от ворот отчаянно закричала Славя.

Семён дёрнулся, кажется, собираясь спрыгнуть на ходу, но дверь уже закрылась, отсекая Семёна от лагеря. Какое-то время его лицо ещё мелькало в окне, но вот автобус развернулся и повёз пионера навстречу его судьбе, постепенно набирая скорость.

— Зачем! Зачем вы его отпустили? С этими? — Минуту спустя Славя плакала, уткнувшись в плечо вожатой.

А Ольга не знала, как отвечать.

— Ну что ты, Славя, ведь он же вернётся.

— Да, вернётся. — Славя всхлипнула возле уха. — Вы знаете, кто это? Эти двое? Это же… Это… — Славя растерянно замолчала. — Он точно

— Да, через несколько дней.

Больше на эту тему Славя не говорила, а пионеры — те вообще к ужину почти забыли о Семёне. Ольге тоже хватало хлопот, и за пару дней беспокойство сменилось просто галочкой в памяти, что вот есть такой пионер по имени Семён, который подъедет чуть позже.

Тем более что Ольге Дмитриевне хватало и своих забот. И главной заботой было продолжающееся ощущение постороннего взгляда. Кто-то внимательный и безэмоциональный изучал Ольгу, откладывал в памяти её поступки и анализировал её поведение. Днём это чувство исчезало, а ночью, когда Ольга оставалась одна в домике, ей хотелось запереться в шкафу. И заперлась бы, если бы не уверенность, что это не поможет. И каждый раз, когда Ольга подскакивала ночью с бешено колотящимся сердцем, ей казалось, что рядом с кроватью стоит женская фигура — чёрная, безликая и бесплотная. Из-за этого вожатая не высыпалась ночью, из-за этого, случалось, срывалась на пионерах.

* * *

— Что у тебя стряслось, Дима? — Ольга, обходя лагерь, наткнулась на футбольном поле на грустного малька, сидящего над какими-то обломками.

— Вот, тётя Оля. — Пионер показал на обломки. — Змей не летает.

— Ну, со змеем я помочь тебе не смогу. — Вожатая попробовала разложить на траве сломанные рейки в том порядке, в котором они были соединены в каркасе воздушного змея. — Но я знаю, кто тебе поможет. Пойдём.

Пионер и вожатая пересекли лагерь и оказались перед зданием кружков.

— Видишь, кружки открыты. Дуй к Сыроежкину и попроси его помочь. Только про то, что это я тебя привела, не говори.

Малёк подхватил обломки и скрылся в здании. А Ольга Дмитриевна уселась на скамью и стала ждать. Через три минуты грустный Дима показался на крыльце.

— Тётя Оля, он говорит, что ему некогда.

— Некогда… А что он делает?

— Я не знаю, тётя Оля. Просто сидит и приборы трогает. Я попросил его змея мне сделать, а он говорит, что некогда.

— Ну, пойдём.

Сыроежкин сидел и трогал приборы, а иногда трогал инструменты. Вид он при этом имел очень задумчивый. Увидев Ольгу Дмитриевну, он вскочил и засуетился, не зная, куда деть руки, а увидев выглядывающего из-за Ольги Димку, скорчил кислую физиономию.

— Серёжа, — очень ласково произнесла Ольга Дмитриевна, — я хотела попросить тебя сделать Диме змея. Но вижу, что ты очень занят. Поэтому я тебя попрошу о другом. Научи мальчиков делать воздушных змеев — так, чтобы змеи не падали на землю, а мальчики тебя больше не отвлекали от важных дел.

— Но, Ольга Дмитриевна… У меня же занятия, у меня же расписания, у меня же… — Сергей начал отказываться, но его перебила вожатая.

— Собственно, Серёжа, у тебя есть выбор. — Ольга Дмитриевна взялась за пуговицу на Серёжиной рубашке. — Соглашаешься?

— Я? Ну… Да.

— Или ты учишь мальчиков делать воздушных змеев. Или… — Пауза была исключительно драматической. — Или ты сейчас пойдёшь и скажешь Жене, что она тебе очень нравится.

— Но она… Но я не… Давай сюда эти обломки, Димка. Посмотрим, что ты сделал не так.

«Ну и дурак», — только и подумала Ольга, выходя из кружков. Посмотрела налево, направо и замерла. В воротах, привычно сутулясь, стоял и озирался Семён.

— Ну заходи, что стоишь? — звонким голосом крикнула с крыльца Ольга.

Семён повернул голову на голос, увидел Ольгу, кивнул и не торопясь пошёл к ней, всё так же продолжая озираться.

— Здравствуйте, Ольга Дмитриевна.

— Ну как ты?

— Я не понял. Привезли в какой-то академгородок, побеседовали со мной, извинились, сказали, что ошибка вышла, и вернули назад. Лучше расскажите, что тут без меня было? Я же столько дней потерял. Как в первый день после приезда уехал с этими, так только сейчас и вернулся. А скоро уже и смена закончится.

И опять потекла смена, перевалив через экватор и неотвратимо двигаясь к своему окончанию. Вот только Семён больше не улыбался своей редкой и странно знакомой Ольге улыбкой. И со Славей у него ничего не вышло. Или это у Слави с ним ничего не вышло? Неизвестно. Славя плакала, запершись на складе, но никому ничего не говорила. А однажды Ольга застала Семёна одного в столовой. Была его очередь дежурить: все столы уже были протёрты, пол в зале вымыт и стулья расставлены. Повара на кухне гремели кастрюлями, напарник Семёна уже убежал, а Семён стоял перед окном, ссутулившись и обхватив себя руками.

— Что-то случилось, Сём? — необычно мягко для этой смены спросила Ольга, обращаясь к обтянутой белой рубашкой спине.

— Понимаете, Ольга Дмитриевна. Такое чувство, что я потерял или забыл что-то очень важное. А не могу вспомнить что.

Часть VIII

— Ну и что ты скажешь о нашей вожатой? А то мне вон под отзыв целую страницу выделили. Надо что-то написать.

— Только хорошее пиши, плохое не пиши. Она за шесть недель превратила пятнадцатый узел в настоящий лагерь с настоящими пионерами. Кто не знает, тот ничего и не поймёт. Приятно посмотреть на хорошую работу.

— А то, что она с тобой поругалась?

— Ну поругалась. Так ведь по делу поругалась, какие претензии? Хорошо, молодая она ещё. Я её где припугнул, где обманул, где убедил. А лет через десять она о таких, как мы, ноги вытирать будет.

— Не то. Спрошу по-другому: ты бы доверил ей своих детей?

— Своих? Издеваешься. Но — да. Не задумываясь.

— Во-о-от. Значит, так и запишем: максимальный балл и ещё сверх того, приказ на премию — заслужила, и запрет на работу у нас — бессрочный и на любой должности. В бухгалтерию я сама позвоню, а запрет — по твоей части.

* * *

«Вот и всё, — думала Ольга, обходя на прощание лагерь, — завтрашний день ребятишки проведут без меня. Потом — пересменка, а дальше уже будет новая вожатая. Кто она, как она? Я ничего не знаю. Пусть мне и сказали, что это мой двойник, но верить обитателям посёлка я теперь не могу».

— Ольга Дмитриевна, — заговорила шагавшая рядом Славя, — вы сейчас уедете и не вернётесь.

— С чего ты взяла? — Ольга искоса глянула на помощницу.

— Я чувствую, — с напором ответила Славя, но тут же смягчила напор улыбкой.

— Ты права. — Обманывать Славю совсем не хотелось. — Но говорить всем об этом совсем не обязательно. Завтрашний день проживёте без меня — будешь за старшую. А послезавтра рано утром и смена закончится. Всё будет как всегда.

День подходил к концу. Оставалось только обойти лагерь, сегодня — вдвоём со Славей, подать из радиорубки сигнал отбоя, и можно идти к

Дальше шли когда молча, а когда — болтая о пустяках. Подобрали на баскетбольной площадке мяч, забытый кем-то из пионеров, забросили, каждая по разу, его в корзину. «Славя могла бы стать моей лучшей подругой, но в нашем мире её не существует», — подумала Ольга.

— Ты только провожать меня не ходи, хорошо?

— Если вы просите, то не буду, Ольга Дмитриевна.

В библиотеке горел свет. Ольга подошла было к двери, чтобы проверить, всё ли в порядке. Но Славя поймала её за руку.

— Не ходите, Ольга Дмитриевна. Там Женя. Всё ждёт, что Серёжа решится.

«А Серёжа не решится. Он и в прошлую смену не решился, и в позапрошлую. Так и будет вечно вздыхать. А я уже ничего не смогу сделать».

Пробежало мимо несколько малышей:

— Здравствуйте, тётя Оля, привет, Славя. Спокойной ночи, тётя Оля.

Что характерно, с воздушным змеем в руках. «Что-то я смогла. В эту смену Серёжа сам выловил Димку, отвёл в кружок и заставил сделать нормально летающий аппарат. Хоть что-то останется после меня».

— Семён! — крикнула Славя. — Хватит на площади околачиваться! Отбой через полчаса.

Семён без выражения посмотрел на девушек своими серо-стальными глазами. Кивнул, соглашаясь. И медленно побрёл в сторону своего домика.

«Вот моя неудача. Не могу себе простить. Пусть Анатолий и уверяет меня, что всё в порядке. А я тогда ещё надеялась здесь остаться и боялась давить на Анатолия. И теперь по лагерю ходит не Семён, а тень Семёна. Послушная, никогда не улыбающаяся, молчаливая тень. И между Семёном Семёновичем и Анатолием кошка пробежала. Как мне Семён Семёнович, как всегда, непонятно, сказал: „Я вот тоже сдался. Но мы оба ещё поднимемся. Я обещаю“. Тоже сдался — это как я, что ли? Непонятно».

Лена сидела на «своей» лавке и читала в свете фонаря. Подняла глаза на проходящих, кивнула, здороваясь, и опять зарылась в книгу.

«Этим двоим я уделяла слишком мало внимания — это тоже запишем мне в пассив. И теперь одна прячется ото всех в книги, а вторая демонстративно ниспровергает мой авторитет».

Вожатая с помощницей свернули с площади направо, прошли по дальней аллее и по тропинке вышли к музыкальному кружку.

— Спокойной ночи, Славечка, Ольга Дмитриевна. Или, может, вы хотите музыку послушать? Я с удовольствием вам поиграю, вот только, Олечкадмитриевна, вы же всегда так за распорядком следите… — Мику как раз запирала свою вотчину, но, увидев вожатую с помощницей, потянулась опять открыть кружок.

— Поздно уже, Мику. А ты так здорово играешь, что если мы будем тебя слушать, то не сможем тебя остановить и просидим до утра. А я же так слежу за распорядком. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Ой, подождите, Олечкадмитриевна.

Щёлкнул замок, Мику заскочила в кружок и тут же выбежала, держа в руках кассету.

— Вот, возьмите, это для вас.

Ни Ольга, ни Славя не спросили, что там. Обе и так знали.

— А хорошо вчера Мику спела.

— Да, хорошо. Жаль, что раньше молчала.

— Жаль, что раньше не собирались.

* * *

С Мику действительно получилось хорошо. Вчера, уже после отбоя, Ольга Дмитриевна, обходя лагерь, совершенно случайно завернула к музыкальному кружку. Раньше никогда не заворачивала, а тут зашла. Зашла, чтобы обнаружить там весь старший отряд в полном составе. И почему-то несколько малышей. И ведь никто не закричал: «Вожатка!», никто не дёрнулся к выходу. Все молча сидели и слушали. «Ладно, старшие. В конце концов, ничем предосудительным они не занимаются, но малышам-то давно спать пора!» Вожатая хотела начать ругаться и не смогла. А так и простояла в дверях до самого конца. И пионеры откуда-то знали, что в этот раз вожатая ругаться не будет.

Это был не концерт, а разговор, беседа. Участвовали все, просто Мику, в отличие от остальных, не только разговаривала, а ещё и играла и пела. И когда беседа закончилась, а Мику после финальной песни просто сказала: «Ребята, спасибо, что пришли ко мне», — никто не аплодировал. Только Алиса ответила за всех:

— Всегда пожалуйста. Ты только предупреждай заранее в следующий раз. Я тоже поиграть хочу.

Ольга тогда властью вожатой отправила всех по домикам, а сама осталась помочь Мику закрыть кружок. Перехватила обеспокоенный взгляд Лены, улыбнулась и тихо, одними губами, так, чтобы только Лена поняла, произнесла:

— Иди, иди. Ничего с твоей подружкой не случится.

Расставили стулья вдоль стен, убрали инструменты, на пару подмели пол.

— Понимаете, Олечкадмитриевна, у меня день рождения будет только через два месяца, когда мы все уже давно разъедемся, а я так хотела увидеть на нём ребят, что пригласила их сейчас, — Мику всё щебетала без умолку, так что Ольге с трудом удалось вклиниться:

— Мику. Я никогда не слышала, как ты играешь. Почему? Только гаммы и распевки. И никто никогда не слышал. Я же вижу, что тебе нравится музыка, но когда я заходила к тебе в кружок, ты начинала очень много говорить и переставала играть даже гаммы.

— Олечкадмитриевна, я не… — начала Мику и вдруг замолчала.

«Кажется, я поломала девушку», — подумала Ольга, когда пауза стала неловкой, и оглянулась. А Мику стояла лицом к вожатой, прижавшись спиной к роялю, и то открывала, то закрывала рот. «Кажется, я залезла туда, куда не надо».

— Мику, если не хочешь, не отвечай. Я не настаиваю. Пошли уже спать, время за полночь.

Ольга подошла к Мику, чтобы взять ту за руку. «Эти девочки, старший отряд, всего-то на три года младше меня, а я вынуждена играть в наставницу».

— Нет, Ольга Дмитриевна, я отвечу. — Мику ещё сильнее вжалась в рояль, как будто он придавал ей сил, но руку не отобрала. — Я отвечу, — говорила она непривычно медленно, словно через силу выдавливая каждое слово. — Я… Я очень люблю музыку, но я не могла… Понимаете, я хочу играть для тех, кто меня услышит, а пионеры — они бы не услышали, для них это были бы просто красивые звуки. А для меня очень важно быть услышанной.

— А теперь услышали?

— А теперь — да. Да вы же сами всё видели.

* * *

От музыкального кружка свернули к клубам, которые ожидаемо были заперты. Серёжа, уважающий правила и законы, сейчас вовсю готовился к отбою. Ольга отперла дверь своим ключом, зашла в радиорубку. Выщелкнула кассету из магнитофона и защёлкнула обратно.

— Кассету с сигналами оставляю тебе, Славя. И пошли уже домой.

На крыльце домика вожатой девушки остановились и опустили глаза, не зная, что сказать друг другу на прощание.

«И это я тоже себе в заслугу поставлю. Ни в прошлую, ни в позапрошлую смену такого не было».

— Нет. Но я догадалась. Я рада, что была у неё вожатой. Нет, не так: я рада, что была у вас вожатой. Мне повезло с пионерами, спасибо вам за это.

— Ольга Дмитриевна, — Славя покраснела от смущения, — мы тоже рады, что вы были у нас вожатой, вы самая замечательная вожатая. Вот возьмите — это от всех нас. Мы хотели вам при отъезде подарить, но раз вы сейчас уезжаете, возьмите сейчас.

Славя вложила в руку вожатой маленький свёрток, неловко чмокнула ту в щёку и убежала назад в радиорубку — давать сигнал отбоя. А Ольга, укладывая чемодан и пряча среди вещей эти запрещённые к вывозу на материк два подарка, всё крутила в голове одну и ту же мысль: «Вот и всё, что у меня останется от этого лета: пионерский галстук с автографами мальчиков и девочек из лагеря, которого нет, и кассета с голосом девочки, которая никогда не рождалась».

И часом позже, когда Ольга уже сидела в автобусе, у неё в голове всё звучал голос Мику.

Кокоро но негаи,

Цутеки но мираи…

Часть IX

Водитель проснулся минут через пятнадцать. Поёрзал на сиденье, включил передачу, и автобус опять покатил по шоссе как ни в чём не бывало. Ещё через десять минут впереди замаячила промышленная окраина города. По одному начали просыпаться пассажиры, послышались шутки по поводу возвращения мужей и жён из командировки.

— А вы стихи любите? — опять перешёл в наступление сосед.

«Стихи», — отдалось в голове у Ольги. Она смотрела в окно автобуса, залитое дождём снаружи и запотевшее изнутри, а перед глазами у неё вставала то спина Семёна, обтянутая белой рубашкой, то спина Семёна Семёновича, обтянутая чёрным свитером. Оба стояли, совершенно одинаково ссутулившись и обхватив себя руками. «Как я раньше не догадалась представить Семёна Семёновича без бороды?»

Но вот Семёны исчезли, и вместо них Ольга увидела саму себя — такую, какую она только что увидела во сне: чуть постарше, чуть выше ростом. Эта Ольга из сна понимающе смотрела на Ольгу настоящую. Понимающе, с сочувствием и чуть с иронией. Она что-то говорила во сне, но из всего Ольга сейчас вспомнила только последнюю фразу: «Когда маленькая девочка Оля проснётся в автобусе перед воротами, пусть она не рассчитывает на особые отношения с вожатой».

«Когда-нибудь маленькая девочка Оля проснётся в автобусе». Когда-нибудь… А сейчас надо было просто жить — заполнить наконец дневник практики, на последней странице которого красовался автограф Глафиры Денисовны: «Направленная для прохождения практики…, …зарекомендовала себя…, …и заслуживает оценки „Отлично“», — с перечислением всех регалий и титулов бабы Глаши, заверенный печатью филиала. Надо было зайти в одно неприметное здание в тихом центре города и получить полагающуюся зарплату. Надо было подогнать по фигуре джинсовый комбинезон. Надо было просто жить до момента этого «когда-нибудь».

Ольга Дмитриевна Миронова повернулась к соседу и, глядя ему в глаза, прочитала:

Когда ты сам по себе,

А вместо сердца — свинец,

И вместо шёлка — сума,

И та — изрядная рвань,

Когда в труде и борьбе

Сгорело всё наконец,

Надежда сводит с ума,

Прекрасноглазая дрянь!

И больше не раскрывала уже рта до самой остановки.

* * *

Ольга Дмитриевна завершает вечерний обход лагеря, заходит к себе в домик, смотрит на спящего Семёна. С облегчением улыбается: вот и ещё один день прошёл без происшествий. Достаёт из шкафа запертую шкатулку, в которой среди барахла хранится старый засаленный ежедневник. Раскрывает его и прочитывает несколько страниц. Хочет дописать в конце пару строк, но вместо этого открывает первую страницу, ту, где обычно пишут дарственные надписи, и читает:

Полюби их! О.

Сначала её лицо трогает слабая улыбка, а потом оно совершенно преображается, и перед нами оказывается не вздорная и ленивая «вожатка», а весёлая, заводная и добрая двадцатилетняя девушка, которая сама недалеко ушла от своих пионеров. Потом двадцатилетняя девушка исчезает и опять возвращается двадцатипятилетняя Ольга Дмитриевна. Только добавилась россыпь морщинок у неё вокруг глаз, и улыбается она теперь понимающе, с сочувствием и чуть с иронией.

Вожатая дописывает нужные строчки, прячет ежедневник и укладывается спать.

Справочник по миру «Дубликата»

АВТОБУС—I.Механическое транспортное средство, служащее для доставки научного персонала из посёлка Шлюз на Материк.II.Устройство для перемещения между узлами Сети.

АКТИВАЦИЯ— спонтанный или инициированный переход НБО в активную фазу (см.Активная фаза).

АКТИВНАЯ ФАЗА— период существования НБО, в котором он выпадает (иногда необратимо) из череды повторяющихся событийных циклов (см.Цикл). Как правило, длится от ста до двухсот циклов.

АЛИСА(Алиса Викентьевна Двачевская) — пионерка. Копия. Оригинал неизвестен. В Узле № 1 — помощница вожатой (см.Ольга Дмитриевна).

АРТЁМ— пионер. Младший отряд. Микс или копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах. Предположительно, Артём из Узла № 1 является неинициированным подлинником (см.Подлинник).

БАБА ГЛАША(бабуля, профессор Андрейко Глафира Денисовна) — исполняющая обязанности руководителя Филиала. После закрытия Филиала и разрыва сообщения между посёлком Шлюз и Материком осталась в Сети. Повариха в Узле № 1. С целью охраны прохода, связывающего остальную Сеть с посёлком Шлюз, частично изменила программу поведения НБО в своём узле.

БОМБОУБЕЖИЩЕ(шахта, катакомбы) — комплекс подземных сооружений. Начинается под Старым лагерем. Существует в каждом узле, включая Шлюз. Имеет несколько выходов на поверхность.

БОРИС ИВАНОВИЧ(дядя Боря) — инженер ЖКХ посёлка Шлюз. Пострадал при ликвидации аварии в посёлке. Умер в процессе записи подлинника. Существует в Городе в виде фантома (см.Фантом).

ВАСЯ— пионер. Младший отряд. Микс или копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах.

ВИКА— пионерка. Средний отряд. Микс или копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах.

ВИКТОР(Витька) — пионер. Средний отряд. Микс или копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах.

ВИОЛА(Виолетта Церновна Коллайдер) —I.Оригинал. Главный биолог Проекта (см.Проект).II.Подлинник. Обитатель Узла № 15. Врач. Хранитель одного из двух проходов в посёлок Шлюз из остальной Сети.

ВОЖАТЫЙ(вожатая) — см.Ольга Дмитриевна.

ВЫКЛЮЧАТЕЛЬ— карманное устройство, разработанное для управления НБО. Позволяет внутри Сети управлять поведением, сознанием и состоянием единичного НБО независимо от фазы (см.Активная фаза, Пассивная фаза), в которой НБО находится.

ГИПЕРЦИКЛ— полный стандартный цикл жизни НБО. Длится от 1000 до 3000 малых циклов. Состоит из мегациклов (см.Мегацикл). В ходе гиперцикла НБО последовательно проходит через младший, средний и старший отряды. Может быть прерван выпадением НБО из циклов в активной фазе (см.Активная фаза). Если гиперцикл не прерван и НБО остался в системе циклов, то при очередном переходе из активной фазы в пассивную (см.Пассивная фаза) НБО оказывается в младшем отряде с полной заменой характера и базового набора воспоминаний, тем самым начиная новый гиперцикл.

ГОРОД(вероятно, он же Райцентр) — эмуляция Системой некоторого города, родного с точки зрения каждого пионера. Место обитания остаточных фантомов (см.Фантом).

ГРИША— пионер. Младший отряд. Микс или копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах. Самый младший по возрасту из пионеров.

ДУБЛИКАТ— форма существования НБО (см.НБО).

ЖЕНЯ— пионерка. Микс. Библиотекарь во всех узлах.

ЗАЙЦЫ(Сергей и Оксана Зайцевы) — миксы. Брат и сестра. Присутствуют во всех узлах. В некоторых узлах, в частности в № 1 и в № 15, находятся в активной фазе (см.Активная фаза).

ИНИЦИАЦИЯ— процесс отождествления подлинниками себя со своими оригиналами.

КАТЯ— пионерка. Средний отряд. Микс или копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах. У обитательницы Узла № 15 — актёрский талант.

КОПИЯ— форма существования НБО (см.НБО).

ЛЕНА(Елена Тихонова) — пионерка. Старший отряд. Копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах. Лена, живущая в Узле № 1, дополнительно запрограммирована Системой (см.Система).

МАКСИМ— пионер. Средний отряд. Микс или копия. Оригинал неизвестен. Существует во всех узлах. В Узле № 1 добровольно вызвался исполнять обязанности горниста и был переведён в старший отряд.

МАТЕРИК(жарг.) — внешнее по отношению к Сети пространство (внешняя реальность), из которого происходит проникновение в Сеть (см.Шлюз). Гипотетически существует неопределённое количество таких реальностей. Совокупность этих реальностей называется Материнскими мирами.

МЕГАЦИКЛ— период жизни НБО. Состоит из пассивной и активной фаз (см.Активная фаза, Пассивная фаза). Длительность — от 200 до 400 циклов.

МЕНТОР— стандартное состояние вожатой (см.Ольга Дмитриевна).

МИКС— форма существования НБО (см.НБО).

МИКУ(Мику Хатсуне) —I.Пионерка. Старший отряд. Первый удачный микс. Существует во всех узлах.II.Обитательница неизвестного узла. После расставания с Персуновым-дубликатом (см.Семён) существует в Городе в виде остаточного фантома (см.Фантом).

МОНИТОР(монитор узла) — одно из состояний вожатой (см.Ольга Дмитриевна).

НБО(нейтринно-белковый [не доказано] организм, разг. пионер, репликант) — обитатель Сети неясного до конца происхождения. Внешне в 99 % случаев НБО неотличимы от детей и подростков 7-17 лет (исключения — персонал пионерских лагерей, Толик (см.Толик)). Жизнь НБО имеет циклический характер и делится на циклы, мегациклы и гиперциклы (см.Цикл, Мегацикл, Гиперцикл). В своём существовании НБО проходят активные и пассивные фазы (см.Активная фаза, Пассивная фаза). Делятся на: копии — физически копии оригиналов (см.Оригинал), какими они были в возрасте копии, но с собственной личностью и следами памяти оригинала; дубликаты — копии, сохранившие в себе основные черты характера и частично память оригинала, но осознающие себя независимыми личностями; миксы — искусственно созданные НБО с заданными (или случайно сформированными) характерами и талантами; подлинники — точные копии оригиналов, отождествляющие себя с людьми-оригиналами, тем более что при создании подлинника оригинал погибает, сразу или в срок не более трёх месяцев, и остаётся только подлинник. Природа Юли (см.Юля) — под вопросом. Вновь создаваемые НБО постепенно заполняют все обитаемые узлы, возникая по одному за цикл. Подлинники и дубликаты оригиналов при этом формируются только в единичном узле; оставшиеся узлы также могут заселяться копиями оригиналов, по одной за цикл. Копии возникают при прямом контакте с реплицирующей средой (см.Туман), оригинал при этом исчезает, поглощаемый средой (существует гипотеза, что одна из копий при этом — дубликат или неинициированный подлинник). Создание миксов, дубликатов и подлинников требует более сложных технических процедур и, в случае подлинников, инициации (см.Инициация) объекта.

ОБЪЕКТ «УБЕЖИЩЕ»— один из предполагаемых вариантов использования Сети (см.Сеть). Разработка прекращена в 70-х годах.

ОЛЬГА ДМИТРИЕВНА(Миронова Ольга Дмитриевна, ОД, вожатая) —I.Оригинал. Студентка педагогического ВУЗа, ошибочно направленная в 1987 году в посёлок Шлюз на практику в качестве вожатой. По окончании практики в одном из узлов убыла на Материк (см.Материк). Дальнейшая судьба неизвестна.II.Микс. Вожатая во всех узлах Сети. Испытывает сильное, хотя и скрытое от посторонних влияние оригинала, практически занимая промежуточное положение между дубликатом и подлинником.

ОРИГИНАЛ— человек биологического происхождения, послуживший образцом для создания подлинников, дубликатов, копий и миксов. Способность НБО стать оригиналом — под вопросом.

ПАЛАЧ— одна из активированных копий Персунова-оригинала (см.Семён), личность которой была повреждена и частично замещена в результате вмешательства с Материка (предположительно, из альтернативной реальности). Уничтожал обитателей лагерей, пока сам не был силой и обманом нейтрализован пионерами в одном из узлов. После этого попал в Город; дальнейшая судьба неизвестна.

ПАССИВНАЯ ФАЗА— период существования НБО, в котором он осознаёт себя исключительно в течение одного цикла (см.Цикл), а память о произошедших ранее событиях заменяется искусственными воспоминаниями. По окончании цикла весь накопленный за цикл опыт и воспоминания поступают в память Системы (см.Система). Поведение НБО в пассивной фазе регулируется внедрёнными в его сознание программными установками.

ПИОНЕР(ед. ч., им. собств.) — одна из копий Персунова-оригинала (см.Семён), чья личность была замещена в результате вмешательства с Материка (предположительно, из альтернативной реальности) с целью получения контроля над узлами и Сетью в целом, а также восстановления сообщения между посёлком Шлюз и Материком. В бессознательном состоянии был отправлен Персуновым-дубликатом на Материк. Дальнейшая судьба неизвестна.

ПИОНЕРСКИЙ ЛАГЕРЬ «СОВЁНОК»— узел с точки зрения его неактивированных обитателей (см.Узлы).

ПОДЛИННИК— форма существования НБО (см.НБО).

ПРОЕКТ— попытка освоения Сети в научных, военных и хозяйственных целях. Начат в 1956 году, закрыт в связи с прекращением финансирования и развалом СССР в 1992 году.

РОБОТ(кошкоробот Яна) — задуман Александром Трофимовым-подлинником как промежуточное устройство для воссоздания подлинника погибшей жены или дочери. Каждый цикл собирается Шуриком и Электроником в кружке кибернетики, но только в Узле № 1 однажды это дело было доведено до конца (см.Шурик).

САША— пионерка. Копия. Оригинал неизвестен. Гипотетически одна из копий Слави, начавшая новый гиперцикл (см.Гиперцикл). Внешне

СЕМЁН(Персунов Семён Семёнович) —I.Оригинал. Заведующий лабораторией в Филиале (см.Филиал).II.Дубликат. Обитатель Узла № 15. В дальнейшем, после активации и побега из узла, — физрук в Узле № 1.III.Копия. Существует во всех узлах.IV.Копия. Обитатель неизвестного узла. После активации сумел убедить старший отряд уехать с ним на автобусе из лагеря. Оказался в Городе (см.Город), где, предположительно, встретился с пионерами из отряда. Дальнейшая судьба неизвестна.V.«Второй». Копия. Обитатель Узла № 1. Личность частично замещена. Находится на грани активации (см.Активная фаза).

СЕТЬ— совокупность узлов, соединённых между собой каналами связи (см.Узлы).

СИСТЕМА(АСОС, автоматическая система обеспечения функционирования Сети) — совокупность ЭВМ(sic!)и управляющих устройств неясного до конца принципа действия, оставленных исследователями и посетителями Сети из Материнских миров. Помимо поддержания пригодных для жизни условий в узлах, позволяет осуществлять синтез НБО, программирование НБО, изменять конфигурацию Сети. В силу большой сложности однажды обрела самосознание и разум.

СЛАВЯ(Славяна Феоктистова) —I.Пионерка. Копия или микс (не установлено). Оригинал неизвестен. Помощница вожатой во всех узлах, кроме Узла № 1.II.(Славяна) Пионерка. Копия. Обитательница неизвестного узла. Была случайно активирована Персуновым-дубликатом (см.Семён) и некоторое время переходила с ним из узла в узел. На пятом по счёту узле они разминулись. Славяна, продолжая переходить из узла в узел, потеряла надежду встретить Семёна, отчаялась и деактивировалась. Существует в Городе как остаточный фантом (см.Фантом). В поисках и по следам Славяны Семён дошёл до Узла № 1, где и остался.

СТАРЫЙ ЛАГЕРЬ— развалины, существующие во всех узлах Сети. Место первоначального размещения и изучения НБО.

ТОЛИК(Анатолий Васильевич) —I.Оригинал. Заместитель руководителя Филиала по кадрам и режиму.II.Подлинник. Обитатель Узла № 15, телохранитель Виолы и хранитель одного из двух проходов, связывающих посёлок Шлюз с остальной Сетью.

ТУМАН(реплицирующая среда) — явление до конца не выясненной природы, внешне выглядящее как облако тумана. Обнаруживается в узлах Сети в последние дни цикла. При контакте с человеком продуцирует НБО (см.НБО). Непосредственный контакт с туманом в 99 % случаев приводит к исчезновению человека-оригинала (см.Оригинал).

УЗЛЫ(пространственные вакуоли) — области замкнутого пространства, объединённые в Сеть. Как правило, заполнены лагерями или остатками лагерей и окружающим лагерь ландшафтом. Населены НБО. Время в узлах течёт двумя потоками: объективным, приблизительно совпадающим с общим ходом времени Вселенной, и субъективным, локально-циклическим, в котором живут все разумные НБО, находящиеся в пассивной фазе (см.Пассивная фаза). Различают узлы: 1) первого порядка (стабильные), существующие неограниченный (длительно-неопределённый) срок; 2) узлы второго порядка, имеющие конечный срок существования; 3) узлы третьего порядка, существующие в течение одного цикла; 4) узлы четвёртого порядка (эфемерные), существующие менее одного цикла (как правило, одни сутки). Все узлы соединены между собой каналами связи — стабильными и (или) кратковременными. Все узлы первого порядка исследованы и пронумерованы, в частности: Узел № 1 — место обитания Глафиры Денисовны (см.Баба Глаша) и Ульяны-подлинника; Узел № 15 — место обитания Виолы, Толика и Персунова-дубликата до его активации (см.Активация).

УЛЬЯНА—I.Оригинал. Студентка, приехавшая в посёлок Шлюз на практику в 1992 году.II.Подлинник. До активации и инициации (см.Инициация) — обитательница Узла № 1. После активации — директор спорткомплекса в том же узле. Инициирована только частично. Специалист по топологии Сети.III.Копия. Существует во всех узлах. Ульяна-копия из Узла № 15 подружилась с Юлей.

ФАНТОМ— остаточная личность НБО, перерабатываемая Системой по окончании цикла. В случае достаточно развитой личности процесс её переработки может затянуться на большое число циклов. При этом сами НБО, породившие фантомы, никак с ними не связаны. Отдельные фантомы осознают своё состояние. Фантомы образуют население Города (см.Город).

ФИЛИАЛ— подразделение функционирующего на Материке (см.Материк) научного учреждения, занимающегося изучением Сети, узлов и НБО.

ЦИКЛ— период жизни неактивированных копий и миксов, постоянно проживаемый ими. Характеризуется достаточно жёсткой повторяемостью событий. Изменить порядок событий в цикле способны только активированные НБО. Внутри цикла все копии и миксы обладают относительной свободой воли, увеличивающейся по мере развития личности. По окончании цикла 99 % приобретённого в нём опыта сбрасывается, и пассивные НБО начинают новый цикл, опираясь на программу и внедрённые воспоминания. Стандартная, она же и максимальная, длительность цикла составляет две недели. У Персунова-копии (см.Семён) длительность цикла составляет одну неделю.

ШЛЮЗ(посёлок Шлюз, Узел № 0) — искусственно созданный узел. Служит для связи между Сетью и остальной вселенной. В посёлке располагаются жилой городок и лабораторные корпуса Филиала (см.Филиал). После закрытия Филиала и разрыва связи с Материком опустел и теперь служит для размещения Персуновых-копий (см.Семён) в первую неделю двухнедельного цикла.

ШУРИК(Александр Трофимов) —I.Оригинал. Заведующий лабораторией в Филиале.II.Подлинник. Обитатель Узла № 1, делит разум с копией своего же оригинала. Разработчик и создатель единственного действующего робота (см.Робот).III.Копия. Существует во всех узлах.IV.Активировавшаяся копия из Узла № 1, вытеснившая личность подлинника.

ЭЛЕКТРОНИК(Сергей Сыроежкин) — микс. Существует во всех узлах. Помощник Шурика (см.Шурик) в узлах и Александра Трофимова-оригинала в посёлке Шлюз.

ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ МАТРИЦА— одно из состояний вожатой (см.Ольга Дмитриевна).

ЮЛЯ(кошкодевочка, оборотень, существо) — согласно одной из гипотез — микс природного происхождения, согласно другой — наряду с мониторами узлов и Леной (см.Лена) из Узла № 1, эффектор Системы, предназначенный для заманивания людей в Туман и заселения узлов образующимися копиями (см.НБО).

Источники цитат

В книге использованы цитаты из следующих музыкальных произведений:

Алиса— «Моё поколение»

Алькор— «Демон дороги»

Владимир Черныш— «Жизнь в ожидании следующей любви»

Воскресение— «Научи меня жить»

Иван Кайф— «Верные звёзды»

Иван Кайф— «Марихуана-регтайм»

Иван Кайф— «Танцы с волками»

Иван Кайф— «Тоска»

Калинов Мост— «Блеснёт слезой»

Коридор— «Сибирская дорожная»

Коридор— «Последнее танго»

Лисандра— «素的な未来 (Suteki na Mirai)»

Настя Полева— «Танец на цыпочках»

Настя Полева— «Тень»

Неприкасаемые —«Хочет хоть кто-то»

Ночные Снайперы— «Тридцать первая весна»

Чиж& Co— «Колыбельная хиппи»

Queen— «The Show Must Go On»

Scorpions— «Lorelei»

Также использовано стихотворениеВиктории Измайловой«Надежда».

Об авторе

22 августа 1967 — 26 июня 2021

Леонид Жилеев родился летом 67-го года прошлого века в семье молодых инженеров. Он, как и всё поколение людей 60-70-х годов рождения,

У него была фантастическая память и понимание всего. Человек при этом читал и поглощал информацию, можно сказать, тоннами; фильтровал, конечно, но читал и анализировал очень много. Вначале это были книги, журналы, статьи, затем благословенный интернет с его возможностями. Все цепочки и прошедших, и последующих исторических и житейских событий складывались им в совершенно логическом порядке. Конечно, он не был каким-то пророком или философом, но если нужно было его мнение о чём-то, то он мог дать очень грамотный комментарий. Лёня знал и понимал намного больше других — это не в обиду сказано кому-то, это правда. Он был очень незаурядным человеком — умным, думающим, в постоянном поиске… Даже не могу сказать, что именно он искал; наверное, ему просто было очень интересно жить каждый день, открывать что-то новое для себя или же находить подтверждения своим каким-то мыслям и предположениям. Мне всегда казалось, что с его природными возможностями при желании он мог бы добиться просто грандиозной карьерной или жизненной реализации. Но ему это просто не было нужно, на подобные вопросы он всегда улыбался и говорил: «А зачем?..» В чём-то он даже казался, а может, и был, слегка пофигистом, как он сам говорил: «Я не ленюсь, я прокрастинирую…» До него я и слов таких не знала, да и вообще до него о многих вещах не подозревала, он открывал каждый раз что-то новое для меня. Это теперь я понимаю, что Лёня был просто очень самодостаточным человеком, ему хватало собственной оценки своей значимости в этом мире, а к похвалам со стороны он относился с благодарностью и уважением, но и с иронией. Мы вообще постоянно шутили и смеялись. Не обидно, без злобы и не над кем-то, чаще над собой, и именно весело, ещё и с какой-нибудь известной киношной фразой. Лёня был вообще человек в целом по жизни очень простой, без претензий и капризов. Но при этом с какими-то своими привычками и странностями, которым он был очень верен. Мы жили очень дружно и уединённо, общаясь с довольно небольшим количеством людей, но при этом нам никогда не было скучно. Лёня всегда любил порядок и последовательность во всём. Всё выстраивал заранее, что-то прописывал, прорисовывал, советовался, а потом воплощал. Если выстроенная им намеченная траектория дел где-то сдвигалась или менялась — не любил этого, ворчал. Спонтанность пробивалась в неожиданно, без повода подаренных цветах, в какой-нибудь незапланированной поездке с утра в выходной.

Его увлечение эпистолярным жанром, думаю, возникло от той же неуёмной жажды к познаниям всего и вся и к литературе. Но и к общению, конечно. К общению с интересными людьми, близкими ему по духу. И людей таких, как я впоследствии убедилась, было немало. Повторюсь, что в реальной жизни Лёня был человек замкнутый и малообщительный. Причём неожиданна была его направленность в стиле фэнтези и именно на подростковую аудиторию. Он как-то очень благосклонно, одновременно и с уважением, и с юмором относился к этим ещё не взрослым ребятам, но уже имеющим свою точку зрения на всё. И очень ценил отклики на его сочинения именно от юных читателей, считал их оценку самой объективной и неподкупной.

Мне было дано судьбой прожить с Лёней целых 14 лет. И я безмерно благодарна Господу, что мы встретились, подружились и полюбили друг друга. Хотя изначально он казался мне существом с другой планеты. Но потом я поняла, как мне безумно повезло быть рядом с таким человеком, пусть даже не так долго, как хотелось бы. Не знаю, получил ли он что-то от общения и жизни со мной, но я точно стала лучше.

Благодарю его за всё и очень сильно скучаю.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге