Донор любви.

Глава 1

Месяц прошёл. Я живой. Сам не понял как.

Нас взяли на третьи сутки, дураками сидели в норе на отшибе, чай дешёвый, окно мокрое. Элира пальцем цветы выводила на стекле, корявые, с пятью лепестками, и улыбалась. Я смотрел на неё и думал: даже если завтра конец, оно того стоило. Потом стук в дверь. Вежливый, негромкий. И я всё понял.

Изолятор встретил белизной. Хлорка въедается в ноздри, в горло, в мозг. Нас развели. Мне дали номер, ей дали номер. Кайрен-семь-четыре. Элира-восемь-один. Как скот на бойне. Меня держали в восточном крыле, её в западном, и между нами лежало три этажа бетона и стекла. Сначала я не чувствовал ничего, кроме пустоты. Пустота была холодная и вязкая, она затекала в уши, в глаза, под рёбра. Я лежал на койке и смотрел в потолок, а передо мной стояло её лицо. Не как воспоминание, а как живое. Я мог пересчитать ресницы, родинку на скуле, трещинку на губе. Я не знал, спит она или нет, ест или нет, плачет или нет. И от этого хотелось выть.

Раз в три дня нам давали видеться. Через стекло. Толстое, пуленепробиваемое. Мы сидели по разные стороны, и между нами был метр воздуха и вечность. Она клала ладонь на стекло, я клал свою. Холод. Только холод. Но я всё равно чувствовал тепло. Где-то глубоко, под рёбрами, там, где не мог достать ни один цилиндр.

Первое свидание длилось три минуты. Она плакала. Я не плакал, не мог. Слова застревали в горле, как кости. Я только смотрел. Смотрел, как дрожат её губы, как тёмные круги легли под глазами, как она похудела за эти дни. Она что-то говорила, но звук не проходил сквозь стекло. Я читал по губам: "Я люблю тебя". И повторял в ответ. Беззвучно.

Она потом призналась. Ещё на четвёртом свидании. Что она не просто объект, что она агент. Внедрённый. Что она должна была выявить меня и сдать. И что не смогла. Потому что впервые за десять лет службы почувствовала не протокол, а что-то другое. И теперь она здесь, вместе со мной. В клетке. Я не злился. Я просто положил ладонь на стекло и держал так, пока охранник не увёл её обратно.

Ночью мне снился дождь. Тот самый дождь, под который мы вышли из Центра. Я держал её за руку и знал, что жить осталось месяц. Но пальцы её были тёплыми, и мне было плевать. Я просыпался в холодном поту и долго лежал, слушая, как гудит вентиляция.

Ларс появился на второй месяц. Его камера была через стенку от моей, мы перестукивались. Старик с выцветшими глазами и узловатыми пальцами. Он сидел здесь пятый год и знал всё. Знал, что спонтанная любовь генерирует в десять раз больше энергии, поэтому нас не убили. Знал, что за городским кольцом есть подполье. И знал, как выбраться.

Я слушал его ночью, прижавшись ухом к холодной стене, и в груди начинало бухать. Не цилиндр. Надежда. Глупая, отчаянная, почти безумная.

Ларс сказал, что на седьмом этаже, в восточном коридоре, есть слепая зона. Утром, когда меняется охрана, камеры отключаются на сорок секунд. Сорок секунд, чтобы добежать до лестницы, спуститься в подвал, а оттуда через грузовой двор к внешнему забору. Коды от дверей он раздобыл. Не спрашивайте как. Я не спрашивал.

Элире я передал через Ларса. Он мог передвигаться между блоками, потому что числился уборщиком. Маленькая привилегия для старика, который давно никуда не бежал. Я написал ей записку на клочке бумаги: "Жди меня в среду, в шесть утра, у лестницы". Она ответила: "Буду". Одно слово. Но я перечитывал его сто раз.

Среда наступила как-то сразу. Сердце колотилось так, что казалось, его слышно за три этажа. Я не спал. Лежал в темноте и считал секунды. Потом встал, сунул ноги в холодные ботинки и вышел в коридор.

Сирена взвыла, когда я был уже на лестнице. Где-то наверху затопали. Крики, лязг дверей. Я бежал, перескакивая через ступеньки, и молился всем богам, которых не знал. Элира ждала меня в условленном месте. Бледная как смерть. Губы дрожали. Но глаза горели. Она схватила меня за руку, и мы рванули дальше.

Охранник выскочил из бокового прохода, когда мы сворачивали к подвалу. Здоровый, в серой форме, с резиновой дубинкой. Он ударил меня в плечо, я пошатнулся. Элира закричала. Я развернулся и врезал ему кулаком в челюсть. Кости хрустнули. Его или мои, не знаю. Он упал, а мы уже бежали дальше.

Плечо горело. Дыхание сбивалось. Элира тащила меня за руку, и я не мог оторвать взгляд от её затылка, от того, как свет падает на её волосы. Мы выскочили во двор, пересекли бетонную площадку и нырнули в туман. Сзади орали. Но туман был густой, как молоко, и он спрятал нас.

Мы шли почти сутки. Поля мёртвые, дороги битые, тишина звенит. Элира молчала. Я тоже. Слова были не нужны. Мы просто держались за руки и шли. Иногда я ловил её взгляд и понимал: всё правильно. Всё так, как должно быть.

Потом увидели дым. Маленькие домишки. Грядки. Люди в простой одёжке. Без чипов, без цилиндров, без этих стеклянных стен. Живые. Нас встретила женщина с седыми волосами и сказала: "Дошли. Теперь вы свободны". Я стоял как вкопанный. Элира заплакала. Я прижал её к себе и почувствовал, как бьётся её сердце. Там, где раньше была пустота.

Первый год был самый трудный. Мы учились жить заново. Сажать картошку и морковь, доить козу, топить печь. У меня ничего не получалось. Я злился, ломал инструменты, орал в пустоту. Элира смеялась надо мной. Стояла в дверях сарая, скрестив руки на груди, и хохотала. Я обижался на неё, а она подходила, обнимала меня сзади и шептала: "Ничего, научишься". И я таял.

Потом родился первый ребёнок. Мальчик. Мы назвали его Ларс. Роды принимала та самая седая женщина, которая встретила нас в первый день. Элира кричала так, что у меня сердце разрывалось. Я сидел под дверью и грыз ногти. Когда всё закончилось, мне дали подержать сына. Он был красный, сморщенный и орал так, что закладывало уши. И я понял, что никогда в жизни не видел ничего прекраснее.

Потом родилась дочь. Потом ещё одна. Дом наполнился смехом, плачем, топотом маленьких ног. Я научился печь хлеб. С первого раза он вышел как кирпич, но Элира сказала, что это лучший хлеб в её жизни. Я не верил, но улыбался.

Мы прожили там двадцать семь лет. Двадцать семь вёсен, зим, осеней. Яблоневый сад разросся, и каждую осень мы собирали плоды. Элира рисовала, теперь уже на бумаге. Портреты детей, пейзажи, мои руки, держащие лопату. Однажды она нарисовала меня спящим. Я долго смотрел на этот рисунок и не мог понять, кто этот человек. Старый, седой, с морщинами у глаз. Неужели это я? Неужели я дожил?

Когда я умирал, она держала меня за руку. Пальцы её были сухими и тёплыми. Я почти не видел, но чувствовал. Чувствовал запах яблок из сада, слышал, как ветер шумит в листве, как где-то далеко смеются внуки. Она наклонилась к моему уху и прошептала то самое, что сказала когда-то под дождём: "Ты не умер. Ты просто перестал сдавать". Я хотел ответить, но не смог. Губы не слушались. Я только сжал её пальцы. Слабо. Но она поняла.

А потом она закрыла глаза и ушла следом, не дожив до утра. Говорят, сердце не выдержало. Но я знаю другое. Ей просто незачем было оставаться. Вся её жизнь лежала рядом, на этой кровати, и когда эта жизнь ушла, она пошла за ней.

Центр всё ещё стоит. Где-то там, в городе, всё ещё жужжат цилиндры и качают чужое сердце. Но за кольцом цветут яблони. И дети, которые в глаза не видели этих машин, бегают босиком по мокрой траве. Это не победа. Но это любовь. Настоящая. Длинная. Счастливая.