Дитя Нептуна

Майлс Джон Брейер, Клэр Уингер Харрис

Дитя Нептуна

A Baby on Neptune 1929

Предсмертное желание

Нельзя не признать, что межпланетная связь всё еще находится в зачаточном состоянии; тем не менее, в этой области уже достигнуты поразительные успехи. Начавшись со скромных опытов Герца в 1887 году, прогресс шел не всегда ровно, но непрерывно. Сотни блестящих умов посвятили этой работе всю свою жизнь. На этом долгом пути было немало эпизодов, полных подлинного человеческого драматизма. Об одном из них и пойдет речь в этом повествовании.

История любого великого достижения отмечена вехами — знаменательными этапами, каждый из которых связан с именем гения. За Герцем последовал Маркони, примерно в 1896 году воплотивший существующие теоретические знания на практике, создав вполне работоспособный беспроволочный телеграф. Его сменил де Форест[1], разработавший около 1900 года трехэлектродную вакуумную лампу, сделав беспроводную телефонию коммерчески оправданной. Затем на протяжении полувека не происходило ничего из ряда вон выходящего; усилия ученых были сосредоточены главным образом на увеличении мощности передатчиков и расширении диапазона радиоволн.

Лишь в 1967 году Такач в Будапеште экспериментально подтвердил предположение ученых о том, что радиоволны, будучи электромагнитными волнами той же природы, что и свет, могут отражаться и преломляться. До Такача у нас не было подходящих материалов для отражения и преломления радиоволн. Используя гигантские кристаллы алюминия, выращенные в Канзасском университете Х. К. Ф. Смитом, и придав им нужную форму, Такач сумел сфокусировать радиоволны с такой же точностью, с какой лучи кинопроектора фокусируются на экране.

С помощью своей четырехмильной проекционной системы он сфокусировал радиоволны такой интенсивности, что их можно было принять на Марсе. Два года спустя были зафиксированы сигналы с Марса, Венеры, а также со стороны Сатурна и Юпитера. Вот как стремительно развивались события.

Вскоре было неопровержимо доказано, что эти сигналы представляют собой попытки разумных существ связаться с нами. Однако к тому времени, когда удалось хотя бы приблизительно понять их смысл, в живых не осталось никого, кто застал бы открытие Такача. Лишь в 2099 году молодая воспитательница детского сада из Корпус-Кристи, штат Техас, мисс Женева Холлингсворт, опубликовала в журнале The Scientific Monthly статью, в которой содержался ключ к пониманию посланий, принимаемых земными приборами в течение ста тридцати лет. Представления о числе, размере, ритме, геометрии, положении в Солнечной системе и периодах обращения настолько просты и настолько хорошо изучены, что поражает сам факт: на их осмысление потребовалось более века.

Хотя основная концепция была проста, разработка действующей системы связи оказалось делом чудовищно сложным и кропотливым. Малютки мисс Холлингсворт давно не было в живых, когда межпланетный код наконец обрел завершенную форму. Если бы она могла увидеть, какие пугающие масштабы приняла её скромная идея, воплощенная на практике, она бы содрогнулась от ужаса.

Однако к началу 2300 года уже велся вполне уверенный обмен сообщениями с Марсом, Венерой, четырьмя лунами Юпитера и одной из лун Сатурна. Лишь с Нептуном была связана одна загадка. Астрономы признавали: физические условия на небесных телах, от которых поступали внятные послания, вполне допускали существование разумной жизни. Но живые существа на Нептуне! Это казалось немыслимым. Эта мрачная и далекая планета была слишком холодной и темной. И всё же оттуда шли сигналы. Являлись ли они посланиями разумных существ — или нет? Никто не знал. Во всяком случае, до сих пор никто не сумел их расшифровать. В приемниках слышались лишь шумы. Но эти шумы были слишком единообразны, слишком настойчивы и ритмичны, чтобы списать их на случайность или не связанные с проявлениями жизни природные явления. Они требовали объяснения — того или иного рода.

Затем, в 2345 году, состоялось первое успешное межпланетное путешествие. За тридцать пять лет до этого отважный исследователь по фамилии Бьеркен отправился к Луне на трансгеодезическом катере, но с тех пор о нём никто ничего не слышал. Поэтому сейчас взоры всего мира с жадным любопытством обратились в сторону Рекса Далтона, физика из Кентукки, 7 января стартовавшего к Венере. Радиостанции, ещё мгновение назад наперебой передававшие последние сообщения о приготовлениях к старту, внезапно разнесли сенсационную новость: в опасном путешествии Далтона будет сопровождать Майрон Колби, знаменитый английский астроном.

Экспедиция Далтона и Колби стало событием, оставившим глубокий след не только в летописях астрономии и физико-математических наук, но и в истории биологии, ибо оно доказало ошибочность прежнего человеческого представления, согласно которому эволюция, развиваясь на двух разных мирах, неизбежно должна идти параллельными путями.

«Пионер» — так называлось космическое судно Далтона — опустился в насыщенную водным парами атмосферу Венеры. Изумлённые пассажиры сквозь прозрачные стенки корабля увидели странное зрелище: под бледными ветвями гигантских, волокнистых, похожих на пальмы растений лежали тысячи огромных червей!

У них были большие головы с выступами, вероятно, служившими им органами чувств. Если совокупность органов чувств образует лицо, то лица этих существ были жуткими и отталкивающими. Они двигались с поразительной живостью — непрерывно дёргались, извивались, стремительно метались взад и вперёд, переплетаясь друг с другом и проскальзывая между соседями. Казалось, они были заняты какой-то чрезвычайно важной деятельностью: многие манипулировали блоками, палками и какими-то предметами, лежавшими возле них. Земляне содрогнулись от отвращения при виде этой склизкой массы.

Через несколько минут корпус их корабля нагрелся так сильно, что ради собственного спасения им пришлось включить холодильную установку, предусмотрительно захваченную именно на такой случай. Подняв корабль выше, они некоторое время кружили над поверхностью, высматривая города, разумных существ, хоть какие-нибудь признаки цивилизации, но, не найдя ничего, кроме склизких тварей, снова опустились на поверхность. Поблизости от них копошилось ещё одно скопление необычайно деятельных червей. Внезапно в их рации прозвучало сообщение, переданное межпланетным кодом:

— Эй! Вы — разумные существа в хрустальной сфере, что свалилась с неба?

Далтон ответил кодированным сообщением:

— Мы — люди с планеты Земля. Где нам вас найти?

Оба мужчины в немом изумлении замерли, когда рация отозвалась:

— Вы уже среди нас, вы смотрите на нас. Выходите. Мы хотим рассмотреть вас поближе и понять, так ли вы цивилизованны, как мы.

Ученые в замешательстве переглянулись.

- Сначала лучше проверить атмосферу, — предложил Далтон.

К этому они подготовились заранее. Между двойными дверями шлюза располагался отсек, куда во время космического полета складывались все накопившиеся отходы. Сначала открывалась внутренняя дверь, мусор помещали в камеру, и дверь задраивали. Затем с помощью электроприводов

Так же в их распоряжении были самопишущие термометры, барометры, гигрометры и бюретки для автоматического забора проб наружного воздуха, который можно было проанализировать за считанные минуты. Результаты тестов показали, что атмосфера напоминает земную, за исключением избытка углекислого газа и кислорода; температура составляла 60 градусов Цельсия, давление — 790 миллиметров ртутного столба, а влажность — 50 процентов.

— Мы не можем выйти, — сообщил по рации Рекс Дальтон. — Наши тела не выдержат условий вашей атмосферы.

Им пришлось найти благовидный предлог, чтобы остаться внутри.

Это были первые ученые, вернувшиеся живыми из межпланетного путешествия. Их полет, возможно, не во всем удовлетворил бы любителей приключенческих романов или охотников за сенсациями, но его научная значимость была поистине эпохальной. Он стал неопровержимым доказательством того, что разумные существа могут существовать в условиях, отличных от наших, и в облике, бесконечно далеком от того, который мы привыкли называть человеческим.

Запись на стальной ленте

Профессор Маклин, несмотря на свои девяносто два года и то, что он был прикован к постели, по-прежнему сохранял ясность ума. В последнее время его смерть ожидалась со дня на день, так как он был настолько слаб, что с трудом мог говорить. Каждое утро к нему в палату приходил Патрик Корриган, его друг и преемник в университете.

— Корриган, — сказал старик, и молодой человек наклонился к нему, чтобы расслышать едва различимые слова, — сегодня великий день для меня. Люди приписывают мне немалые заслуги в становлении межпланетной связи. Я был бы готов умереть хоть сейчас, если бы не эта тайна Нептуна. Из-за неё я чувствую себя неудачником. Но теперь, когда эти молодые люди вернулись с Венеры, я воспрянул духом. Когда‑нибудь тайна Нептуна будет раскрыта.

На мгновение голос старика устало затих, но потом он заговорил снова:

— Эта история с Нептуном сбивает с толку. Эти низкие, ритмичные звуки, регистрируемые нашими приборами, должны что-то значить. В них есть периодичность, некий намек на математическую закономерность. Я мог бы умереть спокойно, если бы знал, что они означают.

Корриган уважительно помолчал, слегка озадаченный. У него была собственная догадка относительно нептунианской тайны, но он колебался, боясь высказать её из-за нелепого суеверного страха: а вдруг именно это станет причиной смерти профессора Маклина? Наконец он заговорил:

— Вы следили за радиосообщениями о путешествии Далтона и Колби? Вчера они приземлились близ Феникса. Я всё это время размышлял над их отчётами. Вы помните, что они говорили о стремительности червелюдей? Разве это не напоминает вам о той невыносимой скорости, с которой приходят венерианские сообщения? Только эксперты способны в них хоть что-то разобрать. Марсиане, например, медлительнее нас; их код принимается без особого труда. А теперь, предположим…

Старик вдруг с усилием сел, на лице Корригана мелькнул испуг, но он осторожно продолжил:

— Так вот, предположим, что сообщения с Нептуна передаются настолько медленно, что мы их не улавливаем. Из-за их замедленности мы не можем перевести их в звуки!

Корриган осекся. Профессор Маклин лежал бледный и неподвижный; казалось, жизнь покинула его. Корриган замер в оцепенении. Но вот профессор поднял белую руку, и на его лице заиграла слабая улыбка.

— Верно! — прошептал он. — Эта мысль едва не прикончила меня. Теперь идите и проверьте это опытным путем. Я буду ждать вестей с Нептуна.

Для такого человека, как Корриган, экспериментальное подтверждение идеи было делом простым и понятным. Принцип электромагнитной записи радиоимпульсов на стальную ленту был уже хорошо известен. Приняв в качестве гипотезы, что щелчки, доносящиеся с Нептуна, — это отдельные волновые импульсы, он с помощью нехитрого расчета определил, с какой скоростью их нужно записывать, чтобы при воспроизведении они превратились в звук. Он собрал необходимую часть аппаратуры и настроил её на постоянную фиксацию нептунианских импульсов.

Тем временем он приспособил обычный американский диктофон для воспроизведения звуков со стальной ленты. Когда накопилось записей за три дня, Корриган был готов впервые испытать устройство. Он вкатил аппарат в больничную палату профессора Маклина. Престарелый ученый выглядел так, словно его часы были сочтены. Корриган хотел, чтобы тот собственными ушами услышал всё, что может поведать прибор. С бешено колотящимся сердцем он заправил ленту в диктофон и прогрел радиолампы.

— …ученые других планет…

Вот что отчетливо произнес прибор. Это был результат семидесяти двух часов терпеливой записи нептунианских посланий. Примерно по слову в день. Корриган с тревогой взглянул на кровать.

— Я еще держусь, — улыбнулся профессор Маклин. — Я обязан дожить до того момента, когда мы услышим первое полное послание с Нептуна.

Ни один юноша, с нетерпением ждущий Рождества, не испытывал такого мучительного нетерпения из‑за неторопливого хода времени, как Корриган в течение тех шести недель, что он отвёл на запись первого сообщения с Нептуна. Он пытался с головой уйти в другую работу, но всё было тщетно. Он не мог надолго отойти от записывающего устройства и постоянно крутился рядом с ним — от этого время тянулось ещё медленнее. Наконец, в один знаменательный день аппарат снова вкатили в комнату профессора Маклина, и Корриган дрожащими пальцами заправил стальную ленту. Они замерли, внимая голосу, заговорившем на уже знакомом межпланетном коде:

— Эльзар, физик с планеты Нептун, приветствует ученых с других планет. Мы слышим Землю, Марс и Сатурн VIII. Остальные планеты слишком быстры для нас. Вот уже десять наших лет мы посылаем сообщения. Ответьте, если слышите нас. Эльзар, физик с планеты Нептун, приветствует ученых с других планет. Мы слышим Землю, Марс и Сатурн VIII. Мы…

По всей видимости, начался повтор сообщения. Корриган перевел взгляд на профессора Маклина, желая увидеть, как долгожданная весть подействовала на старика. Улыбка мира и удовлетворения покоилась на его истощенном лице. Неукротимый дух профессора Маклина ждал ровно столько, сколько требовалось, чтобы услышать голос таинственного Нептуна; затем он отлетел в те края, где дела нептунианские значат мало или вовсе не значат ничего.

Означает ли это, что в душе Корригана ученый взял верх над другом, когда Корриган сначала отправил ответ Эльзару с Нептуна, а уже потом занялся организацией похорон профессора Маклина? Не обязательно. Пока проходили похороны этого знаменитого человека — под объективами камер и микрофонами, транслировавшими церемонию на всю Землю, — редкие щелчки с Нептуна вновь записывались на стальную ленту. Прошло более шести месяцев, прежде чем из диктофона прозвучало следующее сообщение:

«Эльзар с Нептуна получил сообщение от Корригана с Земли. Уже много лет

Полет в космос

Приглашение нептунианского ученого было столь ошеломляющим, что не давало Корригану покоя. Месяцами его мысли вращались вокруг идеи полета к Нептуну. Оттуда пришло еще несколько сообщений, и все — от Эльзара, который, судя по всему, был личностью яркой и незаурядной. Кому еще, кроме столь удивительного субъекта, как Эльзар, пришло бы в голову отправить приглашение через такие бездны пространства? И кто, кроме такого гения, как Корриган, решился бы его принять? А ведь он принял его.

Первым делом он решил привлечь к проекту Далтона. Однако космический корабль Далтона не подходил по той простой причине, что он был слишком медленным для преодоления такого огромного расстояния. Теоретически скорость света являлась верхним пределом скорости для космических кораблей геодезического типа. На практике же существует множество препятствий, мешающих достичь такой скорости. Далтон сконструировал свой корабль так, чтобы он преодолевал расстояние в 26 000 000 миль до Венеры за десять часов, развивая среднюю скорость в 850 миль в секунду. При такой скорости путь до Нептуна, находящегося в ближайшей к Земле точке на расстоянии 2 707 000 000 миль, занял бы около сорока суток. После долгих обсуждений было решено увеличить скорость корабля примерно в двадцать раз. Это обеспечило бы скорость от 16 000 до 17 000 миль в секунду, что позволило бы добраться до Нептуна за двое суток или даже быстрее.

Двое суток — срок вполне разумный, к тому же Корриган опасался более высоких скоростей, не зная, чего ожидать от сокращения Лоренца — Фицджеральда. Принцип его таков: движущееся тело сокращается в направлении своего движения, так что при скорости u его длина составляет √(1 − u²/c²) от первоначальной, где c — скорость света.

Следовательно, при достижении скорости света длина движущегося тела стала бы равной нулю. Большинство физиков полагали, что это лишь умозрительная концепция релятивизма, обусловленная тем, что скорость света является произвольно выбранной константой в мире, где всё остальное относительно. Но никто не горел желанием проверять истинность этого утверждения на себе.

Поздним вечером 11 июля 2347 года геодезический летательный аппарат «Нептуниан» стартовал в неизведанное, унося с собой Корригана и Далтона. Оба легли на пол корабля лицом вниз и с бьющимися сердцами ждали момента, когда они окажутся окончательно оторваны от всего земного. Они с интересом наблюдали за лицами столпившихся снаружи людей, на которых читались любопытство и напряжённое ожидание. Корриган нажал на рычаги управления, и темная поверхность под ними исчезла. На одно краткое мгновение их с чудовищной силой вдавило в пол, а затем они ощутили странную, ни с чем не сравнимую свободу парения. Земля стремительно уходила вниз.

Несколько секунд внутри корабля не было слышно ничего, кроме прерывистого дыхания. В такой волнующий момент ни о каких разговорах не могло быть и речи. «Нептунианин» поднялся на сто миль над поверхностью Земли, прежде чем путешественники решились оглядеться по сторонам и заговорить друг с другом. Земля, вода, горы и долины под ними быстро сливались в единую сферу. Едва они почувствовали жар от трения об атмосферу, как оказались за ее пределами. После выхода из атмосферы Корриган перевел рычаги в положение «полная скорость». Через несколько секунд Земля казалась уже размером с большой барабан.

Объяснения Эльзара

Затем наступил период космической болезни, во время которого путешественники испытывали самые мучительные страдания. Они боялись, что умрут, а потом боялись, что не умрут. Они задавались вопросом, что за безумная идея пришла им в голову, когда они решились на такое путешествие? В конце концов они впали в оцепенение, из которого вышли через несколько часов, чувствуя себя значительно лучше. Впрочем, окончательно недомогание прошло лишь спустя шестьдесят часов. Первым почувствовал себя лучше Дальтон.

Более поздние исследования, проведенные опытными клиницистами в ходе космических экспедиций, показали, что космическая болезнь возникает из-за того, что гравитация перестает воздействовать на жидкость в полукруглых каналах внутреннего уха. Эти каналы представляют собой небольшой орган, отвечающий за равновесие тела и тесно связанный с глазами и желудочно-кишечным трактом. В норме жидкость заполняет нижние половины двух вертикальных каналов и весь горизонтальный канал. На борту геодезического корабля эта жидкость свободно распределяется по всей внутренней поверхности каналов, вследствие чего возникают сильнейшее головокружение, тошнота и рвота. Большинство людей привыкают к этому состоянию за два-три дня.

Полная изоляция пассажиров космического корабля, их удивительная независимость от того, что мы привыкли считать законами природы, ослепительная красота звезд и планет на черном небе, странные эмоциональные переживания, что испытывают путешественники, видя, как их родная Земля превращается в крошечную светящуюся точку, — обо всем этом так много писали в научно-популярных журналах, что здесь нет смысла повторяться. Однако ни в одном научно-популярном издании, из попадавшихся мне, не был достаточно ясно освещен один момент. Почему космические путешественники, движущиеся с огромной скоростью, не рискуют мгновенно погибнуть от столкновения с блуждающими в пространстве материальными объектами?

Мы знаем, что космос полон летающих тел самых разных размеров — от микроскопических частиц до небольших планет. Снаряд, выпущенный наугад, имеет все шансы столкнуться с одним из них, не успев пролететь и малой части пути. Однако геодезическому космическому аппарату они не грозят, поскольку он находится вне «мировой линии». Выражаясь иначе, аппарат движется вдоль измерения, перпендикулярного трем привычным нам измерениям. С теоретической точки зрения, он вообще не находится в старом добром евклидовом пространстве. На практике же путешественники сообщают, что видят многочисленные болиды и астероиды, которые, тем не менее, словно отталкиваются их судами. На пути, пролегающем под прямым углом

С помощью телескопа с линзами из протита — вещества с изумительной преломляющей способностью — Корриган и Далтон изучали всё, что попадалось им на пути. Они прошли в полумиллионе миль от Урана — сущий пустяк по космическим меркам.

— Интересно, — задумчиво произнес Корриган, глядя на бледный диск размером с мяч для гольфа, — мёртв ли Уран? Не кажется ли вам логичным такое объяснение его неизменного безмолвия?

— Мне кажется, — отозвался Далтон, погруженный в свои мысли, — что силы Природы неизбежно стремятся к созиданию Жизни. Жизнь рождается из материи, каковы бы ни были условия. Даже на нашей планете она существует в местах, казалось бы, совершенно для неё непригодных: в раскаленных песках пустынь и в замёрзших морях за полярным кругом. Да, жизнь существует. Но не обязательно в том виде, в каком мы её себе представляем.

— Возможно, вы правы, — вздохнул Корриган.

В течение всех пятидесяти дней проводились наблюдения и вычислялись координаты. Практически каждый час они уточняли своё местоположение. Поэтому, когда диск Нептуна начал занимать всё небо, они постепенно изменили угол наклона по отношению к геодезической линии и снизили скорость, чтобы совершить посадку. В течение многих часов они не могли сомкнуть глаз, завороженные тем поразительным миром, что уже почти полностью заполнил поле зрения. Огромные слои облаков, пронзённые зубчатыми горными пиками, вздымавшимися на высоту двадцати пяти миль над поверхностью планеты, скрывали большую часть этого странного мира от их взглядов.

В их распоряжении был лишь тусклый сумрак, позволявший различать окружающее. Тени были черны, как тушь; любая же поверхность, способная отражать свет, ослепительно сверкала. Впрочем, благодаря предельно расширенным зрачкам и сетчатке, ставшей сверхчувствительной за время долгого отсутствия в их жизни преломленного света, они могли различать все детали вполне свободно и отчетливо.

— Похоже, мы попали в необитаемую часть Нептуна, — заметил Далтон, тщетно пытаясь скрыть тревожную нотку в голосе. — Всё равно что марсиане высадились бы посреди Сахары или среди полярных ледяных пустынь.

— Ладно, давай переместимся и осмотрим другие места, — ответил Корриган и тут же перешёл от слов к делу.

Вскоре под ними развернулась величественная панорама мрачного, безжизненного ландшафта, внушавшего практически священный ужас. День, другой они кружили над планетой — то со скоростью 60 миль в час, то 1000, — но не находили ни малейших отличий от той первоначальной картины, что ошеломила их вначале. Ничего, кроме безводных, пугающих каньонов и голых, вздымающихся пиков, нагроможденных в хаотические массивы; их вершины были навеки погребены в грядах облаков.

— Хм! Это странно, — пробормотал Корриган сквозь сжатые губы.

Они облетели планету по экватору, затем — от полюса до полюса, но видели все те же мрачные скалы и те же холодные, клубящиеся испарения. Голые скалы, снежные вихри — поистине странная топография для цивилизованного мира!

— Должно быть, в сообщения закралась какая-то ошибка, — предположил Далтон.

Далтон не понимал сути межпланетной связи так, как понимал её Корриган.

— Ошибка! — воскликнул Корриган. — Ошибку в межпланетном коде допустить куда сложнее, чем поверить в то, что мы видим внизу.

— А что, если сообщения приходили с какой-то другой планеты? — спросил Далтон.

— Посудите сами, — ответил Корриган. — Мы перевели слово «Нептун» из кода на английский. Но кодовый сигнал для Нептуна содержит данные о размере, расстоянии от Солнца и положении относительно других планет. Представить, что сообщение пришло с какой-то другой планеты, так же невозможно, как мне представить, что кто-то другой говорит со мной вашим голосом. Нет никаких сомнений в следующих фактах: сообщение пришло с Нептуна, это Нептун, этот Нептун — необитаем. От самых суровых горных вершин до глубин черных ущелий — ни растений, ни животных. Как хотите, так и объясняйте. Я не могу.

— Возможно, — предположил Далтон, — нептуниане живут в пещерах внутри своей планеты. Давайте приземлимся и исследуем местность.

— Нет, — возразил Корриган. — Вспомните, в послании Эльзара говорилось, что он живет на экваторе, на утесе, с которого открывается вид на величайшее море Нептуна. И где это море? Мы прочесали весь этот мертвый шар и не нашли ни одного моря.

Далтон вскочил во внезапном порыве воодушевления.

— В любом случае, — воскликнул он, — мы можем найти упомянутое им место по указанным координатам, и посмотреть, что там.

Сказано — сделано. После пары часов пути и получаса расчетов они обнаружили точку XIX-1118-00B00 на экваторе. Там действительно высился грозный утес, а под ним зиял провал — настоящая бездна, уходящая в никуда. Но скала была голой и неприветливой: обнаженные скалы выступали из-под корки сухого льда, а вокруг кружила снежная пыль. И пропасть, дна которой не было видно, вовсе не была морем, ибо в ней не было воды.

Далтон приступил к исследованию атмосферы, как он уже делал это на Венере. Когда они извлекли приборы и обработали данные, результаты привели их в полное оцепенение: температура — минус 260 градусов по Цельсию; давление — 30 миллиметров ртутного столба; влажность — нулевая; химический состав — следы инертных газов неонового типа, а также ничтожные, почти не поддающиеся определению количества водорода, кислорода и углекислого газа.

— Эта субстанция снаружи… должно быть, водородный снег, — выдохнул Далтон, бессильно опускаясь в кресло.

— Разумеется, ни одна форма жизни не может там существовать, — вздохнул Корриган. — У меня нет этому объяснений.

И вот, с тяжелым сердцем, они повернули «Нептунианин» обратно к Земле.

Вернувшись в свои дома на Терре, разочарованные ученые поведали историю о своем безрезультатном путешествии в глубины межзвездного пространства. Но их ждал сюрприз. За время их отсутствия удалось обменяться несколькими короткими сообщениями с Эльзаром. Их принимал и отправлял некий подающий большие надежды молодой человек по имени Сильвестр Кувамото. (Эта любопытная фамилия — пережиток той эпохи, когда несколько сотен лет назад расы и национальности существовали на Земле обособленно. Она напоминает о японской расе и народе, что населяли остров Япония, говорили на необычном языке и были довольно изолированы от остального мира. Однако вскоре Япония присоединилась к общему смешению рас, в результате которого население всего земного шара стало однородным.) До полета Корригана в космос Кувамото был всего лишь второкурсником в лаборатории Корригана. Но он так блестяще проявил себя в работе с машиной для хранения сообщений, что Корриган сразу же назначил его на постоянную должность в лаборатории и поручил ему вести дела, связанные с Нептуном. Он отправил и получил следующие послания:

Кувамото: «Двое наших ученых отправились на космическом корабле, чтобы посетить

Эльзар: «Мы рады, что к нам прибудут гости с Земли».

Кувамото: «Пожалуйста, известите нас, как только увидите их».

Эльзар: «Идет шестьдесят второй земной день, но ваши люди еще не прибыли. Боюсь, космический корабль постигла катастрофа».

Спустя два дня после того, как это сообщение было расшифровано, Корриган и Далтон вернулись. Корриган немедленно отправил Эльзару следующее послание:

«Произошла какая-то чудовищная ошибка. Мы были на Нептуне, осмотрели его целиком, но не увидели ни признаков жизни, ни жилья. Мы нашли место, которое вы указали как свой дом, но не обнаружили там ничего. Условия там таковы, что никакая жизнь невозможна. Можете ли вы это объяснить?»

Ответа ожидали с величайшим нетерпением, но, как обычно, потребовалось три месяца записи, прежде чем несколько минут расшифровки принесли долгожданный результат. Ответ гласил:

«Мы внимательно следили за небом, но не видели вас». Затем следовала подробная сверка данных о положении Земли и Нептуна в Солнечной системе в ключевые моменты полёта.

Были задействованы пеленгаторы и вычислители дальности. Межпланетный код проверялся и перепроверялся вновь и вновь. Положение Нептуна вычисляли по всем параметрам. Сообщения шли именно с Нептуна. Корриган и Далтон твердо знали, что они там были. Но смогут ли они убедить общественность в том, что говорят правду?

Какова жизнь на Нептуне?

Минуло пятнадцать месяцев, в течение которых нептунианские дела оставались загадкой для всего мира. В адрес Корригана и Далтона порой отпускались шутки, хотя я сомневаюсь, что кто-то из серьезных людей действительно подвергал сомнению их отчет о путешествии. С другой стороны, находились и те, кто насмехался — и над описаниями полета, и над нептунианскими посланиями, которые продолжали прибывать с завидной регулярностью через сравнительно равные промежутки от трех до шести месяцев, но так и не проливали света на тайну.

Патрик Корриган и его ассистент, казалось, жили лишь ради тех мгновений, когда, заправив стальную ленту, они могли сидеть в своей лаборатории и внимать словам Эльзара. Они искренне привязались к ученому из иного мира. Его жизнерадостный, склонный к философствованию характер словно проступал из пустоты космического пространства, побуждая их найти его, где бы он ни находился.

Однажды в лаборатории, после расшифровки особенно воодушевляющего послания, Сильвестр Кувамото начал было что-то говорить Корригану, но передумал, откашлялся, чтобы скрыть смущение, и замолк.

— В чём дело? — мягко спросил Корриган. — Говорите смело. Меня можно не стесняться.

— Ничего особенного, — замялся юноша. — Просто… я не могу до конца объяснить, что я чувствую к Эльзару. Это что-то вроде… ну, может, это прозвучит глупо, но словно говоришь с Богом. Мы не можем его видеть, не можем обнаружить, и всё же знаем, что он существует и что он добр. Вы… э-э… понимаете, о чем я?

— Вполне, — ответил Корриган. — Если говорить откровенно, меня самого не раз посещало похожее чувство, хотя я никогда не пытался выразить его словами. Личность Эльзара, она… как бы сказать… всепроникающая. Мы ощущаем её воздействие через миллионы миль космического пространства! Жаль, что мы не знаем, как он выглядит. Я почему-то всё время представляю его старцем с окладистой бородой и добрым лицом. Мы, люди, придаем большое значение зрению, не так ли? Пока мы не видим объект, нам кажется, что мы почти ничего о нем не знаем. И всё же я рискну предположить, что со временем у нас разовьются и другие чувства, помимо пяти основных, с помощью которых мы будем познавать окружающий мир.

— Возможно, — задумчиво отозвался Кувамото. — Но лично я не готов ждать, пока разовьются новые чувства. Я собираюсь использовать те пять, что у меня есть, и я хочу увидеть Эльзара!

Корриган лишь вздохнул.

После того как Корриган ушёл, Кувамото погрузился в глубокие размышления.

«Человеческий разум превосходит все пять органов чувств. В наше время разум важнее инстинктов и эмоций, уже сыгравших свою роль в прошлом».

Странная мысль, смутная и незавершенная, крутилась где-то на задворках его сознания, тщетно пытаясь оформиться. У этой нептунианской загадки было объяснение, и он почти нашел его, но оно вдруг ускользнуло от него. Было что-то в словах Далтона, что должно было послужить ключом. Неделями Кувамото пребывал в мрачном и рассеянном настроении. Он дотошно изучал отчеты о венерианской и нептунианской экспедициях, раз за разом беседуя с Далтоном и Корриганом.

Вскоре он повеселел, а его карманы наполнились исписанными листками бумаги. Ранним утром он, запыхавшись, вбежал в лабораторию Корригана. Невероятным усилием воли он заставил себя сесть и успокоиться.

— Выключите его! — сказал он, указывая на прибор, над которым работал Корриган, тщетно пытаясь разгадать загадку Нептуна. — Этим путем вы никогда не найдете ответ.

— Вы догадались! — воскликнул Корриган, бросая инструменты. — Говорите!

Кувамото торжественно заговорил:

— Ровно 500 лет назад Леверье открыл Нептун — не с помощью материальных инструментов, не с помощью своих пяти чувств, а с помощью абстрактных рассуждений. Он настолько точно предсказал положение Нептуна, исходя из возмущений орбиты Урана, что Галле в Берлине смог навести на это место свой телескоп и увидеть планету. Точно так же с помощью абстрактных рассуждений были открыты обитатели Нептуна. И я могу сказать вам, как создать прибор, позволяющий их увидеть

Корриган застыл, не сводя с него глаз.

— Процессы на Нептуне протекают медленно? — спросил Кувамото.

Корриган кивнул.

— И вы не смогли увидеть местных жителей?

Корриган покачал головой.

— Ни животных, ни растений? Никакой жизни?

Корриган не ответил.

— Ледяные горы. Водородный снег. Низкая температура. Низкое давление. И всё же там есть жизнь. Жизнь, которую вы не могли увидеть. Неужели вы до сих пор не поняли?

Корриган терпеливо ждал. Кувамото продолжил:

— Там, в этой разреженной атмосфере, настолько разреженной, что её едва можно обнаружить с помощью самых точных приборов, не может существовать жизнь в том виде, в каком мы её знаем. Это должна быть другая форма жизни. Живые существа там имеют газообразные тела! Понимаете? Состоящие из клеток, с ядрами, хромосомами и всем прочим. Но клетки эти — гигантские, и состоят они из газов, а не из коллоидов.

Корриган вскочил на ноги. Его лицо побледнело от внезапного нахлынувшего возбуждения.

— Боже мой! Вы правы!

Он с силой грохнул кулаком по столу, так что несколько колб опрокинулись и разбились. Он даже не заметил, что их содержимое растеклось по столу и закапало вниз.

— Живые существа, — продолжал Кувамото, — разумные существа, растения, животные — все они состоят из газовых клеток. Огромные клетки с медленными химическими процессами, протекающими так же, как в клетках

Какое-то время они сидели и молча смотрели друг на друга.

— Но это всё равно жизнь! — воскликнул Кувамото. — Просто иная, не такая, как наша. Вот и всё.

Корриган задумался.

— Эта гипотеза объясняет все данные, полученные на сегодняшний день. Теперь проверим её экспериментально. А это означает — еще один полет к Нептуну!

Он звучно хлопнул себя по колену.

— Прибор для наблюдения за газообразной жизнью на Нептуне будет устроен довольно просто. Что-то вроде флюороскопа, используемого врачами при рентгеновском обследовании. И аппарат для накопления и записи визуальных образов: мы сможем делать по одному кинокадру в минуту, а затем воспроизводить их с нормальной скоростью — шестнадцать кадров в секунду.

Корриган, взяв карандаш, начал записывать в блокноте какие-то вычисления, а Кувамото продолжал:

— Небольшие эксперименты прямо здесь, в лаборатории, позволят нам предварительно определить, какие именно электромагнитные колебания отражаются от поверхностей газовых масс. Слишком короткая волна пройдет насквозь, проскочив между молекулами, тогда как слишком длинная — прошьет насквозь и молекулы, и всё остальное. Когда мы найдем приблизительно верную длину, мы соберем наши фотоэлектрические приемные колбы и возьмем их с собой, чтобы произвести окончательную настройку уже на месте. Для вывода изображения подойдет обычный телевизионный экран. Сами видите: находим длину волны, отражаемую газовыми поверхностями, конструируем чувствительный к ней фотоэлемент и проецируем полученные с него образы на обычный телевизионный экран.

Той ночью Корриган беспокойно ворочался во сне.

— Газовые клетки. Ну конечно! — услышала жена бормотание мужа.

Посещение Нептуна

Предварительные эксперименты оказались более утомительными, чем показалось в порыве первоначального энтузиазма. Всё это были вполне понятные вещи, в них не было ничего запредельно сложного; однако математические расчеты были запутанными, а детали экспериментов — многочисленными и утомительными. Поэтому лишь спустя два года после возвращения из первого путешествия «Нептунианин» был выведен из ангара и тщательно подготовлен к новому полёту. Второе успешное путешествие на Венеру на старом «Пионере» и две провальные экспедиции на Марс, состоявшиеся в промежутке между этими событиями, слишком хорошо известны, чтобы останавливаться на них подробно.

На сей раз на борту «Нептунианина» было трое путешественников, ибо Далтон не пожелал оставаться в стороне, а присутствие Кувамото было необходимо. Судно могло бы вместить и дюжину человек, но как раз те кандидаты, что больше всего рвались в экспедицию, были наименее желательны с научной точки зрения. Корриган решил, что репортерам и праздным зевакам придется подождать, пока подобные полеты не станут коммерческими. Пространство, которое могло бы быть занято дополнительными пассажирами, было отдано под радио- и телевизионную аппаратуру, обеспечивавшую более совершенную связь корабля с Землёй. Отправление прошло с минимальной оглаской. Публичность уже начала тяготить Корригана.

Единственное, что заслуживает внимания в описании пятидесятидневного перелета — это заметки Кувамото о восприятии времени. Он утверждает, что срок не казался таким уж долгим. Время, очевидно, измерялось количеством совершенных ими действий. Поскольку стимулов было мало или не было вовсе, большую часть пути они проводили в пассивном созерцании или даже в некоем подобии бессознательного состояния, вызванного отсутствием внешних пробуждающих раздражителей. Кувамото считает, что единственным, что не позволило всему периоду показаться сплошным белым пятном, были эпизоды космической болезни и регулярные сигналы контрольных часов, по которым производились наблюдения за положением корабля. Из этого он делает вывод, что космические путешествия могут оказаться полезными для людей с нервным истощением.

Корриган и Далтон испытали странное волнение, вновь увидев те же бесплодные горные пики и бездонные пропасти. Прежде чем совершить посадку, они несколько часов кружили над планетой, чтобы Кувамото мог ознакомиться с ландшафтом Нептуна в общих чертах. Затем они нашли дом Эльзара на экваторе, выбрали место для посадки и приземлились. Тут же закипела работа. Далтон делал обычные фотографии, что стало возможным благодаря мощным объективам, чувствительным пластинам и длительной выдержке. Кувамото занялся установкой наблюдательного устройства. Он лихорадочно работал, и на его круглом лице с широко распахнутыми глазами читалось неподдельное изумление. Корриган начал передавать радиосообщения на Землю, докладывая о прибытии.

За сравнительно короткое время Кувамото завершил настройки. Два аппарата — один для прямого наблюдения, другой для записи кинокадров — были установлены так, что их огромные объективы прижались к прозрачной стенке корабля.

Находясь внутри теплого корабля, путешественники вглядывались в суровый и неприветливый ландшафт снаружи. Прямо по центру их смотрового визира располагалось пологое плато, зажатое между иззубренной горой с окутанной облаками вершиной и исполинской пропастью, называемой Эльзаром морем. Голые зазубренные скалы; лёд, сухой и твёрдый, как камень; вихри углекислого газа и водородного снега — всё это навеки запечатлелось в их памяти, пока они сидели перед инфракрасным смотровым прибором в ожидании подачи тока. Двое старших мужчин — спокойные и молчаливые, младший — наполовину полный надежды, наполовину охваченный страхом — ждали завершения настройки аппарата. Затем Кувамото резко включил усилительные лампы.

Корриган позже вспоминал, что первым его впечатлением было чувство, будто он заглянул в калейдоскоп. У Далтона же возникло ощущение, словно он смотрел в пустую комнату и вдруг увидел её богато обставленной. От ярких красок захватило дух. Голая скала оказалась покрыта пышной растительностью, на равнине в изобилии росли цветы, деревья и трава, и все это было невероятно огромным по сравнению с рассматривавшими их людьми. Но самым прекрасным зрелищем были огромные полупрозрачные тела самых разных форм и размеров, разбросанные по всем окрестностям на разной высоте над землей. Их цвета переливались и мерцали, охватывая всю хроматическую шкалу видимого спектра.

Но разнообразие пейзажу придавали лишь мерцающие переливы красок, потому что все остальное вокруг было неподвижно. Ни одного движения, ни малейшего шевеления. Неподвижность радужных, разнообразных по форме объектов разочаровывала. Это было похоже на ярко раскрашенную стереоскопическую картину.

Трое путешественников смотрели друг на друга с чувствами, не поддающимися описанию. Кто-нибудь пытался представить, что чувствовал Бальбоа[2], когда впервые увидел Тихий океан с пика в Дарьене[3]? Несколько мгновений напряженного молчания, а затем какое-нибудь банальное замечание, чтобы разрядить обстановку. Именно так ведут себя ученые в подобных ситуациях.

— Медузы! — воскликнул Дальтон. — Медузы, увеличенные в тысячу раз!

— И все застыло напрочь, — заметил Кувамото.

Они перемещали свой аппарат с места на место, чтобы рассмотреть новые виды, наблюдая за пейзажем на экране инфракрасного прибора. С глубочайшим интересом они рассматривали многоцветные гирлянды, украшавшие ландшафт; огромные, похожие на зонтики тела, цеплявшиеся за склоны холмов. Время от времени с их губ срывались возгласы восторга, когда в поле зрения

— Эти медузоподобные формы, должно быть, и есть жители — разумные существа, — заметил Корриган.

Остальные согласились.

Огромная пропасть теперь стала морем; почему оно оказалось глубокого зеленовато-синего цвета — до сих пор не неясно, но именно таким оно было. В его глубинах виднелись огромные зловещие туши, а на поверхности, то тут, то там, — исполинские слизистые туши, похожие на гигантских инфузорий, — очевидно, те самые хищные твари, которых так боялся Эльзар. Трое наблюдателей на мгновение притихли, пораженные контрастом между отталкивающими телами этих чудовищ и изящными узорами разумных обитателей. Они вернули свой аппарат на прежнее место, потратив несколько минут на его поиски.

— Вот мы и на месте, — наконец сказал Корриган. — Всё то же самое.

— И всё же не совсем то же самое, — ответил Далтон. — Посмотрите: некоторые из этих объектов изменили положение. Они движутся. Кувамото был прав.

Это было правдой: вся группа огромных шарообразных объектов слегка изменила своё положение.

— Это, должно быть, Эльзар! — Корриган с едва сдерживаемым волнением указал на сверкающее зонтикообразное существо, переливавшееся всеми оттенками фиолетового и парившее возле ослепительно сияющего сооружения неподалёку от края утёса.

Кувамото кивнул. Он был занят настройкой аппарата для киносъемки, направив его объектив на Эльзара и его жилище.

— Один кадр в минуту, — сказал он. — Примерно через шесть недель мы сможем увидеть на плёнке хоть какое-то движение. А пока почему бы вам не поговорить с ними?

Если ожидание нептунианских вестей на Земле было томительным, то представьте, какое терпение потребовалось этим троим мужчинам, запертым в тесном корабле. Им предстояло ждать шесть недель, пока сообщение не дойдет до них, щелчок за щелчком. Эти шесть недель, в отличие от пятидесяти дней межпланетного перелета, показались им самыми долгими в жизни. К счастью, все трое были людьми науки и умели находить интеллектуальные занятия, чтобы скоротать время.

Сразу после прибытия Корриган отправил сообщение: «Мы здесь. Ищите нас на плато рядом с вашим домом».

И вот, когда эти нескончаемые шесть недель миновали, когда каждый возможный аспект пейзажа был изучен, а каждая форма животной и растительной жизни исследована и сфотографирована (они не могли перемещать судно, так как кинокамера работала непрерывно), ученые, наконец, заправили стальную ленту в диктофон. Сквозь вакуумные лампы и конденсаторы зазвучал голос Эльзара — этот глубокий и добрый голос исходил от той фиолетовой, похожей на мантию массы с бесчисленными лентами, что парила выше остальных:

«Приветствую вас, друзья мои, я несказанно рад вашему прибытию. Теперь я вижу ваш корабль, хотя вам, должно быть, пришлось долго и терпеливо ждать, чтобы мы смогли вас заметить. До этого ваши движения были столь стремительны, что вы оставались для нас невидимыми. Мы понимаем, что именно на вашу долю выпала самая трудная часть задачи по установлению связи. Судя по вашему сообщению, вы узнали мой дом. Меня же вы узнаете по тому, что я крупнее любого другого жителя в нашей группе. Мое дитя походит на меня, только миниатюрнее, и сейчас оно… погодите… о… о… на помощь!»

Затем последовала тишина.

От отчаянного вопля Эльзара двое мужчин в ужасе вскочили на ноги. Все взгляды были прикованы к экрану инфракрасного прибора. Неужели в этом мирном краю воцарилось смятение, неужели события в этот самый момент достигают кульминации, предвещающей какую‑то ужасную катастрофу?

— Мы ничего не можем сделать! — безнадежно воскликнул Кувамото. — Давайте прокрутим пленку и посмотрим, что случилось.

Дитя Нептуна

Пока Кувамото готовил пленку, на создание которой ушло шесть недель, Корриган передал на Землю радиосообщение, прося приемные станции подготовить телевизионные установки к трансляции первой части возможной нептунианской драмы. Кувамото заправил катушку в проектор. И впервые наблюдатели увидели застывшую прежде картину в движении. Деревья закачались; многоцветные нептуниане заскользили по земле или поплыли по воздуху; морские волны заволновались, и время от времени на поверхности показывалась огромная туша. Особенно деятельны были нептуниане, занятые своими собственными делами и заботами.

Все они в безмолвном восхищении взирали на Эльзара, сознавая его превосходство над остальными соплеменниками. Это был поистине замечательный организм. Если он казался прекрасным в неподвижности, то теперь стал в тысячу раз великолепнее. Более всего он напоминал блистательную многоцветную люстру гигантских пропорций, искрящуюся всеми цветами спектра при каждой пульсации своего тонко устроенного тела. Ткани его плоти были подобны сказочной паутине, и всё же во всей этой воздушной хрупкости ощущались мощь и неоспоримая сила. Преобладающим цветом был фиолетовый, хотя в нем гармонично переплетались все цвета спектра.

— Он единственный, чей доминирующий цвет — фиолетовый, — заметил Корриган.

— Вполне закономерно, ведь и разум, и тело его исключительны. Смотрите! Вон там существо поменьше, почти такой же окраски! — ответил Кувамото.

— Должно быть, это ребенок Эльзара, — заключил Корриган.

Пока они смотрели, Эльзар поднялся выше остальных нептуниан, и наблюдатели поняли, что именно в этот момент он обращается к ним — произносит ту самую речь, что они слушали полчаса назад. Он оставался почти неподвижным, и наблюдатели, которых больше интересовали движущиеся объекты, позволили своим взглядам переместиться с него на его крошечное подобие, медленно удалявшееся в сторону обрыва, нависавшего над морем.

— Великие небеса, вы только посмотрите! — восклицание Кувамото было излишним, потому что все увидели это одновременно.

Из пучины поднялась черная слизистая тень, с её лоснящихся боков стекала жидкость. Чудовище, казалось, сразу приметило нептунианское дитя и стремительно повернуло в сторону маленького фиолетового «колокольчика». Смертоносные намерения этой омерзительной сущности было очевидным для всех наблюдателей. Оно выпустило огромные псевдоподии — слизистые, текучие, бесформенные отростки, готовясь полностью опутать ими яркое тельце малыша. Оно быстро приближалось к жертве, а люди в космическом корабле замерли в оцепенении; маленький нептунианин даже не подозревал о надвигающейся катастрофе. Хищник был готов обрушиться на ребенка и поглотить его без остатка, когда Эльзар внезапно осознал опасность, резко развернулся и помчался к месту трагедии. И в этот миг — фильм закончился, и мужчины оцепенело уставились на пустой экран перед собой.

— Боги милосердные! — воскликнул Кувамото. — В самый решающий момент, словно в дешевом сериале! Полагаю, нам остаётся только смириться с тем, что ребёнка Эльзара сожрала эта мерзкая тварь.

- Вовсе нет, вовсе нет! — возбужденно вскричал Корриган. — Вспомните, там всё происходит крайне медленно. Давайте убедимся наверняка!

Он бросился к внешней стенке корабля и выглянул наружу.

Но там не было ничего, кроме голых чёрных скал и застывшего воздуха. В своём волнении он совсем забыл о наблюдательном приборе, делавшем видимой разреженную газовую материю этой ледяной планеты.

Через инфракрасный визуальный преобразователь перед ними предстала сцена, ставшая столь

— Слава богу! Еще не поздно… Но что мы можем сделать? К тому времени…

Кувамото перебил Корригана.

— Действительно, расстояние между псевдоподиями монстра и малышом Эльзара сокращается. Но всё происходит медленно. Давайте думать. Мы-то можем действовать быстро.

— Но мы заперты в этой машине и не можем выйти…

— Эти существа такие огромные. Даже малыш Эльзара — слишком велик для нас, мы не сможем с ним управиться. Разве что как-нибудь уничтожить чудовище — если бы мы только могли…

В беспомощном отчаянии они стояли, взирая на место разворачивающейся трагедии. Чудовище, казалось, уже совсем подобралось к прекрасному маленькому созданию.

— Сдуем его! — закричал Кувамото. — Баллоны с азотом!

Остальные путешественники мгновенно поняли его замысел. Корриган, руководствуясь изображением на инфракрасном экране, плавно подвел космическое судно к месту событий, маневрируя так, чтобы оказаться между монстром и маленьким ребенком-медузой. На смотровом экране фигуры двух нептуниан возвышались, точно башни, над крошечной земной машиной; по сравнению с ними она выглядела игрушкой.

Далтон и Кувамото поместили баллон с азотом в отсек со шлюзовым клапаном, обычно использовавшийся для выброса отходов. Соединив запорный кран с электроприводом для дистанционного управления, они направили выпускную трубу прямо на монстра. Затем открылся внешний люк, выбросив в сторону хищника облачко воздуха — на смотровом экране было видно, как чудовище ощутимо покачнулось на фоне застывшего, неподвижного пейзажа. Почти одновременно с этим Кувамото пустил сжатый азот.

На экране инфракрасного прибора струя газа выглядела сплошным черным лучом, бьющим из их космического корабля. Она стремительно расширилась в черное облако, ударившее в монстра и буквально разнёсшее его на молекулы. Для нептуниан, ставших свидетелями нападения, внезапное исчезновение чудовища должно было показаться совершенно необъяснимым. Давление азота в земном баллоне было для них явлением почти непостижимым; лишь их опытные физики-математики могли осознать природу подобной силы.

В течение часа или двух они ждали и вели наблюдение, опасаясь, что вихрь газов причинил вред нептунианскому ребенку, несмотря на то, что корпус космического корабля прикрыл его от основного удара. За это время никаких серьезных изменений замечено не было, и люди, измотанные напряженными событиями последних часов, уснули. Проснувшись, они с облегчением увидели в визуальном преобразователе, что Эльзар уже добрался до малыша и оба они, по всей видимости, в безопасности.

Члены экипажа быстро приняли решение вернуться на Землю. Они собрали достаточно данных и получили достаточно впечатлений для одного путешествия; к тому же разница в восприятии течения времени между ними и нептунианами делала невозможным ожидание чего‑либо ещё. Даже самый незначительный поступок нептунианина занимал слишком большую часть человеческой жизни.

Они ожидали, что в самом начале обратного пути услышат голос Эльзара. И действительно, на третий день они начали принимать его послание, расшифровка которого заняла всё время полета домой.

«Мои друзья с Земли, я благодарю вас за спасение моего дитя. Как вы уничтожили то чудовище — я постичь не в силах. Оно исчезло мгновенно. Когда я посмотрел в ту сторону, где вы недавно находились, вас уже не было. Я часто предупреждал своего малыша об ужасных опасностях, исходящих из моря, но, полагаю, молодежи всех миров свойственно учиться на собственном опыте, а не на чужих предостережениях. Вы предотвратили трагедию, которая разрушила бы мою жизнь. Я не знаю, как выразить вам мою благодарность. Быть может, время ещё придёт — но действовать мне следует быстро, ибо любая задержка с моей стороны может поглотить весь остаток ваших жизней. Моя мечта — межпланетное телевидение, и ей я посвящу оставшиеся годы своей жизни. Я не успокоюсь, пока не увижу города и людей вашего мира. Ещё раз благодарю вас и да проживёте вы достаточно долго, чтобы ощутить благодарность Эльзара с Нептуна».

Кувамото вздохнул.

— А ведь не так уж сложно было бы когда-нибудь слетать туда снова… и окончательно разобраться с этим логовом мерзких морских тварей.

Примечания

1

Ли де Форест (1873 — 1961) — американский изобретатель, инженер-электрик, пионер в области фундаментальной электроники.

2

Васко Нуньес де Бальбоа — испанский конкистадор, основал первый европейский город на американском континенте и первым из европейцев вышел на американский берег Тихого океана.

3

Пик в Дарьене — это гора в Панаме, с которой 25 сентября 1513 года испанский конкистадор Васко Нуньес де Бальбоа впервые увидел Тихий океан. Это событие стало поворотным моментом в истории географических открытий и европейской колонизации.