Дерьмовая история

Глава 1

Первый зал, стерильный, блестящий как операционная.

Установка, расположенная прямо посередине зала, в сравнении вызывает мысль о том, что глыбу перепутанных труб, проводов и панелей не довезли до пункта приёма металлолома.

Впечатление зачастую обманчиво.

Эта «глыба» — приёмная установка. Передающая установка — такая же глыба инженерного безумия! — находится во втором зале, в двадцати пяти метрах, если по прямой.

У одной из стен зала стоят видеокамеры на штативах. Учёные собирались заснять первый опыт на живых существах во всех подробностях.

— Есть передача, — объявил оператор за пультом у другой стены зала, напротив видеокамер.

В нескольких метрах от установки, точно между видеоаппаратурой и пультом управления — как и планировалось! — возникла беспородная дворняжка, опутаная датчиками.

— Перенос произведён! — чуть выше, чем требовалось, объявил оператор.

— Показатели в норме, — сказал второй специалист, ответственный за наблюдение за жизненными показателями подопытного образца. — Никаких аномалий!

— Энергопотребление — в пределах расчётного, — сказал специалист по энергоснабжению.

Слово ещё не прозвучало, но сотрудники лаборатории чувствовали — это был успех. Ещё несколько контрольных опытов — и можно ожидать выдвижения на солидную премию.

А профессорский коллектив, чьи физико-математические изыскания были воплощены в металл и пластик телепортационной установки, уже мог начинать заказывать стильные смокинги, чтобы блеснуть внешней элегантностью и внутренним следованием классике на церемонии вручения Нобелевской премии…

Дворняжка, взятая для использования в опытном запуске из приюта беспризорных животных, резко и часто трясла мордочкой.

— Что это с ней? — хмыкнул энергетик.

— Хех! — хмыкнул в ответ биолог. — Наверное, в дерьмо носом влезла на той стороне. Мой питомец всякий раз, как гулять его выпускаю, точно так же мордой трясёт, когда под кустами шныряет.

***

Этот опытный пуск уже не затягивали.

Телепортация подопытных животных в предыдущих опытах проходила нормально, расхождений с первым запуском не наблюдалось. Установка работала стабильно.

Поэтому этот пуск было решено не затягивать, тем более главные заказчики забрали один из образцов установки, заявив, что дальнейшие испытанию проведут сами, раз уж с собачками всё в порядке…

Добровольцы, желавшие закрепить свои имена в истории, подбирались очень заранее, но после успешных телепортаций подопытных животных от желающих переместиться с Западного побережья на Восточное за один хронон ради науки и премии пришлось чуть ли не разгонять.

Даже учёные и инженеры не лишены простого азарта испытать на себе какое-нибудь безумное изобретение. Особенно, если побочных эффектов никак не фиксируется в виду их полного отсутствия.

Никогда ещё проверка сверхсовременной теории и испытания новейшей технологии не проходило в штатном режиме!

Трое добровольцев в белых халатах материализовались точно в отмеченном месте и…

Инженеры, техники, операторы и представители лабораторного комплекса более высокого ранга разразились аплодисментами, а испытатели почти синхронно схватились за носы.

— Фу!

Один чуть не свалился на колени, еле удержавшись на ногах, второй рукой зажал рот, давится рвотными позывами.

Третий завертел головой, словно искал пути для бегства.

— Кто на свежее дерьмо наступил?! — скривился он.

Аплодисменты в помещении постепенно прекратились. Операторы впились в свои мониторы.

— Жизненные показатели — без изменений! Никаких аномалий не зафиксировано!

— Что у вас здесь так воняет?! — выкрикнул один из испытателей. — Вентиляция не работает, что ли?!

Вентиляция шумела где-то под потолком испытательного помещения, как турбина реактора, демонстрируя, что работает на полную мощность всё время, не а только что включилась.

— Фильтры не справляются, что ли? — инженер бил по панели.

— Да тут нечему справляться! — орёт другой, показывая на датчики: — Воздух озонируется, никаких примесей.

Один из операторов глубоко втянул носом воздух и на несколько секунд задержал выдох, прислушиваясь к ощущениям. Пахло чем угодно — железо, пластик, сидевшими рядом коллегами, кроме того, чему возмущались испытатели.

Оператор прикинул: те трое в центре зала, до них футов двадцать. «Может быть, до меня запах ещё не распространился?»

— Запускайте дезодорирование, — отдал резкое распоряжение начальник лаборатории.

Через пару десятков секунд помещение наполнилось запахом морского бриза.

Доброволец зажал нос пальцами и стал дышать через рот. Но через пару вдохов отпустил нос и стал бить себя по щекам и скулам:

— Какая вонь!.. Парни, вы нас дерьмом облили, что ли?

Операторы за своими пультами растерянно переглянулись: датчики не выводили на монитор никаких ошибок хода эксперимента.

И аэраторы распространяли приятный запах.

Учёные, выстроившиеся вдоль стены помещения, тоже пребывали в шоке: приборы показывают стерильность, но люди в центре зала сходили с ума от вони.

— Коллеги, мы что, зафиксировали побочный эффект?

***

Перед космическими исследованиями телепортация открывала просто безграничные перспективы. Спутники стало можно доставить мгновенно и без ракет-носителей! Всего пара удачных телепортаций на НОО и ГОО, и в Аэрокосмическом агентстве возник внезапный дефицит готовых программ: учёные планировали реализацию своих проектов, исходя из небесной механики и бюджетного планирования, и к внезапному ускорению сроков реализации просто не успели подготовить свои приборы. Возник даже своеобразный дедлайн, когда неторопливые интеллектуалы вдруг поняли, что должны быть готовы уже вчера.

Спутники у Марса и Венеры, у Солнца и Нептуна? Без месяцев и лет ожидания стартовых окон и ограничений приборной массы?! Ажиотаж в научно-исследовательской среде не зародится, а грянул взрывом.

Агентство тем временем провело телепортацию астронавтов. Сначала только на орбитальную станцию. Находившийся там экипаж ждал гостей.

Два астронавта в скафандрах — в целях безопасности, конечно, — материализовались в стыковочном отсеке. Сейчас все люки были задраены и отсек выполнял роль шлюза.

— Вот, чёрт! Фуэ… Что-то с системами жизнеобеспечения? — командир первого отряда принялся бить по кнопкам пульта управления на предплечье.

— Доклад по обстановке, — требует Центр.

— Что-то со скафандром, вероятно, — ответил командир. — Что-то воняет… дерьмом?! Проверяю все датчики.

Другой астронавт выкрикнул в микрофон:

— У нас где-то утечка! Сероводород! Тухлыми яйцами воняет, мать вашу!

Сначала в Контрольном центре решили, что это радиошутка: датчики не фиксировали никаких технических проблем. В Контрольном Центре знают: в системе жизнеобеспечения сероводород никогда не применялся. Но камеры стыковочного узла-шлюза фиксируют: астронавты шарят пальцами по шлемам, будто пытаются сорвать их. Распахивают забрала, чтобы не задохнуться. Один бьётся головой о стенку шлюза — хочет «вытряхнуть» вонь из носа.

На датчиках — тахикардия, головокружение, спазмы дыхания…

— Свяжите меня с научным отделом, — приказал руководитель испытательной миссии. — Нужно выяснить, что они нам подсунули.

Психологи пишут в отчёте: «Эффект не физический. Это прямое воздействие на рецепторы. Мы боремся с призраком».

***

…Они ждали это время, и вот это время пришло.

Молниеносные операции с нулевой логистикой! Военные потирали руки. Телепортационная технология открывала перед ними невиданные перспективы.

Телепортация в пустыню.

Солдаты должны были материализоваться прямо посреди военного лагеря противника. То ли разведка сработала неряшливо, то ли координаты для переброски ввели с ошибкой, но отряд — целая рота — оказалась за оборонительным периметром лагеря.

Ветер пустыни приносит запах пыли и масла — нормальный, земной. Но бойцы сгибаются пополам, словно их провели через выгребную яму.

А ещё солдаты, кашляя и матерясь, демаскировали себя.

В небо взлетели осветительные ракеты и затрещали пулемёты. Рота практически мгновенно понесла первые потери. Мучаясь от забивавшей всё сознание вони, командир отряда всё-таки оценил, что отряд оказался под кинжальным огнём автоматического оружия на выглаженном поле без каких бы то ни было естественных или искусственных укрытий. В такой ситуации наступление и успешное завершение атаки случалось только в дурацких голливудских боевиках.

— Капрал, вызывай базу! — закричал командир. — Нужна срочная эвакуация! Мы несём потери!

Связист-капрал всё-таки выполнил приказ, но пока высшее руководство пыталось справиться с недоумением — самая быстрая переброска военного отряда внезапно привела к самому быстрому поражению, — и не санкционировало наконец эвакуацию, количество раненых и убитых росло…

Глава 2

***

Телепорт-терминалы компании «Боинг» для простых людей стояли без дела.

Баннеры обещали: «Мгновенно. Безопасно. Комфортно.»

Теперь баллончиками с краской на баннерах по всей стране дописывалось: «Дерьмово!».

Интернет заполонили видео: из терминалов появлялись бледные пассажиры, один за другим хватаются за животы и носы. Некоторые сгибались от рвоты. Официальная статистика сухо зафиксировала, а журналисты раздули: «Три сердечных приступа, два инсульта». Тогда-то родилась шутка в курилках:

— Можно ли задохнуться от виртуальной вони? Нет. Но умереть от неё — легко.

Акции «Боинга» рухнули, компания заявила о вероятном банкротстве и планах возвращения к строительству самых лучших в мире самолётов.

***

На стене старый, всего 30 дюймов по диагонали, телевизор. Диктор голосом, наполненным гордостью, вещает зрителям:

— Телепортация меняет правила войны! Скоро солдатам не придётся маршировать неделями — они смогут оказаться в любой точке планеты за секунды. Генералы называют это началом эпохи молниеносных операций.

На экране — улыбающийся министр обороны, новенькие боевые машины. Десантники в «пустынной» форме шагают.

Этот видеоролик был подготовлен заранее. Теперь в эфир он не пойдёт. Генерал, сидевший за массивным столом, остановил запись. Лицо у него было серое, под глазами тени. «Ещё бы, — подумал он. — После такого провала…»

Генерал помнил себя молодым, ещё младшим офицером. Те они, повидавшие некоторое дерьмо двадцатого века, ни за что не свернули бы операцию, каким бы дерьмом вокруг ни воняло. А этим бумерам, зумерам и, прости господи, квиркам, видите ли, запах не нравится. «Слабаки», — уныло выругался генерал. Слишком много жертв за одну секунду боя! Пускай погибших всего около десятка единиц, но раненых — три четверти состава рот. И за это операцию отвечал лично он.

Перед генералом лежала стопка донесений. Он их уже просмотрел.

«Противник обнаружил группу через 2 секунды после высадки. Весь личный состав потерял боеспособность. Симптомы: рвота, спутанность сознания, паника».

Генерал медленно снял очки, потёр переносицу. Взгляд падает на другую бумагу — рапорт об отставке.

— Слабаки… — повторил генерал. — Десант не должен бояться вони.

Генерал знал по опыту: учёные разберутся с проблемами и исправят их, и телепортационная технология изменит армию навсегда. Но медали за успешные молниеносные операции будут получать другие генералы, которые сейчас только полковники. А своё имя в истории генерал уже оставил… 75 процентов потерь за одну секунду боя, чёрт! Во всех пустынях и джунглях планеты проклятые террористы будут смеяться именно над ним из-за проклятого интернета, чёрт…

Генерал долго сидел неподвижно, глядя на свои ладони. Кажется, живым солдатам места в современной армии, основанной на новейшей технологии телепортации, действительно не останется. Возможно, если прямо сейчас изменить доктрину и полностью перевести операции на автоматические средства типа беспилотных дронов, тогда с отставкой можно будет не спешить.

Генерал убрал бумагу с рапортом в выдвижной ящик стола и потянулся к телефону.

***

Я стою на дорожке номер 7. Давным-давно это был простой легкоатлетический корт в крытом помещении. Когда закончится наш чемпионат, он снова станет просто беговым кортом. Телепортационное оборудование скрыто. За линией финиша стенд с индивидуальными камерами смотрит прямо в лица участникам чемпионата.

Наша спортивная форма — узкие трусы. У женщин допустим бюстгальтер. Мы разрисованы сеткой контрольных линий. На спине нам рисуют эмблемы наших брендов-спонсоров. Сзади сканеры тоже установлены и транслируют изображение на огромные экраны, хитро расставленные вокруг зрительского амфитеатра.

На табло над вратами — идёт обратный отсчёт:

00:00:12

00:00:11

00:00:10

За это время сканеры проводят калибровку с учётом дыхания. Не дышать нет смысла, поэтому мы тренируем для состязания ровное дыхание, чтобы не допускать гримас. Именно это — самое главное в этом говённом спорте…

00:00:06

00:00:05

00:00:04

Я чемпион по телепортационному переносу в классе «Ф3: без маски, без блоков, без зажимов».

И сегодня я защищаю титул.

Кстати, уточнения класса — «Ф3» — совершенно бессмысленны, их скармливают простым зрителям, фанатам и ненавистникам.

Каждое соревнование, пока не сменился лидер, удлиняет дорожку на дополнительный портал. Когда я победил в первый раз, порталов было пять. На сегодняшний день предстоит одиннадцать прыжков через «фекальный канал». Без гримас, без резких выдохов отвращения, без стона, без единого сокращения скул или бровей. Всё, что фиксирует 318 точек мимики, — идёт на суд. Жюри — беспристрастные аугментированные регистраторы эмоций. Ни один мимический импульс не ускользнёт.

То, что ударит по мне, почувствуют зрители.

Разница между ними и мной — налицо.

На их лицо.

00:00:03

Я отпускаю лёгкие. Не выдыхаю — отпускаю.

Тренер говорил: «Телепорт — это не прыжок, это сдача. Не геройство, а принятие».

Я принимаю. Под языком — сухость, под ногтями — напряжение.

00:00:00

Пятнадцать претендентов, мы делаем первый шаг одновременно. Для зрелищности этого спорта портал на каждой дорожке активируется случайным образом.

Ты не знаешь, в какой момент почувствуешь вонь…

ПЕРВЫЙ ПОРТАЛ!

Меня втягивает в мягкое и зловонное, тёплое, чуть-чуть шевелящееся, влажное до грани кошмара. Обоняние — в ярости. Мозг — в панике. Лёгкие судорожно просят вдоха, но я иду вперёд. С глазами, как у монаха, что всмотрелся в Пустоту. Я — скала…

Претенденты вокруг меня словно мерцают. Это тоже сделано для зрелищности. Телепортация для спортсменов настроена так, что мы всё-таки переносимся на метр-полтора вперёд. Когда устанавливались стандарты этого вида состязаний, были отвергнуты как полная неподвижность — не зрелищно! — так и излишнее мельтешение по случайным дорожкам — неудобно наблюдать за фаворитом. Когда начинал…

ВТОРОЙ ПОРТАЛ!

И снова оно. Как будто тебя целует анус космического кита, и делает это с поразительной изобретательностью. Кто-то однажды сказал, что телепорт напоминает «запах умершего клоуна, погребённого в компостной яме».

Я не знаю, как пахнет умерший клоун. Но столько телепортаций спустя уже догадываюсь.

Я — тишина.

Когда начинал я, всё…

ТРЕТИЙ!

Кисло и мерзко.

Я вспоминаю лицо отца. Он говорил: «Сын, ты мог стать кем угодно. Но ты выбрал нюхать. Ты дурак?!».

Я выбрал. Я не дурак. Я — элита. Я — Чистая Каста. У нас нет защиты, потому что мы не нуждаемся в защите.

Впрочем, защиты нет ни у кого. Но у нас нет и гримас отвращения. А когда я начинал, всё уже…

ЧЕТВЁРТЫЙ.

Вонь стала резче! Смотреть по сторонам не нужно. Движение глаз может вызвать движение век, которое зафиксирует сканер и жюри снизит оценку.

Смотреть по сторонам можно потом, глядя на запись турнира. Её монтируют для каждого из нас так, чтобы была видна нанесённая на лицо сетка и слышно, как…

ПЯТЫЙ ПРЫЖОК.

Кто-то в зале кричит: «Псевдогримаса!»

Судьи сверяют данные текущего изображения с предстартовым эталоном. Нет, проверяют не меня. Это была тень воспоминания о гримасе, но не мышечное сокращение. Я в порядке.

ШЕСТОЙ.

О, классика — тухлые яйца. То есть сероводород. Когда-то мы на корпоративных вечеринках даже спорили, можно ли задохнуться от виртуального запаха? Нет, это не так работает. Известны несколько случаев инсультов, но не среди Чистой Касты.

Пока обычные люди едут на лифте и делают вид, что телепорт — лишь для «экстренных случаев», мы прыгаем ради искусства. Ради воли.

СЕДЬМОЙ.

Вонь гнилостного брожения…

Портал выдвинул ближайшего соперника немного вперёд, даже не вращая глазами он стал виден мне. По лейблу на спине я узнаю Лубяна. Его стошнит. Я уверен.

Смотрю, как он переминается при каждом шаге. Он просто боится неожиданного телепорта и вот так делает для себя небольшую передышку, это защитная фаза №2. Лицо я не вижу, но движение грудной клетки… Похоже, он слишком глубоко вдохнул до предыдущего портала. Это ошибка новичков, а ведь Лубян не новичок.

Пахнет, будто в канализацию сбросили восемьдесят литров подогретого жомового сока и накрыли полотенцем с запахом дедушкиных стоп.

Я принял в себя это, не отвёл взгляда. И…

Глава 3

ВОСЬМОЙ.

Зловоние. Снова резкое, почти невыносимое.

Вот тут начинается борьба тела с телом. Я чувствую, как моё тело протестует, как внутренности инстинктивно смещаются вверх. Печень будто спрашивает: «Может, нам не надо?»

Нет, печень. Надо.

Я слышу, как кто-то на соседней дорожке всхлипывает. С характерным привзвизгом. Это Юна Нагаши. Она чемпионка Азии, но у неё проблемы с анусным клапаном — классическая патология прыгуна. Когда-нибудь и я могу допрыгаться…

Каждый раз, начиная с восьмого, у неё самопроизвольный сфинктерный спазм, и весь низ костюма становится зоной трагедии.

Моя толерантность к запаху достигает пика.

Я чувствую ароматы собственного тела в движении — кисловатый пот подмышками, оттенки белка на внутренней стороне бедра, давно забытый душок из детства, когда тебя роняли в выгребную яму на даче или швыряли бомбу-вонючку в школе.

Я не просто выдерживаю — я анализирую. Я наслаждаюсь знанием, что мой нос не сдался.

Я дышу медленно и глубоко. Лицо — как камень. Сердце — как мотор.

…Только мы знаем, что запахи от прыжка к прыжку не повторяются. Они всегда разные.

Для всех остальных это знание о разных сортах говна.

В этом принципиальная разница между нами.

ДЕВЯТЫЙ.

Кислый запах недорасщеплённых углеводов.

Девятый телепорт — это тот самый рубеж, после которого ломаются даже «старики».

Потому что с девятого портала начинается системная деградация сфинктерных сдержек. У многих идёт незаметное подтекание, у некоторых — фонтан подрывного страха, а у одного несчастного в прошлом году сработал мочевой автоспуск. Это было слышно даже на трибунах — такой чистый, кристальный плеск, что один зритель аплодировал стоя.

Среди наших зрителей достаточно извращенцев.

Теперь мне становится виден Вальтер Кляйн. Он шагает, сжимая ноги. Это плохой знак.

Если сжимать ноги, то газовые карманы в кишечнике переходят в двухфазную взвесь, а это — автоматический минус балл. У него начались интестинальные вибрации, я их чувствую кожей. Он провалится. Он не успеет отвязать разум от тела. А я — уже отвязал.

И вижу — всё, что можно почувствовать, всё, от чего нормальные люди вешаются.

Запах становится воспоминанием — у меня в голове всплывает младенческий стул, кисломолочные смеси и духота утреннего транспорта.

Я не просто в этом — я выше этого.

ДЕСЯТЫЙ.

Оттенок горелой изоляции… Что можно съесть, чтобы на выходе из ЖКТ возникла такая вонь?!

У меня в глазах плещется вода, но это не эмоции. Это выделения из слёзных желез. Регламент разрешает.

Многие дошедшие до этого рубежа ломаются на данном этапе. К десятому прыжку начинает разваливаться вестибулярка, глючит проксимальный вектор ориентации тела. Некоторые обсераются. Но не я.

Я вспоминаю, как в прошлом году у Франко сорвало вестибулярный фильтр, и он начал блевать прямо в прыжке — многократно, будто дробовиком. Его потом вырезали из пространства между двух порталов вручную.

Пауза.

Арбитр-шоумен что-то экспрессивно говорит. Это не важно для меня, потому что...

Все смотрят.

Я не сомневался в себе.

В этот портал я вошёл чисто, медитативно, с легкой улыбкой, как проповедник шагает по свежим коровьим лепёшкам.

С десятой фазы устроители соревнований активируют для зрителей нейростимуляторы «В-уровня»: имитаторы клаустрофобии, вкусовые фантомы, микроскопические электросигналы на слизистые.

Это чтобы усилить зрительский эмоциональный отклик. Телетрансляция не передаёт всё то, чем притягательны наши чемпионаты. Компании-акционеры активно спорят с компаниями-производителями медиа-девайсов, чтобы сохранить элитарность этого дерьмового спорта.

Дерьмовый спорт — это не впечатление. Это просто описание.

ОДИННАДЦАТЫЙ.

Финальный.

На сегодня это — последний шаг. Для упоротых — крайний.

Я перешагнул одиннадцатый портал и… что-то было не так.

Очень не так.

Почему?!

Это было не похоже на погружение в «знакомое» дерьмо.

Это было как будто тебя промариновали в многолетнем отваре насекомых, перемешанном с запекшимся кровяным пудингом и сброженным собачьим сном.

У телепортации всегда разное послевкусие. Учёные пытаются найти общие закономерности. А все, кто знал об этой особенности телепортации и шёл через неё раз за разом, и были Чистой Кастой. Как и я.

Что же меня ломало сейчас?!

Я пытался вспомнить, кто я. Где я.

В голове гремело, как будто меня пинали изнутри. Сердце застучало. Уши загудели. Глаза — напряглись.

И тут…

Что-то дёрнулось у левого глаза.

Микросокращение.

Третья ветвь лицевого нерва — зафиксировано.

Маленькая дрянь — тик, миллисекунда мышечного предательства.

И жюри это видит.

И фиксирует в своих судейских гаджетах: «-0,25 балла. Нарушение нейро-самоконтроля. Нарушение мимической чистоты.»

Меня обгоняет Лубян. На седьмом он сдержал тошноту, сжал волю в кулак, вышел без гримасы. Он получил чистую десятку.

А я — девять и семьдесят пять.

Я больше не первый. Я второй…

***

Технология телепортации оказалась не такой сложной и энергозатратной, как опасались учёные, политики, военные и обыватели. Когда эта технология была открыта, люди поняли, что космос перестал быть непреодолимым. Но был нюанс…

Телепортация через «фекальный канал» — это сленговое название явления, сопровождающего процедуру телепортации: при перемещении у человека раздражаются обонятельные и тактильные рецепторы в диапазоне, который мозг безошибочно интерпретирует как… погружение в жидкие экскременты.

На деле ничего не происходит: ни грязи, ни запаха, ни вкуса, ни опасности. Но ощущения абсолютно реальны. Учёные называют это сенсорным фантомом телепортации — побочный эффект, вызванный временным отключением и перезапуском нервных каналов передачи сигнала.

В момент телепорта нервная система «сбрасывается», и мозг, оказавшись без ориентиров, заполняет пустоту самым древним и эмоционально заряженным ощущением — отвращением.

Именно это ощущение наиболее эффективно мобилизует все ресурсы организма. Эволюционно выгодно.

Не дышать, как и вдыхать какой-либо ароматизатор, — не помогает, потому что воздействие на нервные окончания виртуально. Может помочь преодолеть отвратительный побочный эффект гибернация или анабиоз. Но заморозка и последующая разморозка занимает продолжительное время и отменяет главный плюс телепортации — скорость перемещения.

Человечество всегда имело некоторый процент сумасшедших, и появился новый вид таких персонажей. Люди с извращёнными рецепторами кайфуют и зависают на телепортах, как на наркотиках. Их называют «гуталинщики» или «нюхачи».

Инженеры придумали нейрофильтры, но они работают через раз и сто́ят, как почка, что просто экономически невыгодно. Потому что это не какой-то банальный респиратор.

Детей в школах пугают: «Будешь плохо учиться — пойдёшь работать в доставку. Каждый день по двадцать прыжков в дерьмо!»

Испытания новой технологии неожиданно привели к появлению странного вида спорта: кто сможет телепортироваться с открытыми глазами, не морщась, и не издавая звуков. Победители получают звание «Чистой Касты».

Я всё это знаю, потому что ходил в школу, когда технология телепортации появилась. Меня тоже пугали работой в доставке, хотя роботы-доставщики существовали ещё в дотелепортационные времена.

Но я сделал неожиданный выбор.

Глава 4

***

Промежуток между финишной сиреной, объявлением об очередной моей победе, награждением и уходом со сцены для меня — всегда был как мой личный телепорт: без восприятия окружающей действительности. С позапрошлого чемпионата помню странную мысль: вот бы вокруг продолжало вонять, тогда они все заткнулись бы.

Сейчас всё то же самое, только по-другому. Никаких жестов поддержки.

Вокруг меня толпа: мой менеджер, судьи состязаний. Представители брендов, для которых я — лицо их рекламный кампаний, держатся в стороне. Я потерял титул и они ждут новых указаний от своих СОО.

Мы входим в зал для традиционной пресс-конференции. Сейчас я вхожу в зал после нового чемпиона и сопровождающих его лиц.

Я не люблю пресс-конференции. От них воняет. Люди — говно на блюде.

Меня спрашивают:

— Что вы чувствовали?

Я отвечаю:

— Ничего. Только путь.

Цифровые видеокамеры не жужжат. Жужжат журналисты — злые, как мухи в гнилой падали.

Я сижу за столом, рядом мой менеджер, пресс-атташе чемпионата и этот потный юрист от Федерации Смелл-спорта. Отец когда-то называл всё вот это говноспортом.

К чёрту флешбеки.

Первый вопрос — от женщины в красном с бейджем «НОСNews»:

— Ваша ошибка на одиннадцатой портации выглядит… непрофессионально. Ваш мимический контроль — всегда был безупречен. Кто-то скажет: вы сдали матч. Что вы скажете тем, кто поставил на вас деньги?

Я смотрю на неё.

Я вспоминаю, как дёрнулся глаз. Как запах прошёл сквозь меня, как я хотел умереть, просто чтобы выскочить из телепортационного фокуса.

Я говорю:

— Я не сдавал матч. Я проиграл. На арене не было жульничества, не было саботажа. Там было… нечто, что пробрало меня до самого конца. Иногда — дерьмо просто сильнее тебя. А иногда — оно не в ноздрях. Оно… вот тут.

Я стучу себя по груди.

Смех. Неловкий. Кто-то наверняка пишет заголовок:

«Чистая Каста — сдался перед грязью внутри» или «Кастрация Чистого: нюх подвёл чемпиона».

Я сижу. Я улыбаюсь — вежливо, для камеры.

Но внутри…

…будто на меня вылили ведро дерьма. Только теперь — уже без шансов отплеваться. Просто сидишь. И обтекаешь.

***

После пресс-конференции я пошёл пешком.

Отказался от машины, даже от самоката, среди нескольких прочих имевшегося на площадке с прокатными средствами индивидуальной мобильности. Просто шёл. По улицам, среди мусорных контейнеров, канализационных люков и ларьков с жареным белком. Хотелось... дойти до конца дня, как в детстве доходили до конца недели — чтобы не получить двойку и не стать мишенью.

И на углу Интестинальной аллеи запах какого-то сгоревшего кетчупа вырвал из памяти меня — школьного.

Пятнадцать лет назад.

Я — шестиклассник.

Отличник. Нос задирал не специально — он сам так вставал, когда приближались сортовые: те, кто уже сейчас стабильно прыгал по двадцать-тридцать портаций в день, разнося еду, документы, другую ручную кладь.

Даже повсеместная роботизация не смогла вытеснить людей.

У нас в классе их было трое — провалившие все экзамены, но по введённым в образовательную программу правилам не исключённые из школы. А это значит — без права на карьеру, без стипендии, только доставка и уборка.

— Эй, Пшик! — орали они мне, подбрасывая мешочек.

Я рефлекторно ловил.

И тут он взрывался — не громко, но резко — а внутри были запахи из лаборатории смешений: тухлый банан, маринованный песок, и особый катализатор «СМ-3», имитирующий мышиный страх, переваренный с аммиаком.

Это попадало за шиворот. Это прожигало нос. Это въедалось в душу. Они ржали. А учительница химии говорила:

— Ну, что ж ты не радуешься? Пахнет же, как на экзамене по телепортационной гигиене! Это опыт!

Я не сдавался.

Я терпел мерзкую вонь, от которой словно в ушах звенело, а внутри орал внутренний ребёнок:

«Я стану Чистым. И никогда не буду нюхать по принуждению. Только по выбору.»

Главное отличие в том, что к обычной вони можно придышаться за пару вдохов. Фекальный канал телепортации перетерпеть было невозможно. Он вонял не физически.

Сейчас, спустя годы, я понимаю: вокруг пахло всегда.

Эти мальчики, которые швырялись бомбами-вонючками, знали, что им уже ничего не светит. Они унижали не меня — они мстили системе.

Ирония?

Они, выросшие, сидели сейчас где-то, может быть, даже ставили на меня деньги. А я — проиграл. И теперь они смеются.

Мне кажется, что тот же мешочек с химическими препаратами снова взорвался. Только теперь не на коже. А внутри. И снова всё пахнет — как тогда.

***

Надпись гласила: БАР «ЧЕТВЁРТАЯ СТЕНКА».

Я выбрал этот бар не случайно — здесь не играли на публику. Здесь все за стенкой, каждый в своём слоте: кто с ветчиной, кто с тоской, кто с желанием занюхать убытки.

Запахи — буйные, настоящие, неприкрытые. Жареная печень, ананасовый табак, солёный пот с чужого свитера, намокшего ещё утром. Вонь человеческая, но живая.

Я сижу у дальней стены. Пью воду. Не пиво, не коктейль. Просто воду. Жидкость без цвета и запаха. Она — нейтральна. Как я.

Я перебираю в голове пройденные порталы. Снова и снова. Ищу.

Не моя мимика — нет. Не судьи — не они. Возможно… что-то изнутри.

Может, я уже не верил, когда шагал в одиннадцатый?

Может, я хотел почувствовать хоть что-то? Хоть один запах, не похожий на детство, не похожий на тренировки, не похожий на победу?

Может, я… устал быть Чистым?

— Э-эй! — звучит сзади.

Голос с хрипотцой и перегаром. Я не оборачиваюсь сразу.

— Ты ж этот, да? Наш пахарь-прыгун! Чистяк, ага?

— Был, — говорю я, не поворачивая головы.

Он садится рядом. Руки пахнут мясом и дезодорантом «Кедровый воин». Смешно. Запах — отчаянно маскирующий отчаяние.

Он тянет руку — пожать. Я не шевелюсь. Словно на меня нацелены мимические сканеры.

— Ты чё, выше нас? — он улыбается, но лицо у него плотное, застоявшееся, как у пса, что лает не потому, что надо, а по привычке.

Он наклоняется ближе. Я чувствую: чужой запах — вторгается.

Он не воняет. Но его слишком много.

Потовые гормоны, микробиом щетины, остатки шавермы, вчерашняя страсть и сегодняшняя злость. Всё вперемешку.

Я говорю, глядя в воду:

— Ты когда-нибудь нюхал себя? По-настоящему?

Он замолкает.

Я поворачиваюсь к нему, спокойно.

— Я себя тренировал нюхать. До самого дна. Без фильтров. Без самообмана.

— Ну и? — хмыкает он.

— И каждый раз я видел то, что ты прячешь под «Кедровым воином».

Он улыбается, но уже неуверенно.

Пауза.

И тут я говорю почти по-дружески:

— Знаешь, почему я проиграл на Чистой Арене? Потому что я впервые почувствовал запах не из телепорта. А свой. Без протокола. Без регламента. Без разрешения. Я не выдержал себя настоящего.

Он моргает.

— Что ты такое несёшь?! Ты обосрался, что ли?!

Я встаю и молча ухожу.

От моего костюма — ничего. Ни мускуса, ни геля, ни попытки пахнуть.

Отсутствие запаха — это тоже запах, просто другой.

Я прохожу мимо стойки. Бармен кивает. У него — щепотка уважения в лице.

Только не за победу. За то, что я не пил, не ругался, не прятался.

А в голове пульсирует:

«А если проиграл не из-за слабости… а из-за того, что наконец почувствовал себя живым?»

***

Глава 5

Я был дома.

Снял костюм, аккуратно повесил его в капсулу очистки. Без необходимости. Просто из уважения. Он пах ничем. Я — тоже.

Телефон зазвонил. На экране был мой менеджер, Дик Морель.

Слишком прямой, слишком шумный. Он говорил, как будто разговаривал через старую систему громкой связи, даже если был в соседней комнате.

— Ты понял, Чистяк, что ты сделал?!

— Привет, Дик.

— Это не привет! Это похоронный марш! «БрезаФреш» отозвал контракт!

— Аромат гипо-аллергенного альпийского тумана…

— Да, мать его! Альпийский! Они планировали слоган: «Даже чемпион Чистой Касты выбирает наш аромат!»

— Неактуально теперь. Я не чемпион.

— Они теперь продвигают Лубяна!

— Его стошнило.

— Зато не дёрнулось лицо! А тебя — мозгом вывернуло наизнанку, и теперь ты пахнешь провалом! Никто не хочет ставить на проигравшего нюхача. Даже «Освежители №5» отказались!

Я молчал.

— Хоть мы отбрехались на этой дерьмовой прессухе, идея о подставном чемпионате прозвучала и теперь повсюду, как дерьмо из прорвавшейся канализации: куда ни шагнёшь, всё равно вляпаешься.

Я молчал.

И тогда он добавил тихо, уже почти жалостливо:

— Паш… У тебя больше нет контракта. Нет рейтинга среди ваших. Среди Чистых.

Пауза.

— Нет запаха. Нет денег. Нет выбора.

— Тебя у меня тоже нет, Дик? — прямо спросил я.

— Пока финансовый месяц не закончен, я всё ещё твой менеджер, Чистяк, — прямо сказал Дик Морель.

Хороший он всё-таки мужик. Честный. Как и воняющий мир.

— Я поднял некоторые старые связи и, думаю, смогу вернуть тебя на Арену, Паша, — сказал мой менеджер. — Деньги уже не те, но всё-таки деньги.

На следующее утро я получил месседж от Дика.

Только координаты, короткий текст и файл.

«Подвал бывшей станции "Калий-12". Турнир. Вход за добровольность. Без фильтров. Без порталов. Только настоящее.»

Я прищурился. Координаты были словно списаны с объявления.

«Живое. Тёплое. Не телепорт. Сырые прыжки.»

Поясняющий текст от менеджера как бы намекал… Я знал, что такое «сырые прыжки»! Да все мы, Чистые, знали. Слухами любая деятельность полнится.

Картинка-файл показывала пластиковые контейнеры со стикерами на крышках, подписанных от руки:

«Свежее. Поликлиника №43. Отделение дизентерии. Утренний сбор.»

Я почувствовал на своём лице… микрогримасу.

***

Соревнования «Фекального канала» в виду своеобразности зрелища никогда не проводились под открытым небом, они были клубными. И с самого своего появления соревнования продвигались, как «элитарные». Посещение соревнований — дорого. Приз за победу — очень дорого. Участники соревнований именовались в СМИ не иначе, как настоящей отдельной кастой, а среди обывателей специально продвигались насмешливые тезисы — гуталинщики и вот это всё, — чтобы настоящие элитарии и прочие богатенькие буратинки охотнее отваливали деньги, насмехаясь при этом над «плебсом» и покупая право смотреть на унижение тех, кого сами же называли элитной кастой.

Телепортация и удержание лицевых мышц от сокращения в гримасы, честно говоря, отнюдь не зрелищный вид спорта. Самое зрелищное на соревнованиях — это полуобнажённые длинноногие чир-лидерши с настоящими скунсами на руках. Они ходили по краю Арены и изредка — по сигналу устроителя шоу, конечно, — раздражали животных, из-за чего те смачно портили воздух. Сверх-обеспеченная публика аплодировала чему-то наконец настоящему.

И как всегда бывает, на самой границе правовой среды, на полшишечки вступая в криминальную зону, недоэлитарии завели подражание элитариям — устроили свои состязания «Фекального канала», как говорили раньше, «с блэк-джеком и шлюхами».

В прямом смысле.

Это времяпрепровождение официально не запрещалось. Но если какой-нибудь местечковый политик начинал возмущаться распространению азартных игр, внимание правоохранителей перепадало и «Фекальному каналу».

Чёрт, куда же меня толкал мой менеджер?! Было тревожно. Как перед телепортом…

Я пришёл.

Меня встретил старик с бейджем «Резонансный Какагон». Псевдоним, конечно. Настоящие имена здесь никто не говорит.

Он провёл меня мимо резиновых ванн, мимо канализационных желобов, мимо людей в слитных костюмах, пропитанных не страхом — приключением.

Запах стоял… не хуже, чем после телепорта. Но другой.

Не цифровой. Не виртуальный. Не нейропротокольный.

Он был сырой. Он был живой.

Я остановился у бочки. Там был образец.

Я внюхался, как сомелье говна.

— Средняя степень дегидратации. В диете много антибиотиков. Спайсами не увлекался, но был на химиотерапии. Правильно?

Мужик рядом подавился слюной.

Я взял пробу на палец — аккуратно, как будто препарируя яд.

Понюхал глубже.

— Оттенок сероводорода. Скрытая железистая нота. Лёгкий винный акцент — из-за остаточной флоры. Но душа у него в порядке. Это добрый сорт.

Я понял: я вернулся.

Только теперь не нюхать побеждённое. А придти к победе — через грязь.

Если виртуальная грязь вытащила из меня мой страх… может, настоящая очистит.

***

Мне было семнадцать. Я всё ещё верил в… простоту этого мира.

Учился. Тренировался. Был застенчив. Но упрям.

Она — Мила.

Красавица. Спокойная, как музей. Голос — будто стекло льётся по коже. Отличница, хотя папенькиным дочкам прощалось бы многое. Деньги же уплачены.

Все считали её высокомерной. Никто не знал, есть ли у неё кто-то. Никто из тех, с кем общался я.

…Мы познакомились ближе, чем в университете, случайно, я даже не помню, где. Болтали после пар, но не по дороге домой, а в университетском парке после занятий, когда все прочие баблоиды уже разъезжались, и её водитель дожидался на парковке в одиночестве. Иногда касались руками. Один раз она наклонилась, и я вдохнул запах её шеи. Чистый. Человеческий. Живой. Я думал, что готов жениться прямо так, без церемоний, хотя понимал нашу социальную разницу.

А потом я увидел её другую сторону…

Случайно.

Я подрабатывал на сортировке студийных сигналов. Параллельно шли стримы с низким приоритетом. Их никто и не смотрел — кроме таких, как я. Людей, которые сортируют чужой шум.

Картинка: рестлинг, женский. Две фигуры боролись в траншее по пояс в фекалиях. Это было своеобразное развитие «ОнлиФанс»: телевидение не передаёт запахов, и поэтому комментаторы таких женских боёв стараются выкрикивать как можно более грязные оценки победительницам и проигравшим.

Комментатор выкрикивал:

— О-о-о! Дерьмо въедается в её поры! Господи, да она теперь всегда смердит сливом! Закомпостила соперницу в отхожей яме!

Камера поймала лицо одной из девушек, которую почти полностью притопили в дерьме.

Я сначала не понял.

А потом узнал её.

Это была Мила.

Моя сокурсница Мила. Моя подруга Мила, о которой никто не знал, встречается ли она с кем-нибудь.

Её волосы влипли в лицо, её рот растянут в гримасе, из глаз льёт фантомная ярость, и она визжит, как будто всю жизнь хотела вырваться наружу.

Её держит за волосы какая-то другая, незнакомая девчонка, топит её в стоках. А потом встаёт, распрямившись, как королева выгребной ямы.

Мила у её ног, побеждённая.

Комментатор орёт:

— ВНИМАНИЕ! Фекаломанка снова на вершине! Даже гельминты ей рукоплещут!

Я был... в шоке. Я смотрел, как Мила выходит из траншеи, не оборачиваясь. Как её обливают из шланга.

Я не знал, как с ней поговорить теперь. Придумал однажды, и спросил:

— А какое у тебя прозвище… в детстве было?

Её взгляд с прищуром в паузе словно поставил между нами знак «слэш».

Потом она исчезла. Староста группы сказала, что перевелась куда-то.

Я писал и звонил — сначала она просто не отвечала, а потом… сим-карту сменила, видимо.

Я разговорил одну из согруппниц-мажорок и оказалось, что я, как полный дурак, ничего не видел и ничего не слышал: «Ты не в теме, Паш. Она проиграла желание».

Я опять не понял сразу.

И тогда мне объяснили.

Оказалось, местные мажорчики между занятий играли в карты на желания. В покер, в преферанс, в «дурака», не важно. И холодную, недоступную Милу один из старших студентов решил унизить: его желанием было, чтобы Мила выиграла бой на сточной арене. Но она проиграла.

Я принял это как вызов себе.

Если она могла… в этом всём… значит, и я справлюсь.

Я просто выберу этот путь. И стану чемпионом.

Я больше никогда её не видел. Но иногда, стоя на Фекальной Арене, я ловил тот запах.

…чистый, знакомый… и не был уверен, её ли этот запах… или это система решила напомнить мне, кого я пытался перегнать.

Но именно это воспоминание позволяло мне побеждать.

***

Глава 6

Станция «Калий-12», сектор B, подпольная арена. Свет ламп дрожит, будто боится испачкаться. Запах — вездесущий, многослойный, как будто сам воздух здесь дважды прогоняли через кишечник.

Мне дали майку с номером на квадрате из флока. Грязь практически не липнет к материалам с низкой адгезией, высокой плотностью или специальным водоотталкивающим покрытием. Также подсвеченный в ультрафиолете номер был виден зрителям всё время, пока участник был на ногах. Когда номер становился невидим, значит, соперника погрузили в месиво арены и он проиграл.

Меня подвели к старту, к остальным участникам.

Пол под ногами мягкий — покрытие из старых впитавших тряпок.

Вперёд — под углом меньше сорока́ пяти градусов — ведёт желоб из оцинковки, залитый мутной массой, стекающей сверху с бульканьем и очень характерной вонью.

Наверху — кран. Огромный, красный, как тревога. Если его повернуть — поток усилится и соперники будут смыты. Если же удержится хотя бы ещё один — будет второй раунд.

Правила просты: заберись, слей за собой, сам не захлебнись.

Я помню всё это ещё с юности.

Комментатор в микрофон надрывается:

— Вы таки не поверите! Сейчас прямо здесь, под сводами нашего коллектора выступает тот самый бывший чемпион Говённой арены! То есть Фекального Канала, конечно! Чистый, как слеза лошади! Пока не прозвучал гонг, принимаются ставки на наших участников!

Камера где-то в щели. Я не вижу её, но чувствую объектив, как когда-то чувствовал взгляд Милы. Или просто все коллекторные канализационные станции одинаковые, а у меня хорошее пространственное воображение и я помню ракурс, под которым снимался тот поединок.

Сигнал.

Я прыгаю вперёд. Как и все остальные.

Первая ступень — резкое погружение по колено в слизи, тяжёлой, с густотой манной каши, но с включениями — что-то хрустит, лопается, тянется за лодыжками.

Добраться до скользкого жёлоба можно только предварительно пройдя по вонючей скользкой дряни. Я не могу включить «медитацию запаха». Это реальный запах. И он не интеллектуальный — он звериный. Почки, желудки, дизентерия, гнойные пробки и остатки больничных ужинов.

Жёлоб узкий, мы же перед стартом стояли широкой цепью. В следствии закона Бернулли нам, соперникам пришлось сгруппироваться и ускориться, одновременно снижая давление в группе бегущих, отталкивая их в стороны, ставя подножки. Кто-то даже попробовал выполнить бросок через плечо. Это оказалось ошибкой: двое упали и потеряли пару секунд и пару метров, отстав от уплотнявшейся группы претендентов.

Зрители, толпившиеся вдоль стен, размахивали руками и подбадривали те номера, на которые поставили.

Руки тянутся к краям жёлоба. Скользко. Очень. Я вцепляюсь, но пальцы съезжают — не нейросбой, а просто не за что зацепиться.

Держаться за край жёлоба можно, но бессмысленно, когда уже потолкался с соперниками, заляпанными в дерьме.

На телепортационной арене зрелищности как таковой не было. Кроме чир-лидерш и скунсов. Там были ставки и страсть богатеньких лудоманов.

Здесь надо двигаться. Здесь надо жить.

Я ползу по жёлобу. Колени не дрожат, потому что я их не использую, ха-ха! Я толкал своих соперников локтями, а не ладонями! Своими руками я хватаюсь за край жёлоба и тащу себя вверх. Кто-то попытался схватить меня за ногу и сдёрнуть вниз, но я пинком отбил хватку.

Двое или трое претендентов тоже вцепились в края жёлоба, но у них скользкие руки и потому скорость подъёма ниже. Будут спешить — не удержатся и соскользнут. На одном уцепившемся за край жёлоба повисли двое других. Пот течёт по моему лицу, заляпанному брызгами дерьма, и я вкушаю его вместе с чьей-то вчерашней печенью. Меня накрывает новая волна — тёплая, как обида.

…Мне плевать, как всех моих конкурентов зовут и сколько их. Они слишком часто менялись. Я запоминал только тех, кто продержались больше одного Фекального канала. И с теми, кто сейчас позади меня, я познакомлюсь потом, если мы встретимся ещё раз…

Кран — ближе. Я хватаюсь, подтягиваюсь, пальцы скрипят, спина трещит. Зрители орут.

Кстати, зрители официальных соревнований Фекального Канала надевали маски, у которых было отверстие только для носа. Богатеи считали, что вдохнув смрада, распыляемого раздражёнными скунсами, они получали прощение грехов.

Здесь масок не было ни на ком. Наоборот, зрители сами зачерпывали дерьмо прямо с арены и шлёпали полужидкой массой себе по лицу… Мания или непреодолимое желание вываляться в грязи — это поведение, которое редко встречается у людей, но подходящий термин для таких всё-таки нашёлся: по-английски — mudmen, а по-русски — мудаки.

Не звать же нас «грязнулями», в самом деле.

***

Я никогда не думал, что грязь имеет вес. Так-то понимал, конечно, но… Телепортационная дрянь была обманом чувств. А эта — правдой тела.

Вдруг меня снова хватают на ногу и я соскальзываю. Назад. Метра на полтора. Все мышцы в крик — вместе со зрителями! Я упираю локти в металлические края жёлоба, напрягаю связки.

Пахнет — мной. Настоящим. Не выдуманным чемпионом. Просто человеком, который лезет наверх сквозь говно. С семьюдесятью килограммами говна, прилипшими к ноге. Соперник держится за меня, а мне неудобно его отпнуть.

Рывок. Ещё. Плечо в кран. Я выворачиваюсь почти обезьяной и дергаю рукоять.

Под ор толпы поток из полуметрового диаметра трубы бьёт вниз. Брызги дерьма летят по всему помещению. Претендентов, что были ниже, сносит в самый низ. Кроме прилипшего ко мне. Потом поток угасает. Слизь перестаёт литься. Зрители кричат и обтекают.

Слышу комментатора. Вообще, его словесный понос не прекращался ни на секунду, но только сейчас я пустил в голову значение звуков:

— Он справился! Этот придурок действительно не просто так был чемпионом десять сезонов подряд! Чистая каста дерьма не боится, а? А?! Поздравим же нашего претендента с говённой победой! Главное помнить: деньги — не пахнут!

И вдруг среди общего ора звучит смех. Сначала нервный. Потом — истерический.

Это я смеюсь. И над собой, и с облегчением.

Потом дотянулся до ноги, ухватил второго претендента за запястье и потянул к себе. Подождал, пока тот нашёл опору под ногами, и только потом отпустил.

А мужик тоже схватил меня за руку и вскинул её вверх, показывая всем в зале, кто победитель. Хм… Может быть, мы с ним ещё познакомимся. Нормальный же вроде.

***

Я стою, дрожа расслабившимися после перенапряжения мышцами, трясущийся, с руками, пахнущими как заброшенный госпиталь.

Ко мне подходят мой менеджер и старик Какагон. Он смотрит. Нюхает. Улыбается.

— Ну как, чемпион? Не слишком виртуально?

Я хриплю:

— Это… настоящее. Это — имеет вес.

И впервые за годы я чувствую, что мои мышцы говорят сильнее, чем лицо. А грязь… грязь не врёт.

***

Я был тогда ещё студентом.

Готовил ужин в общаге для приезжих в кампусе университета. Макароны из пакетика.

Из соседней комнаты смартфон транслировал популярный телешоу-цикл «Мир через призму Прогресса».

Там был он — доктор Хирон Мерц, один из первооткрывателей. Лысый, улыбающийся, весь в жестах, говорил, как будто объясняет детям, как работает радуга.

— Представьте, друзья, что вы — песчинка, которую мы хотим перебросить с одного конца галактики на другой. Как сделать это мгновенно? Ответ: не перемещать вас, а воссоздать вас там, где надо. Мы называем это «резонансным зеркалированием.»

Он чертил на экране смешные схемы. Голова, стрелка, голова снова.

— Ваше тело считывается здесь, и на другом конце с точностью до нуклона воссоздаётся копия. Вы — это вы. Только в другом месте.

Я вытер руки об майку. Макароны закипали. А доктор Хирон как раз дошёл до самого… хм… «нюансного» момента.

— О, вот тут самое интересное, — сказал он и подмигнул в камеру. — Многие отмечают, что при телепортации ощущение напоминает… хм… ныряние в нечистоты. Мы недооценили, насколько по-разному люди реагируют на одни и те же побочные эффекты, на одни и те же ощущения. Но это не «вонь»! Помните об этом! Это не «запах»! Это паника мозга, который на долю секунды теряет ваше тело и пытается хоть как-то это объяснить. По сути, ваши обонятельные нейроны получают ложный сигнал, будто вы погружены во что-то густое, вязкое, органическое… и мозг достраивает ассоциации. У кого-то — навоз. У кого-то — канализация. У самых чувствительных — сабвей в Нью-Йорке.

Звучит смех в студии. Я помешивал макароны.

— Но бояться не нужно! — говорил профессор Мерц. — Это просто интерпретация. Как привкус металла во рту при волнении. Это всего лишь грязь, которая живёт в вас.

Я помню, как тогда фыркнул. Громко.

Макароны перекипели.

Но мысль засела: если эффект такой… виртуальный, как это скажется на нашем настоящем?

Потом…

***

Глава 7

Сначала были технологии. Потом центры при предприятиях. Испытатели переносили телепортационную вонь, не морщась. Умение не сойти с ума от фантомного говна считалось знаком воли и духа.

Корпорации поймали волну, на которой можно было заработать. Снимали рекламу духов: «Выдержал резонанс — выдержишь любой аромат.»

Внезапно в медиапространстве возник рейтинг нюхателей. Нюхачей.

Соревновались в стойкости. В изяществе. В умении «не дрогнуть».

Потом — реалити-шоу: «Погружение», «Чистый забег», «Нюх на вылет».

Комментаторы кричали:

— Уууу, эта вонь ему в кость вошла!

— На прошлом шаге телепорта он был лидером, а теперь стал завтраком!

Технология стала ритуалом. Ритуал — спортом. Спорт — мерзким культом.

Дерьмо случилось. Мир изменился.

И — как всегда потом — пришли они. Подпольные. Настоящие. Соревнования без телепортации. Без иллюзий. Без «фантомной грязи».

С настоящим дерьмом под ногами и по всему телу «спортсменов».

Вероятно, даже с примесью криминала, но нотка его вони во всём этом дерьме была исчезающе малой. О том, что в каких-то ортодоксальных странах нелегальный говноспорт стараются запретить, в новостях рассказывали, как о курьёзе.

***

Она была в библиотеке университета одна, без подруг, без свиты.

Я взял книгу со стеллажа и только тогда понял, что она уже держала её с другой стороны.

Наши пальцы коснулись обложки одновременно.

— Бери, — сказала она спокойно.

— Нет, ты раньше…

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем требовалось.

— Тогда читай вместе со мной.

Странная ситуация… Словно дежавю.

— Не думал, что встречу здесь хотя бы кого-то. А тем более — тебя.

— Не все материалы оцифровали, как видишь.

— Наши мажорчики потом у тебя будут просить списать, а ты будешь хитро продавать бесплатные общедоступные знания?

И вдруг она тихо засмеялась:

— Нет! Наши, как ты сказал, мажорчики решили… прогулять, когда будет занятие по этой теме, и я… а я решила: «Какого хрена?!», и вот я здесь.

Я улыбнулся, набираясь смелости.

— Надо же, какой у тебя смех… эмоциональный. А на занятиях ты, как снежная королева.

Она улыбнулась в ответ.

Я сказал:

— Пришло в голову смешное сравнение, словно читальный зал — это микроволновка, и ты здесь оттаяла.

— Смешно, да, — ответила она вдруг совершенно серьёзно. — Но ты не думал, что я не здесь оттаиваю, а там, в классе, замерзаю?

— Так нам нужно чаще доставать тебя из классного морозильника, чтобы ты смеялась! — экспрессивно взмахнул я руками.

— Дурак! — она снова улыбнулась, но уже не как обычной шутке, а как найденному решению.

…Какой же я был дурак тогда, да. Не понял того, что она не хотела мне говорить.

***

Теперь голый я стою в общей душевой. Я обтекаю льющейся водой. Позади — прошлое. На руках следы соскальзывания с трубы с краном. И в голове голос доктора Хирона Мерца: «Это всего лишь мысли о грязи, которые живут в вас».

Нет, профессор, нет. Просто цивилизация нашла технологию, которая отразила её суть.

Дерьмо.

***

— Ну что, ты доволен? — спросил я тогда.

— Пока наш счёт пополняется, я не могу возмущаться, — ответил Дик Морель. — Ты неплохо держался, устроители после соревнования намекнули мне, что могут добавить процент к выигрышу — при следующем твоём выигрыше.

— Кстати, женщины в этом говноспорте бывают?

Менеджер хмыкнул.

— А как же! Но этих сильных и независимых умудрились и тут ущемить, — Морель хохотнул. — На девок в грязи и говне интересно смотреть только тогда, когда они дерутся между собой, а не банально преодолевают наклонные желоба́ и проявляют физическую силу. Так что ты с ними не пересечёшься. Если только как зритель.

— Ага, ясно. Ну пока.

***

Резервуарная станция №3. Глубина — 12 метров. В центре — медленно пузырящийся купол, возвышение из органических стоков, которые подогреваются снизу для вязкости.

На вершине — бутафорская корона, сделанная из старых крышек от унитазов.

Авансцена предстоящей постановки «Царь горы».

Судья, худой, как спичка, с комбинезоном цвета кишечной неполадки, орёт в мегафон:

— Десять процентов от общего банка — победителю! Выигрышная ставка — девять миллионов! Считайте сами, кому сегодня воняет удача!

Я стою по колено в этой смеси.

Вокруг — восемь участников. У кого-то кожаные перчатки, кто-то намазал себя фекальной глиной как маскировкой, один даже в противогазе — правила позволяют, но по иронии, он первым задохнётся.

Мой пульс — живой.

Не электронный, не через фитнес-контроль, а реальный. Сердце — как молот, мышцы дрожат от первых ступеней, но я — в игре.

Я уже не чувствую себя чемпионом Чистой Касты. Я чувствую себя организмом в родной среде.

Старт.

***

Сигнал. Мы рвёмся к центру. Кто-то падает, скользит, получает локтем в нос — воняет хрустом. Я иду в обход, по наклонной траектории, удерживаясь за плечи других.

Крики внутри ринга. Визг снаружи арены. Плеск говна.

Один из бойцов — высокий, жилистый, с плешью и глазами типа «читал когда-то философию», — рассекает мне наперерез.

— Весь мир — дерьмо! — орёт он. — А мы в нём — нечистоты!

— А-а, капитан Очевидность на арене! — кричу я в ответ.

Он схватил меня за руку…

— Это — правда жизни!

…но хват неверный, я знаю с юности. Выворачиваю руку против его большого пальца — и освобождаюсь.

Да, мужик, ты прав. Мы хотели на Марс, на спутники Юпитера. На другой край Галактики. А в итоге за деньги сами себя утрамбовываем в говно, чтобы не выпасть из рейтинга, чёрт.

Я схватил соперника, имитировал попытку выполнения броска через плечо, но когда противник напрягся, чтобы устоять, я резко сменил приём: подпрыгнул и навалился всей массой.

Мы оба плюхнулись в полужидкое дерьмо. Оно буквально сомкнулось над головой.

Интересное отличие от моих прошлых телепортационных соревнований: если задержать дыхание, то дерьмом не пахнет…

Я вынырнул и стёр дерьмо с глаз. Обернулся, огляделся. С моей стороны противников больше не было, их возня доносилась сквозь вой толпы зрителей с других сторон подъёма на следующую площадку.

Корона царя горы уже близко. Хватаясь за выступающие части, я стал карабкаться вверх.

Тот, с кем я боролся, тоже вынырнул. Я услышал его крик позади:

— Мы моем руки! Мы бреем подмышки! Но чтобы купить кусок мыла — лезем в выгребную яму! Мы не знаем уже, куда идём. Только идём — всё глубже. Ко дну!!!

Подытожив свою глубокомысленную сентенцию, мой соперник тоже полез наверх. Я хмыкнул: очевидно, он был каким-то интеллигентом. Что же ты не спился тихо, а в дерьмо решил нырнуть?

Он спотыкается. Дотягивается и хватает меня за ноги. Скользит и не может удержать.

Я добираюсь до вершины. Снова оглядываюсь. Почему я опять первый? Другие претенденты задержались на своих краях горы — у них сражения более жаркие.

— Один уже забрался на гору дерьма! — заревел голос комментатора. — Сможет ли он удержаться на вершине и стать царём горы? Начинается самое интересное!

Думать мешала необходимость отдышаться. У моего интеллигентного соперника — кто бы мог подумать?! — нет соперников и он перевалился на плоскую вершину, где уже стоял я. Я метнулся к нему, помог подняться. Мы сделали пару шагов от края.

А потом аккуратной подножкой я повалил своего соперника и стал толкать к другому поднимавшемуся конкуренту. Столкнул прямо под занесённую для хвата руку соперника… и все с этой стороны соскользнули вниз, будто сама жижа хотела забрать себе самого красноречивого и всех, кого тот потянул за собой.

— А-а! — заорал комментатор. — Вы видели? Видели?! Какой грязный приём от нашего Чистого претендента! Как жаль, что ставки больше не принимаются до конца нашей битвы! Смотрите, к нему подбираются соперники с другой стороны! Но даже если наш претендент не удержит титул в оставшиеся пять минут, он заслуживает приз ваших зрительских донатов!!!

Контрольное время? Я не помню, чтобы о нём говорили.

Глава 8

Цепляюсь за перила и чувствую, как дерьмо течёт по спине, тяжёлое, горячее, как ложь, в которую я сам поверил.

Разбежаться на вершине горы невозможно, она слишком узкая. Я прыгнул так, чтобы брызг было больше. Не успевший выпрямиться претендент на миг зажмурился и потому не смог ухватить меня, когда я по инерции ткнул его пятками и пнул несколько раз, пока он не улетел куда-то вниз.

Комментатор в динамике взревел вместе со зрителями.

— Какая грязь! Какая грязь от бывшего Чистого!

Я и сам чуть не улетел следом: хоть и притерпелся к вони и перестал её ощущать, но даже скомканное в кучу дерьмо — скользкое.

Извернулся, вцепился пальцами, задержал скольжение. Подтянулся, поднялся, осмотрелся по сторонам. Все претенденты копошились внизу, у основания горы из дерьма. Кто-то примерился взобраться снова, ведь это последние минуты соревнования и реальный шанс стать внезапным победителем.

Ничто не предвещало: вонь вокруг уже приелась, вой толпы вокруг арены заглушал все посторонние звуки, глаза не улавливали никакого мельтешения на краю поля зрения.

Но я зачем-то посмотрел наверх. И заметил корону на цепочке. Медленно спускающуюся… А я-то думал, что корону притащит рефери после объявления победителя раунда.

— Шоу маст говён! — сплюнул я и подпрыгнул к короне. Схватил и потянул за собой.

Я надел корону. Зрители заорали ещё громче.

Самым важным оказалось другое. Я отвлёкся.

На площадку уже залезли. Трое. Один тяжёлый, с распухшим ухом, второй — мелкий и злой. Третьим был тот самый болтун, сброшенный мной подсечкой. Он просто вцепился зубами в арматуру горы и полз, как крыса по трубе. Первый перевалился через край и сразу бросился на меня — не толкаться, нет. Кулак врезался мне в скулу, мир на секунду стал белым. Я ответил локтем — коротко, снизу вверх. Он повалился в жижу, но успел схватить меня за ногу.

Второй тут же налетел сбоку, пальцы у него были как крючья — он вцепился мне в шею и начал тянуть вниз. Я ударил его головой в переносицу. Кровь смешалась с дерьмом, потекла по подбородку, а корона слетела с головы и повисла на цепочке, раскачиваясь над нами.

Третий заорал «Ах ты падла!» и сразу прыгнул нам на спины, будто хотел утопить всех сразу.

Претендент — лысый, с перекошенным от удара лицом — снова бросился ко мне. Я снова ударил его локтем, потом ещё раз, и он пошатнулся. Ещё шаг — и он бы поехал вниз.

Но вдруг кто-то из них обнял меня сзади. Не как борец — как утопающий. Его руки сцепились у меня на груди, пальцы вдавились в рёбра. Я попытался вырваться, наугад ударил его пяткой, потом головой, но он только сильнее прижался.

И откинулся назад.

— А-а!!! — громче всех орал комментатор из динамиков. — Цареубийство!!!

Мы поехали сразу. Сначала медленно — как будто гора думала. Потом жижа под нами разошлась, и вершина исчезла из-под ног.

— Якорь! Он поставил якорь! Царь Горы идёт на дно!

Зрители орали, как умалишённые. Вряд ли они видели такой приём впервые. Скорее всего — ждали именно его. Наверняка сыграет чья-нибудь ставка.

Каким-то образом я успел схватить кого-то за майку, и мы втроём скатились на жопах вниз, в кипящую вонючую кашу.

Мы сплелись в один скользкий комок — руки, колени, зубы. Кто-то орал, кто-то смеялся. Я почувствовал, как одна из хваток разжалась. Вокруг ревели зрители, сверху хрипел динамик, а вершина над нами медленно расползалась, будто сама гора решала, кого сегодня оставить царём.

Я уже надевал корону. Не удержал её не потому, что оказался слаб. Просто не повезло. Опять.

Я смотрю вверх. Я почти победил, зрители уже поверили, что я сражался в полную силу на скользкой вершине.

Надеялся я на то, что этот проигрыш не принесёт финансовых потерь, как моё поражение на Фекальной арене.

А вокруг толпа снимала на смартфоны и орала.

И только тогда над ареной завыл сигнал окончания раунда.

***

Я выходил из корпуса университета вечером, и увидел её возле машины.

Водитель возился под капотом. Она сидела на скамье, а не на кресле внутри машины. Тогда я подошёл.

— Не заводится, — вздохнула она.

Я кивнул:

— Иногда помогает просто подождать.

Указал на свободную часть скамьи:

— Можно?

— Сегодня не поможет, — покачала головой она и украдкой разжала ладонь. На ней лежал разъём датчика положения коленвала. Его характерную форму я ни с чем не спутал бы. Если его убрать, электронный блок управления не будет знать, когда подавать искру и топливо.

— Ты не спешишь домой? — спросил я прямо.

Она хитро улыбнулась.

— Почему-то нет…

Я коснулся её ладони и задержал руку несколько дольше, чем мог себе позволить такой «плебей», как я, в отношении такой, как она.

Потом смахнул датчик с её ладони и скомкал его в своей.

— А я спешу, — я поднялся со скамьи. — Давай помогу тебе избежать семейного скандала.

И направился к возившемуся под капотом водителю.

— Вот это тачка! Неужели они тоже ломаются?

Бритоголовый водитель распрямился.

— А можно посмотреть? У нас в детстве СТО была, я про машины сто-олько знаю!.. Ну-ка, а сейчас заведётся?

Водитель прошёл в салон — и двигатель завёлся. Водитель вылез наружу и уже смотрел на меня по-другому.

— Ну ты это! — бросил он, закрывая капот. — Ну ты ваще!

— Ага, пока! — я пошёл прочь как раз в сторону сидевшей на скамье девушки. Подмигнул: — До завтра! Кстати, твой водитель — тупой!

— Сволочь, — констатировала она мне в спину даже без тени осуждения в голосе.

***

Плитка бежевая, как старая зубная эмаль. На стыке потолка и стены видна свисающая паутина. Распылители душей металлические, тронутые ржавчиной, гудят, будто плачут сквозь трубы.

Я стою под струёй и яростно оттираюсь мочалкой.

Вода в душевой горячая, но не обжигающая. Смывает… всё? Нет. Грязь уходит. Но память о вкусе остаётся. Он — на губах. Горьковатый. С привкусом железа и чего-то, что когда-то было в желудке у другого.

Так же, как после телепортации…

Но здесь отмыться — реально.

Я плевался, полоскал рот мылом, тёр язык, как щёткой по асфальту.

Я знал, что вкус может стать воспоминанием. И даже, чёрт возьми, эмоцией. Все мы — Чистая каста — знаем это.

Но здесь, в душевой… Дерьмо смывается.

Не то, что после телепортации.

***

Здесь нет кабинок и все те, с кем мы дрались на арене, снова рядом со мной, под своими душевыми распылителями.

Фоном сквозь шум воды летели реплики. Бойцы обсуждали конкретные моменты, но не пафосно, а по-рабочему.

— Кто там сверху первым полетел?

— Тот лысый с ухом, кажется.

— Да ну, он раньше второго раунда обычно сливается.

— Сегодня ставки хорошие были.

— Тебе сколько накинули за второй раунд?

— Шестьсот.

— Хрена себе. Мне четыреста дали.

— Мужики, прикиньте, я на себя ставил! Теперь хоть аренду закрою.

— Мудёр!

— Эй, кто сегодня царём-то стал?

— А какая разница? Всем насрать. Главное, чтобы ставка сыграла.

— Я говорил, что эта гора сегодня рыхлая.

— Да она каждый четверг такая.

Кто-то громко высморкался под душем.

— Сколько платят за падение с вершины?

— Больше, чем за то, чтобы там стоять.

Этот момент показался мне интересным. Надо будет у менеджера уточнить.

— Эх, хотел всего разок сюда заглянуть: деньги срочно понадобились. Думал, одноразовым игроком побуду, деньги за участие заберу и больше не появлюсь. Жене сказал: мол, халтурка нарисовалась.

— Ахаха! И что? И что?

— Деньги неплохие оказались и жена велит такую халтуру не бросать!

— А-ха-ха!!!

— Моя сначала орала.

— И?

— Когда я ей сумму перевода показал — перестала.

— А я своей вообще не рассказываю, что у меня за халтурка.

— Ы-ггы-гы!

Мужики ржали взахлёб.

***

Глава 9

Я вышел в раздевалку и уселся на лавку у стены. Влага испаряется и меня знобит.

Смотрел на ладони — они как будто не мои. Впервые. Не после телепорта. А сейчас.

Стал обтираться тряпочным полотенцем, пахнущим застарелым использованием.

Хлюпанье босых ног по плитке. Я не обернулся — это было неважным.

Человек просто встал рядом. Молчал. Долго. А потом:

— Ты не в первый раз чувствуешь вкус… не так ли?

Я узнал голос. Это оказался мой непосредственный соперник, тот самый болтун.

Я не ответил.

Он заговорил мягко, с полусонной интонацией, будто читал стихи:

— У Платона было понятие «эйдос». Форма. Совершенная идея, пронизывающая реальность. Мы воняем, потому что не можем выносить свою эйдос. Вонь — это правда. Просто слишком честная.

Он шагнул в поле моего зрения. Уставился мутным взглядом. Улыбка — как у учителя, у которого багнулся электронный журнал с оценками. Или как у киношного сумасшедшего.

— Я читаю не книги. Я читаю человека. И когда ты нацепил корону… и даже после того, как тебя столкнули, я прочитал: ты не отрёкся. Просто ушёл вглубь.

Он взял другое полотенце, прижал к лицу и втянул его запах.

— Мы кувыркались в дерьме на арене, а сейчас отмываем свои тела. А ты уже понял: это ложь. Завтра мы снова выйдем на арену и снова окунёмся в дерьмо с головой. За деньги, за чёртовы деньги! И это дерьмо мы не отмоем.

Я отложил полотенце и стал натягивать трусы. С этим юродивым я не собирался разговаривать. Судя по тому, что и как он сказал, было ясно: он никогда не телепортировался, никогда не пытался перестать ощущать мерзкую вонь, которую невозможно ни смыть, ни выветрить.

Он не смог бы принять тот факт, что, копошась в настоящих фекальных массах, я вдруг почувствовал себя более чистым, чем тогда, когда был Чистым.

С той вонью можно было только переспать. В прямом смысле. Воздействие на синапсы прекращалось тогда, когда ты просыпался. Но чтобы проснуться, сначала нужно было уснуть, «вдыхая» непереносимую вонь.

Кстати, если уснуть перед телепортацией, то вонь придёт после пробуждения. Такой забавный выверт технологии. Это всё было испытано на добровольцах, это неудобно для массового применения, этим пользуются только по долгу службы.

Но я не стал болтать с болтуном, объясняя…

Он не вытирается. Просто стоит, как в кино о святых, только не оставляет света, а мокрые отпечатки с каплями дерьма.

***

— Это не совсем нелегально, — говорил Дик. — И не совсем соревнования. Что-то вроде казино, в котором вместо фишек такие, как ты, Паша.

— Вместо фишек, да? — я хмыкнул.

Мы ехали в гибриде Мореля. Ночная иллюминация сверкала панелями рекламных баннеров, на фоне которых фонари вдоль трассы были заметны лишь из-за своей периодичности.

С тех пор, как родители погибли в автокрэше, я не был в столице почти два года. Ночной город казался оставшимся прежним.

— Ну да, а что такого? — держа руль одной рукой, Морель стряхнул тонкую сигарету в стакан пепельницы. — Высший класс старается выпендриться так же, как высочайший класс. Но за бренд пришлось бы очень сильно делиться с миллиардерами — и потому миллионеры организовали свой бренд, такой же, как у сверхбогачей, но с нюансом. Они всё упростили: ты просто приходишь и участвуешь. Чем ты ярче выступаешь на арене, тем ставок на тебя больше, и процент от сыгравших ставок — это твой гонорар.

— Какой процент?

— Десять процентов от суммы ставок каждого турнира, — сказал Морель. — Каждый раз суммы ставок разные, ведь количество зрителей постоянно меняется. Но ты не переживай, Паша. Поскольку я забираю свой процент с твоего гонорара, то мне жизненно важно, чтобы ты не лишился денег.

Менеджер засмеялся.

— Вообще, там всё просто: есть разовые участники — пришли, получили деньги, исчезли, есть сезонники — они держатся несколько боёв.

— Да, я слышал, что мужики говорили о сегодняшней схватке, как о халтуре, подработке.

— Ну да, точно, — согласился Дик. — Так и есть. А есть и старожилы — их знают по прозвищам: например, Стоша-Говнозад, Говноед, Копрофаг…

— Говноед? Копрофаг? Это же одно и то же, — уточнил я.

— Ха-ха! Конечно, одно и то же! — Морель притормозил на светофоре. — Но бойцы разные, и потому — всем насрать. Кстати, у женщин прозвища разнообразнее: Фекаломанка, Царевна Какашка, Непотопляемая… ну как в поговорке вашей: говно в говне не тонет. А ещё есть Хуана Мерда, Кака-Кала и…

— Ты многих знаешь, да?

— Ну, сначала, когда я про эти турниры выяснял информацию, это было практически первым, о чём мне рассказывали, — Дик гыгыкнул. — Я даже сходил потом на женский турнир.

— И что? И как там?

— В старину, знаешь, было такое шоу, когда женщины боролись в грязи.

— Знаю, видел видео. Давно.

— Ну вот! А наша эпоха привнесла некоторые изменения в это шоу. Теперь грязь — это не просто мокрый грунт. Это вонючее дерьмо.

Я вздохнул.

— Когда уже эта говённая мода на говённое говно закончится?

Морель перестроился, обгоняя одинокий ночной седан.

— Прекращай! С этой моды и ты получаешь деньги, и я получаю деньги. И в наших интересах, чтобы этот поток продолжался как можно дольше.

Я оторвался от бокового стекла и повернулся к водителю.

— С фига ли ты вообще потащил меня в эту клоаку? Не мог, что ли, в ЦУП позвонить? В космонавты б я пошёл с бо́льшим удовольствием!

Менеджер тоже уставился на меня. Его физиономия приняла растерянный и сердитый вид.

— А с фига ли ты мне об этом только сейчас говоришь, уже дважды вывалявшись в дерьме?!

Секунду мы сверлили друг друга взглядами. Потом отвернулись: Дику нужно было следить за ночным шоссе, а я не хотел смотреть на него.

Подумал: с моим продолжительным чемпионством в соревнования Фекального канала я мог бы регулярно телепортироваться с Земли на обитаемую лунную базу без лишних проблем. Хотя бы как простой доставщик, какой профессией пугали в младшей школе.

— И, кстати, — прервал вдруг паузу Дик. — В ЦУП я звонил.

— И?

— У них зарплата ниже.

Менеджер говорил это совершенно серьёзно. Для него это была не шутка, а простой экономический расчёт. Люди добровольно шли и бросались в грязь и дерьмо не потому, что сломались, а потому, что рынок так устроен.

А вот меня вдруг пробрало. Я аж кашлянул, сдерживая рвущийся наружу смех. Чёрт возьми, ведь ничего смешного нет: переспать с вонью или принять душ после вони…

Я заржал, через пару секунд Морель присоединился, и дальше мы ржали уже вдвоём.

***

Я уже открыл дверь машины, когда менеджер вдруг произнёс:

— Ты думаешь, это я тебя сюда привёл?

Я удивился.

— А кто?

— Твоя биография, — сказал Дик.

«Да пошёл ты!» — мысленно ругнулся я. Терпеть не мог таких глубокомысленных фразочек. Наверное, потому что сам иногда так говорил — одними только окончаниями мыслей.

— Расслабься, — крикнул вслед Морель. — Публика тебя уже любит.

— За что? — раздражённо переспросил я.

— За контраст.

— …

— Чистый, который дерётся в говне — это продаётся.

— Ой, да пошёл ты! — теперь вслух бросил я, аккуратно захлопнул дверь гибрида и пошёл домой.

***

Деньги за подписку на посещение зала понемногу копились, а пока я оставался после занятий в университетском спортзале. Час, не больше. Если бы больше, пришлось бы не только договариваться.

Я отрабатывал бросок на старом манекене. Иногда валился тоже, имитируя ситуации, когда мой противник — манекен, ага, — успевал бы провести захват и сбить меня с ног.

Тогда я неудачно повернулся и ощутимо ударился локтем. Татами не спасло.

— Это больно? — спросил голос за спиной.

Я обернулся, потирая ушиб. Это была она. Стояла и смотрела.

— Да ну, ерунда, — пренебрежительно бросил я.

Локоть болел, но об этом я ей не скажу. Понты — наше всё.

— Опять какая-то поломка? — подмигнул ей.

Она улыбнулась и шагнула ближе.

— Да. Кажется, у меня сломался социальный барьер…

Ух!.. Я аж прищурился, чтобы сделать поиск остроумного ответа загадочной паузой.

А в голове бушевал пинбол мыслей: она сама искала меня по всему универу. Сама!

***

Глава 10

Любопытство одолело меня. Я всё-таки захотел сходить «полюбоваться» на женский говноспорт.

Это оказалось не так просто! Мужчинам за вход нужно было заплатить, а потом сделать ставку. Просто поглазеть сюда не пускали.

Когда я оплатил проход, первое, что увидел — это анонс сегодняшнего турнира: Хуана Мерда против Непотопляемой.

Характерные прозвища, да. Морель что-то такое упоминал.

Но меня привлекло другое: под этими сценическими именами были короткие строчки с условными знаками, в которых я совершенно случайно разбирался. Ведь они были прямиком из тех самых элитарных соревнований Фекальной Арены, на которой я был чемпионом в течение десяти сезонов.

Хуана Мерда: 6 боёв, 3 победы, коэффициент 1,5.

Непотопляемая: 67 боёв, 0 побед, коэффициент 3.

Я не верил глазам. Одна девчонка была явной старожилой, не побеждавшей ни разу, но остававшейся на арене всё равно. И букмекеры, словно ценя её стойкость, задрали её коэффициент достаточно высоко, чтобы зрители делали на неё высокие ставки, в надежде на большой куш.

Мысль о том, что это подставной бой, возникла немедленно. Но подставу раскусили бы очень быстро. Я отодвинул простые ответы, ведь тут явно было что-то другое.

Шестьдесят семь боёв. Ни одной победы. Это уже не серия поражений. Это уже не статистика. Это привычка. Это образ жизни. Как это называется? Копрофилия…

Достал карту и сделал ставки на обеих участниц. Хотелось посмотреть, кто именно здесь врёт — люди или цифры. В таких местах всегда врёт кто-то один: либо статистика, либо арена.

…И да, в тамбуре воняло.

***

Слишком много света. Слишком много шума.

И запах — он ударил раньше, чем картинка собралась в одно целое. Точнее, вонь. Не просто грязь. Не просто пот. Что-то тяжёлое, липкое, сладковато-гнилое.

Я остановился у входа, пропуская мимо себя людей — они смеялись, спорили, делали ставки. Никто не морщился. Привыкли.

— Дамы и господа! — голос комментатора разрезал гул, как нож. — На арене — наша непотопляемая любимица! Вы её знаете, вы её обожаете! Она снова здесь, чтобы доказать: говно не тонет!

Смех, свист. Я пробился ближе. Не сразу понял, куда смотреть — всё двигалось, брызгало, скользило. Потом увидел.

Две фигуры в вязкой массе. Сошлись, сцепились, выполнили бросок. Любое движение — и они соскальзывали друг с друга, как будто сама среда отказывалась быть опорой.

Одна из них поднялась на колено, попыталась захватить соперницу за плечо — и тут же обе снова повалились, сцепившись уже не как бойцы, а как люди, которые просто не могут встать.

— Вот это техника! — захлёбывался комментатор. — Грязная борьба! Чистая страсть!

Слово «чистая» утонуло в общем хохоте.

Арена была залита тонким слоем говен, и после каждого броска брызги летели в зрителей.

Я смотрел, пытаясь уловить смысл. Где тут приёмы? Где стратегия? Иногда — да, в способе захвата проглядывалась подготовка. Кто-то из девчонок вырывался, делал красивый бросок, почти спортивный, и на долю секунды всё выглядело как настоящий бой.

А потом снова — скольжение, нелепая возня, попытки удержаться на том, что само по себе не держит.

Всё было понятно: это не про победу как таковую, это про шоу.

Но я хотел разобраться в этом конкретном представлении: почему никто не допускает вероятности, что бой — подставной?

На секунду одна из фигур выпрямилась. Я всё пытался высмотреть идентификатор на майке, но заляпаная дерьмом девчонка была видна мне сбоку.

И вдруг я узнал.

***

Не сразу.

Лицо — перепачкано, волосы слиплись, движения резкие, злые.

Но это была она.

Та самая, кто в библиотеке держала книгу с другой стороны.

Та самая, что сидела на скамье и прятала в ладони датчик.

Та самая, что говорила про «сломанный социальный барьер».

Я протиснулся ближе к арене, не замечая, как кто-то толкнул меня плечом. Сам тоже кого-то толкнул.

Она снова пошла в атаку. На этот раз получилось: захват, поворот, и соперница тяжело рухнула, взметнув вокруг себя вонючие брызги.

Зал взревел.

— Вот это да! — ещё громче зала орал комментатор. — Вот это характер! Вот это злость!

Она не отпускала соперницу. Держала. Слишком долго. Прижатая к арене, борцуха вывернулась из захвата и, подобрав ноги, напряглась и резко встала, отбрасывая противницу. Я увидел: борцуха просто была сильнее её.

Это не обычный спорт, где есть весовые категории и вот это всё. Это говноспорт, копрошоу. Участник мог случайным образом встретить более сильного соперника.

Но вашу ж мать, не шестьдесят восемь раз подряд! Что-то здесь точно не так, но не там, куда смотрят все, куда сейчас смотрю и я.

***

Она поднялась. И вот тут я увидел это. На плече — свежий химический ожог с покраснением и отечностью тканей. В ходе боя возникший волдырь оказался вскрыт и исходил сукровицей. Само место хим-ожога было замазано дерьмом, что неминуемо приведёт к сепсису, если не предпринять медицинских мер.

Она на секунду сжала руку — почти незаметно. Потом выпрямилась. И улыбнулась.

Не той улыбкой, что в библиотеке. И не той, что на скамье. А другой. Той, которую показывают зрителям. Злой, показывающей, что претендентка не сдаётся.

— Непотопляемая! — ревел комментатор. — Она всё ещё в игре!

Она повернула голову — и наши взгляды на мгновение встретились.

И в её взгляде мгновенно не стало ярости.

Только короткое, холодное: «Ты не должен был это видеть!»

Может быть, мне только показалось.

Я не сразу понял, что сжимаю кулаки.

Зато понял другую вещь.

Она не застряла здесь. Она держится здесь специально. И этот ожог — не случайность.

Это плата.

***

После соревнования меня шатало. Я вывалился в коридор, спросил:

— Где она?

Фельдшер вздохнул:

— Шестая палата. Не входите. Хим-ожог третьей степени.

Я вошёл, когда из комнаты вышел врач.

Это была не палата в прямом смысле этого слова. Просто комната, приспособленная под палату экстренной помощи.

Белая комната, воняющая йодом и разочарованием.

Она лежит под лампой. На груди — повязка, напоминающая грязный флаг капитуляции. Колено у неё тоже было перемотано, но кровь всё равно проступала через бинт.

Глаза открыты. Она скосила на меня глаза и я засёк миг узнавания.

Я произнёс:

— Ты живая.

Глава 11

— Ну надо же, — сказала она. — Чемпион.

Я не ответил. Я вдруг разглядел, что она изменилась. Не внешне, нет. Где-то внутри.

— Десять сезонов подряд, да? — продолжила она. — Я смотрела. Иногда. Когда не блевала после своих забегов.

Я сделал шаг ближе, не зная вдруг, что сказать.

— Мила…

— Не надо! — резко бросила она. — Не называй меня так, будто мы всё ещё знакомы.

Пауза.

— Я думал, ты ушла из спорта.

Она коротко усмехнулась.

— А я думала, ты никогда в него не войдёшь.

Я продолжал смотреть ей в глаза.

— Я пришёл из-за тебя.

Мила замерла. Потом рассмеялась — коротко и зло.

— Ах вот как. Романтично.

Она сползла со стола, поморщившись от боли.

— Значит, десять лет ты ныряешь в дерьмо… из-за меня?

— Да.

— Ты псих.

— Возможно.

Она смотрела на меня несколько секунд.

— Ты даже не представляешь, как это звучит.

— Представляю.

— Нет, не представляешь! — её голос стал жёстче. — Я тогда ушла, потому что думала, что ты начнёшь меня презирать. Что ты будешь смотреть на меня и думать: она добровольно лезет в эту грязь.

Она ткнула пальцем в сторону коридора.

— В это.

— Я не презирал тебя.

— Конечно нет. Ты просто стал чемпионом.

Я веско сказал:

— Я думал, если смогу выдержать это… значит, смогу быть таким же сильным, как ты.

Мила моргнула.

— Что?

— Тогда, в университете. Мне сказали, что ты проиграла желание. И я тогда подумал: если человек готов добровольно пройти через это… значит, у него невероятная сила духа.

Она смотрела на меня так, будто я только что сказал что-то на чужом языке.

— Подожди.

Пауза.

— Ты… полез туда, восхищаясь мной?

— Да.

Она медленно покачала головой.

— Желанием, которое я проиграла, была победа на ринге, где борцухи дерутся в говне.

Тишина.

— Я думала, если выиграю… то никто никогда больше не сможет меня унизить.

Она добавила со злой усмешкой:

— Но я ни разу не выиграла! Ни разу!

Она опёрлась на стол, с которого слезла.

И тоже смотрела на меня, явно чего-то ожидая.

Я шагнул ближе и протянул руку.

— Не лезь! — взорвалась она. — Не сейчас.

— Ну уж нет, — ответил я. — Именно сейчас!

Схватил её и притиснул к груди.

Разумеется, она попыталась высвободиться. Разумеется, если бы я позволил это, всё было бы кончено.

Я вдохнул её запах. Впервые за много лет… О, да, даже запах медицинского спирта, которым ей обработали ожог, не помешал мне чувствовать, откуда её только что принесли.

Мне было плевать. Я сжимал её в объятьях. И через минуту она расслабилась и тоже обхватила меня.

— Я видела, как ты смотрел, — прошептала она. — Не смотри так.

***

Этап прост: бассейн, наполненный по грудь жидкими нечистотами, нагретыми до температуры 42 градуса Цельсия.

Среда — отстой. Не метафора, а технический термин: органическая масса в процессе брожения.

Над бассейном — табло с таймером. Победит тот, кто продержится дольше всех. Чей идентификатор останется над поверхностью.

Кто временно окунётся так, что сканеры потеряют его номер из виду, будет терять процент от выигрыша. Кто первым покинет чан — выбывает. Кто последний — окажется победителем. Или в коме от агрессивного воздействия подогретой массы канализационных стоков.

Кстати, на моей идентификационной нашивке появилось обновление: над номером — ещё и прозвище.

Грязный-Чистый.

Кажется, что-то такое выкрикивалось во время битвы на горе дерьма. Но мне плевать. Я стою на краю. Жижу под ногами слегка подсвечивают лампы — так она кажется не такой чёрной, но запах выдаёт всё. Подогреваемая жижа пузырится. Булькает. А изредка что-то щёлкает внутри. Как будто живое.

Комментатор разъясняет смысл задания и нам, и зрителям:

— Состав сбалансирован: пятая инфекционная, центральная кухонная сеть, немного из армейской канализации. Поддерживается стабильная температура нагрева. Это — лабиринт! Чтобы его пройти, нашим претендентам надо разбираться в сортах говна! Выигрышная канава заполнена стоками одного типа, а тупиковые ответвления — стоками, взятыми из стоков самых разных учреждений! Разделительные пластины были удалены прямо перед нашей игрой и дерьмо ещё не успело перемешаться. Кто же станет нашим сомелье говна сегодня?! Делайте ставки, они принимаются, пока не прозвучал стартовый гонг!!!

Мы стоим над квадратным бассейном. Дальняя его сторона разделяется на три канавы: прямо, направо и налево. Я жду сигнал — и думаю…

Думаю, что простое прохождение лабиринта — это недостаточно зрелищно. Подозреваю какие-то невысказанные нюансы. Кроме того, что плотная группа претендентов самим фактом своего движения в канаве будет способствовать интенсивному перемешиванию сточных масс.

Вонь нечистот давно стихла, я просто принюхался. Это тоже будет мешать в лабиринте. Нужно…

Я присел и обмакнул пальцы в жижу. А потом втянул вонь носом. Неторопливо. Это было встречено улюлюканьем зрителей.

Раздался гулкий звон. Комментатор что-то заорал, но это уже не важно. Мы, претенденты, почти одновременно прыгаем в бассейн.

***

После пар все мажоры разъехались. А она ждала своего водителя. Это было странно, раньше это водитель ждал её. Но я дождался, пока разойдутся и миноритарии.

Начался дождь. Мы спрятались под одним деревом. Грозы не ожидалось, и это казалось красивым.

— Ты тоже не любишь уезжать сразу? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Иногда кажется, что университет — единственное место, где мир ещё простой.

— Особенно когда он пустеет, — сказала она.

— Особенно когда пустеет, — согласился я. — Тогда самому хочется стать проще.

Я вдохнул её запах с самого близкого расстояния, на которое приближался к ней.

Чистый. Человеческий. Живой.

Тогда я ещё не знал, что память умеет хранить запахи дольше, чем лица.

***

Глава 12

Погружаемся.

— И пошли! Наши дегустаторы ныряют в бульон!

Тело чувствует: это всё-таки больше вода с дерьмом, чем дерьмо с водой. Запах перестаёт казаться запахом, становится цветом, фоном, мыслью.

Я не смотрю по сторонам. Иду сквозь мутную горячую жижу. Некоторые закрывают глаза, словно медитирует. Видимо, они тоже стараются унюхать ключ к победе.

Кто-то дрожит, бормочет себе под нос. Новички, что ли?

Я иду по дну бассейна, и те, кто не потратил секунды на ориентировку, с разных сторон приближаются к выходу из стартового отстойника.

— Смотрите, как они мешают слои! — комментирует голос из динамика. — Ещё минута — и даже эксперты потеряют нюх!

Стоп! Вольно или невольно, но эта фраза звучит, как подсказка. Только кому? Всем претендентам? «Любимчику» комментатора?

Я начинаю прилагать больше усилий, чтобы добраться до развилки первым, чтобы учуять, куда указывает нить запаха: налево, прямо или направо…

Тепло становится обжигающим. Брожение усилилось. Кислотность растёт.

Кто-то за спиной матерится, хватается за грудь.

Хватается за грудь. Кричит:

— ГОРИТ!!! ЖЖЁТ, СУКА!!!

Кричит неистово, как будто голосом рвёт плёнку реальности. Вылезает — кожа на груди красная, как ожог.

— Минус один! — перекрикивает ведущий ор и смех зрителей. — Осталось шестеро.

Таймер тикает. Развилка прямо передо мной. Я делаю ещё шаг. Вязкость почти отсутствует, но держит. Но я иду. Ближе.

Вспышка — старая память.

Её смех. Этого не услышишь на лекциях.

Как мы спорили про нейроэволюцию и хотели за один шаг попасть на Марс.

А теперь она воняет, как и я.

Что она сказала тогда, в нашу внезапную встречу?

***

Она опустилась обратно на медицинскую кушетку.

— Знаешь, что хуже всего?

— Что?

— Все думают, что я продолжаю… это… из-за денег, — она усмехнулась с кривой миной на лице. — Даже мой отец.

— Он знает про то, что ты проиграла… желание?

— Нет. Он знает, что я проиграла, но не знает, что именно я проиграла. Тогда… давно… я искала у него поддержки. Но отец сказал, что карточный долг надо отдавать. А наша семья была слишком известная, чтобы портить её репутацию такой мелочью, как драки дочери на дерьмовой арене.

Она посмотрела на меня.

— И ты приходишь ко мне через столько лет и говоришь, что нырял в это же дерьмо, потому что считал меня героем?!

Она закрыла глаза.

— Чёрт!

Долгая пауза. Потом она тихо сказала:

— Мы два идиота.

Я кивнул.

— Да.

Она открыла глаза и яростно уставилась на меня, согласившегося с ней, что мы были двумя идиотами.

— Если бы мы тогда просто поговорили, — сказал я, — ничего этого не было бы.

Мила ощерилась.

— Нет. Тогда, скорее всего, мы оба всё равно полезли бы в Фекальный Канал.

— Почему?

Она пожала плечами.

— Потому что мы оба слишком упрямые.

Пауза.

— Но, может быть, хотя бы вместе, — выдохнул я.

***

И вот я снова стою по грудь в дерьме. И знаю — я не выйду. Я останусь.

Потому что если выйти сейчас — я проиграю не только дерьму, но и ей. Ни разу не победившей.

Игра продолжается!

И запах, который теперь пахнет её криком, полным обречённого сожаления.

Я хотел бы выйти победителем.

Но куда?

Поэтому я шёл к разветвлению не напрямую, а забирая к левому жёлобу, чтобы без задержки пройти мимо каждого из трёх.

— О-о-о! А вот это интересно! — кричит комментатор. — Грязный-Чистый берёт на себя роль поводыря! Он что, решил вести стадо?!

Наверное, со стороны это выглядело именно так. Я держа руки над слоем жижи, и когда у развилки наклонился, принюхиваясь, останавливающий жест получился сам собой. А догонявшие претенденты… остановились! Словно доверили мне вынести свой вердикт. Сделать выбор за них.

Со стороны это выглядело именно так. Но не отсюда, не из заполненного обжигающими дерьмовыми стоками бассейна.

— В каждой секции — свой сорт говна! — неслись повторные разъяснения комментатора. — Выход из лабиринта там, где запах совпадёт с тем, что на входе.

Нос — мой компас. Секция желобов слева: клиника! Медицинская, больничная вонь, запах унитазов в хирургии, где всё сливается в одно: страх, шприцы, пища через капельницу. С привкусом смерти, которая ещё думает, стоит ли забирать.

Глаза слезятся не от страха. От хлора. Я чувствую: не то.

***

Пауза закончилась. Старожилы и сезонники подтягиваются ближе.

— Не мельтешите! — грубо бросаю я.

— Ты кто такой, чтобы командовать? — отозвался один.

— Нашёлся поводырь, блин.

— Сам нюхну, сам! — выкрикивал какой-то другой.

Я успеваю оказаться у жёлоба по центру и втянуть носом запах. Гниль. Сахар. Сырость. Воняет магазином, в котором молоко решило стать личностью, а консервы открылись без участия человека. То есть вздулись и лопнули. Просрочка, понятно.

Моя стратегия вырисовывается в сознании: если за желобами второй бассейн, то три его противоположные стены и будут условным выходом из говённого лабиринта. Запахи в левом и центральном желобах отличаются от той вони, что началась со старта, значит, правильный выбор — правый жёлоб! Взвихряя за собой водовороты, я перестаю наклоняться и ступаю на выбранный путь.

— Призёр зрительских симпатий и внезапный фаворит наших состязаний унюхал правильную дорожку? Смотрите, смотрите, дамы и господа!

Тепло над ёмкостью смешивало запахи интенсивнее, чем шедшие к желобам претенденты перемешивали жижу. Но я заметил кое-что ещё.

Я вскинул руку:

— Стой, мужики!

Ухватился за край жёлоба, провёл ладонью вперёд и нащупал край. Три жёлоба были длиной не больше метра, просто соединяя два бассейна между собой. В лабиринте не было стен!

***

За спиной раздались выкрики претендентов. Им было плевать. Они приближались.

Тогда я не стал задерживаться и поспешил вперёд… Внутри всё сжалось! — под ногами не оказалось опоры. Я утонул в жиже с головой. Забарахтался, ища опору. Попробовал развернуться, чтобы достать до того места, с которого свалился.

Воздух в лёгких ещё был и потому я не паниковал. Мелькнула догадка, как здесь решили привнести зрелищности в простую бродилку. Затейники, мать их…

Колено ударилось о твёрдый угол. Я нащупал ступнёй поверхность и стал толкать и подтягивать себя вперёд. И только когда обе ноги утвердились на твёрдом дне бассейна, я выпрямился во весь рост. Вынырнул из жижи, как какой-нибудь сероводородный пузырь из канализационного отстойника.

И был встречен воплями и зрителей, и комментатора.

Оттёр с лица налипшие фекальные массы и только тогда перевёл дух. Если не дышать носом, то всё было в порядке. Кроме брызг дерьма на слизистой…

Те, кто следовали за мной, сразу изменили свои намерения, как только я канул.

— Ха! Поводырь утонул! — это комментатор выкрикнул свой домысел. Я не был никаким не поводырём.

Некоторые соперники перелезли в соседний жёлоб. Другие замедлились, ощупывая путь перед собой ногами.

— Минус проценты, красавчик! Держись на плаву!

Да, яму на дне бассейна я не предвидел. К счастью, мой провал оказался единственным бесконтрольным перемешиванием жижи. Правильную дорожку ещё никто не учуял. Но и моему носу было трудно, ведь я был весь в жиже. Обтирая лицо, я ногой ощупал дно, нашёл край ямы и аккуратно прошёл над ним.

— Несмотря на свой нырок, Грязный-Чистый не сбавляет темп!

Вытянутыми в разные стороны руками набрал жижи в ладони, поднёс к лицу, понюхал. Сорта говна пахли по-разному. Так мне показалось. Вонь, похожая на ту, что была вокруг меня в первом бассейне, была справа.

Я пошёл направо.

Глава 13

— Посмотрите на это! Вы это видите?! Это стратегия или отчаяние, дамы и господа?!

Это он обо мне или о других? Впрочем, плевать. Становилось душно. Подогреваемая масса затрудняла дыхание. Я шёл на ощупь, разинув рот.

Раздалось хлюпанье за спиной. Потом я расслышал голоса.

— Тихо… он не просто так идёт.

— Он линию держит… видишь?

— Я никакой разницы не чую, чёрт! Всё одинаково воняет… Может, правда за ним пойдём…

Я не оборачивался. Просто шёл. Держал направление. Дышал ровно. Если я правильно понимаю, то… Где-то здесь был ещё один провал.

Нога ушла ниже, чем должна. Рывок вверх. Я окунулся по челюсть, но удержался от полного погружения.

— Перемешали всё к чёрту! — гремел динамик. — Теперь это уже не лабиринт — это суп! Никаких ориентиров! Только удача и крепкие нервы! Грязный-Чистый всё ещё впереди, но какой ценой?!

Позади мужики ни с того, ни с сего начали спорить.

— Уйди. Я сам чую дорожку.

— Я не собираюсь терять деньги из-за тебя!

Кто-то догнал меня и пошёл почти вровень со мной. Слишком уверенно.

— Да тут ясно, чё вы…

И пропал. Просто ушёл вниз, как будто из-под него выдернули пол: хлюп! Руки вверх. Пальцы скользнули по поверхности и снова исчезли. Наверное, я тоже провалился в первый раз так же неожиданно.

Когда он вынырнул через пару секунд, уже кашляя и матерясь, то ещё пытался сдержаться. Потом раздался резкий, надломленный звук:

— Б… б…!

Мужчина отвернулся, но это было уже не важно. Его вывернуло прямо перед собой. Тёплая масса пошла кругами, запах резко изменился — на секунду, но этого хватило.

— Твою мать! — рявкнул я. — Ты что делаешь?!

Кто-то отшатнулся, кто-то, наоборот, врезался в него. И всё снова перемешалось.

Блевунец схватил меня за руку:

— Доведёшь — спасибо скажу. А дальше я сам.

— С хера ли?

Я снова зачерпнул ладонями жижу и принюхался. И продолжил идти.

Мой жест не остался незамеченным. Снова раздался голос из динамика:

— Он потерял проценты, но не потерял направление!

Вдруг раздался крик кого-то из претендентов:

— Эй! Ты куда?!

Я обернулся, но это кричали не мне. Кому-то из сезонников, наверное. Одноразовик не прекратил бы состязание так внезапно. А этот направился к борту бассейна. Перебрался через край тяжело, медленно, соскальзывая руками. Когда вылез, даже не обернулся. Только сел на край, свесив ноги, и закрыл лицо ладонями. Кажется, надышался.

— Ещё один боец выбыл! — сказал комментатор.

Сначала это выглядело как обычная толкотня — кто-то споткнулся, кто-то вцепился в плечо, чтобы удержаться. Потом один резко дёрнул другого вниз.

— Руки убрал!

Ответа не было — только брызги.

Они сцепились вслепую, по горло в жиже, не видя друг друга, только на ощупь: пальцы в шею, в волосы, в лицо. Один пытался утопить второго, вдавливая его под поверхность, другой бил наугад, задевая всех вокруг. Кто-то закричал, когда получил локтем в зубы. Кто-то полез разнимать — и тут же получил удар в ответ.

Масса вокруг зашевелилась сильнее, пошла волнами, запахи рванулись в стороны, смешиваясь окончательно.

— Они дерутся! Вы это видите?! Прямо в лабиринте! Неужели они нашли путь к выходу?!

Мне показалось, что это кто-то из старожилов активировал свой чит-код зрелищности, спровоцировав ничем не мотивированную потасовку. Такое практиковалось у Чистой Касты. Вполне возможно, что раз мне уже присвоили прозвище, то перед следующим представлением могут и мне предложить провернуть что-нибудь… зрелищное.

Я постарался отодвинуться подальше, но мой нос почувствовал разницу в вони — и мне пришлось сменить курс. Он повёл меня вблизи дравшихся мужиков.

— Каждый сам за себя!

— Дави его!

— Быстрее! Пока не поздно!

Они вдруг перестали драться и двинулись мне наперерез. Я снова зачерпнул жижу, принюхался… И вдруг понял: я не туда иду. Соперники своей потасовкой качнули фекальную массу. И теперь двигались не чтобы продолжить игру, но чтобы я её прекратил?

Ну нет. Я снова зачерпнул мерзкую вонючую горячую жижу, но… Всё… всё, правильного запаха нет… Химикаты.

Я остановился. Идти вперёд — там не пахло по-стартовому. Назад — тоже.

…

Чёрт.

***

Мы все не туда шли. Здесь нет «вперёд».

— А кто сказал, что выход у стены?!

Смех комментатора прошёлся по толпе, как ещё одна волна.

Кто-то продолжил ломиться к стене. Кто-то метался, сбивая других. Кто-то замер и судорожно втягивал воздух. Кто-то пытался вернуться. И всё это в уже перемешанной жиже.

— Ты нас угробил!

— Где выход?!

Я обернулся и бросил:

— Я не веду вас. Я просто иду первым.

Но было поздно. Толпа уже всё испортила. Запахи смешались. Ориентир размылся. Я остановился снова. Закрыл глаза. Попытался вспомнить. Не этот запах. Не сейчас. Тот. Первый.

Шаг. Удар в плечо. Кто-то врезался в меня, толкнул, пошёл дальше, поднимая волну. Ещё один. Ещё.

Жижа снова зашевелилась, задышала, перемешалась окончательно.

***

Запах входа я помнит не как запах… а как ощущение до того, как привык.

Я шёл осторожно, ощупывая ногами дно бассейна, и черпал ладонями жижу по сторонам. И нюхал.

Чёрт, я не собака! У собаки вообще не возникло бы проблем, чтобы по запаху разделить сорта говна и найти нужную тропинку. Я всё-таки уловил знакомую вонь, но вдруг ступня нащупала край дна. Осторожно обошёл яму и… вдруг понял, что больше не чувствую «стартового» запаха! Он закончился прямо над ямой.

Вот тут я и запаниковал. Глупость, конечно. Мелькнула злая мысль: всё перемешали! Таймер считал… я забыл, что: последние секунды или время прохождения лабиринта? Остальные продолжали курсировать по жиже. Тоже аккуратно, уже не проваливаясь в ямы под ногами.

Температура подогреваемых стоков была невыносима. Где же выход из этого лабиринта? И есть ли он вообще? Или весь смысл этого говнозабега был в нашем унижении? Идти по грудь в дерьме, ещё и принюхиваясь, чтобы пропитать свою человечность вонью дерьма за деньги, которые традиционно не пахнут? Нас заставляли нырять в дерьмо с головой за увеличение личных счетов…

Вдруг в голове что-то щёлкнуло и я разгадал загадку лабиринта: запах точно привёл меня к выходу из него. Я замер, а потом аккуратным нырком погрузился в жижу.

Упасть в яму — со стороны выглядит смешно, наверное. Руки в разные стороны, захлёбывающийся вскрик, плеск, барахтанье.

Я сломал этот троп, целенаправленно нырнув в дерьмо. Нащупал край ямы и с помощью рук и ног стал погружаться глубже, до самого дна. И нащупал на дне ямы какой-то механизм с кольцом, за которое можно было ухватиться руками. Упёршись ногами, я потянул кольцо и… и ощутил, как жижа начинает уходить, обтекая меня! Эврика! То есть «нашёл».

Но воздуха почти не осталось. Грудь горела. Я выпустил кольцо и стал всплывать.

Или это уже не я? В дерьме не тонет только дерьмо.

Всплытие был встречено воплями зрителей и какими-то комментариями из динамика. Мне было плевать. Я сделал несколько глубоких вдохов, и снова нырнул. Уже зная, чего ожидать, я ухватил кольцо, упёрся и потянул.

***

Глава 14

Он вспоминает, что сказал философ:

— Поверхность — ложь.

Он падает на колени. Ныряет в жижу. Ползёт. Ладони скользят. Лёгкие словно режет.

Дерьмо вытекает в отверстия, которые он открывает. Он выныривает и жадно вдыхает. И запах — тот самый. Он знал его раньше. В её коже. В своей вине. Это оно. То самое состояние.

Остался ли он собой?

Или уже смотрит на себя со стороны?

…

Или это я смотрю его глазами? И просто начал понимать? И уже могу определить сорт дерьма его души? Скорее всего, это простое выгорание от усталости, но его сознание затуманивает мистической вонью подогреваемой жижи. Он думает, что именно таков ад, и даже задаётся вопросом, что быстрее погубит его душу — дерьмовые состязания или дерьмовая жизнь бывшего чемпиона, который больше ничего не умеет, кроме погружения в каловые массы? И если он потянет за собой любимую женщину, надеясь вытянуть ту из дерьмовой ситуации, то какой выбор перевесит и будет ли он правильным? Проще всего подкинуть монетку, но монетки в руках нет, по ладоням стекает дерьмо.

Он снова выныривает, чтобы глотнуть пропитанный испарениями говна воздух. Глаза закрыты. Сейчас они не нужны.

Потому что он всё равно видит.

Не вперёд. Не вокруг. На себя.

Сверху, как тот, кто остаётся чистым. Снизу, как тот, кто уже… нет.

И на долю секунды он понимает, чем именно смотрит.

Не собой.

Тем, что в нём научилось различать это всё быстрее, точнее, без сомнений. Тем, что не колеблется. Тем, что знает: где дно, где яма, где выход.

Демон.

Он не появляется в клуба́х дыма и искрах молний. Он уже здесь и он уже смотрит.

Из него.

Он снова выныривает, чтобы глотнуть пропитанный испарениями говна воздух. Глаза закрыты. Сейчас они не нужны. Его уже выталкивают. Не руки из ямы — а его сознание изнутри его тела. Как будто кто-то занимает его место, медленно, без спешки, с правом сильного. Сначала — дыхание. Потом — равновесие. Потом — центр.

Он вдруг становится легче. Неправильно легче. Как то, что не держится на ногах, а всплывает.

И в тот же момент — что-то тянет его вниз.

Не за тело. За то, что внутри тела.

Он захлёбывается, уходит под поверхность, и на долю секунды понимает: это не борьба за воздух. Это борьба за точку опоры. Не для ног, а для сознания.

Кто он здесь — тело… или содержимое?

Жижа принимает его без сопротивления. Обволакивает, как равного. Как своё.

И там, внизу, где нет ни верха, ни низа, где нет направления — только среда, становится ясно: чтобы не тонуть здесь, нужно перестать быть тем, кто тонет.

Нужно стать тем, что всплывает.

***

Он дёргается вверх — уже неуверенно, уже не полностью сам — и выныривает, хватая воздух.

Но ощущение остаётся.

Будто кто-то внутри него уже знает, как держаться на поверхности лучше него.

Звучный голос демона растолковывает:

— Чтобы выжить в дерьме — надо думать, как дерьмо.

А что естественно, то не всегда нужно принимать, спорит он и… снова ныряет в дерьмо под булькающий смех дерьмодемона. Он испытывает гнев и не хочет принятия. Как в дерьме остаться чистым? Ответа нет.

Потому что это не физика процесса жизни. Это этика падения. И может быть, человек — это не тот, кто проходит по краю полной дерьма ямы. А тот, кто бросается в дерьмо и протягивает руку тому, кто в яме тонет.

***

Когда я вынырнул в очередной раз, меня вдруг подхватили чьи-то руки.

— Постой, передохни, — похлопал меня по плечу один из мужиков. — Ты нашёл выход, да?

— О, да, — сипло протянул я.

— Что там? — уточнил претендент.

— Замо́к, — сказал я и закашлялся. — Сливной. Но воздуха не хватает. Если только по очереди…

— Ща провернём, — кивнул старожил и сам нырнул в фекальную жижу.

Я хотел считать секунды, но не стал. Меня мутило. Чего такого я мог вдохнуть, чтобы у меня такие галлюцинации были? Снова закашлялся…

Старожил вынырнул и тоже стал сильно и шумно дышать. Потом позвал остальных:

— Грязный-Чистый нашёл финиш! Давайте сюда все!

Он стал объяснять про очерёдность ныряний для слива говен из бассейна. Его будто бы пытался заглушить голос комментатора.

А мне казалось, что я могу заснуть, стоя прямо на ногах посреди жидких каловых масс. Чёрт…

***

Нашатырь я вдохнул прямо под струями из душевого распылителя.

— Живой? — спросили меня. Я поднёс ладонь к лицу и стал тереть лицо стекавшей со лба и скапливавшейся в ладони водой.

Я вышел. Я стою. И, кажется, я — целиком из дерьма. Не потому, что облеплен, а потому что пахну изнутри. Я больше не чувствую, где начинается кожа. Где заканчивается стыд.

Где я — а где тот, кто смотрит.

Почему-то мне кажется, что я сижу где-то наверху — и смотрю на себя. Как на актёра. С таким мерзким выражением лица, будто я знаю, как всё закончится.

Ты уже проиграл, дружок, говорит он. Ты просто ещё не прочувствовал вкус финиша.

Он — это я? Или новый я? Моя тень, сросшаяся с мокрым полом и лопнувшими мозолями на ступнях?

Я вспоминаю Милу. Как она лежала в палате. Как её кожа трескалась от химии, но она говорила, словно знала, что я тоже тресну — только изнутри.

Я хотел бы её спасти. Вытащить. Но вытаскивать можно только, если сам стои́шь твёрдо. А я… Я скольжу. Постоянно.

Что быстрее сожрёт мою душу — дерьмовые состязания или дерьмовая жизнь чемпиона без арен? Я не знаю. Это как выбрать между удавкой и болотом: в обоих случаях ты идёшь вниз. Только с разной скоростью.

Я думал подбросить монетку. Просто: орёл — идти, решка — уйти. Но в ладонях — нет монеты. В ладонях дерьмо. Настоящее, липкое, как сожаления. И я смотрю на него, и думаю: а может, им и подбросить?

Воняет. Так воняет, что начинаешь чувствовать аромат собственных мыслей. И они воняют сильнее.

Чтобы выжить в дерьме — надо думать, как дерьмо. Но вот вопрос: а дерьмо — думает? Или оно просто течёт? Может, человек — это не тот, кто идёт. И не тот, кто вытаскивает. А тот, кто просто остаётся. Несмотря. На. Всё. Остаётся в себе. Хоть на клочок. На глоток.

Я закрываю глаза. И шепчу себе самому:

— Я всё ещё здесь. Пока не сгнил. Ещё чуть-чуть.

***

Я хотел протянуть руку. Остановился. На моих пальцах — запах. Не сходит. Даже если вырезать ногти.

Я сказал:

— Я могу заплатить за лечение. Моя доля. Десять процентов. Почти миллион. Забери.

Она всмотрелась в меня. В упор. Словно сканировала.

— Думаешь, деньгами отмоешь? Думаешь, это говно на мне — физическое? Мы в него лезем не потому, что так надо. А потому что мы уже внутри. Изнутри.

Я сглотнул. Но горло не приняло воздух. Там было что-то ещё. Слово. Или кусок памяти.

Я сказал:

— Я остался. Я не убежал.

Она поправила гигиеническую перевязку:

— Вот именно. Ты остался. А значит — принял. Добро пожаловать в грязь, дорогой.

***

Пауза. Другая. Позже.

Я стою в коридоре. Рядом — судья. Так он представился. Пахнет, как пепельница на заднем дворе школы. Мне плевать.

Он кивает:

— Ты теперь узнаваемый. Как ты смог сгруппировать своих соперников и заставить делать то, что делал ты… Высший класс! Мы это вставим в трейлер.

Я ничего не отвечаю.

— В следующем месяце — новый этап. Никаких бассейнов. Только туннель. Твой менеджер согласен на твоё участие.

Пауза.

Он кладёт руку мне на плечо. Медленно. Как будто метит.

***

Я остаюсь в коридоре. Один. Немного покачиваюсь. Смотрю на вывеску на двери, где был ситуационный медпункт. Потом — на себя. Запах, вроде бы, ушёл. Но я всё ещё чувствую её боль. На губах. В лёгких. Где-то между «я больше не хочу» и «а куда ещё?»

***

Глава 15

Это платное заведение называется «Клиника адаптации». Открытая аудитория. Тёплый свет. Пластиковые стулья. На стене — табличка: «Занятие 3. Как объяснить ребёнку, что запах — не порок».

Медсестра лет тридцати пяти. Бейдж: «Алиса, телепсихоадаптолог». Она говорит с улыбкой, словно объясняет, как устроены облака.

— …и, конечно, не стоит ассоциировать фекальные ароматы с наказанием. Ребёнок чувствует вашу реакцию. Если вы морщитесь — он боится. Если вы спокойно продолжаете общение — он учится.

Занятие заканчивается. Люди расходятся. Даже повседневная одежда этих людей, в которой предлагается посещать занятия в этой клинике, несёт на себе следы известных и дорогих брендов.

Алиса собирает карточки обратной связи. Вдруг её взгляд цепляется за мужчину и женщину. Они держат на руках младенца, улыбаются, но у обоих в глазах — та самая глубина.

— Простите… Вы… Вы ведь… Вы — та самая Непотопляемая?

Женщина напрягается. Муж кладёт руку ей на плечо. Алиса продолжает:

— Простите, но… Я просто должна сказать. Я поставила на вас однажды. На ваш последний бой. Вы не были фаворитом, но я… верила… И вы окупились тогда! И благодаря своему выигрышу я смогла оплатить поступление в академию.

Женщина молчит. Глаза стальные. Губы подрагивают. Муж чуть сильнее сжимает её плечо. Женщина вдруг резко передаёт ему ребёнка и…

Алиса делает шаг назад. Её улыбка тает. Она торопливо говорит:

— Если это неуместно, простите. Я… Просто автограф, и я уйду. Правда.

Лицо женщины трескается злой гримасой. Она приближается быстрее, чем отступает Алиса. Мужчина улыбается из-за спины разъярённой жены:

— Сейчас не лучший момент. Бегите.

Алиса кивает, неловко отходит. И телепортируется прочь, исчезает мгновенно, оставляя после себя короткий «шлёп» и стерильную, но всё равно узнаваемую вонь.

Кулак женщины вспарывает пустой воздух.

— Сука! Сука! — словно сплёвывает она. — Подожди, я тебе вмажу! Завтра.

Мужчина с улыбкой передаёт ребёнка и говорит:

— За мордобой могут привлечь. Давай лучше швырнём в неё бомбу-вонючку и всем скажем, что это условие занятий здесь. У нас в школе так делали.

Мужчина хмыкнул.

— Помнишь, мы были особенными? Теперь это делают все.

Женщина сильнее сжимает ребёнка.

— Знаешь… Я до сих пор ощущаю ту слизь. Я не уверена, что хоть раз жила без неё.

Мужчина улыбается. Тихо, тепло, почти невесомо.

— Зато теперь не надо туда лезть. Мы — дома. И пусть вонь повсюду, но вонять вместе — легче.

Ребёнок смеётся. Крошечная ручка сжимает лацкан жакета матери.

Мужчина проводит пальцами по овалу лица женщины, заправляя локон причёски за ухо:

— Раньше мы ныряли в дерьмо поодиночке. Теперь это делают все. Утром нырнул. Вечером вынырнул. Два раза в день. На работу и с работы. А мы — фрилансим.

— И приучаем ребёнка к настоящему, — зло процедила женщина. — Не к чистоте. Не к мечтам. К жизни с запахом дерьма.

— Дерьмовой жизни, да, — кивнул мужчина. — Но нашей.

— Ненавижу это дерьмо, — говорит женщина.

Напротив фасада клиники — билборд с телепортационной рекламой: «Погрузи себя в новое! Межпланетные туры: Луна, Марс, Меркурий, Венера, Европа, Титан».

Это — реклама её компании. Дочерней компании корпорации её отца. Того человека, на которого произвела впечатление многолетняя стойкость его дочери на грязной арене. Который стал брать на работу Чистую Касту, из-за чего оказался первым, кто сделал телепортацию инструментом для извлечения сверхприбыли.

Но она не смотрит на билборд. Она и так знает: это её логотип. Её имя. Её запах. Она избегает пользоваться Фекальным каналом. Отпуска с ней — только на автомашине или на самолёте.

А малыш в её руках смеётся. Словно знает, что всё это — только начало новой вони. Пока это ещё смешно. Пока он смеётся. Потом — привыкнет.

Конец, Ые.

Конец.