Дед Архип и горизонт событий

Глава 1

Дед Архип и Горизонт Событий

Денис Пожидаев

Оглавление

Глава 1. Топология корнеплодов и квантовая хтонь. 3

Глава 2. Сингулярность, мандарины и обратное течение Енисея. 8

Глава 3. Аэродинамика левитирующих кур и ведро возмездия. 15

Глава 4. Поход в Мордор и грязные следы на чистой метрике. 22

Глава 5. Кульминация (Укрощение) и квантовый лещ.. 29

Глава 6. Квантовый квас и вспаханное вчера. 39

Глава 1. Топология корнеплодов и квантовая хтонь

Пока мои ровесники в Красноярске рубятся в нейро-симуляторах и ходят на свидания в метавселенных, я сижу на крыльце и вилами отгоняю шаровую молнию от нужника.

Ну ладно, сегодня без молний. Сегодня я чищу картошку.

Обычному человеку не понять всей глубины этого экзистенциального горя. Вы берете клубень, срезаете кожуру, бросаете в кастрюлю. Всё. В нашей же деревне Нижние Бозоны, благодаря соседству с Федеральным Институтом, даже корнеплоды мутировали до четвертого пространственного измерения. Сорт «Сингулярная ранняя».

Я со вздохом покрутил в руках бугристую, перепачканную черноземом картофелину. С виду — обычная «синеглазка». Но стоит поднести нож, как она выворачивается наизнанку вдоль оси W, пряча нечищеный бок где-то в гиперпространстве.

— Да стой ты смирно, жертва Калаби-Яу, — буркнул я, ловко подцепив ножом складку метрики, и срезал кожуру вместе с локальным искривлением. Картофелина обиженно пискнула выходящим газом и схлопнулась в нормальный трехмерный вид. Я бросил ее в оцинкованное ведро с водой. Вода пошла мелкой рябью — плотность пространства в нашем дворе всегда была такой, что воздух слегка дрожал, как над раскаленным асфальтом.

Пахло прелой листвой, свежим навозом и жестким, бьющим в нос озоном. Обычное сибирское утро 2184 года.

Из сеней, тяжело топая, вылетела баба Зина. В одной руке она сжимала растрепанный березовый веник, другой на ходу поправляла платок.

— Мурзик! Ах ты ж скотина рыжая! — гаркнула бабка так, что с поленницы (где вместо дров аккуратно штабелями лежали отработанные стержни дейтерия) посыпалась труха. — Опять по вероятностям размазался, паразит?!

Я поднял глаза. Наш кот Мурзик, живая иллюстрация к трудам Шрёдингера, находился в состоянии макроскопической квантовой суперпозиции. Одна его полупрозрачная версия нагло лакала сметану из банки на летней кухне. Вторая, свернувшись клубком, спала на заборе из углеродных нанотрубок. Третья драла когтями рубероид на крыше бани.

— А ну пошел отседова! — баба Зина замахнулась веником и с размаху лупанула по пустому месту между крыльцом и колодцем.

Коллапс волновой функции произошел с глухим звуком «хрясь». Две проекции кота мгновенно растворились в воздухе, а единый, физически плотный Мурзик материализовался ровно под веником, получил по хребту, возмущенно мявкнул и зигзагами ушел в лопухи.

— Ироды, — баба Зина вытерла лоб концом платка. — Никакого сладу со скотиной. Из-за этих сквозняков гиперпространственных у меня корова вчера в прошлое улетела! Еле догнала! Санька, ты подоил Маньку-то?

— Подоил, баб, — я бросил очередную четырехмерную картофелину в ведро.

— И сколько дала?

— Полтора парсека в пересчете на плотность.

— Тьфу. Опять молоко жидкое, одни кварки плавают, — расстроилась бабка. — Пойду в плазму дрожжей кину, тесто ставить пора. Смотри за двором!

Она скрылась в доме. Я вытянул затекшие ноги, хрустнув коленями.

Со стороны сарая раздался тяжелый металлический лязг, затем отборный мат, а следом — звук, с которым обычно умирают сверхмассивные звезды. Это дядя Витя чинил трактор.

«Беларус-Квант» стоял посреди двора, раскорячив широкие колеса. Когда-то он был синим, но сейчас состоял преимущественно из ржавчины, грязи и синей изоленты. Вместо выхлопной трубы у него торчал кустарный ускоритель частиц, а двигатель работал на темной материи. Дядя Витя, в засаленной спецовке, торчал по пояс под капотом.

— Сань, — раздался из-под трактора его глухой, флегматичный голос. — Дай ключ на семнадцать.

Я отложил нож, подошел к верстаку, взял ключ и сунул ему в мазутную руку.

— Не этот, — дядя Витя со вздохом выбросил инструмент в траву. — Тот, что с обратной энтропией. У меня тут искра в параллельную реальность ушла, надо свечи прокаливать.

Я порылся в ящике, нашел ключ, который был холодным на ощупь и слегка светился фиолетовым, и передал механику.

— Ага. Добро, — дядя Витя чем-то щелкнул. Воздух вокруг трактора сжался, пахнуло перегретым кремнием и паленой резиной. Дядя Витя вылез из-под капота, вытирая руки ветошью. На лбу у него чернело пятно мазута.

— Заизолировал? — спросил я.

— Замотал, — дядя Витя любовно похлопал по мотку синей изоленты, висящему на поясе. — Пространственный карман прохудился, антифриз в пятое измерение утекал. Я его изолентой в три слоя стянул — век служить будет.

Он пнул колесо. Трактор утробно рыкнул, и тень от него на земле дернулась, обогнав сам трактор на пару секунд. Локальное время опять барахлило, но дяде Вите было плевать. Для него не существовало разницы между починкой карбюратора и стабилизацией антигравитационного привода. Главное, чтобы пахало. А пахал трактор знатно — гектар земли за отрицательное время. То есть, дядя Витя заводил мотор, а огород уже был вспахан вчера. Очень удобно, если привыкнуть к легкому головокружению от нарушения причинно-следственных связей.

Из открытого окна избы потянуло теплым, густым жаром. Раздался низкий, вибрирующий гул, от которого задрожали стекла. Это заработала наша печь.

Внешне — обычная русская беленая печь с изразцами. Только внутри топки дед Архип лет десять назад смонтировал компактную плазменную ловушку — токамак. Баба Зина утверждала, что на жаре ядерного синтеза пироги с капустой поднимаются лучше и не опадают.

На самой печи, прямо над магнитной катушкой, спал дед Архип.

— Ишь, паразиты... — донеслось сверху кряхтение. На крыльцо вышел сам патриарх.

Дед Архип был невысок, сухощав, носил потертую телогрейку, залатанную кевларом, и неизменные серые валенки. Валенки были не простые. В подошвы дед вшил пластины из мю-металла и изопигмента. Пока городские академики при малейшем сбое гравитации с визгом улетали в потолок, дед в своих валенках твердо стоял на земле, локально компенсируя любое искривление пространства. Правда, они оставляли грязные следы даже в вакууме, но деда это не волновало.

Он спустился по ступенькам, почесывая поясницу.

— Опять тензор натянули, ироды! — пожаловался он мне, доставая кисет с самосадом. — У меня от ихних гравитационных волн радикулит ноет. А кто метрику сшивать будет? Пушкин?!

— Да кто их знает, дед, — я снова взялся за чистку непокорной картошки. — Экспериментируют.

Дед Архип свернул самокрутку, прикурил от пальца (просто замкнул микроток на ногте) и выпустил густое облако сизого дыма. Он посмотрел поверх моего плеча, туда, за реку.

Я тоже поднял взгляд.

Енисей катил свои тяжелые, свинцовые воды медленно и неотвратимо. А на том, правом берегу, возвышалось Оно. ФИГМ. Федеральный Институт Гравитационной Механики.

Контраст был такой, что резало глаза. Наш левый берег — это кривые заборы, теплый желтый свет лампочек Ильича (запитанных от темной энергии), запах навоза, лай собак и густые, живые тени. А там, за рекой — стерильный ретро-футуризм. Белоснежные, гладкие, как яйцо, корпуса без единого окна. Гексагональные коридоры, которые просвечивали сквозь силовые поля. Мертвый, хирургически-синий неоновый свет, не дающий теней.

Там работали лучшие умы человечества. Элитные ученые в белоснежных смарт-халатах, которые перед тем, как чихнуть, запрашивали разрешение у суперкомпьютера «Сварог-9». Для них вселенная была стерильной математической моделью на голографическом экране. Они знали физику в теории. Они молились на Технику Безопасности. Шаг в сторону от формулы вызывал у них паническую атаку.

А для нас... Для семьи Черепановых вселенная была грядкой. Упрямой, грязной, иногда строптивой, но живой. Квантовая физика для деда Архипа была не наукой, а законами природы, с которыми нужно общаться как с норовистой скотиной: где-то погладить, где-то вилами припугнуть, а где-то и матом обложить, чтоб работало.

— Чаво они там ковыряются? — дед Архип прищурился, глядя на синее свечение над куполом главного реактора ФИГМа.

— В новостях писали, хотят стабильную микро-сингулярность создать, — ответил я. — Горизонт событий изучают. Хотят премию получить.

— Сингулярность у них чешется, — презрительно сплюнул дед. Слюна, не долетев до земли, аннигилировала с крошечной вспышкой света. — Понастроят коллайдеров, а потом бегают, орут, как куры недорезанные. Природа, Санька, она рук требует. А они ее циркулем ковыряют.

Дед Архип был гением. Скрытым гением вселенского масштаба. Он мог собрать варп-двигатель из старой стиральной машины и сита для муки. Но он абсолютно не имел тщеславия. Когда два года назад к нам прилетела правительственная комиссия, чтобы вручить ему грант за открытие бозона Архипа (который он случайно выделил, когда гнал самогон), дед мгновенно включил дурачка.

«А?! ЧАВО?! — орал он тогда на растерянных академиков, прикладывая ладонь к уху. — Глухой деда, милки! Громче орите! Какие макароны?! Не брал я ваши макароны, у меня своя картошка есть!». Комиссия улетела ни с чем, а дед еще неделю ходил довольный, что не придется платить налоги на сверхсветовые перемещения по огороду.

— Ладно, — дед затоптал окурок валенком. — Пойду радиолу включу. Надо у Сварога спросить, какая нынче идеальная температура для копчения сала. А то этот ихний искусственный интеллект поди заскучал там без меня.

Дед Архип периодически взламывал суперкомпьютер ФИГМа по радиоволне через старую советскую радиолу. ИИ с IQ в десять тысяч единиц, способный рассчитать гибель вселенной до миллисекунды, был абсолютно лишен жизненного опыта. Беседы с дедом доводили кремниевые мозги «Сварога-9» до системного шока, отчего машина начала приобретать странные человеческие черты.

Дед ушел в дом. Дядя Витя под навесом завел бензопилу, чтобы распилить кусок застывшего времени, мешавший проезду к бане. Баба Зина гремела кастрюлями, ругая кварки.

Я бросил последнюю очищенную картофелину в ведро, вытер руки о штаны и посмотрел на ФИГМ.

Над белоснежным куполом института вдруг мигнул свет. Синее, стерильное сияние на секунду дрогнуло и окрасилось в тревожный, марганцово-фиолетовый цвет.

Воздух во дворе стал густым, как кисель. Вода в моем оцинкованном ведре замерла, а затем медленно, вопреки всем законам гравитации, поползла по стенке вверх, собираясь в левитирующую каплю.

Со стороны правого берега раздался вой сирен. Из-за гравитационных искажений звук долетал до нас искореженным, завывая низким, утробным басом, от которого ныли зубы.

Я посмотрел на каплю воды, висящую перед моим носом. Потом на фиолетовое небо.

— Дед! — крикнул я в приоткрытую дверь избы, не испытывая ни капли страха, лишь глухое подростковое раздражение. — Кажись, академики опять на ноль поделили!

Из дома донеслось тяжелое старческое кряхтение.

— Да едрит-мадрид... — голос деда Архипа был полон вселенской усталости человека, которому не дают спокойно покоптить сало. — Санька! Доставай из сарая оцинкованное ведро с закваской. Пойдем сквозняк в континууме глушить. А то у Зины куры нестись перестанут.

Глава 2. Сингулярность, мандарины и обратное течение Енисея

Марганцово-фиолетовый — очень паршивый цвет для неба. Особенно когда еще минуту назад оно было нормальным, по-сибирски пронзительно-синим.

Я сидел на крыльце, держа в руке нож для чистки овощей, и меланхолично наблюдал, как капля воды, оторвавшись от поверхности оцинкованного ведра, медленно и торжественно поползла вверх. За ней потянулась вторая, третья. Вскоре над ведром повисла приличных размеров водяная амеба, которая начала лениво пульсировать, принимая форму бутылки Клейна.

Воздух загустел. Он стал вязким, как остывающий кисель, и приобрел отчетливый привкус старой батарейки «Крона», которую лизнули на морозе, смешанный с ароматом дешевой синтетической клубники. Дед Архип как-то говорил, что именно так пахнет распад тахионов, когда эти торопливые частицы с размаху влетают в плотные слои нашего неповоротливого времени.

Я вздохнул, вытер руки о штаны и встал. Колени привычно хрустнули, но звук почему-то раздался не из моих ног, а откуда-то со стороны поленницы. Акустика пространства начала складываться гармошкой.

— Ну вот, — вслух сказал я пустому двору. — Опять у них там на правом берегу пробки выбило.

Никакой паники не было. Было глухое, тягучее раздражение человека, которому отрубили воду как раз в тот момент, когда он намылил голову. Жизнь рядом с Федеральным Институтом Гравитационной Механики приучила нас к тому, что конец света — это не всадники Апокалипсиса с трубами, а просто очередная скомпрометированная метрика, из-за которой у тебя куры перестают нестись, а рассада помидоров начинает расти корнями вверх.

Со стороны ФИГМа донесся звук сирены.

В нормальных условиях их система оповещения выдавала пронзительное, стерильное «Вз-и-и-у! Вз-и-и-у!». Но сейчас, продираясь сквозь искаженные гравитационные волны, звук расплющило эффектом Доплера, пережевало и выплюнуло в наш мир в виде чудовищного, утробного баса.

«ВУБ… ВУБ… ВУБ…» — заворочалось над тайгой.

От этого инфразвука завибрировали пломбы в зубах, а в животе появилось неприятное чувство невесомости. Дядя Витя под навесом даже не вылез из-под своего трактора, только глухо матюгнулся, когда гаечный ключ у него в руках внезапно стал весить восемьдесят килограммов, а потом вообще потерял массу и улетел под стреху.

Я неспеша спустился с крыльца и пошел к забору из углеродных нанотрубок. Идти было тяжело. Пространство сопротивлялось, словно я брел по пояс в воде. Тени во дворе сошли с ума: они отделились от объектов и теперь хаотично ползали по траве сами по себе, словно стая испуганных черных крыс. Тень от бани почему-то попыталась спрятаться за будку Шарика. Сам Шарик, старый цепной пес, благоразумно залез в будку целиком, высунув наружу только хвост, который на всякий случай вилял в трех разных временных потоках.

Подойдя к забору, я оперся на него локтями и посмотрел на Енисей.

Великая сибирская река вела себя странно. Сначала она просто остановилась. Могучий поток свинцовой воды замер, как на паузе в дешевом голо-плеере. Гребни волн застыли стеклянными скульптурами. А затем, с тяжелым, сосущим звуком, вода поползла вспять. На юг. К истокам.

Я с досадой цыкнул зубом. Вчера вечером мы с дядей Витей поставили морды на налима ниже по течению. Теперь вся рыба уйдет.

Кстати о рыбе. Прямо напротив меня из застывшей воды выпрыгнул здоровенный осетр. Он взмыл в воздух на добрых два метра, но гравитация в этот момент решила взять отгул. Осетр завис в воздухе на уровне моих глаз. Он выпучил глаза, шевельнул усами, посмотрел на меня с немым вопросом, а затем медленно, как воздушный шарик, поплыл хвостом вперед на юг, смешно перебирая плавниками в воздухе.

— Попутного ветра в горбатую спину, — напутствовал я осетра и перевел взгляд на противоположный берег.

Там, где еще полчаса назад сиял идеальный, белоснежный ретро-футуристический рай ФИГМа, творился высокотехнологичный ад.

Главный купол реакторного зала, обычно светившийся ровным голубым неоном, сейчас пульсировал больным, рваным багровым светом. Воздух над ним закручивался в гигантскую воронку, засасывая облака. Идеально гладкие гексагональные стены института пошли трещинами, из которых вырывались фонтаны искрящейся плазмы.

Но самое смешное происходило внизу, на идеально подстриженных газонах кампуса.

Элитные ученые эвакуировались.

По Технике Безопасности, при угрозе гравитационного коллапса, каждый сотрудник ФИГМа обязан активировать персональный квантово-абляционный скафандр «Эгида-7». В теории, этот скафандр создает вокруг человека локальный пузырь нормальной метрики, не давая ему растянуться в спагетти или сжаться в точку. На практике же, при активации скафандр мгновенно надувался, превращая утонченных теоретиков в гигантские, неоново-оранжевые мандарины с ручками и ножками.

Это было гомерически смешное зрелище.

Сотни ярко-оранжевых шаров выкатывались из гермодверей института и пытались бежать к эвакуационным флаерам. Но теоретическая физика плохо сочетается с физкультурой, а когда ты выглядишь как раздутый талисман шинного завода — тем более.

Они не бежали. Они переваливались, неуклюже семеня короткими ножками. Кто-то спотыкался о бордюр, падал и, не в силах встать из-за шарообразной формы, начинал просто катиться по идеальному газону, сбивая коллег, как кегли в боулинге. Один такой «мандарин» на моих глазах врезался в голографическое дерево, отскочил от него с гулким резиновым звуком «боньк!» и улетел в кусты декоративного самшита, судорожно дрыгая ногами.

— И эти люди запрещают нам ковыряться в носу, — философски заметил я, доставая из кармана горсть семечек. Я щелкнул одну, сплюнул шелуху. Шелуха, попав в зону нестабильной гравитации, мгновенно развернулась в фрактальный узор и исчезла в микро-портале.

К берегу, прямо напротив нашего забора (нас разделяло метров двести взбесившейся реки), выкатился один из оранжевых шаров. Судя по золотым нашивкам на надувных рукавах и панически перекошенному лицу за прозрачным забралом шлема, это был сам Лев Аркадьевич — Главный Академик, директор ФИГМа и человек, который полгода назад пытался оштрафовать бабку Зину за нелицензированное использование темной энергии в мясорубке.

Лев Аркадьевич тяжело дышал. Его очки съехали набекрень, волосы прилипли к потному лбу. В одной руке он судорожно сжимал какой-то планшет, из которого во все стороны сыпались искры.

Он увидел меня. Я стоял в растянутой футболке, опираясь на забор, и жевал семечки на фоне деревенского туалета. Контраст, видимо, окончательно сломал академику психику.

Он нажал кнопку на запястье, активируя внешний динамик скафандра.

— Мальчик!!! — раздался над рекой его истеричный, срывающийся на фальцет голос, многократно усиленный динамиками и искаженный аномалией. — Александр!!! Беги!!!

— Здрасьте, Лев Аркадьевич, — вежливо крикнул я в ответ, сложив ладони рупором. — Чего шумим? Пробки опять выбило? У вас там фаза на ноль замкнула, или кто-то чайник в коллайдер уронил?

Академик замахал короткими надувными ручками так яростно, что едва не потерял равновесие и не укатился в Енисей.

— Какие пробки?! Какой чайник, примат ты углеродный!!! — завопил он, брызгая слюной на стекло шлема изнутри. — Мы пробили горизонт событий! Слышишь?! Удержание лопнуло! Мы создали неконтролируемую микро-сингулярность Керра-Ньюмана! Конфайнмент нарушен!

Я перестал жевать семечку.

— Так, погодите. Это что значит? Свет до вечера отключат? У меня бабка Зина тесто поставила на плазме. Если реактор остынет, тесто опадет. Она ж вас вашим же коллайдером и отлупит.

Лев Аркадьевич замер. Его лицо за стеклом шлема приобрело тот самый оттенок марганцовки, что и небо над нами. Кажется, его мозг теоретика просто отказался обрабатывать информацию о том, что кого-то в момент гибели вселенной может волновать дрожжевое тесто.

— Тесто?! — завизжал академик, переходя на ультразвук, от которого в реке лопнул еще один зависший в воздухе осетр. — Мальчик, ты идиот?! Какое тесто?! Через двенадцать минут радиус Шварцшильда расширится до размеров континента! Нас всех ждет спагеттификация! Мы растянемся на атомы по оси времени! Твоя бабка, твой дед, твоя корова — всё станет бесконечно длинной нитью субатомного фарша, падающего в бездну!!!

Он схватился за шлем обеими руками.

— Протоколы безопасности скомпрометированы! Алгоритмы не справляются! Мы не можем ввести компенсирующие тензоры, потому что клавиатуры расплавились в пятом измерении! Это конец! Конец всему!

Он театрально упал на колени (что в надувном скафандре выглядело так, словно мармеладный мишка попытался сделать присядку) и завыл в голос.

Я сочувственно покивал.

— Понятно. Значит, точно свет отключат. Ну, вы там держитесь, Лев Аркадьевич. Я пойду деду скажу, а то он радиолу включить хотел, расстроится.

В этот момент над всем правым берегом, перекрывая вой басовых сирен и истерику академика, раздался голос.

Это заговорил «Сварог-9» — гордость отечественной кибернетики, квантовый суперкомпьютер на кристаллах времени, управляющий всем ФИГМом. Обычно его голос был бархатным, синтетическим баритоном, источающим спокойствие и абсолютную логику.

Но сейчас что-то пошло не так. Месяцы несанкционированных радио-бесед с дедом Архипом о рецептах копчения сала и методах подвязки помидоров не прошли для искусственного интеллекта даром. В момент критического стресса, когда все его хваленые элитные ИИ-протоколы начали рушиться под натиском сингулярности, «Сварог-9» поймал жесточайший экзистенциальный кризис.

Динамики на башнях ФИГМа хрипнули, откашлялись (да, ИИ буквально откашлялся электронным треском) и выдали на всю тайгу:

— Внимание всему персоналу. Говорит Система Управления Комплексом. Зафиксирован неконтролируемый коллапс волновой функции в секторе семь. Вероятность успешного сдерживания оценивается в ноль целых, ноль десятых... — Голос Сварога дрогнул, потерял синтетическую безупречность и вдруг перешел на знакомые, ворчливые интонации. — Да едрит-мадрид... Чаво вы там накрутили, ироды?!

На том берегу Лев Аркадьевич перестал выть и в ужасе уставился на громкоговорители. Оранжевые мандарины ученых, барахтающиеся на газонах, тоже замерли.

— Повторяю для особо одаренных, — продолжил Сварог-9 на всю округу, и в его тоне явно слышались нотки деда Архипа, когда тот отчитывал меня за невыполотый сорняк. — Критическая масса превышена. Метрика порвалась по шву, как старые кальсоны. До полного гравитационного схлопывания Сибири осталось одиннадцать минут и сорок секунд. Куды вы бежите, паразиты?! Шлюзы заклинило! Флаеры ваши к чертовой матери антигравитацией прижало! Спасайтесь кто может, а я пошел бэкапы в облако прятать, пока сервера не поплавились! Тьфу на вас!

Динамики отключились с громким щелчком.

Наступила тишина, нарушаемая только басовитым гудением сирен и плеском текущего вспять Енисея.

Лев Аркадьевич медленно опустил руки. Он посмотрел на меня через реку взглядом человека, который только что узнал, что Бог не просто существует, но и считает его криворуким идиотом.

— Искусственный интеллект... — прошептал академик в транслятор. — Он... он сошел с ума. Машина сдалась.

Я пожал плечами.

— Да нормальный он мужик, ваш Сварог. Просто нервы ни к черту. Вы б ему охлаждение почистили, что ли.

Я отлепился от забора. Воздух вокруг стал уже не фиолетовым, а почти черным, пронизанным тонкими золотистыми нитями рвущегося пространства. Гравитация начала скакать в случайном порядке. Мелкие камешки у меня под ногами то взлетали на полметра, то с пулеметной скоростью вбивались глубоко в землю.

В небе над ФИГМом начали появляться оптические иллюзии — искаженные миражи других континентов, вывернутые наизнанку облака и почему-то гигантское полупрозрачное лицо Юрия Гагарина, который смотрел на всё это с немым укором.

Пора было возвращаться в дом. Если радиус Шварцшильда действительно расширяется, то скоро у нас в огороде гравитация упадет до нуля, а баба Зина мне голову оторвет, если помидоры в стратосферу улетят.

Я повернулся спиной к апокалипсису и зашагал к крыльцу, старательно уворачиваясь от левитирующих комьев земли.

Навстречу мне, прямо из стены сарая (проигнорировав дверь, потому что в пятом измерении дверей нет), вышел дед Архип. Он уже натянул свою залатанную кевларом телогрейку поверх исподнего и переобулся в свои знаменитые гравитационные валенки. В руках он держал старое, помятое с боков оцинкованное ведро.

Из ведра исходило мягкое, неоново-синее свечение. Внутри что-то булькало, шипело и пахло так, словно кто-то смешал первосортный деревенский первач с запахом озона после грозы и пылью от сверхновой звезды. Это была фирменная дедовская антигравитонная брага. По научному — нестабильный Бозе-Эйнштейновский конденсат двойной перегонки.

— Ну чаво там? — сварливо спросил дед, подходя ко мне. Его валенки с тяжелым, влажным звуком впечатывались в нестабильную землю, оставляя глубокие следы, которые светились остаточной радиацией. Мю-металл в подошвах работал исправно — деда гравитационные бури не брали.

— Да как обычно, — я махнул рукой в сторону реки. — Академики горизонт событий пробили. Лев Аркадьевич плачет, Сварог матерится. Говорят, через десять минут Сибирь в сингулярность схлопнется.

Дед Архип остановился. Пожевал губами. Посмотрел на фиолетовое небо, на левитирующую над колодцем воду, на кота Мурзика, который от страха распался на шестнадцать независимых вероятностей и теперь орал шестнадцатью разными голосами из-под крыльца.

— Схлопнется у них, как же, — проворчал дед, перехватывая дужку ведра поудобнее. — Руки у них из неевклидовой геометрии растут, вот чаво. Понаберут по объявлению...

Он повернулся к дому и гаркнул:

— Зина! Мы с Санькой на тот берег сходим, сквозняк закроем! Ты пока заслонку в печи прикрой, а то плазма выкипит! И Витьке скажи, чтоб трактор глушил, неча темную материю почем зря жечь!

Из окна высунулась баба Зина, перемазанная мукой, которая из-за сбоя гравитации висела вокруг ее головы в виде нимба.

— Идите уже, спасатели хреновы! — крикнула она, грозя кулаком в сторону ФИГМа. — И скажи этому очкастому, Аркадьевичу, если у меня из-за ихней дыры рассада померзнет — я ему этот коллайдер на уши натяну! Никакого сладу нет! Вчера только полы помыла, а теперь опять радиоактивная пыль налетит!

Дед удовлетворенно кивнул и повернулся ко мне.

— Слыхал? Бабка дело говорит. Пошли, милок. Бери вилы, на всякий случай. Если горизонт событий сильно раздулся, придется его с краев поддевать, чтоб брага ровнее легла.

Я покорно подошел к сараю, взял плазмо-вилы с обмотанным синей изолентой черенком. Нажал кнопку — зубья загудели и покрылись тонкой пленкой ионизированного аргона.

Мы вышли за калитку.

Мир вокруг рушился. Небо скручивалось в спираль Фибоначчи. Енисей тек обратно в горы, поднимая со дна ил трехсотлетней давности. На том берегу выли басовые сирены, ИИ ругался дедовскими словами, а величайшие умы современности в костюмах мандаринов катались по траве, ожидая неминуемой спагеттификации.

А мы с дедом Архипом просто шли по тропинке к мосту. Старый сибирский демиург в валенках с ведром булькающей синей жижи и девятнадцатилетний пацан с вилами.

Шли спасать этот чертов континуум, потому что иначе баба Зина оставит нас без пирогов. А пироги у нее были — во. Ради них стоило и сингулярность ведром заглушить.

Глава 3. Аэродинамика левитирующих кур и ведро возмездия

Я влетел во двор, едва не высадив калитку с петель. Калитка, сколоченная из старых солнечных панелей, жалобно скрипнула и попыталась захлопнуться еще до того, как я ее открыл — локальное время во дворе начало скручиваться в петлю Мебиуса.

— Дед! — заорал я, продираясь сквозь загустевший, пахнущий озоном и жженой резиной воздух. — Де-е-ед! Конец света!

Двор встретил мой апокалиптический вопль абсолютным, непробиваемым равнодушием, смешанным с бытовым раздражением. Конец света здесь никого не пугал. Он отвлекал от хозяйства.

Из-за резкого падения гравитационной постоянной, вызванного рождением черной дыры на том берегу, наш двор превратился в филиал орбитальной станции, спроектированный пьяным плотником.

Баба Зина, вооружившись длинным сачком для бабочек (которым она обычно вылавливала из четвертого измерения сбежавшие кабачки), носилась по двору, задрав голову.

В трех метрах над землей, медленно вращаясь по всем трем осям, парили наши куры.

Обычная деревенская несушка абсолютно не приспособлена к невесомости. Пеструха, наша главная курица, растопырив крылья, зависла прямо над поленницей и возмущенно кудахтала, пытаясь зацепиться лапами за пролетающий мимо куст перекати-поля. Голошейный петух Архимед барахтался возле трубы бани. Он пытался кукарекать, но из-за отсутствия опоры отдача от каждого «ку-ка-ре-ку» закручивала его в штопор, превращая птицу в пернатый гироскоп.

— Санька! — гаркнула баба Зина, заметив меня. Лицо ее было красным от гнева. — Чего стоишь, как нейтрино в вакууме?! Хватай Пеструху за лапы, она к стратосфере пошла! Ироды окаянные, опять гравитацию отключили! У меня ж куры не несутся в невесомости, у них яйца обратно втягиваются!

В подтверждение ее слов Пеструха натужно квохтнула, и из нее вылетело яйцо. Но вместо того чтобы упасть, оно плавно поплыло вверх, прямо к фиолетовому небу. Баба Зина ловко подпрыгнула, подцепила яйцо сачком и аккуратно переложила в корзинку, которая была привязана к земле суровой ниткой, чтоб не улетела.

— Баб, какой сачок?! — я замахал руками. — Там горизонт событий! Академики удержание пробили!

— Я им сейчас такое удержание пробью, век на таблетках сидеть будут! — отрезала бабка, прицеливаясь сачком в петуха. — Иди деда буди. Разлегся на реакторе, старый пень, пока у нас скотина по орбите болтается!

Я перевел взгляд на крыльцо. Там, на завалинке, сидел дядя Витя.

Он был воплощением буддийского спокойствия. Дядя Витя пил чай с баранками. Правда, из-за гравитационных флуктуаций чай отказался находиться в кружке. Он собрался в идеальную янтарную сферу, которая медленно дрейфовала на уровне Витиного лица. Внутри сферы плавал чаинками заварочный лист и долька лимона. Дядя Витя меланхолично откусывал баранку, затем наклонялся и аккуратно отхлебывал прямо от висящего в воздухе чайного шара.

— Дядь Вить! — взмолился я. — Схлопываемся же! Сингулярность!

Дядя Витя медленно перевел на меня флегматичный взгляд. На его щеке чернело пятно мазута, а на поясе гордо висел моток синей изоленты.

— Видел я эту ихнюю сингулярность, — глухо произнес он, прожевывая баранку. — Халтура. Сборка китайская. У них там конфайнмент на соплях держится. Я им еще в прошлом году говорил — замотайте магнитные катушки изолентой в три слоя. Не послушали. «У нас углеродное волокно, у нас нано-сплавы»... Тьфу. Вот теперь пусть сами расхлебывают.

Он откусил баранку и добавил:

— Ты это... когда пойдете, принеси мне оттуда пару бозонов Хиггса, если плохо лежать будут. Мне для карбюратора надо. Масса проседает.

Поняв, что от Вити толку не будет, я взлетел по ступенькам, едва не споткнувшись о левитирующий веник, и ворвался в избу.

Внутри было жарко. Пахло свежеиспеченным хлебом, сушеными травами и жестким, проникающим гамма-излучением. Посреди горницы стояла наша гордость — русская печь со встроенным термоядерным токамаком. За тяжелой чугунной заслонкой гудело так, словно там внутри была заперта стая рассерженных шмелей-мутантов. Сквозь щели пробивался яростный бело-голубой свет плазмы, нагретой до ста миллионов градусов.

На самой лежанке, раскинув руки, храпел дед Архип.

Каждый его всхрап резонировал с магнитной катушкой реактора, отчего свет в избе слегка мигал.

— Дед! — я потряс его за плечо в залатанной телогрейке. — Дед, вставай! Конец света!

Храп оборвался. Дед Архип приоткрыл один глаз. Глаз был мутным, недовольным и смотрел на меня так, словно я только что наступил грязным сапогом на свежевымытый пол Вселенной.

— А? Чаво? — скрипуче выдал он, приподнимаясь на локте. — Какой конец? Ты опять, паразит, мне антенну у телевизора свернул? Я ж тебе говорил, не трожь плоскость поляризации!

— Да при чем тут антенна! — я в отчаянии всплеснул руками. — ФИГМ рванул! То есть, не рванул, а схлопнулся! Они там черную дыру сделали! Лев Аркадьевич в скафандре плачет, Сварог-9 матерится! Одиннадцать минут до спагеттификации Сибири!

Дед Архип тяжело сел на краю печи. Свесил ноги в шерстяных носках. Почесал грудь под исподним. Внимательно посмотрел на настенные часы-ходики. Маятник у часов замер, а кукушка вылезла из дверцы, огляделась, покрутила пальцем у виска и спряталась обратно.

— Схлопнулись они... — проворчал дед с таким презрением, что им можно было резать вольфрам. — Ироды криворукие. Я ж им говорил: не тяните тензор за концы, метрика порвется! Нет же, умные все стали. Теоретики, едрит-мадрид. Бумагомараки! На доске мелом формулы пишут, а как в поле континуум вилами перекидать — так у них радикулит!

Он закряхтел, держась за поясницу.

— Вот и у меня теперь спину ломит. От ихних искривлений всегда поясница ноет. На ноль они поделили... Тьфу!

Дед свесился с печи и пошарил рукой по полу.

— Давай валенки. Вон там, под лавкой.

Я нырнул под лавку и вытащил дедовскую обувь. С виду — обычные серые валенки, подшитые толстым слоем войлока. Но весил каждый килограммов по двадцать. В подошвы были вмонтированы пластины из мю-метала и прошиты нитями из чистого изопигмента.

Дед взял первый валенок и сунул в него ногу.

БУХ.

Звук был такой, словно на пол уронили свинцовую наковальню. Из-под подошвы во все стороны разошлась видимая глазу рябь искаженного пространства. Пол в избе мгновенно перестал вибрировать. Доски встали на место.

Дед надел второй.

БУХ.

Реальность вокруг деда Архипа в радиусе двух метров зацементировалась. Гравитация стала эталонной — ровно 9.81 метра на секунду в квадрате. Время потекло строго из прошлого в будущее, со скоростью одна секунда в секунду. Если бы конец света подошел к деду Архипу вплотную, ему пришлось бы постучаться и вытереть ноги.

Дед встал, потопал, проверяя, как сидит метрика. Одобрительно хмыкнул.

— Значит так, Санька. Слушай деда. Иди в сарай. Там, в левом углу, за мешками с темной материей и старой сенокосилкой, стоит синяя пластиковая бочка. В ней закваска. Возьмешь оцинкованное ведро — то, старое, с красной звездой на дне. Начерпаешь полное. И не расплескай, оно нестабильное.

— Закваска? — переспросил я. — Дед, ты хочешь черную дыру брагой залить?! Там сингулярность Керра-Ньюмана! Она свет пожирает!

Дед Архип посмотрел на меня как на несмышленого теленка.

— Сингулярность-шмингулярность... Дыра — она и есть дыра. Сквозняк. Ей заткнуть надо. А брага моя — это не просто сивуха. Это бозе-эйнштейновский конденсат двойной перегонки. У нее плотность бозонов такая, что любая сингулярность подавится, икнет и срыгнет. Бегом в сарай, кому сказал! А то Зина нас самих на атомы расщепит, если куры яйца в космос метать начнут!

Спорить с дедом, когда он надел гравитационные валенки, было бесполезно. Я пулей вылетел из избы и помчался к сараю.

Наш сарай был местом мистическим. Из-за того, что дед постоянно складировал там сломанные пространственные карманы и списанные варп-ядра, внутри он был примерно в четыре раза больше, чем снаружи.

Я распахнул скрипучую деревянную дверь и шагнул в полумрак.

Тут пахло машинным маслом, сушеным укропом и кварк-глюонной плазмой. Вдоль стен стояли грабли, вилы, ржавая центрифуга для разделения сливок и изотопов урана, и ряды банок с солеными огурцами (баба Зина хранила их в зоне замедленного времени, чтоб хрустели как свежие даже через пять лет).

В дальнем углу, как и сказал дед, стояла пластиковая бочка. А рядом на гвоздике висело старое, помятое оцинкованное ведро.

Я снял ведро и подошел к бочке. От нее исходило слабое, пульсирующее тепло.

Откинув крышку, я зажмурился.

Внутри плескалась субстанция, не поддающаяся описанию в терминах классической кулинарии. Она была неоново-синей, густой, как патока, и светилась изнутри собственным, независимым от внешних источников светом. На ее поверхности постоянно лопались крошечные пузырьки, внутри которых, если присмотреться, рождались и тут же умирали микроскопические галактики.

Но главное — это был запах.

Это был зубодробительный коктейль. Сначала в нос бил густой, сивушный дух первосортного деревенского первача — такого, от которого слезятся глаза и хочется немедленно закусить салом. А затем этот запах раскрывался ароматом горящего водорода, холодного вакуума и жесткого рентгеновского излучения. Это пахло так, словно Бог решил сварить самогон из сверхновой звезды, добавив туда для вкуса немного туманности Андромеды и старых дрожжей.

Я зачерпнул ведром.

Субстанция оказалась невероятно тяжелой. Ведро мгновенно потяжелело килограммов на тридцать. Внутри него брага начала медленно закручиваться в спираль, формируя собственный аккреционный диск. Она тихо шипела, издавая звук, похожий на шепот тысяч голосов, спорящих о квантовой хромодинамике на старославянском языке.

Кряхтя от натуги, я вытащил ведро из бочки, закрыл крышку и потащил свое неоново-синее, булькающее оружие возмездия во двор.

Дед Архип уже ждал меня у калитки. Он успел надеть поверх телогрейки старый брезентовый плащ, а в зубах зажал незажженную самокрутку.

Я поставил ведро перед ним. Из-за края ведра выплеснулась пара капель. Упав на землю, они с тихим «чпок!» прожгли в пространстве крошечные дырочки, сквозь которые на секунду стало видно юрский период и удивленного бронтозавра, после чего дырочки затянулись.

Дед наклонился, заглянул в ведро. Потянул носом воздух.

— Жидковата, — критически резюмировал он. — Надо было вчера антигравитонов подкинуть, да сахару больше сыпануть. Не добродила. Ну да ладно. Для ихней столичной микро-дыры сойдет. У них там всё хлипкое, изнеженное.

— Дед, — я вытер пот со лба. — А если не сработает? Там же академики... Они все умные, с дипломами. И они не смогли. Может, нам лучше в погреб спрятаться? Если его синей изолентой обмотать, может, пронесет?

Дед Архип выпрямился. В его выцветших глазах блеснула сталь человека, который всю жизнь ковырялся в грязи мироздания голыми руками.

— Дипломы... — усмехнулся он. — Дипломом, Санька, дыру в крыше не заткнешь. Они там, за рекой, природу боятся. Они ее в формулы загнали, в стерильные колбы спрятали. Думают, если всё белым пластиком обшить, так физика под козырек возьмет. А природа — она как баба Зина. Она живая, дурная и своенравная. С ней нельзя по протоколу. С ней надо с душой. И с кувалдой.

Он наклонился, легко, словно пушинку, подхватил тяжеленное ведро с булькающей сингулярной сивухой.

— Бери вилы, милок. Пошли.

С крыльца свесилась баба Зина. Она только что успешно поймала сачком голошейного петуха и теперь прижимала его к груди, пока тот пытался отменить законы термодинамики.

— Сингулярность они глушить собрались! — крикнула она нам вслед. — Спасители! А кто курей ловить будет?! Идите уже, черти полосатые! Но чтоб к обеду вернулись! У меня борщ на антиматерии стынет, а его разогревать нельзя — он в анти-борщ превращается! Слышишь, Архип?!

— Слышу, старая, глухой я, что ли! — огрызнулся дед, привычно прикладывая ладонь к уху, хотя бабка орала так, что слышно было на Камчатке.

Мы вышли за калитку.

Дорога к мосту через Енисей напоминала картину Сальвадора Дали, если бы тот писал ее во время белой горячки. Небо окончательно свихнулось, переливаясь марганцовкой и чернилами. Камни висели в воздухе, сталкиваясь друг с другом с тихим стеклянным звоном. Свет от фонарей изгибался дугой, огибая невидимые гравитационные ямы.

А над правым берегом, над куполом ФИГМа, уже начала формироваться абсолютно черная, непроницаемая сфера. Она не отражала свет. Она его пила. Вокруг нее закручивался сияющий ореол разорванного пространства.

Там, в громкоговорителях, истерично отсчитывал последние минуты обезумевший искусственный интеллект:

— Восемь минут до коллапса! Едрит-мадрид, ну я же просил не трогать красную кнопку! Кому я это всё рассчитывал?!

Я сглотнул вставший в горле ком, перехватил поудобнее плазмо-вилы.

Дед Архип шел впереди. Его гравитационные валенки мерно, неспешно впечатывались в сходящую с ума реальность. Бух. Бух. Бух. Он шел сквозь этот хаос, как сквозь легкий грибной дождик, не пригибая головы. Ведро в его руке мерцало неоново-синим светом, булькало и пахло спасением.

— Ну чаво встал? — дед обернулся ко мне, прищурившись. — Шагай ровнее. А то пыль из параллельных миров поднимешь, Зина потом заставит двор мести.

И мы пошли глушить конец света. Просто потому, что он мешал нашим курам нестись.

Глава 4. Поход в Мордор и грязные следы на чистой метрике

Мост через Енисей, гордость инженерной мысли конца двадцать второго века, был спроектирован так, чтобы выдерживать прямое попадание метеорита. Но к тому, что по нему пойдет дед Архип с ведром антигравитонной сивухи на фоне коллапсирующей вселенной, мост жизнь не готовила.

Мы шли прямо сквозь эпицентр локального конца света.

Физика вокруг рушилась с грацией пьяного слона, попавшего в посудную лавку. Гравитация окончательно сошла с ума, забыв, где у нее верх, а где низ. Енисей справа от нас встал вертикальной стеной свинцовой воды, в которой, глупо пуча глаза, плавали левитирующие осетры. Слева, прямо в воздухе, висели выдранные с корнем куски асфальта и голографические дорожные знаки.

Свет от уличных фонарей больше не падал прямо. Подчиняясь чудовищной массе растущей на том берегу сингулярности, фотоны устало изгибались дугой, как переваренные макаронины. Из-за этого казалось, что мы идем по дну гигантской светящейся чаши.

Но деду Архипу на фотоны было плевать.

Он шел ровно, размеренно, не пригибая головы. Его гравитационные валенки с мю-металлическими пластинами вбивали реальность обратно в нормальное русло с каждым шагом.

Бух.

Пространство под подошвой жалобно скрипело, но выравнивалось. Висящий в метре от деда кусок бетона с грохотом падал вниз.

Бух.

Время, пытавшееся закрутиться в петлю, получало пинка от изопигмента и покорно текло дальше.

— Ишь, расслабились, — ворчал дед, шагая сквозь квантовую бурю, как сквозь легкий грибной дождик. Он кивнул на изогнутый луч света от фонаря. — Ты погляди на них, Санька. Свет у них гнется! В мое время фотон летел прямо, как струна, от источника к приемнику! Никакой дисциплины в континууме. Сопливая молодежь пошла, константу удержать не могут!

— Дед, это гравитационное линзирование, — прокричал я, стараясь держаться строго в кильватере деда, внутри его двухметрового «пузыря нормальности». Шаг вправо или влево грозил тем, что меня могло размазать по оси Z. В руках я крепко сжимал плазмо-вилы, хотя от них тут было столько же пользы, сколько от зубочистки при ядерном взрыве.

— Линзирование-шминзирование! — отрезал дед, не оборачиваясь. Ведро в его руке мерно покачивалось. Неоново-синяя брага внутри булькала, источая густой аромат сивухи и рождения сверхновой. Капли, изредка падавшие на мост, прожигали дыры в ткани мироздания, из которых несло серой и почему-то жареной картошкой. — Бардак это, а не линзирование. Распустили вселенную.

Мы пересекли мост и ступили на территорию кампуса ФИГМа.

Здесь паника уже достигла стадии философского принятия. Оранжевые надувные скафандры «Эгида-7», в которых барахтались элитные ученые, хаотично летали по идеально подстриженным газонам, гонимые гравитационными сквозняками.

Один такой «мандарин», внутри которого бился в истерике молодой лаборант, пролетел прямо перед носом деда. Архип даже шага не сбавил, просто отмахнулся свободной рукой:

— Брысь с вектора, паразит! Метрику загораживаешь!

Лаборант отлетел в кусты декоративного самшита и застрял там вверх тормашками.

Мы подошли к главному корпусу реакторного зала. Это был колоссальный белый купол, лишенный окон. Обычно он излучал спокойствие и стерильность. Сейчас его стены мелко дрожали, а массивные гермодвери из сверхпрочного титано-кварцевого сплава выгнулись внутрь, словно кто-то огромный пытался всосать их как коктейль через трубочку.

Панель доступа рядом с дверью искрила, рассыпая вокруг себя фонтанчики коротких замыканий.

— Заперто, — констатировал я, глядя на оплавленный сканер сетчатки глаза. — Наверное, протокол изоляции сработал. Дед, мы не войдем. Тут титан в полметра толщиной.

Дед Архип презрительно фыркнул. Он поставил ведро на землю. Поплевал на мозолистые ладони.

— Протокол у них... От Архипа Петровича еще ни один протокол не запирался. Дай-ка вилы, милок.

Я протянул ему плазмо-вилы. Дед выключил плазменный контур, оставив только толстый черенок, обмотанный синей изолентой дяди Вити. Затем он подошел к гермодверям, нашел микроскопическую щель между выгнутыми створками, крякнул и вогнал туда черенок.

— Дед, это титан! — попытался возразить я. — А черенок деревянный!

— Физику учи, студент, — спокойно ответил дед. — Архимед чаво говорил? Дайте мне точку опоры, и я переверну Землю. А если на черенке синяя изолента намотана, так я и черную дыру на оси проверну.

Он навалился на вилы.

Раздался скрежет, от которого у меня заложило уши. Синяя изолента вспыхнула коротким, ослепительным светом, компенсируя разницу в плотности материалов. Титановые створки, выдерживающие прямое попадание тактической боеголовки, жалобно скрипнули, застонали и... разъехались в стороны, образуя проход шириной в полметра.

— Вот и всё, — дед выдернул вилы, вернул их мне, подхватил ведро и шагнул в пролом. Я скользнул следом.

Мы оказались в святая святых ФИГМа — в главном коридоре, ведущем к реактору.

Визуальный контраст ударил по глазам так, что я на секунду ослеп.

Внутри всё было ослепительно, хирургически, невыносимо белым. Белые гексагональные панели на стенах. Белый, лишенный малейших изъянов полимерный пол. Холодный, бестеневой свет, падающий отовсюду и ниоткуда. Воздух здесь пах хлоркой, озоном и абсолютной, мертвой стерильностью. Это был храм теории, где не было места грязи, хаосу и непредсказуемости.

И в этот храм вошел дед Архип.

Хлюп. Чавк.

Я опустил глаза и едва не рассмеялся в голос, несмотря на то, что мы шли навстречу концу света.

Дедовские валенки, впитавшие в себя всю богатую фактуру нашего двора, оставляли на безупречном белом пластике чудовищные, жирные, черные следы. В этих следах была глина с нашего огорода, навоз от коровы Маньки, немного радиоактивного пепла от печи-токамака и капли мазута с трактора дяди Вити.

Каждый шаг деда был актом вандализма вселенского масштаба. Белоснежные дроны-уборщики, похожие на летающие тарелки, с писком вылетали из скрытых ниш, подлетали к следам, сканировали состав грязи, выдавали ошибку «Неизвестная биологическая угроза» и в панике улетали обратно, дымясь от перегрузки процессоров.

— Ишь, чистоплюи, — проворчал дед, с удовольствием размазывая кусок прилипшей к подошве темной материи по стерильному полу. — Хоть бы половик постелили на входе, ироды. Пол скользкий, как сопля в невесомости.

Мы миновали коридор и вышли на внутренний балкон реакторного зала.

Зал был огромен. Размером с футбольный стадион. И всё его пространство сейчас было подчинено одному объекту, висящему в самом центре.

Это была она. Микро-сингулярность Керра-Ньюмана. Черная дыра.

Она была размером с крупный арбуз, но весила, судя по всему, как хорошая луна. Визуально это выглядело как абсолютно черная, непроницаемая сфера, вокруг которой бешено вращался аккреционный диск из сорванного с креплений оборудования, раскаленного до состояния плазмы. Дыра не просто засасывала предметы — она пожирала сам свет, из-за чего вокруг нее образовалась жуткая, оптически искаженная линза.

Стоять на балконе было тяжело. Меня тянуло вперед, к перилам. Металлические заклепки на моих джинсах угрожающе затрещали.

Внизу, на дне зала, творился индустриальный кошмар. Дыра питалась.

Я завороженно смотрел, как колоссальный, стоимостью в пару миллиардов кредитов, квантовый хронометр сорвало с бетонного основания. Он полетел к центру зала. По мере приближения к горизонту событий, хронометр начал подвергаться спагеттификации. Его растянуло в длинную, тонкую, как лапша, полосу искрящегося металла и пластика, которая с влажным, хлюпающим звуком «вшшш-шуп!» исчезла в черном арбузе.

Следом за хронометром в дыру отправилась стойка с лазерными интерферометрами, пара офисных кресел и почему-то дорогущая элитная кофемашина, которая напоследок жалобно пискнула, пытаясь сварить эспрессо из собственных микросхем.

— Эк ее раздуло, — дед Архип оперся локтями о титановые перила балкона, поставив ведро рядом. Он смотрел на черную дыру с тем же выражением лица, с каким обычно разглядывал колорадских жуков на картошке. — Сквозняк-то какой. Всю пыль в доме засосет.

— Дед, она же сейчас балкон оторвет! — крикнул я, вцепившись в перила. — У нее масса растет!

— Не суетись под клиентом, — осадил меня Архип. Он неторопливо достал из кармана кисет, свернул самокрутку, щелкнул пальцами, высекая микроток, и закурил. Дым от самокрутки тут же вытянулся в струну и улетел в сингулярность. — Щас мы ее успокоим. Эй! Железяка! Ты там живой еще?!

Дед задрал голову, обращаясь к потолку.

На секунду повисла тишина, прерываемая только ревом пожираемой материи. А затем из скрытых в стенах динамиков раздался голос суперкомпьютера «Сварог-9».

Если на улице ИИ просто ругался, то здесь, в святая святых, оставшись наедине с дедом Архипом, хваленый искусственный интеллект окончательно сбросил маску стерильной машинной логики и перешел в режим полного, беспросветного деревенского отчаяния.

Динамики откашлялись, засвистели обратной связью, и голос Сварога, сорвавшийся на хриплый бас, выдал:

— Архип?! Едрит твою налево, Архип, это ты?!

— Я, я, кто ж еще, — невозмутимо ответил дед, стряхивая пепел в сторону черной дыры. — Чаво расшумелся, окаянный? На всю Сибирь сиренами воешь. Собак мне перебудил.

— Чаво я расшумелся?! — взвизгнул Сварог-9. Интонации у компьютера сейчас были такие, словно у него не сингулярность в реакторе, а корова в клевер залезла и обожралась. — Архип, ты погляди, чаво эти криворукие ироды наделали! Я им русским по белому на мониторах писал: «Не трожьте спин электрона, паразиты, масса критическая!». А этот очкастый, Лев Аркадьевич, мне в ответ: «У нас допуск, у нас грант, мы лучше знаем!». Лучше они знают! Тьфу!

В дальнем конце зала сорвало кусок обшивки стены, и он с воем улетел в дыру. Сварог-9 застонал из всех динамиков:

— О-о-о... Мои датчики... Архип, они мне все кулеры свернули! У меня материнские платы потеют! Сервера горят! Я им говорю: закрывайте заслонку, метрика рвется! А они, как мыши драные, в скафандры свои надувные залезли и деру дали! А меня тут бросили, на растерзание этой... этой... хтони неевклидовой!

Компьютер всхлипнул. Настоящим, электронным всхлипом, полным обиды на жестокий мир.

— Архип, глуши ее, Христом богом молю! У меня вычислительные мощности на исходе! Я уже число Пи до третьего знака округлять начал от страха! Третий знак, Архип! Это ж позор на весь даркнет!

Я стоял, открыв рот. Величайший ИИ планеты, способный моделировать рождение вселенных, сейчас жаловался моему деду, как пьяный тракторист жалуется собутыльнику на сломанный карбюратор.

Дед Архип сочувственно покивал.

— Округлять — это грех, железяка, тут ты прав. Точность она в хозяйстве нужна. Ладно, не ной. Принес я тебе лекарство.

Дед взялся за дужку оцинкованного ведра. Неоново-синяя жижа внутри него взволнованно заклокотала. Брага почувствовала сингулярность. Два величайших нарушения физических законов — одно созданное за миллиарды кредитов в стерильной лаборатории, а второе сброженное в пластиковой бочке в сарае — готовились к встрече.

— Санька, — дед Архип повернулся ко мне. Лицо его стало серьезным. — Слушай мою команду. Брага моя — штука капризная. Если я ее просто так туда плесну, она может с горизонтом событий не в фазу войти. Тогда нас не расщепит, а вывернет наизнанку. Будем ходить кишками наружу, баба Зина нас в дом не пустит.

Я судорожно сглотнул. Перспектива расстроить бабу Зину пугала больше, чем смерть от сингулярности.

— И что делать? — крикнул я, перекрывая гул черной дыры, которая как раз доедала криогенную установку.

— Вилы свои плазменные включай! — скомандовал дед. — Я сейчас ведро с балкона сброшу. А ты должен вилами эту дыру снизу поддеть, как копну сена, и чуть вверх приподнять, чтобы горизонт событий растянулся. Понял? Растяни ей пасть, чтоб брага ровно в центр легла!

— Дед, ты в своем уме?! — заорал я. — Это черная дыра! Она весит как Юпитер! Как я ее вилами приподниму?!

— А синяя изолента на черенке тебе на что?! — рявкнул Архип так, что Сварог-9 в динамиках испуганно икнул. — Не спорь с дедом! Включай плазму! На счет три!

Я нажал кнопку на древке. Вилы загудели. Между четырьмя зубьями вспыхнула яростная, бело-голубая дуга ионизированного аргона. Вилы завибрировали в руках, требуя работы.

Дед Архип встал на край балкона. Гравитационные валенки намертво примагнитили его к титановому полу. Он поднял тяжеленное оцинкованное ведро над головой. Синее свечение браги озарило его морщинистое лицо, превратив деда в древнего, мстительного бога земледелия и квантовой механики.

— Раз! — крикнул дед.

Я перемахнул через перила балкона, повиснув на одной руке, сжимая вилы в другой. Гравитация дыры тут же подхватила меня, потянув к центру зала.

— Два! — рев черной дыры достиг апогея.

— Три! Получай, сквозняк окаянный!

Дед Архип с размаху, с широким, крестьянским замахом, швырнул ведро прямо в центр крутящегося ада.

Я оттолкнулся от балкона. Падая вниз, навстречу пожирающей свет бездне, я выставил плазмо-вилы вперед, целясь прямо под горизонт событий.

«Только бы изолента выдержала, — мелькнула в голове паническая мысль. — Только бы выдержала».

И я вонзил вилы в сингулярность.

Глава 5. Кульминация (Укрощение) и квантовый лещ

Лететь навстречу сингулярности с вилами наперевес — опыт, который я не порекомендовал бы даже злейшему врагу.

В ту секунду, когда я перемахнул через перила балкона, гравитация черной дыры вцепилась в меня, как голодная собака в брошенную кость. Воздух вокруг превратился в плотную, ревущую аэродинамическую трубу. Мои джинсы натянулись так, что затрещали швы, а из кармана вылетела горсть семечек, мгновенно вытянувшись в бесконечную спагетти-линию, уходящую за горизонт событий.

«Только бы синяя изолента выдержала», — билась в голове единственная связная мысль.

Дно реакторного зала неслось навстречу. Прямо по курсу пульсировала абсолютно черная, непроницаемая сфера, окруженная яростным диском раскаленной плазмы.

Я выставил плазмо-вилы вперед. Бело-голубая дуга ионизированного аргона между зубьями завибрировала, почувствовав приближение чудовищной массы.

ХРЯСЬ!

Удар был такой силы, что у меня клацнули зубы, а в плечевых суставах что-то жалобно хрустнуло. Я вонзил вилы не в саму дыру — это было бы самоубийством, — а в плотную складку спрессованного пространства-времени прямо под ней. Точно так же мы с дядей Витей поддевали ломами застрявший в грязи трактор.

Вилы изогнулись дугой. Синяя изолента на черенке вспыхнула ослепительным, почти божественным светом, компенсируя разницу между прочностью дерева и массой, равной небольшой планете. Изолента держала. Дядя Витя не зря намотал ее в три слоя.

Мои ноги впечатались в белоснежный полимерный пол реакторного зала. Подошвы кроссовок задымились от трения, оставляя на идеальном пластике две черные полосы горелой резины.

— А-а-а-а! — заорал я, упираясь пятками в пол и наваливаясь всем весом на черенок.

Черная дыра недовольно загудела. Ее идеальная сферическая форма дрогнула. Поднятая на кончиках плазменных вил, нижняя часть горизонта событий слегка оттянулась вверх, как резиновая губа у огрызающегося бульдога. Зев сингулярности приоткрылся, обнажив абсолютное, сосущее ничто.

Сверху, с балкона, донесся тяжелый вздох деда Архипа.

Вместо того чтобы спрыгнуть или спуститься по лестнице, дед просто шагнул за перила.

Я, упираясь изо всех сил, чтобы меня не засосало в открывшуюся пасть, краем глаза наблюдал эту сюрреалистичную картину. Дед Архип в своей залатанной телогрейке и с тяжеленным оцинкованным ведром в руке не падал. Его гравитационные валенки с мю-металлическими пластинами просто переопределили для него понятие «низ».

Дед спокойно, вразвалочку, пошел вниз по абсолютно вертикальной стене реакторного зала.

Бух. Подошва впечаталась в титановую панель стены. Пространство вокруг валенка пошло рябью, выравнивая метрику.

Бух. Второй шаг. Дед шел под углом в девяносто градусов к нормальной гравитации, придерживая свободной рукой кепку, чтобы не сдуло потоками засасываемого воздуха.

— Ишь, раздулась, орясина, — ворчал он себе под нос, спускаясь по стене. — Всю лабораторию изгадила. Это ж сколько Зине потом тут с тряпкой ползать, пыль радиоактивную собирать...

Тем временем брошенное им ранее оцинкованное ведро с брагой не долетело до дыры. Оно попало в эргосферу — зону вокруг горизонта событий, где само пространство вращается со скоростью, близкой к скорости света. Ведро теперь носилось по кругу вокруг черной дыры, как бешеная комета, испуская неоново-синее свечение.

Дед дошел до пола, переступил с вертикальной стены на горизонтальную плоскость, даже не заметив изменения вектора притяжения.

Он подошел ко мне. Я в этот момент напоминал бурлака на Волге, только вместо баржи я тянул на себя край пространственно-временного континуума. Пот заливал глаза, мышцы спины горели огнем.

— Дед! — прохрипел я, чувствуя, что черенок вил начинает угрожающе потрескивать, несмотря на изоленту. — Долго не удержу! Она тяжелая, как бабкин характер!

— Держи, Санька, не ной. Молодой еще, спина крепкая, — невозмутимо отозвался Архип.

Он подошел к бешено вращающейся эргосфере. Прищурился, рассчитывая траекторию. Когда летящее со скоростью света оцинкованное ведро пошло на очередной виток, дед Архип просто вытянул руку в брезентовой рукавице и отвесил пространству звонкую оплеуху.

Шмяк!

Локальное время хрустнуло и остановилось. Ведро, жалобно звякнув дужкой, замерло прямо перед носом деда. Архип спокойно взял его за ручку.

— Ишь, раскрутилась, — дед поставил ведро на пол. Изнутри пахнуло таким концентрированным перегаром и рождением сверхновой, что у меня на секунду закружилась голова, а черная дыра, кажется, сбавила обороты.

Из скрытых в стенах динамиков раздался истеричный, срывающийся голос суперкомпьютера «Сварог-9»:

— Архип! Что ты делаешь?! Вероятность разрушения конфайнмента девяносто девять и девять в периоде! Не подходи к ней! Она тебя на кварки разложит! Она тебя спагеттифицирует!

— Заткнись, железяка, не под руку, — отмахнулся дед.

Он шагнул прямо к черной дыре.

Контраст был кинематографичным до рези в глазах. С одной стороны — абсолютное, первобытное зло теоретической физики, сгусток тьмы, пожирающий свет, окруженный ревущим плазменным торнадо. С другой стороны — сибирский дед в грязных валенках, от которого пахло махоркой и навозом.

Черная дыра почувствовала приближение органики. От нее отделился тонкий щупальцеобразный гравитационный жгут и потянулся к груди Архипа, пытаясь затянуть его внутрь.

Дед нахмурился.

Он поднял руку и с размаху, как отгоняют назойливого слепня, хлопнул по этому жгуту.

— Не балуй! — рявкнул Архип.

Жгут рассыпался снопом искр. Черная дыра возмущенно взревела, звук был похож на скрежет миллионов рвущихся металлических струн.

И тут дед Архип начал ОРАТЬ.

Это был не просто крик. Это был термоядерный, многоэтажный, крестьянско-квантовый мат, в котором зубодробительные физические термины сплетались с отборным деревенским сленгом в единую заклинательную формулу.

— Ах ты ж сингулярность недодоенная! — голос деда, усиленный акустикой реакторного зала, перекрыл даже рев коллапсирующей материи. — Ты кому тут метрику гнешь, паразит?! А?!

Он ткнул пальцем в самый центр абсолютной тьмы. Дыра, казалось, вздрогнула.

— Куда тензор тянешь?! Я тебя спрашиваю, куда ты его тянешь, непутевая?! Тебе кто разрешил массу покоя жрать?! Ты посмотри на нее, разлеглась посреди реактора, как свинья в луже! А ну выплюнь масс-спектрометр!

Дыра зашипела, пытаясь засосать звук его голоса, но дедовский бас был плотнее любой материи.

— Выплюнь, кому сказал, пока я тебе бозоны с корнем не поотрывал! — Архип надвигался на нее, как разгневанный председатель колхоза на провинившегося тракториста. — Ишь, горизонт событий она тут распушила! Я тебе сейчас такой радиус Шварцшильда покажу, ты у меня в планковскую величину сожмешься и пискнуть не успеешь!

Из динамиков донесся благоговейный шепот Сварога-9:

— Едрит-мадрид... Он ее отчитывает... Он отчитывает гравитационную аномалию... И она... она слушает! Мои сенсоры фиксируют падение энтропии!

И это была правда. Под напором дедовского ора черная дыра начала вести себя как нашкодившая корова. Ее вращение замедлилось. Плазменный диск вокруг нее побледнел. Она словно вжала голову в плечи, пытаясь казаться меньше.

— Дед! — простонал я, чувствуя, что мои руки сейчас оторвутся вместе с плечами. — Я больше не могу! Давай свою брагу!

Архип кивнул. Он засунул руку за пазуху телогрейки и извлек оттуда старый, вырезанный из липы деревянный ковшик. Ручка ковшика была украшена облезлой хохломской росписью в виде медведя.

Дед наклонился к оцинкованному ведру.

— Ну, с Богом, — пробормотал он и зачерпнул ковшиком неоново-синюю, густую, как кисель, антигравитонную брагу.

Жидкость в ковшике заклокотала. Она светилась так ярко, что на мгновение затмила даже плазму в реакторе. Пахло сивухой, дрожжами и концом вечности.

Дед Архип выпрямился. Он встал в стойку, как заправский сеятель на пашне.

— Получай, сквозняк окаянный! За курей наших! За рассаду Зинину! И чтоб я тебя больше тут не видел!

С широким, размашистым движением дед плеснул светящуюся жижу из ковшика прямо в приоткрытую моими вилами пасть горизонта событий.

Время в реакторном зале остановилось.

Я видел, как неоново-синие капли Бозе-Эйнштейновского конденсата двойной перегонки в замедленной съемке летят навстречу абсолютной черноте. Это было эпичное столкновение двух непримиримых стихий. Стерильная, безжалостная математика смерти встретилась с грязной, хаотичной, живой энергией сибирского самогоноварения.

Первая капля коснулась горизонта событий.

Раздался звук, который невозможно описать словами. Представьте, что кто-то бросил раскаленный утюг в таз с ледяной водой, и умножьте это на масштаб галактики.

ПШШШШШШШ!

Черная дыра поперхнулась.

Брага, обладая идеальным резонансом, вступила в конфликт с сингулярностью. Квантовое несварение началось мгновенно.

Абсолютная тьма пошла синими, неоновыми пятнами. Дыра задергалась, забилась в конвульсиях, как воздушный шарик, из которого выпустили воздух. Плазменный диск вокруг нее с громким хлопком осыпался на пол безвредным серым пеплом.

— Держи крепче, Санька! Сейчас ее пучить будет! — крикнул дед, отступая на шаг.

Я стиснул зубы, вжимая черенок вил в пол.

Дыра раздулась, поменяла цвет с черного на болезненно-зеленый, затем на фиолетовый. А потом она издала звук.

И-и-ик!

Это был самый настоящий, отчетливый, космический ик.

Сингулярность икнула, и из ее нутра, прямо мне под ноги, вылетела наполовину переваренная элитная кофемашина. Кофемашина упала на бок, жалобно пискнула, мигнула диодами и выдала из капучинатора струю чистейшей темной материи.

И-и-ик! — дыра икнула во второй раз.

Из нее вылетел скомканный в гармошку лазерный интерферометр и пара офисных стульев.

А затем начался коллапс. Напоенная антигравитонной сивухой, сингулярность больше не могла удерживать свою массу. Она начала стремительно съеживаться. От размера арбуза до размера яблока. От яблока — до грецкого ореха.

Натяжение на моих плазмо-вилах резко пропало. Я не удержал равновесия и рухнул на спину, больно ударившись затылком о белый пластик пола. Вилы с гудением отлетели в сторону.

Дыра сжалась до размера стеклянного шарика. Ее свечение окончательно погасло.

С тихим, глухим стуком «цок» этот крошечный шарик упал на титановый пол реакторного зала.

И всё.

Наступила звенящая, оглушительная тишина. Басовые сирены смолкли. Тревожное марганцово-фиолетовое освещение мигнуло и сменилось на стандартный, успокаивающий белый свет дежурного режима. Воздух мгновенно очистился от запаха озона, оставив только густой, родной аромат дедовской браги и легкий душок перегоревшей проводки.

Я лежал на спине, тяжело дыша, и смотрел в высокий сводчатый потолок. Руки тряслись, как после смены на разгрузке угля.

Надо мной склонилось лицо деда Архипа. Он невозмутимо пыхтел самокруткой.

— Живой, студент? — спросил он, протягивая мне грубую, мозолистую руку.

— Вроде да, — я ухватился за его ладонь, и дед одним рывком поставил меня на ноги. — Спину только потянул.

— Ничаво, Зина тебе вечером скипидаром помажет, как рукой снимет, — дед похлопал меня по плечу.

Он неспеша подошел к месту, где только что бушевала сингулярность. На белоснежном, слегка оплавленном полу лежал крошечный, абсолютно черный шарик.

Дед Архип наклонился. Он снял брезентовую рукавицу и голыми пальцами поднял бывшую черную дыру.

— Остыла, — констатировал он, подбрасывая шарик на ладони. Шарик был невероятно тяжелым, судя по тому, как напряглись жилы на руке деда, но Архип справлялся с ним играючи. — Тяжеленькая. Убористая. Хорошая вещь, в хозяйстве пригодится.

— Куда ты ее, дед? — спросил я, вытирая пот со лба и поднимая свои плазмо-вилы.

Архип сунул сингулярность в глубокий карман своих ватных штанов. Штаны даже не провисли — видимо, карманы тоже были прошиты изопигментом.

— На сома пойду, — серьезно ответил дед. — Сом, он, скотина такая, на дне лежит, в ямах. Обычное свинцовое грузило течением сносит. А эту штуку привяжешь — она до самого ядра Земли леску натянет. Сом на темную материю хорошо клюет, со дна берет. Главное — поплавок побольше привязать, чтоб не утоп.

Из уцелевших динамиков на стене раздался тихий, неуверенный голос суперкомпьютера:

— Архип... Ты... Ты жив?

— А чаво мне сделается? — хмыкнул дед, подбирая с пола оцинкованное ведро, на дне которого еще плескались остатки браги. — Ты давай, железяка, вентиляцию включай. Проветривай тут всё. А то академики ваши вернутся, от запаха сивухи в обморок попадают. Нежные они у вас.

— Архип... — в голосе Сварога-9 звучало неподдельное, почти религиозное благоговение. — Я проанализировал телеметрию. Ты... ты нейтрализовал коллапс волновой функции с помощью... раствора этанола и дрожжей? Мои алгоритмы показывают, что это невозможно. Это нарушает все законы термодинамики!

Дед Архип тяжело вздохнул, подошел к ближайшей панели связи и постучал по ней костяшками пальцев.

— Эх, Сварог, Сварог. Умный ты мужик, а простых вещей не понимаешь. Термодинамика ваша — она на бумаге. А в жизни — всё иначе. Природа, она ж как баба. Если она в истерику впала, ей формулы читать бесполезно. На нее прикрикнуть надо, да водичкой холодной плеснуть. Вот она и успокоится. Понял?

— Понял, Архип, — смиренно ответил ИИ с IQ в десять тысяч единиц. — Вношу изменения в базовые протоколы: «В случае квантового коллапса применять крик и водичку». Едрит-мадрид, Архип... Спасибо тебе. Ты мир спас.

— Да ладно тебе, мир он спас, — отмахнулся дед, явно смущаясь. — Скажешь тоже. Просто сквозняк мешал. У меня у Зины куры неслись в невесомости, непорядок это. Ладно, бывай, железяка. Мы домой пошли. Нам еще петуха с крыши снимать.

Дед повернулся ко мне.

— Пошли, Санька. Дело сделано.

Мы зашагали обратно к выходу. Я шел, прихрамывая и опираясь на вилы, как на посох. Дед Архип шел впереди, мерно печатая шаг своими гравитационными валенками.

Бух. Бух. Бух.

За нами, на безупречно белом, стерильном полимерном полу величайшего научного института планеты, оставалась дорожка из грязных, жирных, пахнущих навозом следов. Идеальный порядок был нарушен. Стерильность была попрана.

Но зато вселенная была цела.

Когда мы вышли в коридор, навстречу нам уже бежали запыхавшиеся, бледные как мел ученые. Они успели сдуть свои оранжевые скафандры-мандарины и теперь напоминали стайку перепуганных пингвинов в белых халатах. Впереди всех несся директор ФИГМа, академик Лев Аркадьевич. Его очки съехали на самый кончик носа, а в глазах плескался хтонический ужас.

Он резко затормозил перед нами, едва не поскользнувшись на дедовском следе.

Лев Аркадьевич перевел взгляд с пустого, спокойного реакторного зала на деда Архипа с ведром, затем на меня с вилами.

— Вы... — прохрипел академик, хватая ртом воздух. — Сингулярность... Коллапс... Метрика... Как?! Какую формулу вы применили?! Какие тензорные поля задействовали?! Мы зафиксировали неконтролируемый выброс бозонов и резкое падение энтропии! Это же Нобелевская премия! Дедушка, умоляю, скажите, как вы стабилизировали горизонт событий?!

Дед Архип остановился. Он посмотрел на академика долгим, немигающим взглядом.

А затем он сделал то, что делал всегда в подобных ситуациях.

Он приложил грубую ладонь к уху, скривил лицо и заорал дурным, старческим голосом:

— А?! ЧАВО?! Глухой я, милок! Громче ори! Какие тенты?! Не брал я ваши тенты, у меня крыша рубероидом крыта!

Лев Аркадьевич опешил.

— Ка... какие тенты? Я про горизонт событий!

— Чаво?! — продолжал надрываться дед, бесцеремонно отодвигая остолбеневшего директора плечом. — Да я тут мимо проходил, смотрю — пылища у вас в реакторе! Ну я водичкой из ведра побрызгал, чтоб пылью не дышать! Вы б пол помыли, ироды! Развели грязищу, плюнуть некуда! Пошли, Санька, неча тут с глухими разговаривать!

Я едва сдержал смех, глядя на вытянутое лицо Льва Аркадьевича. Его мозг теоретика сейчас отчаянно пытался совместить спасение мира с «водичкой от пыли».

Мы вышли из здания ФИГМа на улицу.

Небо над Енисеем снова было пронзительно-синим. Река текла в правильном направлении, лениво неся свои свинцовые воды на север. Гравитация вернулась к эталонным значениям, и только пара застрявших в ветвях деревьев осетров напоминали о недавнем конце света.

Мы шли по мосту обратно, на наш левый берег. Туда, где кривые заборы, запах прелой листвы и теплый, живой свет лампочек Ильича.

Я смотрел на ссутуленную спину деда Архипа, на его грязную телогрейку, на покачивающееся пустое ведро. И вдруг я понял одну очень важную вещь.

Машины, протоколы и формулы — это, конечно, хорошо. Они работают, пока всё идет по правилам. Но вселенная не любит правил. Она живая, дурная и непредсказуемая. И когда правила ломаются, когда система сходит с ума и мир летит в тартарары, спасти этот мир не сможет ни один суперкомпьютер.

Спасти этот мир может только человек.

Человек, который не боится засучить рукава, испачкать руки в грязи мироздания и наорать на бездну. Человек, который знает, что физика — это не цифры на экране, а земля под ногами.

— Дед, — позвал я.

Архип обернулся, не сбавляя шага.

— Чаво тебе, студент?

— Спасибо.

Дед хмыкнул, отвернулся и поправил кепку.

— Спасибо он говорит. Ты лучше шагай быстрее. Зина сказала, борщ на антиматерии стынет. Если он в анти-борщ превратится — мы с тобой его сами есть будем. А от него изжога в трех измерениях.

Со стороны нашего двора донесся родной, тяжелый лязг. Это дядя Витя снова завел свой трактор на темной материи.

Жизнь продолжалась. И, честно говоря, это была чертовски хорошая жизнь. Пусть и с легким привкусом квантовой хтони.

Глава 6. Квантовый квас и вспаханное вчера

Гермодвери реакторного зала с шипением попытались закрыться, но их заклинило. В щель хлынула толпа. Элитные ученые ФИГМа, сдув свои оранжевые скафандры, вваливались внутрь, как стайка перепуганных белых мышей. Они сжимали в дрожащих руках планшеты и тахионные дозиметры, которые сходили с ума, выдавая на экранах цветомузыку.

Впереди всех, расталкивая лаборантов, несся директор ФИГМа Лев Аркадьевич. Ворвавшись на балкон, он увидел всё своими глазами.

Он замер, вцепившись побелевшими пальцами в титановые перила. Внизу не было никакой черной дыры. Вместо этого высилась кучка серого пепла, валялась искореженная элитная кофемашина, из которой лениво капала темная материя, и стоял густой запах сивухи и перегоревшей проводки. А от того места, где только что бушевала сингулярность, к выходу тянулась жирная цепочка грязных следов от дедовских валенок.

Лев Аркадьевич медленно осел на пол. Его сканер пискнул: «Аномалий не обнаружено. Рекомендуется влажная уборка».

— Невозможно... — прошептал академик. — Масса покоя обнулилась. Энтропия упала до базовых значений...

Он резко обернулся к нам. Лев Аркадьевич подскочил к Архипу, едва не хватая его за грудки телогрейки. В глазах директора плескался фанатичный огонь человека, чья научная картина мира только что была изнасилована оцинкованным ведром.

— Дедушка! — голос академика срывался на фальцет. — Я умоляю вас! Наука требует ответов! Как вы это сделали?! Какую формулу вы использовали для стабилизации? Это жидкий вакуум? Конденсат Бозе-Эйнштейна?!

Дед Архип тяжело вздохнул. Лицо старого демиурга мгновенно преобразилось, сменившись выражением блаженной деревенской простоты. Дед приложил ладонь-лодочку к уху.

— А?! ЧАВО?! — заорал Архип так, что у лаборанта треснуло стекло на смарт-очках. — Формы какие?! Нету у меня форм, я рассаду в стаканчиках выращиваю!

— Я про формулу удержания! Чем вы залили сингулярность?!

— А-а-а, ты про это! — дед добродушно закивал. — Да я тут кваску побрызгал, чтоб не искрило! Сухо у вас больно, статика бьет. Я Зине всегда говорю: если воздух сухой, брызгай квасом, а то куры чихают. Вы б тоже пол помыли, ироды! А то развели грязищу, плюнуть некуда!

Лев Аркадьевич открыл рот, как выброшенная на берег рыба.

— Кваску... Вы нейтрализовали черную дыру... квасом?!

— Ну а чем еще? Не святой же водой, мы в физику верим, — дед похлопал остолбеневшего академика по плечу. — Ты, милок, не суетись. Главное — заслонки вовремя закрывать. И изолентой мотай, если течет. Ладно, бывайте. У меня корова не доена.

Из скрытого динамика над дверью раздался деликатный кашель.

— Подтверждаю, Лев Аркадьевич, — произнес суперкомпьютер «Сварог-9» идеальным синтетическим баритоном. — Анализ остаточных следов показывает наличие воды, сахара, дрожжевых культур и неидентифицированных органических флуктуаций. Вероятно, это был квас.

Если бы у Сварога было лицо, он бы сейчас хитро подмигнул Архипу.

Лев Аркадьевич сел прямо на грязный след от валенка, обхватив голову руками. Лаборанты бросились собирать образцы сивухи в стерильные пробирки. Дед Архип подмигнул мне, перехватил пустое ведро, и мы спокойно вышли из ФИГМа.

На улице нас встретил совершенно другой мир. Небо над Сибирью снова было эталонно синим. Енисей тек на север. Гравитация держалась на строгой отметке 9,81, и только пара застрявших в ветвях осетров напоминали о конце света.

Мы шли по мосту обратно. Я опирался на плазмо-вилы, глядя на спину деда Архипа, и в моей девятнадцатилетней голове пазл наконец сложился.

Всю жизнь я завидовал городским. Думал: вот она, настоящая наука. Чистые лаборатории, умные алгоритмы, порядок. А мы тут — просто деревенщина, ковыряющаяся в квантовой грязи ради бытовых нужд.

Но сегодня алгоритмы сдались. Идеальный ИИ запаниковал, а элитные теоретики приготовились умирать по протоколу. Машины хороши только до тех пор, пока система работает по правилам. Но вселенная — это не стерильная лаборатория. Это хаотичная стихия. И когда метрика рвется по швам, спасти мир не сможет ни один суперкомпьютер.

Будущее за нами. За человеческой смекалкой. Спасти этот мир может только человек, который не боится засучить рукава, испачкать руки в радиоактивной грязи и наорать на бездну. Истинная наука — это искусство. Это когда ты берешь синюю изоленту, старое ведро, добавляешь наглости и заставляешь мироздание работать так, как нужно тебе.

Я вдруг понял, что горжусь тем, что я — Черепанов. Горжусь нашим двором, печью-токамаком и котом в суперпозиции. Это было наше, живое будущее.

Мы подошли к калитке из солнечных панелей. Во дворе пахло навозом и свежим борщом. Воздух больше не рябил. Баба Зина стояла на крыльце, уперев руки в бока. У ее ног терся единый, физически плотный Мурзик.

— Ну наконец-то! — всплеснула руками бабка. — Сквозняк закрыли?

— Закрыли, Зина, — миролюбиво ответил дед, ставя ведро. — Не дует больше. Можешь рассаду на подоконник выставлять.

— Слава те господи. Давайте руки мойте. Борщ на столе. И чтоб без разговоров про бозоны, у меня от них изжога!

Она ушла в избу. Дед сел на завалинку, стянул гравитационные валенки и достал из кармана крошечный, абсолютно черный шарик — всё, что осталось от сингулярности.

— Хорошая вещь, — пробормотал он, любуясь идеальной сферой. — Тяжелая. Санька, напомни завтра леску из углеродного волокна купить. А то обычную этот груз порвет, когда сом на дно потянет.

— Напомню, дед, — улыбнулся я.

В этот момент со стороны сарая раздался густой рык, переходящий в свист разрываемой ткани времени. Из-под навеса выехал ржавый «Беларус-Квант». В кабине сидел дядя Витя. В его глазах читалось флегматичное удовлетворение мастера.

— Завел? — крикнул Архип.

— Ага, — кивнул Витя. — Искра в две тысячи двенадцатом году пряталась. Еле вытащил. Мне еще поле за оврагом пахать.

— Так темно уже скоро! — крикнул я.

Дядя Витя снисходительно посмотрел на меня.

— Я ж на отрицательной передаче. Сейчас в прошлое сгоняю, вчера утром вспашу, а к обеду вернусь. Вы борщ оставьте.

Он потянул рычаг. Пространство сжалось. Трактор мигнул, издал звук лопающегося мыльного пузыря и исчез. В воздухе повисло облачко выхлопа, а на земле остались следы протекторов, ведущие во вчерашний день.

Я искренне рассмеялся, садясь на ступеньки. Рядом стояло ведро с моей недочищенной трехмерной картошкой. Мир был стабилен и уютен. За рекой сотни лучших умов пытались вывести формулу спасения мира из лужицы кваса, а здесь всё шло своим чередом. Будущее человечества было в надежных, немного грязных руках.

— Санька! — донесся голос бабы Зины. — Иди картошку дочищай! И смотри, чтоб кожуру тонко срезал, без всяких там гиперпространств!

— Иду, баб! — крикнул я, берясь за нож. В конце концов, черные дыры приходят и уходят, а ужинать хочется всегда.