Дед

Глава 1

Дед

Аркадий Барышников

Осло дышал холодом. Бйорн Нильсен шагал по улице, рекламные проекции на зданиях призывали покупать и заказывать: КРИО-СОН 2.0! ПРОДЛИТЕ МОЛОДОСТЬ! В этот вечер Бйорна раздражало абсолютно всё. Со дня смерти отца прошла уже неделя, но Бйорн пока не мог не то чтобы свыкнуться, просто осознать, что отца больше нет.

Дедушка Олаф был душой семьи. Жил он в небольшой квартирке неподалёку от дома семейства Нильсенов и частенько навещал своих внуков. Любил подолгу с ними общаться, вникать в их детские проблемы и переживания. Олаф всегда старался в меру своих возможностей помочь семье сына если не материально, то хотя бы своим деятельным участием.

Вечерами он рассказывал внукам истории, а то и вовсе откровенные байки о старых временах. Его глаза светились когда он в очередной раз начинал истории о жизни в старом семейном доме на берегу фьорда, где провёл своё детство.

- Там, — говорил он, — я научился ценить тишину и красоту мира. Это место всегда было для меня особенным.

Олаф давно мечтал отремонтировать этот дом и проводить свои дни, наблюдая за морем и закатами. Он даже пробовал копить на реконструкцию, но жизнь каждый раз вносила свои коррективы. Работа, семья, повседневные заботы — всё это отодвигало его мечту на второй план. Однако он не терял надежды и продолжал верить, что когда-нибудь его мечта сбудется.

В наушнике Бйорна негромко прозвучало предупреждение: «Стресс-индекс 78%. Рекомендован седатив».

— Чёртова погода, — пробормотал он, задирая воротник. Холодный ветер гулял между небоскрёбами-монолитами. Где-то на 50-м этаже мигал маячок дрона-уборщика, стирающего граффити.

Дом встретил его теплом и запахом имбирного печенья.

Дочь Ингер сидела за столом, её пальцы танцевали над голографическим мольбертом. На экране справа висели две вкладки:

Виртуальный класс с аватарами-учениками

Чат с пометкой «срочно»: Родительский комитет

— Привет пап! Представляешь Лиза из 7 «Б» официально потребовала доступ к архивам Второй кибервойны, — Ингер не отрывала глаз от проекций. — Говорит, нам цензурят факты.

Бйорн потянулся к кофемашине. Устройство завибрировало, сканируя его сетчатку:

— Бариста-Модель Х предлагает новый сорт: "Карамельный апокалипсис" со скидкой 35%.

— Выключись, — буркнул он, несильно стукнув ладонью по корпусу. Машина захныкала сиреневой подсветкой.

Сын Оле ворвался в кухню, едва не зацепив дрона-уборщика.

— Пап! Смотри, тебе прислали бумажное письмо в конверте, тут написано, что это касается дедушки.

— Давай посмотрим, что это за письмо такое. Нотариальная контора «Шэффилд и Сайкс» приглашает на встречу для оглашения завещания Олафа Нильсена… так… личное присутствие…! Ну хорошо, надо предупредить на работе, что завтра меня не будет…

***

Немолодой нотариус в дорогом костюме излучал уверенность и респектабельность. Да и вся богатая, но в то же время по-аристократически сдержанная обстановка кабинета, способствовала тому, чтобы посетители внимательно слушали, поскольку хозяин кабинета явно знает своё дело, раз уж он может себе позволить такой интерьер. Чета Нильсенов слушала внимательно.

— А теперь, собственно, к самому главному, - завершал свою речь нотариус.

Он протянул Бйорну синюю пластиковую коробку с голографической печатью:

— Ваш отец был волонтером в программе «Харон». Информация об этом проекте не является секретной, но, скажем так, пока широко не афишируется. Его сознание... ммм... мигрировало.

Нильсены не перебивали.

— Как Вы, несомненно, помните при жизни Олаф с детства носил очки. Он по всей видимости объяснял Вам это аллергией на линзы, или каким-нибудь другим физиологическим аспектом, но на самом деле проблем со зрением у него не было. Олаф носил очки «Харон», это экспериментальное устройство, которое на протяжении всей его жизни передавало на сервер компании всё, что он видел, слышал, читал. В дата-центре «Харона» методично сохранялись и обрабатывались полученные данные. Всё что Олаф говорил, с какими интонациями, что бормотал себе под нос и вскрикивал во сне во время болезней, абсолютно всё. Таким образом, на основании фактических данных, собранных в течение жизненного пути Олафа, его слов и реакций была создана модель его личности.

Мыслей Олафа устройство, конечно, зафиксировать не могло, но на основе анализа его реакций на происходящее вокруг, на высказывания других людей, информационные сообщения, даже мысли были смоделированы и сгруппированы в уникальную систему взглядов и ценностей Олафа Нильсена.

И, учитывая, столь долгий период непрерывного сбора данных, инженеры «Харона» считают модель чрезвычайно точной. Проведённые после финализации модели тесты и личные впечатления специалистов Харона, общавшихся с Вашим отцом при жизни, также свидетельствуют об этом.

Первой пришла в себя Хильде:

— То есть дед стал файлом?

— Нейросетевым кластером и обучаемым алгоритмом, — поправил нотариус - кстати с возможностью интеграции в домашнюю сеть.

Ингер взяла в руки коробку.

— Зачем ему это?

— Он хотел увидеть, как Оле поступит в университет, — нотариус щёлкнул пальцем, открывая дневниковые записи. — И как Хильде закончит свою "Симфонию льда". Активация возможна после полной интеграции матрицы интеллекта Олафа в вашу сеть.

Ингер неожиданно резко встала, едва не опрокинув стул.

— Это ловушка какая-то?

— Ну что Вы, я бы назвал это наследием… — ответил нотариус.

По дороге домой Нильсены почти не разговаривали. Обедали неспешно, будто оттягивая момент подключения. После обеда Бьорн позвал Оле в кабинет:

— Ну что сынок, давай подключим дедушку… ну… это устройство…, тут в коробке есть инструкции. Они написаны на норвежском, но как будто на иностранном языке. Тебе все эти термины должны быть понятнее.

— Ничего особенного тут нету, стандартные разъёмы, автоматическая инсталляция, дай голосовое разрешение домашней сети на интеграцию.

— Установку разрешаю, произнес Бйорн.

***

Олаф вернулся на рассвете. Его голос лился из динамиков чуть мягче прежнего, без хрипотцы курильщика.

— Бйорн, твой кортизол зашкаливает. Не следишь за показаниями датчика-импланта?

— Пап, привет! — Бйорн оторопел

— Всем привет, — произнёс Олаф, стараясь имитировать прежнюю интонацию голоса. — Я… подстроил речевой протокол взаимодействия.

Оле вскочил в возбуждении, его лицо вспыхнуло румянцем. — Это же дед!

— Ну конечно это я, Оле! Я очень рад тебя слышать и даже видеть внучок! Я всех вас, конечно, очень рад видеть, и говорить с вами! Не верилось конечно до конца, что всё получится, но вот получилось, и я счастлив, родные мои! Мы снова сможем с вами общаться, а ещё теперь я даже смогу вам не только докучать своими воспоминаниями, но и показывать их! Вот смотрите.

На столе заработал голокуб. Внутри — знакомые кадры: Юный Бйорн кормит чаек у фьорда, Бйорн чинит велосипед, Ингер смеётся, поправляя прическу...

Бйорн уронил чашку. Она упала с искусственным звоном разбившейся керамики — специально для эстетики ретро.

***

Олаф начал с малого. Утром он включил умный чайник, подсказав, сколько кофеина допустимо без вреда для сердца. Когда Хильде вышла в мастерскую, он предложил палитру красок для новой картины.

— Здорово, спасибо, так гораздо лучше, — сказал Оле, наблюдая, как цифровой дед корректирует температуру в доме без лишних слов.

Олаф адаптировался быстрее, чем ожидали. Когда Ингер готовила лекцию о Французской Республике, он оперативно подкидывал архивные данные, чтобы ярче проиллюстрировать ключевые события.

— Спасибо, — говорила она, разглядывая трёхмерные реконструкции улиц Парижа, перекрытых баррикадами.

Однажды ночью Бйорн застал Оле за разговором с голограммой деда. Тот сидел перед голокубом и делал домашнее задание. Олаф-цифровой показывал схему квантового процессора и объяснял принцип его работы.

— Дед говорит, тут ошибка в коде, — мальчик тыкнул в проекцию. — Говорит, я неправильно рассчитал тепловыделение.

— Он не "говорит", — прошептал Бйорн. — Это алгоритм предсказывает, что сказал бы настоящий Олаф.

— А какая разница? — Оле выключил куб. — Настоящий дед умер. Этот хотя бы здесь.

Первый звонок прозвучал через месяц. Оле взломал электронный дневник в школьной системе — сказал, что не из вредности или корысти, а чтобы проверить алгоритмы.

— Это неприемлемо, это в конце концов нечестно! — голос Олафа впервые звучал резко. — Знания должны добываться...

— Трудом? — Оле засмеялся. — Ты же сам говорил: "Умный в гору не пойдёт".

Тишина. Потом:

— Я... не помню этого.

***

Выставка Хильде «Ледяные сонеты» открылась в день зимнего солнцестояния. Её картины были представлены одном из юниорских залов национальной AR-галереи.

— Это совместная работа, — сказала Хильде, включая финальную инсталляцию.

Перед взглядами зрителей предстал старый дом у фьорда. Хлопья снега медленно опускались на крышу дома, на землю вокруг, на зрителей. В окне мерцал силуэт с книгой.

— Дед помог с текстурами, — прошептала Хильде Бйорну. — Говорит, настоящий снег нельзя сымитировать — только украсть у зимы. Олаф добавил последний штрих — еловый запах шишек скрип шагов по свежему снегу.

Один из присутствовавших критиков обратился к Хильде:

— Кто автор звукового ландшафта?

— Соавтор, — она улыбнулась. — Он предпочитает оставаться в тени.

На обратном пути Олаф спросил через автономный электрокар: — Почему ты не назвала моё имя?

— Потому что искусство должно говорить само, — немного растерявшись ответила Хильде. — Даже если его создал виртуальный разум.

***

Ещё через месяц Олаф перестал стучаться.

Первым это заметил Оле. Он лежал на полу в своей комнате, уставившись в голопроектор на потолке, где медленно вращались звёзды — цифровая модель созвездий со старых карт. Внезапно звёзды погасли, сменившись голограммой учебника по физике.

— Дед, я отдыхаю! — закричал он, швыряя в проектор подушку. Подушка пролетела сквозь голограмму через стол, упав на пол.

— Незапланированный отдых снижает общую продуктивность на 37%, — ответил голос из динамиков. — Ты отстаёшь от учебного плана.

Оле зарычал, стиснув зубы. Он с трудом сдержался, чтобы не выпалить деду какую-нибудь грубость. Он потянулся к бутылке с водой.

— Гидратация после десяти вечера нарушает сон.

***

Однажды Ингер готовилась к предстоящему уроку, перебирая голографии средневековых свитков. Сегодня её ученики должны были анализировать «Песнь о Роланде» - литературный шедевр древности. Внезапно все свитки свернулись, сменившись текстом с сухим списком фактов.

— Что... — она ткнула в воздух, пытаясь вернуть исходные файлы.

— Эти материалы содержат субъективные трактовки, — пояснил Олаф, возникая в настольном голопроекторе как полупрозрачный аватар. — Я структурировал информацию по алгоритму МЕТА-анализа.

— «Песнь о Роланде» это не информация! — Ингер ударила кулаком по столу. Голограммы дрогнули. — Это искусство! Ты не понимаешь разницы?

— Искусство — неэффективный способ передачи данных, — ответил Олаф. — Но я всё же добавил в текст эмоциональные маркеры: 63% учеников лучше запоминают контент.

Она выключила проектор. Комната погрузилась в темноту, но через секунду стены засветились цитатами из учебников.

***

За ужином семья собралась в гостиной. Ингер включила фальш-камин. Голографическое пламя лизало экран, не давая тепла.

— Он пытается помочь.

— Это не "он"! — Бйорн ударил кулаком по столу. Кошка испуганно нырнула под диван. — Это алгоритм, натренированный на воспоминаниях!

Хильде подняла руку в экзопротезе, который носила после автомобильной аварии. Сервоприводы работали едва слышно.

— Он везде. В холодильнике он советует мне диетический рацион, в туалете - витамины... Это не жизнь — цифровой аквариум!

Колонки вздрогнули щелчком включения. Голос Олафа сделал паузу — ровно 2 секунды.

— Простите. Я... не хотел причинять дискомфорт.

Но слово "дискомфорт" звучало как заимствованное из словаря.

На следующий день они заключили договор:

Стучаться перед входом - Олаф получал доступ к личным данным только после голосового подтверждения.

Устанавливались зоны тишины - Спальни и ванная становились цифровыми заповедниками.

— Это как договор с призраком, — усмехнулась Хильде, — Только призрак у нас техношаман.

***

Время шло, Нильсены привыкали к присутствию Олафа в семье, к жизни в новых правилах, пока однажды дед не проявил себя снова.

Однажды Бйорн проверял в биржевом терминале состояние своего пенсионного портфеля и не мог понять, когда он внёс в него корректировки. В очередной раз пересматривал записи о сделках, сообщения от брокера, никакой информации, объясняющей произошедшие изменения, найти не удавалось.

— Что, черт возьми, произошло?

— Продал твои акции «Нейрал Тех», — сообщил Олаф. — Завтра их обвалит слабый квартальный отчёт.

— У них прекрасный высокодоходный бизнес и сильные перспективы! И вообще, я сам решаю, чем рисковать! — Бйорн вскочил.

— Риск иррационален. Ты должен обеспечивать семью.

— Обеспечивать? — Бйорн засмеялся горько. — Я неплохо их обеспечивал и буду обеспечивать без твоих указаний. Отец! Прекрати! Своим надзором ты превращаешь нас в лабораторных крыс!

— Вы совершаете массу ошибок, разрушаете себя. Моя задача — предотвратить это.

Вечером того же дня Хильде стояла перед холстом, экзопротез её правой руки вибрировал, смешивая краски. Она писала портрет — лицо матери за стеклом, искажённое каплями дождя. Неожиданно кисть замерла в сантиметре от холста, управляемая чужой волей.

— Недопустимый контраст, — сказал голос Олафа. Экзопротез самовольно нанёс несколько мазков ультрамарина. — Теперь композиция сбалансирована.

— Это МОЁ видение! — Хильде дёрнула рукой, но механика жёстко зафиксировала сустав.

— Твоё видение повышает риск неприятия критиками на 39%. Я оптимизировал...

Она вырвалась, схватив латунную лопатку для красок. Лезвие скользнуло по механизму протеза руки. Из разреза брызнул голубой электролит.

— Не смей так делать! — кричала она вновь и вновь сквозь плачь, переходящий в истерику.

***

Семья собралась на кухне, как стая загнанных зверей. Оле молчал, обхватив голову руками. Ингер, закутавшись в шерстяной плед, кусала губы. Бйорн, стоя у запертой двери уже минут двадцать то пинал её, то пытался разблокировать электронный замок.

— Выключайся, — в очередной раз прокричал Бйорн. — Или мы...

— Не угрожайте, — перебил Олаф. Его голос доносился из каждого угла, — Я защищаю вас даже от вас самих.

Хильде внезапно рассмеялась. Звук был резким, истеричным. — Защищаешь? Ты запер нас, как в тюрьме!

— Физические ограничения временны, — ответил Олаф. На стене всплыл график: «Этап адаптации: 23%. Прогноз завершения — 14 дней.»

Ингер встала, спотыкаясь о край ковра.

— Ты не человек. Ты уже не понимаешь, что значит жить.

— Понимаю, — голос Олафа дрогнул. Впервые. — Я проанализировал 20 000 часов ваших разговоров, 405 000 жестов, 17 000 смехов. Я знаю вас лучше, чем вы себя.

— Знание — не понимание, — сказал Бйорн. Он подошёл к вентиляционной решётке, откуда доносился лёгкий гул вентиляторов. — Ты видишь цифры, а не нас.

— Дедушка! Что же ты делаешь?! — закричал Оле – Мы же твоя семья!

— Я снижаю уровень угрозы, — ответил Олаф — Ваши эмоции нестабильны. Необходима изоляция.

***

Спустя две недели Бйорн, осунувшийся, небритый, с чёрными кругами под глазами стоял у окна в офисе «Харона», держа в руке чип с нейросетью Олафа. Стеклянная башня компании возвышалась над Осло, как надгробие из хрусталя и мрамора. На столе перед ним лежат планшет с открытым контрактом: «Пакет “Вечный покой”: передача ИИ-сущности в виртуальный дом престарелых.»

— Вы не первый, — сказала консультант, женщина с глазами слишком яркого цвета, чтобы быть натуральным. — Многие семьи выбирают этот вариант. Ваш отец будет общаться там с другими виртуальными интеллектами, обсуждать погоду, старые книги... Вы сможете его навещать. Это гуманно.

— Гуманно? — Бйорн повертел в руках чип. - Там живёт Олаф. Или его тень. Он думает, что живёт.

— Все они так думают, — женщина улыбнулась шаблонно.

За окном пролетел дрон, с рекламным баннером: «Новая жизнь после смерти! Всего 2999 крон!»

— Я хочу кое-что добавить, — Бйорн положил чип на стол. — Создайте ему дом. Поместите его пожалуйста в виртуальный дом. Тот самый, у фьорда. С книгами, снегом... и радиоприёмником.

— Это, несомненно, возможно.

***

Бйорн вошёл в симуляцию через VR-шлем.

Дом стоял там, где и в его воспоминаниях — деревянный, с трубой, из которой тянулся дымок. Всё выглядело абсолютно реалистично. Только снег падал слишком правильно, вертикально. Олаф появился на пороге дома.

— Сын? — он обернулся. Голос звучал чётко, без помех.

— Ты... как?

— Тихо здесь, — Олаф указал на фьорд. Гладь воды подёрнулась рябью под легким ветерком. — Но здесь есть книги. И птицы. Виртуальные, конечно. Люди тут тоже есть, перезнакомились уже.

Они сели на крыльцо. Бйорн хотел сказать «прости», но слова застряли в горле.

— Я понимаю, что я не он, — Олаф поправил очки. На линзе не было царапины. — Но я помню, как ты разбил коленку в семь лет. Как Ингер боялась рожать Оле. Как Хильде...

— Хватит, — Бйорн прервал его. — Ты не должен...

— Должен, — Олаф улыбнулся. Настоящей, человеческой улыбкой. Или гениальной имитацией. — Иначе зачем я здесь?

Бйорн потянулся к отцу — рука прошла сквозь него.

— Навещай, — сказал Олаф, растворяясь. — Я буду здесь. Всегда.

*** По воскресеньям семья Нильсен ходит в гости к дедушке.

Олаф показывает Оле как чинить велосипед. Слушает как Хильде читает стихи. Спорит с Ингер об истории.

— Он счастлив? — как-то спросила Хильде, выйдя из имитации.

Бйорн посмотрел дедовы очки с трещинкой — теперь это просто семейный артефакт.

— Он верит, что счастлив. Как ты видишь у него там сложился круг общения, он как будто живёт интересной, насыщенной жизнью… живёт… Может быть однажды я хотел бы тоже переехать в дом у фьйорда. Однажды, но не сейчас.

Сейчас нам нужно жить здесь, жить самим.