Чужое небо

Часть 1 Чужое небо

Глава 1. Свинцовый диск

Свинцовый диск Нордена-II встречал тусклым, рассеянным светом жёлтого карлика G5V, едва пробивавшимся сквозь вечную пелену низких слоисто-дождевых облаков. Здесь, на орбите в 0.98 а.е., терраформирование застряло на промежуточной стадии Б-2: планета уже могла дышать сама, но делала это тяжело и с хрипом. Вдоль горизонта, за изрезанной береговой линией мелководного холодного океана, сквозь туман угадывались циклопические силуэты «Башен Восхождения» — шести экваториальных атмосферных процессоров, непрерывно выкачивающих пар и азотно-кислородную смесь под серый свод неба.

Сам Порт-Вик не пытался казаться уютным. Это был исполинский мегаполис-космодром из монолитного гидротехнического бетона, намертво вгрызшийся в каменистую почву, скреплённую генномодифицированным мхом и цепким серым стлаником. Город жил исключительно транзитом, перемалывая миллионы тонн рудных концентратов с внешних рубежей Консорциума в трюмы внутренних караванов Федерации. Посадочные шахты космодрома сменялись бесконечными рядами грузовых терминалов, таможенных накопителей и закопчённых отстойников.

Воздух с давлением в 0.78 атмосферы — разреженный, как на земном высокогорье, но промозглый и насыщенный солью — пах здесь сырым бетоном, жжёной гидравликой, водорослями и синтетическим спиртом. С низкого неба непрерывно сыпала мелкая, секущая лицо субарктическая морось при температуре едва выше четырёх градусов тепла.

Тяжёлый десантный челнок Федеральной пенитенциарной службы замер в центре посадочной ямы, оседая на массивных гидропневматических опорах. Это был угловатый, тупоносый монолит длиной сорок метров, собранный по бескомпромиссным стандартам конвойного флота: толстостенный титановый корпус без аэродинамических излишеств, усиленный силовой каркас, рассчитанный на регулярные перегрузки при старте с суперземель, и глухая бронезащита без единого гражданского иллюминатора. Нижняя полусфера челнока несла на себе следы десятков жёстких торможений в плотных слоях атмосфер: чёрная керамическая плитка абляционной теплозащиты потрескалась, покрылась потёками остеклованного шлака и серыми разводами копоти от химических тормозных ступеней. По бортам, поверх выцветшей казенной серой краски, трафаретом через выдавленный штамп были нанесены инвентарный индекс ведомства и маркировка юрисдикции Федерального управления исполнения наказаний.

Шесть сопел посадочной группы на высококипящих компонентах топлива ещё потрескивали, остывая на влажном ветру. Из дренажных клапанов реакторного контура с глухим шипением стравливались белые клубы технического пара, смешиваясь с дождевой моросью. В базальтобетонную плиту платформы с тяжёлым лязгом упёрлись широкие лапы шасси со встроенными электромагнитными захватами, намертво фиксирующими сорокатонную массу остывающего транспорта на посадочной решётке.

Пневматический замок посадочного шлюза с глухим шипением стравил остаточное давление, и тяжёлая рифлёная плита трапа со скрежетом опустилась на мокрую поверхность платформы.

Вальтер сделал первый шаг, и тело рефлекторно напряглось, ожидая привычного, вбитого десятью годами забоев давления сверхтяжёлой «Наковальни». Но гравитационного удара в 1.2g не последовало. Местные 0.89g Нордена подхватили его с тошнотворной, обманчивой лёгкостью: подошвы казённых ботинок словно зависли в воздухе, а колени разогнулись слишком быстро, сбивая шаг. Пришлось опереться о холодный поручень, вцепившись в ледяной металл побелевшими пальцами, чтобы удержать равновесие.

Воздух хлынул в лицо сплошной сырой стеной — чужой, плотный, пахнущий моросью, техническим озоном и гарью атмосферных процессоров. После криопустыни А-17 с её разреженным давлением и морозами за сотню градусов, где каждый глоток сухой смеси из баллона скафандра «Таймыр» приходилось цедить и беречь, здешняя атмосфера казалась густым, удушливым бульоном. Трахейный биомонитор в горле коротко щёлкнул, фиксируя пригодную для дыхания норму кислорода, но лёгкие по старой каторжной привычке судорожно сжались, отказываясь делать глубокий вдох.

Под серым низким небом Порт-Вика тянулась вереница освобождённых, но Вальтер держался в стороне. В основании шеи тупо пульсировала застарелая боль: там находились неизвлекаемые остатки сожжённого корпоративным трибуналом боевого нейроинтерфейса «Штурм-Керн». Правый окулярный оверлей на мгновение мигнул тускло-зелёной строкой, выводя в угол обзора системный статус персонального жетона: «Жёлтый идентификатор» — бессрочное поражение в правах, клеймо террориста Консорциума.

На родной Керн путь был закрыт дирекцией навсегда, в сытые центральные миры Федерации с такой меткой не пускали даже в карантинные зоны. За душой не осталось ничего: ни жилья, ни людей, которые могли бы помнить его имя. Впереди лежал чужой, продуваемый шквалистым ветром мегаполис-космодром — место, где полученная свобода означала лишь право медленно сдохнуть от голода у запертых шлюзов федерального терминала.

Вальтер оглянулся на тюремный челнок, выругался и, набирая скорость, зашагал в сторону далёких шпилей Порт-Вика.

Глава 2. Черта на карте

Норден-II, а для местных просто Норд, числившийся в Федеральном реестре как сектор «Шлюз», был пограничным миром прямого подчинения Федеральному звёздному правительству — единственный открытый коридор и главный таможенно-распределительный узел между сытой Метрополией и дикими сырьевыми концессиями Периферии.

На геополитической карте XXVII века здесь проходил зримый разлом человеческой цивилизации.

По одну сторону невидимой черты лежали Центральные миры — колыбель человечества в Солнечной системе и старые звёздные кластеры. Там безраздельно правило Федеральное звёздное правительство, опиравшееся на гражданское право, абсолютную монополию высоких технологий и подавляющую огневую мощь регулярного линейного военно-космического флота. Метрополия диктовала финансовые правила, устанавливала валютные курсы и потребляла колоссальные объёмы ресурсов, сохраняя высокий уровень жизни своих граждан за счёт внешнего притока металлов и изотопов.

По другую сторону рубежа начинались Дальние рубежи — сотни неосвоенных звёздных систем, астероидных поясов и безатмосферных рудных миров, отданных на откуп Консорциуму. Этот гигантский закрытый синдикат транснациональных промышленных корпораций действовал на основании бессрочного государственного чартера, выданного Федерацией.

Формально законы Метрополии действовали на всех внешних территориях без исключения, но на практике Федерация вела политику полного невмешательства. Власть на местах принадлежала назначенным директоратом управляющим, колониальным администрациям и частным военным компаниям. Федеральное правительство намеренно закрывало глаза на то, что его граждане, польстившись на обещания вербовщиков о новой жизни, больше никогда не могли покинуть Дальние Рубежи. Благодаря кабальным контрактам работники просто не могли накопить достаточно кредитов на обратный билет. Вместо новой жизни они получали существование в подземных бункерах, атмосферных куполах или, кому как повезёт, на орбитальных станциях необитаемых, богатых полезными ископаемыми систем.

Норден был той самой точкой, где эти два несовместимых уклада сходились воедино.

На геостационарной орбите планеты завис циклопический комплекс «Врата Нордена» — военный кордон, сквозь узкое горло которого проходили все караваны сверхтяжёлых рудовозов с внешних рубежей. Здесь корпоративное сырьё подвергалось досмотру, облагалось таможенными пошлинами и перегружалось на внутренние транспорты, а обратно на Периферию уходили суда с электроникой и тяжёлым буровым оборудованием.

А внизу, под постоянным дождём и серыми туманами, лежал полуторамиллионный Порт-Вик — мокрый, бетонный перевалочный мегаполис, выстроенный для обслуживания этого бесконечного грузового потока. Здесь жили докеры, транзитные экипажи, портовые дельцы и те, кому после окончания срока каторги или вахты не хватило денег на билет во внутренние миры.

Для Вальтера этот пограничный мир был непреодолимым барьером — краем ойкумены, дальше которого дороги не было.

Глава 3. Ожидание в Порт-Вике

Сетевой запрос на поиск судна Вальтер сбросил в портовый реестр вольного найма в первый же час после высадки — напрямую через DNI-линк, едва подключившись к открытому информационному узлу доков. Он трезво оценивал свои шансы и знал, что с судебным приговором Консорциума и сожжённым боевым чипом легальные федеральные перевозчики отсекут его профиль мгновенно. Найти место на списанном рудовозе «серой зоны» за один день было невозможно, и ожидание сервисного ордера могло растянуться на недели.

Подъёмных денег с каторги оставалось немного, но на скромное существование их хватало. Следующие три недели превратились в вязкое, тягучее безделье.

Он снял узкий жилой бокс на нижнем ярусе припортовых трущоб. Мысль о том, чтобы попытаться зацепиться на Нордене, осесть в Порт-Вике или наняться на береговые гидропонные фабрики, отпадала сама собой. Открытый мир с его бесконечной моросью, сырым ветром и чужими толпами вызывал лишь глухое отторжение. На планете человек без гражданских прав был обречён оставаться расходным материалом, целиком зависящим от произвола чиновников и полиции.

Ему нужен был корабль. Только внутри глухого титанового корпуса, за метрами брони и радиационных экранов, мир снова становился простым, честным и логичным. Там действовали не циничные законы человеческих судов, а понятная физика: сопромат, векторы сил, перепады давления и пределы усталости металлов. А главное — дальний рейс давал возможность уйти в многолетний релятивистский дрейф на скорости под девяносто процентов от световой, где физическое замедление времени отрезало от живых миров, позволяя раствориться в ледяном вакууме и заглушить собственную память.

Все эти дни Вальтер убивал время. По вечерам он пил жгучий синтетический спирт в полутёмных портовых забегаловках, слушая хриплые споры докеров и спивающихся ветеранов дальних трасс. Платил за ночлег женщинам из нижних кварталов. Они молча забирали перевод, сбрасывали сырую синтетику и привычно прижимались к его огрубевшему телу, не обращая внимания на металлическое кольцо DNI-разъёма в затылке и страшные фиброзные рубцы вдоль позвоночника.

К исходу третьей недели баланс на внутреннем счёте приблизился к нулю.

Пакет данных пришёл прямо в краниальный интерфейс глухой ночью, когда Вальтер лежал без сна в своём боксе. Правый окулярный оверлей коротко мигнул, развернув на сетчатке системное уведомление портовой биржи:

[МАТЧИНГ: ОРДЕР CN-B8804 // СРОЧНЫЙ СЕРВИСНЫЙ НАЙМ]

СУДНО: Балкер «Брунгильда» (серия «Голиаф-II», класс Ex-corp)

ДИСПОЗИЦИЯ: Полярные поля отстоя, Эллинг № 9

НАНИМАТЕЛЬ: О. Торсен

ЗАДАЧА: Аварийный ремонт натриевой магистрали охлаждения, обслуживание приводов MIF

СТАТУС: Допуск подтверждён. Сервисный ключ активен на 4 часа

Вальтер поднялся с койки, закинул на плечо брезентовый баул со сменным фильтром и нехитрыми пожитками. Застегнув куртку, он вышел под непрекращающийся холодный дождь и зашагал на север — туда, где за чертой города среди ледяных туманов темнели циклопические остовы списанного флота.

Глава 4. Эллинг номер девять

За внешним бетонным периметром Порт-Вика городские огни быстро захлебнулись в сплошной субарктической мороси. Дорога к полярным полям отстоя вела строго на север вдоль изрезанной береговой линии. Под тяжёлыми подошвами казённых ботинок чавкала смёрзшаяся базальтовая грязь вперемешку со щебнем и клочьями бурого модифицированного мха.

Сквозь белёсый туман проступали тёмные силуэты законсервированных рудовозов, брошенных на опорах релятивистских платформ и монтажных ферм. Корпуса, отработавшие ресурс силовой структуры в миллионы световых секунд, стояли мёртвыми рядами, обрастая коркой технической соли и льда. Порывы океанического ветра гудели в пустых шпангоутах, выбивая из проржавевшего металла сухой, заунывный скрежет.

Девятый эллинг вырос из мглы стеной из тёмного рифлёного композита.

Внутри полуоткрытого кессона балкер «Брунгильда» казался гигантской скалой, зажатой в клещах гидравлических стапелей. Шестисотвосьмидесятиметровый корпус серии «Голиаф-II» уходил в полумрак дока. Нос судна венчал тяжёлый сорокапятиметровый клин эрозионного щита из спрессованного базальта, льда и вольфрамовой сетки — массивный «Ледяной бивень», рассчитанный на то, чтобы принимать на себя удары микрометеоритной пыли при околосветовом разгоне. Вдоль главной хребтовой фермы замерли сложенные шлейфы литиевых капельных радиаторов, а из приоткрытого кормового лаза тянуло густым, знакомым духом: парами натриевого теплоносителя, машинным маслом и жжёной медью силовых шин.

У нижней площадки сервисного трапа стоял широкоплечий человек в штормовой куртке с надвинутым капюшоном. На поясе, рядом с тяжёлым сервисным фонарём, висела расстёгнутая кобура станнера.

Капитан Олав Торсен выглядел лет на шестьдесят — обветренное, вырубленное из камня лицо, глубокие морщины вокруг цепких глаз и седая щетина. В релятивистских рейсах он разменял уже второй век, давно превратившись в одного из тех бродяг дальнего плеча, для которых на планетах не осталось ничего живого.

Когда Вальтер подошёл ближе, DNI-интерфейс в основании черепа зафиксировал короткий импульс ближнего сетевого запроса: капитан через портативный планшет сканировал открытый сервисный маркер его идентификатора.

— Брандт? — перекрывая гул ветра в эллинге, глухо спросил Торсен. — Вальтер, — ответил он.

Капитан погасил экран планшета и сплюнул на влажные мостки.

— Автоматика пропустила подтверждение, — произнёс Торсен без лишних предисловий. — Консорциум списал этот корпус за усталость металла, а я выкупил его по цене вторичного проката. Мне плевать на твои судимости и на то, за что тебя судили на Керне. Инспекторы сюда носа не суют, а у меня нет лишних кредитов на сертифицированных техников из профсоюза.

Он мотнул головой в сторону открытого технического шлюза: — Второй контур охлаждения натрия даёт свищ прямо в переборку жилого барабана. Стармех Райс уже внутри, материт автоматику. Если затянешь магистраль и выставишь давление до закрытия стартового окна — ты в манифесте. Выходим под тягой, впереди три месяца разгона, потом стазис. — Инструмент на борту есть? — коротко спросил Вальтер. — Полный ремонтный бокс и индукционный 3D-принтер в трюме.

Вальтер перекинул тощий баул на другое плечо и поднялся по металлическому трапу. Внутри шлюзового тамбура пахло отработанным маслом, озоном и медной гарью. Внутренний люк провернулся на тяжёлых упорах, и Вальтер шагнул в узкий осевой коридор технического барабана.

Из бокового лаза третьего технологического уровня навстречу выбрался коренастый мужчина в вылинявшем огнеупорном комбезе — стармех Марк Райс. На вид ему было чуть за сорок — жилистый, с бугристыми шрамами от брызг лазерной сварки на предплечьях.

— Значит, тебя старик подписал на контуры, — голос Райса звучал сухо и хрипло. — Сразу скажу: теории из учебников оставь для терминалов Метрополии. Этот корпус варили, когда нас на свете не было, и держится он на ручных заслонках и соплях автоматики. В распределительном узле натриевой ветки давление прыгает до ста сорока атмосфер. Свищ на стыке со шпангоутом шесть-бис.

— Индукционную сварку прогрели? — ровно спросил Вальтер. — В трюме. И принтер заряжен. Только автоматика там не подлезет: балка поведена, манипулятор «Краба» клинит. Руками тянуть придётся. — Показывай узел.

Следующие три часа прошли в тесном колодце между двойными переборками жилого барабана. Вальтер работал в полусогнутом положении, заклинив ноги в технологических скобах. В узком лазе стояла удушливая жара: жидкий натрий в повреждённой трубке грозил вспышкой при малейшем контакте с остаточной влагой атмосферы.

Работая инструментом вслепую, Вальтер чувствовал металл через микросенсоры пальцев: вибрацию, толщину стенки, скрытые каверны усталости сплава. Он вручную отжал повреждённый сектор, посадил термостойкую муфту, спечённую на бортовом принтере, и аккуратно затянул фиксирующие фланцы, точно дозируя усилие динамометрического ключа.

Манометр замер на ста сорока атмосферах: натриевая ветка встала под рабочее давление, муфта держала намертво.

Марк Райс убрал диагностический щуп, вытер тыльной стороной промасленной перчатки лоб и сплюнул в дренажный жёлоб: — Держит. Старик ждёт в кают-компании. Иди, доложись. Только робу оботри, не тащи эту дрянь на чистую палубу.

Глава 5. Контракт и медблок

В кают-компании пахло остывшим синтетическим кофе и застарелым табаком. Капитан Торсен сидел перед развёрнутой голографической схемой третьего технологического сектора.

— Райс скинул телеметрию, — Торсен мотнул головой на свободное кресло напротив. — Металл чувствуешь, руками работать умеешь. Теперь давай по существу. В космосе раньше ходил или вся твоя жизнь — это забой и скафандр на «Наковальне»?

— В дальнем плече не был, — ровно ответил Вальтер. — Но на кораблях ходил. В системе Керна вся логистика держалась на челноках и рудных баржах: гоняли грузовые лихтеры на ионной тяге от шахтных терминалов до перевалочных платформ в поясе «Венец». Плюс два этапа: сначала тюремным транспортом с Керна на А-17, потом пенитенциарным челноком сюда, на Норден. Так что перегрузки, невесомость и физику замкнутых контуров знаю не по учебникам.

Торсен усмехнулся — сухо, без тепла: — Челноки в родной системе и тюремная баржа — это детский сад, Брандт. Ты понимаешь, куда подписался? Мы уходим в глубокий баллистический дрейф на скорости под девяносто процентов от световой. Релятивистский фактор — двойка. Для нас пройдёт пять лет стазиса, а на планетах сменится десятилетие. Мы — каста оторванных от времени. Зачем тебе это? В Порт-Вике мог бы затеряться в доках.

— На планете я никто, — спокойно сказал Вальтер. — Чернорабочий без прав, которого в любой момент пережуёт местная администрация. А здесь есть шестьсот восемьдесят метров титана, реактор и понятные законы физики: сопромат, гидравлика, термодинамика. В железе нет вранья. И в дальнем рейсе не нужно ни от кого оглядываться.

Капитан помолчал, затем коротко кивнул: — Что с аугментациями? Мне на борту сюрпризы не нужны. Если твоя кибернетика начнёт давать паразитные наводки на шины данных «Аугуста», мы все ляжем в вакууме.

— Инженерный пакет полностью функционален, — пояснил Вальтер. — Правый окуляр с дефектоскопом и тепловизором, краниальный банк схем, пьезосенсоры в пальцах, трахейный газоанализатор и прямой DNI-порт. Все чисто. Боевой комплекс «Штурм-Керн» трибунал сжег наглухо перед каторгой: оптоволокно мёртво, чип отключён от нервных узлов, фонить не будет.

Торсен кивнул и развернул на столе маршрутную карту: — Контракт закрытый, серый фрахт. В трюмах — карьерные роторы, глубоководные головки гидроразрыва и цистерны с кислотой для выщелачивания платиноидов. Доставляем оборудование на сырьевой форпост Консорциума в рудном поясе безымянного красного карлика. Старт через шесть суток — ждём открытия баллистического окна. Сначала — к Васильевой в медблок на обязательный допуск и калибровку криокапсулы. Свободен.

В медицинском блоке царила стерильность, пахло антисептиком и фторуглеродами. Елена Васильева — строгая женщина с тёмными волосами, стянутыми в тугой узел, — оторвалась от экрана терминала: — Брандт? Садитесь в ложемент. Стандартный регламент: биохимия, проверка нейропортов и калибровка стазис-смеси.

Зелёный луч оптического дефектоскопа скользнул по его спине, высветив на мониторе багровые следы разрушенных нервных каналов — массивные фиброзные рубцы вдоль позвоночника. Пальцы Васильевой на мгновение замерли над клавиатурой.

— Трахейный клапан пережимаете, Вальтер, — заметила она тихим голосом. — Десять лет на «Наковальне»? — Десять, — подтвердил он. — Здесь не нужно экономить каждую десятую долю литра смеси. Расслабьте плечи.

Она приложила диагностический сенсор к затылочному разъёму: — Напряжение чистое, паразитных токов нет. Ваша криокапсула — номер три. Разгонная вахта займёт около четырёх месяцев при тяге в треть земной. Не перегружайте суставы при юстировке турбин. На этом борту нам всем некуда возвращаться, так что берегите себя.

Глава 6. Море и пепел Керна

Следующие несколько суток прошли в предстартовой суете: каюта номер четыре стала новым домом Вальтера, пока «Брунгильда» принимала тонны жидкого лития, а на носовой конус намораживали свежий сорокапятиметровый слой базальто-ледяного щита.

До старта и запуска маршевых двигателей оставалось менее двадцати трёх часов.

— Успеешь? — окликнул его Марк Райс у шлюзового тамбура, когда Вальтер натянул куртку. — За двенадцать часов до старта начнём предстартовую опрессовку, и люки встанут на полётные стопоры. Опоздаешь — снимем с манифеста. — Успею, — ответил Вальтер. — Нужно закрыть пару вопросов на берегу.

Спустившись по трапу, он в последний раз вышел в Порт-Вик. Миновав обшарпанные стены и неоновые вывески, Вальтер миновал волнорезы и вышел на каменистую косу.

Перед ним лежало море.

Тяжёлая свинцово-серая вода Нордена при пониженной гравитации накатывала на берег медленными, ленивыми валами, с глухим шорохом перемалывая чёрную базальтовую гальку. Далеко на горизонте сквозь туман мерно выталкивали белые струи пара исполинские атмосферные процессоры.

Вальтер опустился на холодный, покрытый слизью валун у самой кромки прибоя. Взгляд упёрся в ровную линию горизонта — открытое пространство, которого никогда не существовало на его родном Керне.

Там, в глубине скального узла Валь-Норд, мир ограничивался сводами забоев, угольной пылью, тяжёлым гулом рудодробилок и вечным расчётом пластового давления. И там была Анна.

Она работала лаборантом в гидропонном секторе «Зелёный луч», и от её волос всегда едва уловимо пахло хлореллой и свежими листьями — единственным живым запахом на километры мёртвого камня. В тесном жилом кубикле они экономили каждый кредит и откладывали рождение детей: в условиях долговой кабалы Консорциум начислял штрафной тариф за каждый лишний литр дыхательной смеси. Они мечтали когда-нибудь выплатить корпоративный пай и подняться на поверхность.

Мечты оборвались, когда забастовка шахтёров переросла в кровавую бойню.

Йорген Хольм звал рабочих на баррикады, карательные батальоны ЧВК выжигали горизонты, а Вальтер руководил инженерным перекрытием стволов. Ошибка в секторе 4-Б — разрушение переборок, неучтённая обратная тяга и ядовитый поток сернистого дегазатора, затянутый прямо в укрытие своих же людей, — разорвала его жизнь надвое. В последовавшем хаосе зачистки Анна исчезла. Он так и не узнал, задохнулась ли она в загазованных штольнях, погибла под обвалами или умерла от тифа в фильтрационном бараке депортации. После десяти лет на «Наковальне» и релятивистского разрыва во времени этот вопрос потерял смысл: жива она или мертва, он никогда больше её не увидит.

Затем был суд. Закрытый корпоративный трибунал Консорциума прошёл в полутьме подземного бункера без адвокатов и свидетелей. Трое судей в серых мундирах брезгливо зачитали приговор: обвинение в терроризме, уничтожение инфраструктуры треста, лишение всех гражданских прав, бессрочный запрет ступать на Керн и десять лет каторги на «Наковальне».

Но самым страшным воспоминанием остался медицинский блок трибунала.

Кустарный боевой комплекс «Штурм-Керн», смонтированный в подпольных мастерских во время восстания, нельзя было извлечь хирургически — его тончайшие оптоволоконные электроды намертво проросли в ствол мозга и спинальные ганглии. Трибунал выбрал аппаратное уничтожение.

Вальтера притянули стальными ремнями к ложементу. Без наркоза — регламент для осуждённых за терроризм не предусматривал анестетиков — сервисный инжектор вогнал в его шейный разъём высоковольтный выжигающий зонд.

Адская, нечеловеческая боль прошила тело от основания черепа до кончиков пальцев. Мозг словно залили кипящим металлом. От чудовищного электрического удара нервные волокна скручивало и рвало в клочья, во рту встал густой вкус собственной крови и палёной органики, а из глаз хлынули слёзы пополам с искрами замыкания. Он кричал в кляп до тех пор, пока не сорвал голосовые связки и не провалился в серую глухую кому. Чип был аппаратно мёртв, оставив после себя уродливые фиброзные рубцы вдоль позвоночника, повреждённую проводимость и непроходящие мигрени на всю оставшуюся жизнь.

Вальтер коснулся затылка огрубевшими пальцами. Под кожей тупо пульсировало холодное металлическое кольцо DNI-порта и остывшие узлы сожжённого интерфейса.

Он стянул жесткую перчатку, опустил ладонь в набежавшую волну, ощутив обжигающий холод трехградусной воды, зачерпнул мокрую гальку, сжал её в кулаке до побелевших костяшек и медленно разжал пальцы, уронив чёрные камни обратно в пену прибоя. Прошлое нельзя было переписать формулами, смыть спиртом или заглушить ненавистью к Консорциуму. Его можно было только отсечь.

Вальтер поднялся с валуна, застегнул куртку до самого подбородка и зашагал обратно на север — к эллингу, где гудела готовая к старту «Брунгильда».

Глава 7. Вектор ухода

Через двенадцать часов «Брунгильда» перестала быть неподвижной титановой скалой в сухом кессоне девятого эллинга.

Внешние шлюзы задраились наглухо: тяжёлые пневмозамки с шипением вогнали запорные ригели в пазы переборок, отсекая субарктическую морось и сырой воздух Нордена. Системы жизнеобеспечения замкнули контур, подняв внутреннее давление до судовой нормы.

Вальтер лежал в глубоком анатомическом кресле инженерного поста машинного барабана. Автоматические магнитные ремни намертво стянули грудь, плечи и бёдра, зафиксировав тело в ложементе. Через прямой кабельный DNI-порт в затылке в правый окуляр непрерывным потоком шла телеметрия: температура натриевого контура, давление в литиевых магистралях, статус гидравлических стопоров носового базальто-ледяного щита. Свежий ремонтный шов, наложенный им три дня назад, держал стабильные сто сорок атмосфер.

В интеркоме с лёгким металлическим клиппингом прозвучал сухой, ровный баритон бортового логического процессора «Аугуст»:

— Предстартовая опрессовка корпуса завершена. Замки стапелей разомкнуты. Синхронизация импульсного термоядерного привода «MIF-Вулкан-8М». До зажигания маршевых камер — шестьдесят секунд.

Глубоко на кормовой ферме, за сотни метров от жилого барабана, ожил сорокапятимегаваттный реактор. По титановому хребту судна прокатилась низкая, утробная дрожь. За бортом, в сгущающейся тьме верхних слоев атмосферы, развернулись трёхсотметровые шлейфы жидколитиевых капельных радиаторов, мгновенно наливаясь в вакууме тускло-вишнёвым, багровым свечением.

— Пять. Четыре. Три. Два. Пуск.

Удар маршевой тяги был не резким, но сокрушительно монолитным.

«Брунгильду» плавно и неотвратимо толкнуло вперёд. Вальтера глубоко вдавило в синтетическую набивку ложемента. Ускорение в тридцать пять сотых земной гравитации наполнило мышцы и суставы долгожданной, плотной тяжестью, выстроив искусственный вектор притяжения строго вдоль хребтовой фермы. Зазвенели ненагруженные крепёжные скобы в переборках, глухо загудели мощные циркуляционные насосы охладителя.

На внешнем оптическом оверлее свинцовый диск Нордена — с его ледяным океаном, Башнями Восхождения и мокрыми бетонными молами Порт-Вика — начал медленно заваливаться назад, сжимаясь в тускло-серую точку на краю темноты.

Планета осталась позади. Впереди лежали три месяца тяжёлого разгона, ледяная тишина глубокого вакуума и долгий путь к субсветовым восьмидесяти шести процентам.