Чувства На Продажу

Глава 1

ЧУВСТВА НА ПРОДАЖУ

Горькие слова поднимались к горлу тугим комком. Выплавлялись из самого сердца, выплескивались наружу и мертвыми птицами падали к ногам. Чувства превратились в пламенный ком, обжигавший нутро. Я не слышал своих слов, не видел ничего кроме ее печальных глаз. В них не было отклика. Ни огонька, ни искорки, ни сочувствия… только печаль и горечь. Я бормотал что-то ласковое, глупое и смешное, умиравшее едва успев вырваться в большой мир. Но видел только глаза, в которых печаль сменилась жалостью. Но я не мог остановиться. Так бывает во сне, – ты несешься к пропасти, но не можешь остановиться. Уже близок обрыв, за ним - бездонная пропасть, но ты не можешь остановиться, продолжаешь шагать вперед, понимая, что через секунду рухнешь в бездну. Но я говорил, – шагал вперед, - холодея от ужаса, понимая, что она тоже не слышит слов, а видит только мои глаза. Она тоже шагала к пропасти, понимая, что иначе нельзя.

Слова кончились. Я разом выдохнул последнюю фразу и застыл, балансируя на краю, словно акробат на проволоке, ожидая приговора. Ее глаза… Вместо печали я увидел в них боль – отражение той боли, что цвела в моем сердце. Ей было жаль, очень жаль меня. И только. Ее губы дрогнули, собираясь сказать об этом. Ветер засвистел в ушах, обрыв остался за спиной, и черная бездна распахнулась под ногами…

***

-Запись стоп!

Чужой голос прогремел в ушах иерихонской трубой, заставив нервы кричать от боли.

-Запись стоп! Снимите с него шлем!

Темнота навалилась темным покрывалом, а горло обжег сухой воздух.

«Неужели я ослеп?» – мелькнуло в голове. Но следом из темной бездны сознания всплыл тяжелый ком памяти и я шумно вздохнул. Позволил стащить с себя тяжелый шлем и неохотно разлепил глаза.

-Генрих, с тобой все в порядке?

Я вяло шевельнул рукой в ответ, и поднял взгляд. Высокий белобрысый парень в ярком, аляповатом пиджаке. Тощий, как сухая ветка, паренек. Суетливый проныра. Лет двадцать на вид, улыбающиеся голубые глаза, отдающие холодком деловых отношений. Мой агент по продаже чувств, - так он обычно называет себя. Ричард Клео, для друзей - просто Ричи.

-О, старик, вижу, что ты в порядке, – Ричи потрепал меня по плечу.

Недовольно хмыкнув, я заворочался в кресле, пытаясь выбраться из путаницы проводов, и тут же на меня навалились привычные звуки студии записи. Я услышал, как переругиваются звукооператор и режиссер, как нервно кашляет техник. Вставая, я неловко повернулся и кресло, больше похожее на зубоврачебное ложе, противно скрипнуло. Маленькая подвальная комната, опутанная проводами вдоль и поперек. Стены и потолок выкрашены в белый цвет, провода тянуться от кресла к стеклянной стене. За ней стоит режиссерский пульт и записывающая аппаратура. Запись.

Ричи подхватил меня пол локоть и помог добраться до стеклянной стены. Я прислонился к ней спиной, игнорируя гневный крик режиссера, и помотал головой.

-Порядок, - хрипло сказал я, – Ричи, как там?

-Старик, десять единиц чувствительности по шкале Рейнолдса. Десять из десяти! Это купят. И я даже знаю, куда это пойдет. В парижском отделении сейчас запустили новую мелодраму с умопомрачительным бюджетом. Я успел посуетиться, - они возьму твою запись на пробу.

Я с сомнением покачал головой, оттолкнулся от стены и побрел к двери. Очень хотелось курить.

-Да что я говорю, – продолжал Ричи – никаких проб! Старик они оторвут это пленку вместе с моими руками! О, как мне жалко мои руки.

Ричи захихикал на собственной шуткой и хлопнул меня по плечу.

-Просматривая твои записи я вспоминаю великого Лоуренса. Твои сцены ничуть не хуже. Ты записывал этот фрагмент десять раз, и каждый раз ты привносил что-то новое. Какой надрыв! В следующий раз ты переплюнешь большого Л, честное слово. Твоя сцена останется в веках.

Я остановился. Резко обернулся и ухватил Ричи за отвороты пиджака.

-Заткнись, - тихо сказал я, четко выговаривая каждую букву, - сегодня я потерял себя в одиннадцатый раз. Остался там. А Лоуренс, между прочим, умер в двадцать восемь лет, в клинике для душевнобольных.

Улыбка сползла с узких губ Ричарда. Он осторожно отвел мои дрожащие руки в сторону, подальше от своего драгоценного пиджака. Он не обиделся, но искренне расстроился. Знал, как мне тяжело после каждого сеанса.

-Ладно, старик, – тихо сказал он, – тебе нужно отдохнуть. Давай я подброшу тебя домой.

Я отвернулся и зашагал по длинному коридору без дверей. Половина ламп в нем не горела, и я шагал из белой полосы в черную.

-Генрих, постой! - донеслось мне вслед, – я договорился об одном просмотре в студии «Орион»! Завтра, после съемки последней серии «Любовь на побережье». Тебя будет записывать сам Дирт, представляешь? Вот и расслабишься. Прогонишь самое лучшее воспоминание, и тебе станет легче.

Я остановился и снова обернулся. Ричард догнал меня, и на его устах снова расцвела довольная улыбка. Да. Это работа, ничего личного.

-Извини, Ричи, – бросил я, – не хотел тебя обидеть.

-Все в порядке, старик! Я же не новичок, я знаю как тяжело сенсетивам после сеанса.

Выдавив из себя улыбку, я повернулся и мы зашагали по коридору рядом - плечо к плечу. Сенсетив и его агент.

-Что с качеством? – спросил я, нащупывая в кармане пачку сигарет.

-Полный порядок, – заверил Ричард, – сегодня Ламберт выложился на все сто, и аппаратура не подвела. Ни одной помарки. Все записалось идеально.

Я резко моргнул и замедлил шаг, – передо мной появился черный провал пропасти. Нет. Это всего лишь дверь. Ричард нудил о каких-то гигагерцах и шкале Фройда. Но мне было все равно. Сейчас я хотел скорее попасть домой, туда, где все знакомо и где тебя не преследуют воспоминания из чужой жизни. Я затаил дыхание и шагнул в черный провал двери.

***

Взяв ключ у консьержа, я поднялся по лестнице на третий этаж. Старый дом в старом квартале Праги - он чудесно сохранился несмотря на веянья архитектурной моды. Здесь хорошо помнят прошлое и умеют его сохранить. Сто лет, двести - тут все останется как раньше. Дом в отличном состоянии и квартиры в нем стоят довольно дорого. Но я мог себе это позволить. Теперь.

Вставив брусочек магнитного ключа в замок, я набрал код. Дверь послушно распахнулась, пропуская хозяина, и только тогда я облегченно вздохнул. Мой дом. Моя крепость.

После каждого сеанса у меня паршивое настроение. Мне нужно немного покоя. Главное - ни с кем не общаться. К счастью, Ричи довез меня от студии прямо до дверей дома. И на прощанье крикнул, чтобы я готовился записать завтра с утра эпизод для детского фильма. Эпизод, черт возьми.

Я бросил ключи на столик в прихожей и направился в гостиную - к огромному деревянному бюро, внутри которого таился мой персональный бар. Обозрев баррикаду из пустых и полупустых бутылок, я захлопнул дверцу, и направился на кухню. К холодильнику. Сейчас мне не нужен коньяк, слишком жарко. Пусть будет пиво.

Выудив из холодильника две бутылки пражского пива, я вернулся в гостиную, и завалился на диван, закинув ноги на журнальный столик. Закурил, открыл первую бутылку. Все в порядке. Можно успокоится. Я дома.

Пиво холодным и приятно охладило надсаженное горло – по дороге, я снова наорал на Ричарда. А он, как всегда, не обиделся. Ведь я сенсет.

Сенситив. Моя работа -выворачивать душу наизнанку перед жадными зрителями, обнажать свои чувства и записывать их на пленку. Создавать мнемозапись. А работа Ричи - продавать мои чувства. После появления объемного телевидения с запахом и эффектами присутствия, вскоре стал востребован еще один эффект – сопереживания. С помощью обычного шлема для трехмерного просмотра волновая техника передавала в мозг зрителя чувства актеров. Теперь можно было чувствовать, что происходит в душе главного героя фильма. Или второстепенного. Новые технологии, новое искусство. Следом за первопроходцами, ставившими опыты на себе, появились и профессионалы - режиссеры, что конструировали мнемозаписи, сращивая их с обычными фильмами. Возникла, правда, небольшая проблема - не всякий актер, чье лицо мелькало на экране, был способен проецировать нужные эмоции. Это не устраивало режиссеров, и вскоре у актеров проявились дублеры, что "озвучивали" их игру своими чувствами. Сенсетивы.

Вскоре они стали равноправными участниками фильмов. Появились и звезды мнемозаписей, те, кто чувствовал тоньше и глубже остальных, те, что были способны за пару минут экранного времени заставить зрителя прожить чужую жизнь. Их не узнавали в лицо на улицах, не снимали в рекламных роликах - просто покупали их оцифрованные чувства отдельно от видео. Взять того же Лоуренса. Пять лет назад его эпизод из фильма «Серенада», потряс мир. В этом эпизоде главный герой просит руки своей возлюбленной в летнем лесу, сразу после грозы. Непередаваемые ощущения. Разумеется, это было одно из реальных воспоминаний Лоуренса, а не его фантазия, поэтому все вышло настолько достоверно, что эта запись побила все рекорды по продажам. Не всем, правда, нравилась романтика. Многие считали образцом мнемозаписи другой фильм, с Рикардо, где смертельно раненый солдат водружает флаг на захваченную крепость. Это была фантазия, - Рикардо никогда не служил в армии, и тем более не был смертельно ранен. Но все было сделано на таком высоком уровне, что запись воспринималась как реальное воспоминание. В этом и заключалось мастерство Рикардо - выдать фантазию за реальные события.

Я потянулся за второй бутылкой и в бок впился «Вампир» – прибор для записи эмоций. Простая штука и надежная штука. Сам размером с пачку сигарет, висит на поясе, почти не мешает. Пара поводков крепиться к коже - это позволяет вести непрерывную запись эмоций и переде давать их сразу в электронное хранилище агента. Это одно из главных условий контракта - всегда носить с собой включенного «вампира». Запись с него, конечно, не может использоваться при съемке – не тот уровень качества. Эту запись, если получиться хорошее воспоминание, «прослушивают» перед очередным сеансом, чтобы воскресить в памяти ощущения, которые затем лягут на «чистовой» трек. А еще этим записи могли помочь психологу, что наблюдает за сенсетивом.

Бутылка опустела, и я потянулся за следующей. Еще пара глотков должны сгладить неприятный осадок. Всего пара глотков и все - честное слово. Я не стану очередным сенсетом, проигравшим битву с зеленым змием. А их было много - и безызвестных дублеров, спивавшимся на окраинах киностудий и звезд, умиравших в клиниках.

Звезды. Подумать только - их уже сотни. А ведь это недавно началось – лет десять назад. В то время я был еще мальчишкой, что засматривался приключенческими фильмами и влюблялся в главных героинь, не отличая игру актеров от первых экспериментов с мнемозаписями. Потом, когда мне все стало ясно, я был сильно разочарован - как же так, ведь те герои, которым я хотел подражать, были обычными сотрудниками киностудий. Работягами. Магия кино ушла. Я перестал смотреть фильмы, отрастил длинные волосы и ходил на вечеринки со старым плоским кино, называя новомодные ощущения «искусственной жизнью».

Все шло прекрасно. Но… Сенсетивы «горели» на работе. Их нервная система разлеталась в клочья после каждой записи, а внутренний мир рассыпался гроздью хрустальных брызг. Они сходили с ума, стрелялись, спивались, резали вены. Умирали от передозировки наркотиков, пытаясь найти новые ощущения. Лоуренс – двадцать восемь лет. Рикардо тридцать. Софи Монро – двадцать пять. Игорь Вивальди – двадцать шесть. Нет, конечно, многие остались в живых. Более того, они продолжают работу. Но только те, что не выкладывались полностью, а сдерживали чувства. Не отдавали их полностью, не позволяли этому безумию затянуть себя в водоворот. Многие называли их «посредственностью», но это было неверно. Это были талантливые люди, но слишком острожные. Теперь я знаю это наверняка. Я сам попал в их число.

Это вышло совершенно случайно, - как часто бывает в этом бизнесе. Едва знакомая девушка по имени Роза, мимолетное увлечение. Ее отчим оказался режиссером чувств в одной из микроскопических фирм звукозаписи, что пишут эпизоды для второстепенных персонажей из ужасных картин. Это дешево. Три человека – вот и вся фирма. Из интереса я записал у них трехминутное воспоминание. Воспоминание о том, как я первый раз попробовал коньяк - чисто для себя, чтобы похвастаться записью на одной вечеринке. Случайно эта запись попалась отчиму Розы, и неожиданно понравилась ему. Он предложил мне записать еще один ролик, познакомил меня с неким «агентом». Тот нанял меня делать записи для рекламы какого-то дурацкого стирального порошка, но реклама не пошла. Это был провал - разорился и агент, и режиссер. Они не хотели больше заниматься сенсетами, переключились на обычные записи, но я был уже отравлен этим сладким ядом.

С Розой мы расстались, фирма ее отчима закрылась, но я заводил новые знакомства, записывался, получал деньги - небольшие, хватало только на еду и на оплату грошовой комнаты в клоповнике на окраине Праги. Так прошло три года. А потом я встретил Ричи.

Он искал меня. Именно меня. И разыскав, сразу предложил свои услуги агента. Его расценки показались мне грабительскими, процент отчислений агенту был слишком высок. Об этом я ему и поведал в довольно грубой форме. Но в ответ Ричард лишь задорно, по-мальчишески, рассмеялся, и сказал, что мои гонорары возрастут настолько, что моих процентов хватит на безбедную жизнь. И я поверил ему - потому что мне больше ничего не оставалось. Самому искать работу становилось все труднее - рынок разрастался и почти все сенсеты работали на крупные агентства. Одиночкам вроде меня перепадали жалкие крохи. Сенсетивам вообще трудно находить общий язык с другими людьми, а тем более с режиссерами, капризными и нервными типами. И режиссеры и актеры - очень нервные особи, что с трудом переваривают друг друга. Но и жить друг без друга не могут. Мне нужен был агент - свой собственный. Поэтому я и пошел за Ричи. Помимо денег, он гарантировал мне безопасность, – что было весьма кстати. В последнее время все чаще случались неприятности. Едва мне удавалось перехватить выгодный контракт, или получить пару мелких заказов, как в баре ко мне подсаживалась пара крепких молодцов, и предлагали защитить от вымогателей. То есть от самих себя. Ричи же, по-видимому, находил с такими типами общий язык. А быть может быть, регулярно платил крупному «деляге», чтобы его не трогали мелкие прохвосты. Слава богу, теперь эти вопросы меня не касались. Это забота агента - улаживать такие проблемы.

Пиво кончилось. Пришлось подняться и снова брести на кухню. Одна бутылка. Еще только одна бутылка. Ведь сегодня выдался трудный денек, но завтра с утра запись. Только одна.

Когда с помощью Ричи я получил первые настоящие деньги и понял, что у меня на носу крупный контракт, я страшно обрадовался. Будущее казалось мне светлым и безоблачным. Я снял эту квартиру и осуществил детскую мечту – купил себе белоснежный костюм. В нем я отправился в ближайший бар и надрался до потери памяти, разумеется, напрочь погубив свою покупку. Но я никогда не жалел об этом. Моя мечта осуществилась.

Заказы сыпались водопадом. Мелкие работы, то там, то сям. Тонким ручейком прибывали деньги - немного, но постоянно. Все было хорошо. Но долгожданный покой так и не пришел. Человеку всегда мало. Нет, оплата меня устраивала. Я понимал, что на данный момент просто никто не заплатит больших денег, ведь я - не звезда. Большие гонорары платят не за игру, а за имя. За марку. Мне захотелось сделаться маркой. Сделать что-то такое, чтобы и через десять лет меня вспоминали. Встать на одну ступеньку с Лоуренсом. И не из-за гонораров, нет. Это не жадность, это честолюбие. Я хотел быть звездой. Но не мог ей быть. И отчетливо понимал это. Нет у меня такого таланта, что нужен для звезды. Нет и все. У нем нет сильной стороны. Кто-то специализируется только на воспоминаниях, кто-то – на фантазиях. Я хватал понемногу и оттуда, и отсюда. Уверенный такой середнячок. И подтверждал старую истину – все многофункциональное хуже специального. И еще одна проблема - у меня никогда не выходили радостные моменты. Те самые светлые романтические сцены, по которым сходят с ума девчонки и домохозяйки, которые в основном и оплачивают труд актеров. От таких сцен меня клонило в сон. Я не мог вспомнить ни одного счастливого момента из своей жизни и не мог придумать подходящее чувство. Иногда казалось, что меня всю жизнь преследовали только горести и печали. Это было иллюзией - светлых моментов в моей жизни хватало, просто острее всего я переживал именно тяжелые моменты. Они запоминались мне больше всего. А радость оставалась расплывчатым светлым пятном. Вот я и копошился в своей горестной нише, не пытаясь играть на чужом поле. Порой это сводило с ума. Одно дело переживать искрящееся чувство радости каждый день, вспоминая все самое лучшее, другое дело постоянно вспоминать печаль. Так можно очень быстро сойти с ума. И это, наверняка, уже случилось, просто я пока не знаю об этом - у меня нет денег на личного психотерапевта, который наблюдал бы за мной день и ночь, знал все мои записи, все мои страхи. Пусть. Это не самой главное. Больше всего меня беспокоило, что Ричи, кажется, начинал понимать ситуацию. Начинал догадываться, что эта звезда не зажжется.

Он неоднократно просил меня сделать кое-какие записи для разных фильмов или для сопровождения музыки. Те самые «радостные» моменты высоко ценились на рынке. Говорят, они даже продлевают жизнь, и некоторые богатенькие старички делают специальные заказы звездам мнемозаписей - чтобы каждый день прокручивать позитивные записи вместо зарядки. Мне приходилось отказывать Ричи, мы даже с ним поругались пару раз. Потом мне все же пришлось сделать подобную запись. Она вышла неубедительной, такой сырой, что Ричи даже на время отстал от меня. Хотя ругались мы по крупному, – он тыкал мне в лицо контракт, и довольно грубо рассуждал о конкуренции и моем таланте. Боюсь, что скоро он окончательно поймет ситуацию и бросит меня ко всем чертям. Есть актеры и помоложе и поталантливее и поскромнее. Я сам знаю парочку ребят, что хотели познакомиться с Ричардом. Пока что я не решался представить их своему агенты. Но однажды они сами на него выйдут, Ричи займется их раскруткой, вот тогда у меня и начнутся проблемы.

Я не умею ничего делать. У меня нет образования, я никогда не занимался физическим трудом. И меня не изменить. Есть, конечно, сильные люди, что могут сломать хребет судьбе и развернуть ее на сто восемьдесят градусов. Но я не из этой породы. Слабак и плакса - вот кто я такой. Мой путь окончится очень просто: бутылка, общественно-полезные работы, бесплатная клиника для бездомных, крохотная ямка на заднем дворе крематория.

Я жадно припал к бутылке, со шкворчанием высосав из нее остатки пива. Настроение ни к черту. Придется, наверно, взяться за коньяк. Снова приходят в голову дурацкие мысли. Надо о работе думать, а не плакаться в собственную жилетку. Ричи попросил посмотреть пару новых эпизодов, и лучше бы мне это сделать, если я хочу и дальше пить натуральный коньяк а не синтезированный спирт.

Я коснулся пальцами нагрудного кармана. Там лежал маленький диск для мнеморекордера. Чужие чувства, – быть может, они подстегнут мои собственные. Но не сейчас - слишком хочется спать. Вытянуться на диване, не раздеваясь, и закрыть глаза. Но сначала - капельку коньяка. Всего лишь один глоток.

***

Дерево едва заметно качалось. Здесь, на самой вершине, тихо. Слышен только шелест влажных зеленых листьев, пряно пахнущих солнцем. Сладко замирало сердце, от страха и гордости - кто из мальчишек сможет залезть на самое высокое дерево в парке? Никто.

Ветер упругой рукой качнул дерево, и я вцепился в тонкую ветку над головой. Кроссовки скользили по влажной коре, и было трудно удержаться на одном месте. Можно, конечно, сесть и поболтать ногами, подразнить приятелей, оставшихся внизу. Но это не серьезно. Надо подняться к самой верхушке и привязать там черный платок – такое условие нашего спора. Платок в кармане, до верхушки осталось совсем немного… Пора.

Шмыгнув носом, я подтянулся, заелозил подошвами по мокрому стволу, пытаясь найти опору. Не удалось - кроссовки обдирали кору, но и только. В животе заворочался маленький зверек - жутко холодный и противный. Лягушка. Мокрая, склизкая, вонючая лягушка! Только не это.

Я взглянул на живот, заметил краем глаза крохотную фигурку Мика у подножья дерева. Задрожали руки. Наверно это от волнения. Так всегда говорит мама, когда у нее начинают трястись руки, а отец из-за этого злится.

Кроссовки соскочили со ствола и я вздрогнул. Наверху затрещала ветка - пронзительно и чисто, словно птица. Я вскрикнул и вдруг понял что вишу на одной руке - левая соскочила. Я попытался дотянуться до соседней ветки, пытаясь охватить ногами ствол. Зря отвлекся. Не надо было думать о доме, надо было думать об этой ветке, ведь она такая тонкая что…

Мне стало вдруг легко и свободно. Как птице. Я увидел как огромная крона уплывает вверх, в безоблачное синее небо. Нет, не так. Это я лечу. Вниз. Сердце перестало биться. Все замерло на секунду, так бывает во сне, когда летаешь. Спиной я почувствовал землю, словно уже упал. От страшного ожидания боли заныло в паху, по спине пробежал холодок. «Мама» – прошептал я, и мир снова ожил.

Мимо пролетела огромная зеленая ветка. Задыхаясь от страха я раскрыл рот чтобы закричать, но сильный удар…

***

-Стоп! Записано! Снимите с него шлем!

Яркий свет ударил по глазам. Я замычал от боли и опустил веки, погружаясь в спасительную темноту. Запись. Проклятье.

-Старик, ты жив?

-Жив, жив, – промычал я, не разжимая зубов. Отстегнув с запястий браслеты датчиков, я поднял руки, и помассировал виски. Почему у меня всегда болит голова после сеанса? Ни у кого не болит, а у меня - всегда.

Я почувствовал, как с меня снимают ремни. Кто-то хлопнул меня по плечу и мне пришлось открыть глаза. Пора возвращаться в реальный мир.

-Отлично старик! – сказал сияющий Ричи, – превосходная запись.

-Ненавижу детей, – прошипел я, осторожно поднимаясь из кресла.

В глазах потемнело и мне пришлось ухватиться за мягкий подголовник.

-Знаешь, - сказал Ричард, все еще улыбаясь, – так обычно говорят сами дети! Те, что постарше.

-Наверно, – вяло отозвался я и направился к выходу. В голове гудело, и мне было все равно, что там говорит мой агент.

За прозрачной стеной суетились два оператора. Режиссер задумчиво сидел за пультом, смотря на экран перед собой. На суету он не реагировал. У него странное лицо – мягкое и задумчивое. Наверно он что-то вспомнил. Вот он поднял руку и коснулся затылка. Точно. Наверняка он упал в детстве с дерева и крепко стукнулся головой. Иначе никогда бы не стал режиссером мнемозаписей.

-Генрих, – Ричи взял меня под руку, – пойдем поговорим. Я знаю, что сейчас не время, но это очень важно. Тут прекрасный бар, прямо в студии, только для своих. Пойдем посидим, выпьем пива, а?

-Ричи, – простонал я, отнимая руку, - не сейчас.

-Старик, я все понимаю, просто надо поговорить. Я угощаю.

-Пойдем, – обречено согласился я. Если уж Ричард решил пожертвовать своими деньгами, значит, дело серьезное, и он все равно не отстанет.

Длинный коридор вывел нас в соседнее здание. Это уже другая студия, - европейское отделение Диснея. Я даже не знал, пойдет ли моя запись в кино или в анимацию. Представив, что моим героем будет мультяшка, я сморщился. Конечно, у такой студии должна быть своя забегаловка - с фастфудом и сладкой водицей в пластиковых стаканчиках.

У поворота Ричи остановился и потянул меня вправо, к стеклянным дверям. Так и есть - своя собственная забегаловка на студии. Все чисто, аккуратно, вдоль стен стоят картонные персонажи старых диснеевских мультфильмов. Корпоративный дух.

Ричи отпустил мою руку и рванулся к стойке. Я с облегчением плюхнулся за ближайший свободный столик. Здесь мало людей, в основном одиночки, торопливо глотающие кофе. Все верно - сейчас самый разгар рабочего дня. Лишь у самой стойки сидели два бородача, что яростно орали друг на друга, размахивая руками. Наверняка режиссеры. Не поделили сюжет или актера. Я попытался прислушаться - в баре можно раздобыть полезную информацию - но так ничего и не услышал. Голова просто раскалывалась от боли.

-Вот твое пиво, – сказал Ричи, подходя к столику.

Он поставил передо мной запотевшую бутылку. Дорогое пиво, натуральное. Интересно, какой сегодня праздник? А, плевать. Раз угощают - надо брать. Я быстрым движением свинтил пробку и приник к горлышку.

Ричи опустился в пластиковое кресло напротив меня и осторожно поставил перед собой крохотную чашечку кофе и высокий бокал с пивом.

-Неважно выглядишь, – сказал он, – хоть бы побрился.

-Что ты хотел? – спросил я. – Знаешь, у меня страшно болит голова. Давай побыстрей, а?

-Слушай, – вдруг оживился Ричи, - а почему ты не пьешь водку? Русские сенсеты говорят, что это помогает.

-Не знаю, что там им помогает, - мрачно отозвался я. - От водки я становлюсь агрессивным. Крепкие напитки возбуждают. А от пива становиться так спокойно, оно для меня как успокоительное.

-Ага, – веско сказал Ричи и аккуратно глотнул из бокала, – а ты знаешь, что это путь к безразличию? К твоей профессиональной смерти? В конце концов, тебе станет очень спокойно, и твои записи потеряют яркость.

-Ба, – пораженно сказал я, отрываясь от бутылки, – ты что, читаешь мне мораль?

-Да нет, старик, расслабься, это я так к слову. Но разговор будет именно о твоей профессии.

Я откинулся на пластиковую спинку, держа бутылку в руке. Проклятье. Опять он за свое. Ну почему именно сейчас, когда у меня башка не варит?

-Сколько ты со мной работаешь? – лицо Ричи вытянулось и вдруг стано веозможно серьезным. Таким я своего агента еще не видел, обычно с его губ не скходит ослепительная улыбка.

-Полгода.

-Ты всем доволен?

-Да, - отозвался я, осторожно пригубив пиво. - А что?

-Контракт у нас на год. Как думаешь, мы продлим его?

-Еще рано об этом говорить, – уклончиво ответил я, пытаясь понять, куда он клонит. – Но, наверно продлим. Я же говорю, - всем доволен.

-А я не всем, – веско уронил Ричи.

Он подался вперед и поставил локти на стол, едва не раздавив чашку с кофе. Я невольно подался назад, подальше от этого острого взгляда.

-Тебе пора понять, что мнемозаписи не искусство, а ремесло – тихо сказал Ричард. – И что с художествами пора кончать. Если я приношу тебе заказ его надо выполнять. Твой дар – средство получения денег. И для тебя и для меня.

Я не ответил - у меня просто язык отнялся от неожиданности. Ричи еще никогда не говорил со мной таким тоном. Обычно он просил сделать какой-то эпизод, а я говорил ему да или нет.

-У меня есть несколько клиентов твоего класса, – продолжил Ричи, – но ты потенциально самый талантливый. Неужели тебе доставляет удовольствие перебиваться эпизодам? Почему капризничаешь, когда я приношу очередной заказ? Хватит этих страданий - мое, не мое…Ты должен работать. Тебе надо расширять диапазон ролей. Почему ты занимаешься только негативом? Какого черта?

-Потому что это у меня получается лучше всего, – отозвался я.

Все та же песня. Что ж, этого следовало ожидать. Ричард, конечно, неплохой парень. Но он никогда бы не пробился к деньгам, если бы у него не было деловой хватки. И на самом деле он не парень. Не паренек, не кореш, не друган. Он - профессиональный агент мнемозаписей, что зарабатывает деньги, продавая чужие чувства.

-Нет, Генрих, - отозвался он, - вовсе не поэтому. А потому что ты не хочешь постараться и сделать, наконец, что-то серьезное. Тебе проще плыть по течению, не напрягаясь. Это неправильно. Тебе нужно начинать работать, если ты хочешь чего-то достичь. Скажи, если я достану тебе полную роль в каком-нибудь фильме, ты справишься?

-Не знаю, – мрачно ответил я, хотя прекрасно знал ответ.

Я не потяну. Не справлюсь. Это не эпизод, это целая жизнь. В фильме нужно быть таким разным, то грустным то веселым… Нет. Это не для меня.

-Подумай об этом, - попросил Ричи. - У меня на примете есть пара ролей. В этом месяце я жду от тебя минимум два эпизода, в которых не будет этой дурацкой тоски. Потом поговорим о ролях. И помни - пора, наконец, становится на ноги. Время уходит, Генрих. Если не сейчас, то уже - никогда.

Он одним глотком опустошил свой бокал и поднялся из-за стола, отодвинув в сторону пластиковый стул с рисунком мышонка, что смеялся как круглый идиот. Смеялся надо мной.

-Подумай над этим, – серьезно сказал Ричард. – Посмотри чужие ленты, сходи в бордель, набей кому-нибудь морду. Покури травки. Изменись.

Он смотрел на меня - цепко и зло, ожидая ответа. Пришлось кивнуть в ответ, чувствуя в груди неприятный холодок. Я словно увидел Ричи в первый раз. Он стал другим. Улыбчивый щеголь исчез, и на его месте появился бизнесмен, холодный и расчетливый деляга. Лицо Ричарда побледнело и заострилось. Голубые глаза стали ледяными – холодными и прозрачными. Резко выступили скулы, а короткая стрижка наводила на мысли о военных. Я вдруг отчетливо увидел, как в руке Ричи появляется пистолет. Его рот сжимается в тонкую полоску, он наводит ствол на чей-то затылок и с невозмутимым видом спускает курок.

-Генрих?

Я вздрогнул и поднял глаза. Ричард все еще стоял у стула, внимательно всматриваясь в мое лицо.

-Извини Ричи, - выдавил я. - Мне немного не по себе. Трудная запись была. Я все понял и обязательно подумаю над твоими словами. Я все сделаю как надо.

Губы Ричарда расплылись в широкой улыбке, и вместо бизнесмена на меня снова взглянул довольный паренек.

-Отлично, – сказал он и засмеялся, – Тогда до завтра, старик!

Он хлопнул меня по плечу и направился к выходу.

-Ричи - окликнул я его.

Он обернулся.

-Ричи, у тебя есть пистолет?

Его улыбка дрогнула и исчезла. Ледяной взгляд агента по продаже чувств кольнул меня острым копьем. Рот сжался в тонкую полоску и вытолкнул наружу слова:

-Есть. Пластиковый Глок. А что?

-Ничего, – отозвался я, внутренне содрогаясь, – так, подумалось просто. Все в порядке, до завтра!

Я шутливо отсалютовал ему бутылкой с пивом. Ричи ухмыльнулся и, развернувшись, вышел из забегаловки.

У меня задрожали руки. Так сильно, что пришлось поставить бутылку с пивом на стол. Это все запись - только запись и ничего больше. Но теперь я знал, что больше никогда не повернусь спиной к своему агенту. Больше никогда.

***

Вернувшись домой я уселся на диван и попытался честно посмотреть старые ленты. Но уже на второй меня затошнило. На третьей я решил, что на сегодня с меня хватит, а остаток дня лучше провести в каком-нибудь кабаке. Какого черта, ведь именно это посоветовал мой агент. В конце концов, он прав. Пора бросить размышлять о смысле жизни и начинать просто жить. Зарабатывать деньги. Играть главные роли, записываться, давать интервью… Пора. Я клятвенно пообещал себе, что буду записывать все что попросят, или хотя бы пытаюсь это делать.

Я вышел из дома, когда летнее солнце уже опускалось на черепичные крыши. Привычно поправил на поясе «Вампира». Пусть записывает, может потом пригодиться. Порадую агента.

На улицах оказалось довольно много народа. Люди улыбались, хмурились, радовались, печалились…Жизнь продолжалась. Это не запись, это - жизнь.

Позвякивая мелочью в кармане, я привычно направился к подземке. Не обзавелся я еще личным каром. Хотя деньги есть. Просто мне это не нужно. А может и правда, - купить машину? Не очень дорогую, но чтобы смотрелась хорошо. Похвастаться – у меня есть деньги на такие глупости. Хмыкнув, я достал сигареты из кармана. В пачке оставалась одна штука. Вот черт, забыл купить. Придется вернуться к магазину.

Мимо прошмыгнул «Медан» новой модели, черный, стремительный, бесшумный и гладкий, как все электрокары. Нет, все-таки надо купить машину, завести подругу – блондинку под два метра ростом и наслаждаться жизнью. Вот только не утрачу ли я тогда свою ценность? Ведь главное в моей профессии – именно чувствовать. Переживать. Терзаться. Только тогда ты представляешь ценность для компаний. А, гори оно все огнем!

Я плюнул на сигареты и на подземку. Встав у бортика тормознул общественный кар и отправился в тот самый кабак, где не был уже давно - темную, грязную и на редкость подозрительную забегаловку. В ней я был всего пару раз, но дорогу помнил хорошо. Это очень своеобразное место, бывшее когда-то легендарным, а потом одряхлевшее и пережившее свою славу. Бар - пенсионер.

Раньше там собирались сенсетивы, еще в то время когда мнемозаписи были окутаны легендами и слухами. А потом… Потом удачливые актеры перебрались в шикарные рестораны а в кабаке остались только неудачники. Но и они со временем перестали заходить в бар - тяжело еще и вечером пялится на свое собственное отражение за соседним столиком. Нет, это не выход. Сенсеты полюбили другие бары, те, в которых не встретишь коллег. Там где нормальная жизнь, в которой не сходят с ума к тридцати годам.

Я толкнул двери из темного стекла с истертой надписью «Текила Бум» и внутри звякнул колокольчик. Мне он ужасно нравился, я и забыл уже какой у него нежный и приятный звук. Я улыбнулся начал спускаться по узенькой лестнице в зал.

Там царили полумрак и тишина. Клубы табачного дыма медленно плавали вокруг столов, застилая белый свет. Кажется, это последний бар в городе, где можно курить в общем зале. В остальных либо запрещено вообще, либо есть отдельное помещение. Но тут – можно. Это старый бар, и его уже никто не сможет изменить.

Я подошел к стойке и поздоровался с барменом. Тот кивнул в ответ. Я заказал бочковое пиво и сигару. Пофорсим сегодня. Заняв свободный столик, я сделал первый большой глоток. Потом поставил кружку на стол, раскурил сигару и откинулся на спинку деревянного стула.

Где-то я слышал, что чем больше человек думает, тем больше у него неприятностей. По-моему это верно. Но ведь встречаются такие люди, кто не может прекратить думать. Можно забыться, но это только на время. Спорт, выпивка, женщины…Но все равно мысли возвращаются, заставляя сжиматься от боли виски. Плохо быть чувствующим. Сенсетивом. Иногда мне казалось, что я отдал бы все, чтобы стать обычным человеком. Но при этом я знаю - я лгу самому себе. Нет, это лишь кокетство, игра ума. Сенсетив ни за что не отдаст свой талант за новую машину. Даже самый плохенький сенсет, и даже за самую шикарную машину. О, черт. Опять!

Торопливо отхлебнув из кружки, я постарался выбросить из головы все мысли. Нет, в самом деле, хватит на сегодня. Прикончив пиво, я поднял пустую кружку. Бармен немедленно налил новую, и поспешил ко мне - этот универсальный знак знали везде. "Бармен - повторить!"

Стряхнув хлопья белого пепла с кончика сигары, я откинулся на резную спинку деревянного стула, и осмотрел зал. Может, стоило пойти развеяться в ночной клуб? Туда где громкая музыка, танцы, девчонки в топиках и пареньки в модных футболках… Черт возьми, а ведь я не знаю таких мест! Те дискотеки, что я посещал десяток лет назад, наверно, все закрылись. Надо будет попросить Ричи показать пару популярных клубов. Думаю, он с радостью согласиться.

Медленно выпив вторую кружку, я снова откинулся на спинку стула и огляделся. И удивился - за то время пока я расправлялся с пивом, в баре прибавилось народа. Оказывается, это не такое уж и забытое местечко, как мне казалось. Правда, компаний почти не было - посетители садились по одному за столик, предпочитая оставаться с выпивкой наедине. Я даже узнал некоторых. Коллеги. С ними я встречался на записях, но не был близко знаком. Вот, скажем, двое парней за столиком у стены - я их помнил. Веселые ребята, обычно работают с молодежными комедиями. Один из них поймал мой взгляд и, улыбнувшись, поднял кружку. Я повторил его жест. Как-то мы пили пиво в баре перед студией "Орион". Я приходил туда на пробы, а Майк, кажется, так его зовут, забежал глотнуть пивка после сеанса. Интересно, а о чем грустят они? Быть вечным шутом тоже не легко.

-Свободно?

Я обернулся, удивленно приподнимая брови. Над столиком навис высокий человек в строгом костюме. В темноте не разобрать лица… Кто это? Неужели во всем баре не осталось свободного места?

-Да, пожалуйста, - растерянно ответил я.

Мужчина кивнул и тяжело опустился на свободный стул. Ого! Да это черный. Афро-европеец, как принято нынче говорить. На вид лет за тридцать, а черная бородка, аккуратно подстриженная, делает его еще старше.

Подавив любопытство, я отвернулся – нехорошо так откровенно пялиться человека. Невежливо. Бармен выбрался из-за стойки и принес моему соседу по столику пиво. Тот одним глотком ополовинил высокий бокал и повернулся на стуле, оглядывая зал. Невольно я скосил глаза и заметил характерную выпуклость под пиджаком. «Вампир». Ага, значит, все же, это не случайный посетитель. Свой парень. Я посмотрел на его темный профиль и попытался вспомнить - быть может, я его знаю? Неожиданно он обернулся и поймал мой взгляд.

-Ник. Меня зовут, Ник, – сказал он.

-Генрих, – представился я.

-Твое здоровье, Генрих, – сказал Ник и снова припал к своему бокалу. И только тут я заметил, что мой новый знакомый уже навеселе - видно успел опрокинуть не один стаканчик по дороге в бар. Что ж. Все мы одинаковы, все мы заложники нашего дара.

-Твое здоровье, Ник – мягко сказал я и приложился к кружке.

Сенсетив поставил кружку и демонстративно взглянул на мой пояс. Конечно, он сразу заметил под пиджаком моего «Вампира» и подмигнул мне.

-Как жизнь, брат? – спросил он.

-Идет понемногу, – отозвался я. Почему не поговорить с человеком? Мы вовсе не такие уж одиночки, какими нас порой выставляют журналисты. Мы общаемся между собой, дружим. Просто чаще предпочитаем одиночество, чем дружескую компанию.

-Это хорошо, - отозвался Ник и икнул. – Слыш, парень, а тебе никогда не хотелось снять шлем?

-Что, простите? – удивился я.

-Содрать с головы поганую железку и вынырнуть из этой трахнутой жизни?

И тут я его узнал. Он так эмоционально произнес фразу, что я ощутил отголоски его дара и сразу узнал интонации знакомые по записям. Это был Николай О’Нил, сын русской эмигрантки и черного ирландца. Известный сенсет, чья слава уже пошла на убыль. В основном он работал с боевиками, в которых очень мало крови. Я его никогда не видел раньше, но смотрел несколько фильмов, где он работал с главным персонажем. Да, похоже, и у него сегодня у него трудный день.

-Нет, Николай, - я покачал головой. – Эта жизнь еще не настолько мне опротивела.

-Мы знакомы? – спросил Ник, блеснув в темноте белками глаз.

-Нет. Но я смотрел пару твоих работ.

-Узнал, значит, – Николай махнул официанту. – Тебе чего? Пива или водки?

-Светлого, любого, – отозвался я.

Отказаться от угощения - значит обидеть.

Сенсетив показал бармену два пальца. Тот кинул и взялся за кружки. Похоже, он неплохо знал Николая и его вкусы. А может, даже, помнил и меня. Эти ребята – профессионалы в своем деле.

Получив новый бокал, черный сенсетив откинулся на спинку стула, точно как я, рассматривая меня слезящимися глазами.

-Посмотри кругом, – сказал он, обводя рукой зал. – Что ты видишь? Бар? Нет. На самом деле ты лежишь сейчас привязанный к креслу, а проклятые режиссеры сосут из тебя твои чувства.

-Ник, у тебя был трудный день? – спросил я.

-Нет, у меня чертовски трудная вся жизнь, – мрачно отозвался сенсетив.

Он достал из кармана мятую пачку и закурил. Я молчал. Пусть человек выговориться. Сейчас он даже не слышит моих ответов, да и не нуждается в них. Сейчас он живет в своем мире. Такое бывает и со мной.

-Эта трахнутая жизнь на самом деле просто фильм. Вот так вот, - сказал Ник, затягиваясь сигаретой. - Представь парень, что сейчас раздастся крик «Запись»! С тебя снимут шлем и окажется что ты давно спятил, подыхаешь в клинике от цирроза, а режиссеры делаю запись твоих последних впечатлений.

-Брось, Ник, это не запись. Она такой чистой не бывает, - отозвался я, пытаясь вдавить из себя улыбку.

Николай засмеялся.

-Брат, не думай, что я сошел с ума. Не надо меня жалеть. Просто и тебе однажды очень захочется снять шлем. И захочется оказаться зрителем, а не актером. Захочется, чтобы у тебя была совсем другая жизнь. А шлем всегда можно было откинуть в сторону.

У меня защемило сердце. Проклятье. Вот по этому мы и не общаемся. Каждому вполне хватает собственных проблем. Слушать о чужих, – перебор.

Я поднялся, не допив пиво, бросил на стол купюру.

-Извини Ник, мне пора. Удачи.

И не дожидаясь ответа, я направился к выходу.

-И тебе, брат, – донеслось в спину, – помни о проклятом шлеме!

Я взбежал по лестнице, распахнул двери и вылетел на улицу. С наслаждением втянул вечерний воздух, стараясь унять сердце, что колотилось в груди безумным барабаном. Этого следовало ожидать. Надо было пойти в ночной клуб и снять шлюху, а не изображать из себя звезду мнемозаписей. Почему у меня всегда все получается так по идиотски?

До дома я решил пройтись пешком. И старался ни о чем не думать. Просто шел по улице, разглядывая витрины. Пару раз я ловил на себе взгляды молоденьких девчонок и старательно улыбался в ответ. Прекрасно. Значит, не все потеряно. Можно еще жить, не думая о самом главном шлеме, – шлеме жизни. Так. Хватит. Вот уже и название подобрал. Не будем об этом. Лучше о девушках. Вот, например, какая симпатичная! Идет одна. Не торопиться. Интересно куда он идет? Домой к мужу и детям? Нет, не похоже. Такой походкой идут на свидание. Не могу представить, что она идет с работы. Может она художница? Актриса? Интересно, не делает ли она записи? Такая выразительная походка прекрасно бы подошла сенсету. Она ведь даже спиной может передать свои чувства. А, черт! Не будем о работе.

Я ускорил шаг и обогнал девушку. Пойдем-ка мы лучше домой. Если не умею радоваться жизни, то хоть погрущу немного. Но завтра, прямо с утра, я насяду на Ричи, – пусть сводит меня в ночной клуб. Причем на свои деньги, ведь это была его идея.

Когда я подошел к дому, на город уже опустились сумерки. Мягкий неоновый свет не был ярким – все-таки ночь на дворе. Но лампы, вмонтированные в бортик тротуара, прекрасно освещали дорогу. Я привычно нырнул в арку и направился к подъезду. Наверно консьерж отчитает меня за столь позднее возращение. А может и нет - Луи мой поклонник. Он всегда осведомлялся о моем здоровье и о моих творческих планах. Причем он выражал искрению озабоченность, а не просто спрашивал из вежливости. Наверно, ему льстило, что в его подъезде живет сенсетив.

Миновав арку, я вошел в темный двор. Едва я сделал шаг вперед, как мне на встречу вынырнула серая фигура человека.

-Деньги, – мрачно произнесла она.

От удивления я даже отшатнулся. Уличные грабители в нашем районе? Немыслимо!

Сзади раздался шорох и я оглянулся. Довольно крепкий парень в короткой майке шагнул мне за спину, отрезая путь к бегству.

-Деньги, – повторил первый и шагнул мне на встречу. Он был превосходно сложен, как настоящий спортсмен и совсем не походил на грабителя из фильмов. Тощий, высокий, с длинным хвостом волос, перевязанных кожаным шнурком. И с совершенно бешенными глазами.

Меня толкнули в спину, и я задрожал

-Сейчас, – выдавил я трясущимися губами, - подожди. Сейчас…

Длинноволосый довольно ухмыльнулся. Он заметил, как меня трясет, но немного ошибся. Это не страх. Я так разволновался, что почти не понимал, что происходит. Я сенсетив и все ощущаю острее, чем обычный человек, мои эмоции это огонь, выжигающий и меня и зрителя.

Сияющая пелена затянула глаза. Дрожь добралась до рук, и я ощутил сильную потребность сжать кулаки. До боли. Меня объял дикий восторг, – это и есть жизнь! Захотелось бить, резать терзать! Пусть меня ударят, пусть! Я хочу чувствовать боль! Хочу чувствовать вкус жизни!

Закричав от восторга, я бросился вперед. Длинноволосый отшатнулся, и я успел заметить гримасу страха на его лице. Потом я выбросил вперед руки, и он с криком отпрыгнул в сторону. Я увидел, что он прижимает обе руки к лицу, а из-под пальцев течет что-то темное. Мои руки сами вскинулись, сжимаясь в замок, но тут меня обхватили сзади. Второй! Он облапил меня сзади, прижав мои руки к телу. Я дернулся вперед, но он держал крепко. Тогда я с размаху подался назад, и что было сил, запрокинул голову. Мой затылок ударился обо что-то твердое, да так, что зазвенело в голове. Меня отпустили. Не теряя времени, я повернулся и словно клещ вцепился в крепыша. Повалил его на землю и обхватил его горло, яростно сжимая ладони. Грабитель захрипел и стал извиваться, словно уж. Ударил меня по лицу. Но мне было уже все равно, я не чувствовал ни боли, ни ударов. Ярость душила меня, и я выплескивал ее наружу, чтобы не задохнуться.

И даже когда меня ухватили за плечи, я не разжал онемевших пальцев.

-Генрих! Генрих! Это я! Отпусти его!

Луи? Нет, у него другой голос.

Вокруг стало шумно и людно. Меня потянули назад, и я вдруг понял, что я делаю. Руки сами разжались, и я отпустил горло неудачливого грабителя. Меня оттащили в сторону и положили на землю. Я потряс головой и сел. Вокруг было много народу, человек десять. Все бегали, кричали друг на друга. Неужели полиция?

-Генрих! – надо мною склонилось знакомое лицо.

-Ричи! Матерь божья, Ричи!

-Как ты Генрих? Успокойся, все в порядке! Это мои люди!

-Ричи, – прорычал я.

В руке моего агента появился пластиковый шприц, и когда игла впилась мне в плечо, я вздрогнул.

-Спокойно, Генрих, – сказал Ричард. – Это всего лишь успокоительное.

Я оглянулся по сторонам. Грабители стояли метрах в пяти от нас. Рядом стоял один из людей Ричи. Они кричали друг на друга. Тот что был похож на спортсмена не отнимал правую руку от лица.

-Ричард, – простонал я, – что за хрень?

-Все в порядке, – отозвался он, - все хорошо. Просто посиди спокойно пару минут, ладно? Ричи все уладит.

Оставив меня на земле он поднялся и заорал во все горло:

-Пит! Быстро сюда! Забери "вампира" и немедленно отправь его в офис.

У меня перед глазами поплыли темные пятна. Я почувствовал, как чужие руки снимают с моего пояса мнеморекордер, и недовольно заворчал. Укол подействовал, – я расслабился, из головы ушла жаркая волна гнева, и в глазах прояснилось. Я ощутил, что у меня болит ушибленный бок, и страшно ноет левая скула. И тут меня словно ударило.

-Ричи, – булькнул я, еще не веря сам себе. – Зачем тебе «вампир»?

Мой агент обернулся. Его глаза светились от счастья. Он был похож на кота, попавшего на колбасный склад.

-Ричи! – крикнул я.

-Завтра это уйдет в Голливуд! - отозвался он. - Я думаю, что все вышло отлично! Это будет на рабочий материал, а полноценная запись.

Я застонал и попытался подняться на ноги.

-Не вставай, – забеспокоился Ричи и обнял меня за плечи. – Не нужно напрягаться. Ты уже все сделал. Признаться, не ожидал от тебя такой прыти.

Я окинул двор безумным взглядом. Двое грабителей закончили кричать и теперь спокойно что-то обсуждали с ассистентом Ричарда. Он сунул руку в карман, вытащил пухлый пакет и протянул его моим противникам. Длинноволосый схватил пакет, что-то буркнул и оба, развернувшись, растворились в темноте.

Слезы проступили на моих глазах, слезы жалости и злости. У меня нет даже этого, – драки. Только инсценировка. Только запись, все чувства - на продажу. Все для работы. А ведь я успел почувствовать себя человеком, что может жить не только воспоминаниями и фантазиями. Напрасная надежда. Все - обман. Игра, притворство. Этот ублюдок Ричи специально все подстроил, чтобы получить запись, которую я давно отказывался писать. И он ее получил.

-Подонок, – простонал я.

-Тише Генрих, тише, – откликнулся Ричи, и глаза стали холодными, словно лед.

-Подонок!

-Успокойся, старик. Так было нужно. Теперь все в порядке. Это была великолепная работа. Думаю, что твоя запись побьет записи этого полоумного китайца Дениса Ли. Ему до тебя как до луны.

Я уронил голову на грудь и застонал от боли в скуле. Какая же это сволочная штука - жизнь. Вся жизнь не больше чем инсценировка. Проклятый шлем - он всегда со мной. О’Нил прав. Прав во всем.

Ричи повернулся, заорал на кого-то и я заметил, что у него под пиджаком кобура. Проклятье. Да ведь он бандит, самый настоящий бандит, один из тех, кто обдирает наивных сенсетов. И как я раньше этого не замечал? А ведь он меня прикончит - ради пачки денег. Ему ведь больше ничего не нужно. Его не интересуют ни записи, ни таланты - только прибыл. Эта истина засияла передо мной словно написанная неоновыми буквами. Этот подонок выжмет меня до последней капли и бросит подыхать на улице. Может, по старой памяти, пристроит в какую-нибудь лечебницу, где я буду доживать свой век пускающим слюни идиотом. Надо срочно избавляться от всего этого. Это я тоже ясно видел. Это тупик. Это путь в бездну.

Я встал и поморщился, когда в боку кольнуло. Ричард отвернулся, что-то обсуждая со своими приятелями, и я, воспользовавшись удобным случаем, начал потихоньку пятиться к подъезду. Пора сваливать отсюда.

-Генрих!

Я резко обернулся, чуть не вскрикнув от испуга. Но это оказался всего лишь Луи. Всклокоченный, с выпученным глазами, ошалело разглядывающий свой мирный дворик, заполненный суетящейся толпой.

-Пойдемте, господин Генрих, я провожу вас до квартиры, – сказал консьерж, решив, что ему не с руки вмешиваться в чужие дела.

-Погоди, – я повернулся. – Ричи!

Мой агент обернулся и помахал рукой.

-Иди спать Генрих! - велел он. - Я загляну к тебе завтра утром! Не забудь, что завтра вечером запись на студии Атлантика!

Я резко повернулся, вырвавшись из рук Луи, и зашагал к подъезду. Я сыт этим по горло. Надо все хорошенько продумать. Но не сейчас, черт возьми, не сейчас, когда в жилах кипит ярость.

***

Сухой песок скользил сквозь пальцы. Я выбросил руку далеко вперед и вонзил ногти в горячие песчинки. Потом вторую руку. Подтянулся, чувствуя, как живот плавно проехался по склону дюны. Ладони утопали в горячем песке. Кончики пальцев горели огнем, они давно ободраны до крови и каждое прикосновение к песку - пытка.

Я сдвинулся вперед и замер, пытаясь проглотить пыльный комок, осевший в горле. Надо собраться с силами, чтобы вновь выбросить вперед руки. Жарко. Темно. Ведь я закрыл глаза. И не раскрывал их уже несколько дней - просто не мог разлепить ссохшиеся веки.

Наждак песка дерет горло. На зубах хрустят песчинки а пальцы словно погрузили в расплавленный свинец. Но мне нужно двигаться. Вперед. Только вперед. К воде. Она там, впереди. Она зовет меня. Пара глотков прозрачной, нежной как шелк воды. Я запрокинул голову, широко открыв рот, и попытался крикнуть. Воздух, горячий и сухой, ворвался в мои легкие, огнем пролетев сквозь горло. Я захрипел и опустил голову. Нет. Не выйдет. Тогда вперед, только вперед. Сейчас. Руку. Правую. Потом левую.

***

-Стоп! Запись!

В горле сухо. Пустыня? О, нет. Проклятье, как болит голова. Яркий свет бьет по глазам, нужно закрытьглаза.

-Старик, ты как? В порядке?

Я открыл один глаз и увидел знакомое до отвращение лицо. Нет. Нельзя так думать. Надо улыбаться.

-В порядке, - выдохнул я. - Как запись?

Ричард обернулся к стеклянной стене и помахал рукой режиссеру. Тот в ответ показал сомкнутые колечком пальцы. Очень хорошо. Я начал отстегивать датчики от предплечий.

-Вот и чудненько, – радостно сказал Ричи и улыбнулся. Широко и приветливо.

-Послушай, – сказал я, поднимаясь из продавленного кресла. – Давно хотел спросить, зачем ты каждый раз сидишь около меня во время записи?

Ричард ухмыльнулся.

-Если тебе станет плохо, нужно чтобы я узнал об этом первый. И вызвал врача. Режиссеры нихрена не видят кроме своих пленок, им наплевать на сенсета. А я твой агент, я дорожу твоим здоровьем. Ты приносишь мне денежки.

Ричард подмигнул и оскалился. Акула шоубизнеса. Меня затошнило.

-Понятно, - отозвался я и направился к двери.

Сейчас надо выпить - чего-нибудь холодного и мокрого. Не кофе и не пива. Воды. Просто воды.

-Генрих, а ты бывал в пустыне?

-Нет, Ричи, это всего лишь фантазия.

-Потрясающе! Просто великолепно! Жаль, что от студии Лича поступил заказ только на этот эпизод.

Я остановился в дверях. Кажется я знал, для чего им понадобился этот эпизод. Надо же, кажется осуществилась детская мечта.

-Генрих, подожди, – Ричи догнал меня и попытался заглянуть в глаза. К его губам снова прилипла шутовская ухмылка. – Послушай, старик, ты не обижаешься на меня? Ну, за то, что случилось позавчера?

-Да нет, что ты, – сразу отозвался я. – Мне нужно было встряхнуться. Вроде, это помогло.

-Я очень рад, что ты относишься к этому именно так, – Ричи покрутил головой. – А то мне показалось, что ты обиделся.

-Нет, что ты, - отозвался я, пытаясь выглядеть удивленным. - Кстати, ты не зайдешь ко мне вечером? Выпьем пива, поговорим о контракте.

-В самом деле? – удивился Ричи. – Превосходно. Кажется, тебе действительно нужна была встряска. Рад что у тебя такое настроение.

-Так ты зайдешь?

-Конечно, старик, без вопросов. И знаешь что, - у меня есть две знакомые девчонки, которые давно хотят встретиться с настоящим сенсетивом.

-Э, нет! – быстро я. – Это в следующий раз. Сегодня просто поговорим. Мы же с тобой так толком и не говорили ни разу, верно?

-Так держать, Генрих! – Ричи похлопал меня по плечу. – Кажется, ты выздоравливаешь!

Мы спустились к стоянке каров. Ричи по-прежнему был шумным и фамильярным. Отвратительные манеры. Меня его поведение всегда раздражало, но я сдерживался, полагая, что все агенты таковы. Теперь же я видел фальшь. На самом деле лицо Ричи всегда оставалось холодным и твердым как клинок ножа. И это лицо ему больше подходило. Таким я его уже видел. А вот все эти похлопывания по плечу, возгласы «как дела, стари?» – не более чем маска. Причем плохо сделанная, фальшивая маска.

У машин мы попрощались, – я взял такси, а Ричард отправился к своему кару. Но перед этим клятвенно меня заверил, что никакие дела не помешают ему заглянуть ко мне вечером. Отлично. Только бы он пришел один. Вдруг кого-то приведет? Десяток крепких ребят с пистолетами за пазухой… Нет, не будет он так светиться. Он у нас веселый малый, агент по продаже чувств, – зачем ему охрана? Только бы он пришел один. Я все продумал. Он не будет больше издеваться надо мной.

Сказав таксисту, чтобы он отвез меня в ближайший супермаркет, я уставился в окно кара, вспоминая вчерашний день.

Я встал поздно, долго валялся в постели, - после вечерней стычки болели ребра. И - голова. Вроде бы меня никто не бил, но железный обруч сдавливал виски, заставляя меня вздрагивать при каждом ударе сердца. Ерунда. Пройдет. По старой привычке я включил в гостиной новостной канал и отправился умываться под томное воркование дикторши.

Я был очень зол на Ричарда, очень зол. Но сквозь ярость проглядывал и страх. Теперь я понял, что белобрысый парнишка не просто агент. Он один из тех ребят, что получают деньги, ничего не делая. Преступники? Какое грубое слово. Свободные предприниматели, частная охрана актеров. Я знал о таких случаях. Да и сам встречался с подобными прохвостами. Но меня оставили в покое - с тех пор как я стал работать с Ричи. Он брался улаживать такие дела, и проблемы сами собой рассасывались. Теперь я знал - почему. От злости мои руки начали трястись. Я открыл холодную воду и сунул голову под кран.

А что я беспокоюсь - подумалось мне, когда ледяная вода смыла с висков тугой обруч боли. Живется мне неплохо. И пусть даже Ричи настоящий мафиози, как говорят южане. Но ведь я не делаю ничего плохого и получаю деньги за свою работу. И все же червячок сомнения гложет сердце. Все это плохо кончится. Очень плохо - такие люди как Ричард не ценят чужую жизнь.

Я вытерся бумажным полотенцем и, накинув халат, отправился на кухню, к холодильнику. В гостиной звякнул лоток пневмопочты и я остановился. Что за чудеса? Счета доставляют с нарочитым, значит, пришло настоящее письмо, написанное на бумаге, от руки. Это в наше время редкость. Вот бы это оказалось послание от симпатичной поклонницы! Такие письма здорово поднимают настроение.

Я быстро включил кухонный комбайн на разогрев готового завтрака и отправился в гостиную. Доставая из приемника трубочку с письмом, я подумал, что поклонницам, если таковые у меня имеются, вряд ли известен мой адрес. Это немного остудило мой пыл и я, не торопясь, отвинтив крышку транспортного пенала. Бумага. Настоящий листок, свернутый в трубочку и - увы - не пахнущий духами.

Я развернул письмо. Оно оказалось коротким, всего пара строчек и подпись. Подпись! Ого, да это О’Нил! Вот уж не ожидал.

Уважаемый Генрих!

Вы так внезапно ушли, что я не успел вам сказать самого главного. Поэтому я пишу вам письмо, отправлю его прямо из бара, думаю, Вы получите его завтра. Я вспомнил, где слышал Ваше имя, но так и не успел вам ничего рассказать. Постараюсь быть кратким.

Я знаю, что вы работаете с Ричардом Нойманом. Он ваш агент. Может это удивит Вас, но и мой тоже. Мы с ним знакомы давно, и не всегда это знакомство доставляло мне удовольствие. Но сейчас это не важно, просто я хотел вас предупредить, – берегитесь Ричарда. Бросайте все и бегите от него сломя голову. Он Вас использует, выжмет до последней капли и выбросит на свалку. Так же как меня. Удачи Вам, Генрих, пусть Вам повезет больше, чем мне.

P.S.

Простите мое поведение в баре, я не хотел вас обидеть.

Прощайте.

О’Нил

Я ошеломленно уставился на черные строчки. Вот это да. Насколько мне известно, еще не один сенсет не писал коллегам письма от руки. Такое больше подобает юным романтичным парам. Интересный подчерк у него - мелкий, но разборчивый. Господи, о чем я думаю?

Мои худшие опасения подтвердились. Ричи - обычный бандит с большой дороги и он гораздо опаснее обычных громил. Он - вампир. Высосет свою жертву до капли и перейдет к другой. О’Нил прав. Надо срочно бежать, пока Ричард не догадался, что я его раскусил. Но куда?

Вспоминая знакомых, я нервно шагал по комнате. Друзей у меня нет. Знакомых не осталось - таких, на которых можно было бы положиться. К тому же мне нужно уехать куда-нибудь далеко, желательно за океан. Подальше от этого города и этой страны. Остаются еще родственники. Как жаль, что я потерял адрес своего дяди из Лос-Анжелоса. ЭлЭй… А это неплохая идея. Подходит. Осталось только вспомнить, адрес или хотя бы контакт в глобальной сети. Может, поискать в справочнике?

Я поднял глаза и потянулся к пульту, чтобы переключить экран ТВ на доступ в глобальную сеть. Симпатичная виртуальная дикторша рассказывала новости. За ее спиной высветилось название студии Орион, и я с ужасом вспомнил, что сегодня у меня запись.

-Часы, – скомандовал я. В углу экрана высветились цифры. Но я так и не посмотрел на них. Виртуальная девушка пропала, а на экране появился знакомый зал, – зал бара «Текила Бум», где вчера я встретил Николая. Камера скользнула вправо, и я сдавленно булькнул. За пустым столиком сидел О’Нил. Его голова превратилась в кровавое месиво от выстрела, но в том, что это Ник я не сомневался - вчера в баре не было больше темнокожих. Секунду я созерцал это зрелище, пребывая в совершеннейшей прострации. Потом страшная картина исчезла и на экране снова появилась ведущая.

-Звук, – спохватившись, крикнул я.

-К сожалению, – произнесла дикторша низким грудным голосом, – мы не смогли поговорить с продюсером господина О’Нила. Он отказался прокомментировать это событие, но очевидцы были более общительны.

На экране появился дородный мужчина с ведыми висками и я его узнал - бармен.

-В полночь, – сказал он, и я услышал, как его голос дрогнул, – господин О’Нил поднялся из-за столика, и начал кричать. Я позвал нашего охранника, но господин О’Нил внезапно успокоился, сел и достал оружие. Все случилось так быстро. Он просто достал пистолет и сразу выстрелил себе в висок. Бах и все.

-А что он кричал, он был чем-то недоволен?

-Не знаю. Мне показалось, что он был сильно расстроен. Он все время говорил о каком-то шлеме. Да, он сказал о чертовом шлеме, который нужно снять. Думаю, он имел в виду какую-то свою запись

-Спасибо господин Рене.

Картинка снова сменилась, – теперь на экране появился толстяк в форме полицейского.

-Я думаю, это профессиональное, – сказал он, – мистер О’Нил был сенсетивом, а у них, как вы знаете, крайне неустойчивая психика.

-Говорят мистер О’Нил много выпил в тот вечер?

-На этот вопрос я отвечу после заключения экспертов. Пока не могу сказать ничего определенного.

-Спасибо, господин лейтенант. А теперь, уважаемые зрители, позвольте вам напомнить картины в которых принимал участие Николай О'Нил. Сюжет подготовлен при участии студии Орион, одним из ведущих игроков отечественного шоубизнеса…

Я сел на диван и обнаружил, что по-прежнему сжимаю в руке письмо Ника.

-Убрать звук, – тихо сказал я.

У меня совсем не осталось времени. Все нужно было сделать очень быстро.

***

Ричард появился около восьми. Консьерж позвонил мне и предупредил о госте, – как я его и просил. Ричард постучал и я открыл дверь.

-Привет! – выдохнул он улыбаясь свое дежурной сверкающей улыбкой.

В руках он держал большой бумажный пакет, из которого торчало горлышко бутылки.

-Принимай подарки, – сказала Ричард, передавая мне свою ношу.

-Привет, – отозвался я, подхватывая пакет, – Проходи. Располагайся в гостиной. Я только кое-что захвачу с кухни.

Ричард довольно хихикнул, и пошлепал в гостиную, не снимая лаковых ботинок.

На кухне я поставил пакет на стол и вытащил из него бутылку. Коньяк. Очень хороший и наверняка жутко дорогой. В отдельном пакете - красная рыба. Боже мой, откуда у Ричи эти ужасные привычки? Неужели он собирается закусывать коньяк красной рыбой? Ладно. Ерунда. Вряд ли дело дойдет до закуски.

Я вытащил из кармана трубку домофона и позвонил консьержу.

-Луи, это Генрих. Скажи, там других гостей не видно?

-Каких гостей? – удивился Луи.

-С Ричардом пришел кто-то еще?

-Нет, господин Генрих, ваш гость пришел один.

-Спасибо Луи.

Бросив трубку на стол, я улыбнулся. Отлично. Он пришел один, как я и рассчитывал. Прихватив коньяк и достав из хьюмидора пару сигар, я вернулся в гостиную. Ричард сидел на диване, положив ноги на журнальный столик. В руках он держал свежую газету, которую я оставил на диване.

-Ну, так что? – осведомился он. – О чем ты хотел поговорить? Предупреждаю - я не надолго. Дела, знаешь ли.

И он улыбнулся как сытая акула, продемонстрировав достижения современной стоматологии.

-Не беспокойся, – отозвался я, доставая из бара рюмки. – Это не займет много времени. Ты торопишься?

-Через два часа мне надо быть в центре, – ответил Ричард и нахмурился, глянув на часы. – Так какие у тебя проблемы, старик?

-Ну, не то чтобы проблемы, - отозвался я. – Вот, держи.

Ричард принял рюмку и вопросительно взглянул на меня. Кажется, он все-таки почувствовал мое напряжение, – его глаза вдруг стали злыми и пронзительными.

-Какой тост? – спросил он, разглядывая меня, словно увидел в первый раз.

-За справедливость, – откликнулся я, подходя ближе и наклонясь к нему, чтобы чокнуться, как это принято.

В последний момент он все же заметил, что я держу руку в кармане, и дернулся, пытаясь встать. Поздно. Выхватив электрошокер, я ткнул его прямо в грудь. Голубая дуга электрического разряда со звонким щелком сорвалась с контактов и пронзила цветастый пиджак. Ричи попытался встать, но упал с кресла, беспомощно раскрыв рот. Он был почти парализован, но не отключился. Все правильно - именно такой шокер я и просил в магазине.

Я быстро накинул на его запястья приготовленные наручники и поволок его в столовую. Там красовалась моя сегодняшняя покупка, на которую ушли почти все мои сбережения – кресло для контроля мнемозаписей. Усадив своего агента, – бывшего агента, - я стал тщательно пристегивать его широкими ремнями к спинке. Обычное дело - во время записи сенсетов всегда пристегивают - чтобы сошедший с ума сенсетив не повредил сам себя. Ричи только ворочал глазами, и судорожно глотал воздух раззявлин ртом. Он пытался что-то сказать, но пока не мог.

Проверив крепления, я вернулся в комнату. Подойдя к столу, дрожащей рукой взял рюмку с коньяком и залпом ее выпил. Коньяк обжег горло. Дрянь. Фальшивка - как и сам Ричий Нойман. Закашлявшись, я бросился на кухню, достал из холодильника пакет сока и, разорвав зубами упаковку, выпил почти половину. Меня всего трясло, и сок выплеснулся мне на грудь. Пусть. Осталось немного.

Вернувшись в гостиную, я сел на диван и раскурил сигару. Надо дождаться, когда Ричард придет в себя. И обдумать, что делать дальше. Нет, план у меня, конечно, был. Отличный план, что чудесно смотрелся на бумаге. Но когда все случилось по настоящему… Я чувствовал себя растерянным. Мне казалось, что все происходящее нереально. Сжав руки в кулаки я сломал сигару. Шлем. О господи. А что если О'Нил был прав и это всего лишь запись. Нет. Не нужно об этом думать. Не сейчас.

Прикуривая дрожащими руками вторую сигару, приготовленную для Ричи, я услышал проклятья из столовой. Крепкий парень. Чтобы прийти в себя ему понадобилось всего лишь несколько минут. Я затянулся сигарой как простой папиросой и отчаянно закашлялся. Хватит. Пора идти к Ричи. Время вышло.

Когда я появился на пороге комнаты, он как раз пытался встать. Вместе с креслом.

-Не выйдет, – сказал я.

-Что за черт? – зло бросил Ричард.

Его глаза, холодные и блестящие, сверлили меня пронзительным взглядом, словно хотели проделать во мне дыру. На меня смотрел не агент по продаже чувств, нет. На меня смотрел хищник, волею случая попавшийся в капкан.

-Не выйдет, – хрипло повторил я и подошел ближе.

-Генрих, – сказал Ричард, перестав дергаться. – Постой. Что происходит? Зачем это все?

Я присел на корточки взглянул ему в лицо.

-Ты знаешь, что О’Нил мертв? - спросил я.

-Да, - отозвался он, хмуря брови. - Причем тут Николай?

-Тогда, в баре я говорил с О’Нилом. Я был там.

-И что? – раздраженно сказал Ричи. - Причем тут этот черный псих?

-Он предупредил меня. Ты виноват в его смерти. И думаю в смертях многих других сенсетов.

Ричард глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. И улыбнулся.

-Генрих, – ласково сказал он. – Ты ошибаешься. Развяжи меня, пожалуйста. Мы сходим к моему личному врачу. Ты все ему расскажешь, а он немного поговорит с тобой. Все будет хорошо.

-Нет, – я улыбнулся, – так не пойдет. Ты не выставишь меня сумасшедшим и не запихнешь в клинику. Я знаю, что можешь сделать это. Моя жизнь не стоит для тебя ничего, я только средство для получения денег. Рабочий. Ездовая лошадь. А когда ты меня загонишь, то что будет? Когда я не смогу выполнять те заказы, что ты просишь? Когда придется делать по две или по три записи в день? Я же вижу, к этому все и идет. Однажды я останусь в кресле, пуская слюну. Что ты тогда сделаешь со мной, Ричи? Пристрелишь? Из своего Глока?

-Генрих, – сказал Ричард и его голос даже не дрогнул. – У тебя завтра запись. Помнишь? Берег океана, любовная сцена. Ты расслабишься. Все будет хорошо. А потом я устрою тебе отпуск. Целый месяц на курорте. Идет?

Он говорил так спокойно и разумно, что я чуть не поверил ему. Но потом я увидел его глаза - ужасные горящие глаза, обещавшие мучительную смерть, и понял, как нужно поступить.

-Нет, Ричи, – отозвался я, поднимаясь на ноги. – Самая главная запись у нас сегодня.

Я подошел к шкафу и вытащил из нее еще одну покупку, которая обошлась мне много дешевле кресла. Два спаренных шлема - обычная гарнитура для ценителей мнемозаписей.

Обернувшись к Ричи, я спросил:

-Знаешь что это такое?

Он не ответил, лишь злобно сверкнул глазами. Я подошел ближе и, распутывая провода, продолжил:

-Это парные мнемошлемы с усилителем. Они обычно продаются в секс-шопах – чтобы богатенькие пары могли полностью чувствовать друг друга в постели. В рекламе сказано, что ощущения связи с партнером, – потрясающие. Но поскольку это рассчитано на обычных людей, то тут есть усилитель. Не очень мощный, правда. Но если его подсоединить к усилителю этого профессионального кресла… Тогда все будет немного иначе.

Я распутал провода, поставил коробку усилителя на стол и воткнул шнур в разъем на кресле. Потом подключил оба шлема к стандартному усилителю.

-Генрих, – спокойно сказал Ричи, – что ты задумал?

-Я хочу показать тебе, что это такое - быть сенсетивом. Думаю, ты никогда полностью не понимал, что это значит.

Я надел шлем и, взяв в руки второй, подошел к Ричарду.

-Генрих, ты болен, – сказал он, пытаясь поймать мой взгляд. – Послушай, у тебя приступ! Я не знаю, что ты вообразил, но я ни в чем не виноват! Я хотел только добра! И тебе и О’Нилу!

-Да, конечно, – улыбнулся я.– Знаю. Я тоже желаю тебе только добра.

С этими я словами я надел на его голову шлем и застегнул ремешки.

Он шумно задышал, мотнул головой, пытаясь сбросить шлем. Я вернулся к столу, сел прямо на пол, включил усилитель и застегнул свой шлем. Темнота навалилась на меня, я привычно шагнул в нее, сам, становясь темнотой. Вспышка была ослепительной. А потом я очутился внутри самого себя.

Мне еще никогда не приходилось пользоваться таким прибором. Это было очень странно - на этот раз я не ушел полностью в себя, как при записи. Я осознавал, что сижу в гостиной, и помнил, зачем я здесь и почему. Мои мысли беспорядочно метались, и пространство вокруг становилось то темным, то светлым, то кружилось серой метелью. Забавно. Чувствовать сразу и внешний мир и внутренний… Так необычно.

Я почувствовал крик. Не услышал, – а именно почувствовал. В ту же секунду на меня навалился страх Ричарда. Я чувствовал его присутствие – тяжелое, шумное, задыхающееся от страха. Я рванулся ему навстречу и окружил со всех сторон комочек влажного страха. Он тоже почувствовал меня - только благодаря усилителям, - и заворочался. Ричард, наверно пытался со мной поговорить, но, увы, такие вольности недоступны домашнему мнеморекордеру. Я потянулся к этому комку страха, сжал его и повел за собой, вдавливая свои эмоции в личность Ричарда, что превратился в вопящий комок страха. Это оказалось проще, чем я думал.

Машина неслась по автобану с бешеной скоростью. Я сидел за рулем, весело оскалив зубы. Мне хорошо, я люблю скорость, очень люблю скорость. Я быстрее всех! Я лучше всех! Я бросаю свой кар с полосы, на полосу, обгоняя едва ползущие машины. Ублюдки! Они не способны испытать то щемящее чувство восторга, что появляется на трассе. Адреналин бурлил в моей крови. Вперед, вперед только вперед! Я сжимал руль так, словно это был штурвал истребителя. Вправо! Влево! Быстрее, еще быстрее… Позади визг тормозов, хлопки… Плевать. Я вдавил педаль в пол и прикусил нижнюю губу. В этот момент кар вильнул в сторону, руль вырвался у меня из рук и время остановилось. Я видел, как медленно приближается бампер машины справа. Я понял, что сейчас случится. Сладкая боль пронзила меня навылет, словно пуля из штурмовой винтовки. Холодный пот выступил на лбу. Я попытался вывернуть руль, и время снова пустилось вскачь. Мой кар чиркнул по машине идущей справа, споткнулся, и завертелся как детский волчок. Из прокушенной губы хлынула кровь. Я застонал, чувствуя каждую клеточку своего тела. Они все ждали боли. Они все кричали, – дай нам боль! Краем глаза я заметил впереди большой пассажирский кар. Я успел вскинуть руки, закрыть лицо, и в тот же момент удар бросил меня вперед. Я ощутил, как захрустели ребра, прижатые к рулю, но затем…

Я остановился. Комок страха, что я крепко держал в призрачных руках, остался неподвижен. Он был раздавлен. Рыхлый, словно весенний снег, но горячий, словно пламя. Он таял среди потока моих ощущений. Я сжал его еще крепче, и комок страха очнулся, задергался, пытаясь вырваться из той петли, что свили для него мои чувства. Напрасно. Петля уже затянулась.

Пистолет дрожал в руке. Я оглянулся по сторонам. Рабочий кабинет погружен в темноту, окна забраны тяжелыми бархатными шторами. Там, на улице, светило солнце, но это не имело сейчас никакого значения. Рабочий стол, за которым я провел столько времени, стал чужим. Все на этом свети стало чужим - и даже стол. Полированная столешница, на которой лежали мои руки, стала холодной. Отчужденной. Она отталкивала меня. Она тоже предала меня. Все меня предали! Впрочем, и это уже не важно. Я поднял пистолет и взвел курок. Вот мой последний товарищ. Единственный, кто остался верен мне до конца - матово-черный Глок последней модели. Только на него можно сейчас положиться. Пистолет приятно холодил вспотевшую ладонь. Я поднял его и заглянул в дуло. Черное отверстие взглянула на меня черным глазом, и я почти утонул в нем. Нет! Не так! Не могу выдержать этот взгляд! Судорожно сглотнув, я поднял руку выше. Она так дрожала, что мне пришлось прислонить пистолет к виску. Я чувствовал, как холодный металл скользит по коже. Дрожь в руках не проходила. Зажмурившись до боли, я онемевшим пальцем потянул тугую скобу спускового крючка. Не поддается. Я слишком ослабел. Переведя дух, я сжал пальцы так сильно, как только мог. Заскрежетал дверной замок. Вот и все. Время вышло. Они идут. Я выдохнул и сжал пальцы. Кажется, я успел еще услышать, как противно хлопнула входная дверь, но потом…

Я вернулся. Комок страха оставался неподвижен. Вернее, это уже не было комком страха. От него остались только склизкие крошки, что рассыпались в моем сознанье как куличики из песка. Холодные и тяжелые, как свинец, песчинки. Мертвые. Я поворошил их. Нет. Тишина. Никакого отклика. Они плавно рассыпались и осели в темноту. Я засмеялся. Вот и все - Ричи больше нет. Он растворился в потоке чувств, – в потоке того, чем он так успешно торговал. Туда ему и дорога. Теперь можно не торопиться. Есть время спокойно собраться и уехать из города. Теперь никто не будет меня искать. Не будет.

Я засмеялся, чувствуя облегчение. Все кончено. Осталось только снять шлем. Я сосредоточился, пытаясь нащупать реальность. Я помню, – я сижу на полу, на голове дешевый шлем из супермаркета. Надо только сосредоточится на реальных ощущениях и вернуться. Проклятье. Как это обычно бывает? Не помню. Не могу нащупать голову. И где мои руки? Где они? Нужно снять этот проклятый шлем! Снять! Снимите с меня шлем, снимите!

***

-Стоп. Снимите с него шлем.

Желудок прыгнул прямо к горлу. Темнота окружала меня со всех сторон, но я испытал громадное облегчение, ощутив, наконец, свои руки. Они лежали на мягких подлокотниках кресла, впившись ногтями в бархатную обивку. Я шевельнулся, пытаясь разжать онемевшие пальцы, но тут с мой головы сняли шлем, и яркий свет ударил в глаза. Я прищурился, но тут же распахнул глаза, пораженный в самое сердце. Где я? Что это такое? Куда подевалась моя квартира и почему я очутился в огромном зале где полно людей. Это запись? Вроде бы - нет. Передо мной большая сцена, на ней огромный стол. Над ним возвышается седая голова старика с суровым лицом. Нет. Это не запись.

-Спасибо, уважаемые эксперты, – раздал оглушительный голос. – Господа! Теперь все вы стали свидетелями преступления, которое совершил обвиняемый.

-Протестую! – я скосил глаза влево. Какой-то незнакомый тощий тип в очках. Напоминает сушеную рыбу. Или знакомый? Я застонал, поднимая руки к голове. Господи, ну почему у меня всегда болит голова после записи.

-Ваша честь, я протестую! Это нельзя рассматривать намеренное противоправное деяние. В заключении медэспертов сказано, что мой подзащитный находился в пограничном состоянии разума и не отвечал за свои действия. Он и сейчас находится в данном состоянии – это профессиональное заболевание сенсетивов.

-Отклоняется! В заключение независимых экспертов указано, что данное состояние возникло у подсудимого вследствие совершенного им поступка. Подсудимый осознавал, свое деяние и его последствия. Таким образом, деяние следует классифицировать как виновное.

О господи! Это же суд! Все верно, теперь припоминаю. Меня везли на машине, допрашивали, обследовали. Нехорошо. Мне что-то нехорошо. Снимите с меня шлем. Это ведь только запись, да? Это просто дурной фильм. Снимите с меня шлем, пожалуйста!

***

-Стоп! Уберите эту гадость с его головы.

Темнота больно ударила по истерзанным нервам. Боль пронзила виски но я так и не открыл глаза. Если оставаться в темноте, то становиться легче.

-Господин адвокат!

Я приоткрыл глаза. Это я адвокат?

-Да, ваша честь, – раздался голос справа. Противный, скрипучий голос. Это не я адвокат. Это он. Хорошо. Я не хотел, чтобы у меня был такой голос.

-Рассмотрев все предложение материалы дела, руководствуясь законом и внутренним убеждением, верховный суд европейского сообщества вынужден отклонить апелляцию. Решение пражского суда вступает в силу, приговор должен быть приведен в исполнение не позднее завтрашнего числа. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

Приговор? Меня судили? За что? Ах да. Я же убил Ричи. Веселого, улыбчивого Ричарда, продававшего мои чувства. Я замучил его до смерти. Так говорили на суде. Но ведь это неправда. Я только хотел объяснить ему, что такое - быть сенсетивом. Это все неправда! Это просто новый фильм, который мы придумали с Ричи. Снимите с меня шлем! Снимите, я требую убрать шлем!

***

-Стоп. Снимите шлем.

И снова темно. Кажется, вся моя жизнь прошла в темноте. Неужели это навсегда? О, нет! В мире осталось достаточно света. Нужно только открыть глаза.

Я улыбнулся. Белоснежный потолок, нависший надо мной, показался мне самым прекрасным зрелищем, какое я только видел. Но ведь в мире есть не только потолок? Я скосил глаза. Белые стены, белый пол. Все на свете белое, словно снег. И человек, стоявший рядом со мной, тоже в белом халате. Его строгое лицо, покрытое бесчисленными мелкими морщинками, кажется знакомым. Где я видел его?

-Ваше последнее желание выполнено. Материалы дела и избранные записи продемонстрированы в полном объеме, – сказал человек в халате. - Приговор суда вступил в силу и подлежит исполнению.

Он подошел ко мне и я увидел в его руках шприц. Я дернулся, пытаясь отодвинуться, – я боюсь уколов! Но у меня ничего не вышло. Опустив глаза, я увидел широкие ремни из твердого пластика, что плотно прижимали меня к койке. Врач приближался. Врач? Суд? Приговор?

Я вспомнил. Я все вспомнил. Ричард. А это - не врач. Я снова взглянул на человека в белом халате и вдруг я увидел, что это Ричард! Он улыбался, его губы шептали - привет старик! Но в его руке почему-то блестел пистолет. Я хотел поздороваться с ним и сказать что очень рад его видеть - но не смог. Ричард наклонился, словно хотел поцеловать меня в щеку, и вдруг я понял, что это не Ричи. На самом деле это О’Нил. Его черное лицо с аккуратной бородкой наклонилось ко мне, и на пухлых губах расцвела приветливая улыбка.

-Привет, брат, – шепнул он. – Помнишь, что я говорил о шлеме? Ну как, тебе еще не захотелось избавиться от него?

-Да, – шепнул я, и на этот раз губы послушались.

-Я тебе помогу. Помни, эта сучья жизнь позволяет снять этот шлем.

Но один раз!

-Сними с меня шлем, Ник, – крикнул я. – Сними с меня шлем! Сними его к чертям собачьим, сними!

Я не почувствовал боли, когда игла вошла в мою руку. Только услышал противный скрип, который я почувствовал каждой клеточкой своего тела. Мне стало легко. Боль в голове прошла и я смог улыбнуться.

-Стоп. Запись, - сказал я. -Снимите с меня шлем.

Кажется, Николай что-то мне ответил, но потом…

конец