Что за стеной?

Часть первая. Портос и идальго.

Антон рисовал в ежедневнике бобра. Бобер получался не очень. Антон перерисовывал два передних зуба, прямо поверх старых невзрачных, сделав их утрированно огромными. Глазки-бусинки, мини-ушки почти на затылке, нос крупный и черный, черный насколько позволял карандаш, и все это на обширной щекастой морде.

Без ежедневника к руководителю входить запрещалось. Нужно было постараться ухватывать все ценные мысли и даже наметки мыслей. Поэтому Антон купил дорогой в кожаном переплете с шелковой ленточкой-закладкой ежедневник. Правда, высокопоставленными мыслями была занята только первая страничка, а на остальных красовались узоры, спирали, фактуры и остальные мелкокустарные художества.

– … осознать всю грандиозность перспектив графеновых аккумуляторов…– доносились обрывки речи, обращенной к Антону.

Антон перевел взгляд на начальство. Оно, начальство, ходило взад-вперед возле массивного письменного стола, бурно жестикулируя. Сними с начальственного лица очки и одень на лысеющую голову мушкетерскую шляпу, и могло показаться, что это Портос дослужился до капитана гвардейских мушкетеров и сейчас распекает своего гвардейца за очередную нахальную выходку. И борода, и усы Портоса, были сотворены барбером с отличным чувством стиля. Как ни парадоксально, но стильные борода и усы моложавили стареющее лицо академика Сурова.

Антон вдруг вспомнил студенческую чёрно-белую фотографию. Суров стоял с его отцом почти рядом, конечно без бороды и совсем худой. В руке отца была гитара, обклеенная какими-то тетеньками в овалах, на одно плечо по-гусарски была накинута стройотрядовская куртка, густо усаженная значками. На фотке было человек десять, кто-то стоял по пояс голый, кто-то в куртке, один лежал прямо на земле в позе римского кесаря. Отец стоял в обнимочку с хорошенькой девчонкой с косичками, смешно уложенными на голове. Все были в движении, почти никто не обращал внимания на фотографа, только Суров стоял прямо, как будто гвоздь, на котором держалась вся эта увесистая и беспокойная картина и смотрел четко в объектив.

– … И слава Богу, что сейчас технологический бум на Большие данные… – раскатывался голос Сурова по зале, назвать это кабинетом язык не поворачивался.

Антон вернулся к бобру и дорисовал бороду и усы. Бобер сразу же стал бравым и даже дерзким. Антон медленно повернул руку, на которой были часы, скосил глаза и понял, что прошло только десять минут, обреченно взглянул на Сурова и подумал, что он его внутренне называет Суровым. С детства, наверное, осталось. Жуешь утром свою ватрушку с молоком и слышишь голос из спальни: «…ты разве не летишь с Суровым? Ну в Барселону…ошиблась…хотя, что Барселона, что Мадрид, все равно тебя никто не берет». Это мама разговаривает с отцом. Отца, как всегда, не слышно, он отвечает односложно и вполголоса.

– …Ученые степени просто так не даются, нужны идеи и труд, и еще раз труд!

Голос Сурова неожиданно стих. Антон понял, что артподготовка закончилась. Сейчас начнется штурм, как полагается с танками и пехотой.

– Антон, ты меня не слушаешь?

– Нет, что вы, очень внимательно слушаю, Юрий Георгиевич, я весь внимание, – быстро и четко, как по уставу, ответил Антон.

Суров глубоко вздохнул. Сел. Смотреть он на Антона не хотел. Суров молчал. Взгляд его ушел внутрь, словно он пытался вспомнить ПИН-код от кредитки.

– Что мне с тобой делать? – проговорил он медленно, на выдохе. – Если бы твой отец видел тебя сейчас. На что ты тратишь свою жизнь? Мне совершенно не понятно твое упрямство. Я обещал Пашке, что присмотрю за тобой. И разве я не сдержал обещание? Я все сделал, чтобы ты оказался у нас в институте, начал карьеру. Разве моя вина, что ты до сих пор сидишь в младших научных сотрудниках.

Звук опять вырубился. Нет не звук, смысл вырубился. Антон честно держал глаза открытыми, и старался, чтобы на лицо наложилась маска вины, качественная маска. Суров, будто что-то жевал, а речь его звучала на незнакомом языке, может на болгарском, а может на сербском, и звук появлялся где-то не в Сурове, а под высоким потолком.

Акустика. В таком кабинете уместился бы хороший оркестр. Антон любил классическую музыку, но только вживую. Он вспомнил одухотворенные лица музыкантов, которые выступали в актовом зале в прошлом году. Братская помощь тружеников искусства труженикам науки! Все эти духовые, виолончели и арфы вызывали в Антоне детское восхищение. Музыка звучала внутри тела, легкие наполнялись вместе с легкими трубачей, скрипки резонировали где-то в районе горла, хотелось петь вместе с ними.

– Антон, мы вынуждены свернуть твои эксперименты в области многомировой интерпретации Эверетта как бес-перс-пек-тивные, – протарабанил последнее слово Суров.

Ого! Портос влепил своему гвардейцу пощёчину! Пощечина и позорное увольнение из рядов доблестной королевской гвардии. После такого нужно застрелится из мушкета. Хотя мушкет, как помнится, слишком длинный, роста не хватит. Тогда прыгнуть на шпагу, как самурай бросается на свой меч. Да нет же, самоубийство не красит благородного идальго! Лучше уж погибнуть в бою. Антон захлопнул ежедневник. Все высокопоставленные начальственные размышления были осмыслены и усвоены.

– Могу идти? – сказал он, вставая из-за длинного стола для совещаний.

– Ну зачем ты так, Антон? Я ж с тобой как с родным сыном.

– Я в родственники не напрашивался, Юрий Георгиевич.

– Ну уж, знаешь…Это так-то ты благодаришь за все.

– Спасибо за все. Я могу идти?

– Сядь и прекрати истерику! – рявкнул Портос.

Хорошо хоть Суров не подал команду «Сидеть!». Антон продолжал стоять. Внутри рождалось что-то злое, едкое. Антон отлично знал этот, стучащий в висках, топот бизонов. После того, как он не сдержится, ему будет стыдно за все сказанное, но ничего вернуть будет нельзя. Хотелось припомнить Сурову все: и за отца, и за себя. Антон знал, что Суров будет две недели отходить, или больше того, может с инфарктом слечь. Антон перестал сверлить пол глазами, разжал кулаки, и сел молча за стол. Хорошо, что, зная себя, он заранее сел подальше от дубового начальственного стола, на самой галерке.

– Вот и ладненько Тоша, – сказал Суров. Он сидел, сжимая в тугой узел свои по-крестьянски грубые пальцы. – Давай, вот что, Тоша, выпьем дорогого испанского коньячку по маленькой, – сказал он, вставая. – Ты не думай, я все понимаю.

Дальше он исчез за дверью комнаты-будуара, положенной каждому приличному академику в институте.

– Вот тебе, Тоша… – Голос на мгновение замолк. – Вынь да положь научную проблему вселенского масштаба. А кто будет заниматься простыми? – В комнатке что-то звякнуло, забулькало. – Не поверишь, но мы с твоим отцом тоже были лихими и хотели все здесь и сейчас. И любовь, такую чтобы в ушах звенело от любимого имени, и открытий великих и безумных, что перевернут к чертям собачим этот мещанский мирок! – Из комнатки неприятно взвизгнул нож, скользнувший по тарелке. – На этой тропе войны много полегло. Где сейчас отличник курса Серега Толмачев? Работает аудитором, правда непростым аудитором, но все же… А Алешка Трохов, светило науки, Леха Трохов с профилем греческого бога? Где он? Он на приличной должности в банке. А Аллочка… эх, Тоша, Тоша… Аллочка в науку рвалась, как пантера в бой, а наука в ответ ей что?!

Антон отвлекся на робкий стук в массивную входную дверь, почти сразу же дверь приоткрылась, и в нее заглянула секретарь Олеся.

– … Пошла вон! – резко гаркнул Суров, продолжая свою мысль.

Дверь тут же захлопнулась. Антон удивленно хмыкнул.

– Наука – это вам не мамка с титькой! – торжественно вещал Суров, гордо выходя из своего тайного убежища и неся на подносике две рюмочки коньячку, лимончик и сам коньячок. – Наука – это суровая и непреклонная мачеха. Нет у нее любимчиков! И быть не может!

Суров прошествовал к Антону, обошел край стола, поставил поднос перед Антоном и уселся на стул напротив. Антон было открыл рот, чтобы сказать Сурову про Олесю, но передумал. Пусть нелепая ситуация разрешится без него, да и старик был на подъеме.

– Давай, Антоша, – сказал Суров протягивая первую рюмку Атону. – Выпьем за науку! И за нас, за верных ее пасынков!

Они выпили, звонко чокнувшись. Закусили лимончиком. Суров опять горько выдохнул.

– Вот что, Тоша, – переходя почти на шёпот, сказал он. – Прикрою я тебя и в этот раз. Давят на меня сильно. Мол, никто в мире не возиться с этой нелепой многомировой итр…интерпретацией. Никто в мире! Самого Эверетта, ты же сам знаешь, из науки выперли, даже можно сказать, погнали поганой метлой. А ты Антон, как говориться, до сих пор в науке! Ты, Антон, талантлив. Ты, Антон, уперт. По-хорошему уперт. Это я уважаю. Но тема сомнительная. По-простому сказать, дохлая.

Суров налил еще коньячку. Взял свою рюмку, высоко подняв локоть, как солдат усердно тянущий локоть на строевой. Отодвинул стул, встал. Антон, тоже поднялся.

– Давай, Антон, выпьем за отца. Помянем, так сказать, – и резко опрокинул рюмку в рот.

Антон поддержал Сурова, но коньяк обжог горло как в самый первый раз, будто резанул ножом. Антон закашлялся. Сел на место. Они помолчали.

– Ты, я помню, в детстве любил путешествовать. Что думаешь о Сибири?

Антон чуть не поперхнулся лимоном.

– Что?

– Уговорил я этих дуболомов наверху, что тема твоя стоящая, но опасная. Решено было перебросить тебя и твою «бочку» в Новосибирск-6.

Антон понял, что старый хитрый Суров все разыграл, как в шахматной партии. Знал он про взрывной характер Антона, и про то, что будет нелегко объяснить Антону, зачем нужно ссылать его в Сибирь. Разыграл, так сказать, стандартный дебют, а потом бац и конный набег с фланга. Вот тебе и Портос. Нет. Это вам не простодушный Портос. Это растолстевший расчетливый Арамис! И про то, что они между собой называют экспериментальные установку «бочкой», он тоже знает. Ай да Суров! Новосибирск -6. Это даже не Новосибирск, это где-то, наверное, в медвежьей глуши. И охраняют это место солдаты в тулупах с овчарками. Да не с овчарками, а с волкодавами!

– Поедешь, Антон Павлович, ты один, – весомо сказал Суров.

– Как один? «Мне нужна Света», – возмущенно сказал Антон и добавил, чтобы снять двусмысленность. – Как специалист. Она же отличный математик и собаку съела на квантовой теории поля.

– Светлана Одинцова останется в Москве, – безапелляционно произнес Суров. – Допуск дали только на тебя – это раз; будешь ставить задачу и мы ее будем решать здесь на СК, удаленно – это два; и нечего делать молодой девушке в Сибири – это три.

– Какой допуск?

– Видишь ли, Антон Павлович, сосватал я твою темку военным. Встанешь, так сказать, к ним на довольствие. Щедрейшее финансирование, своя лаборатория. Ну и секретность, конечно, куда же без нее.

Все встало на свои места. Вот от чего такая отеческая забота и доброта. Сбросили тебя, Антон Павлович, с баланса. Обуза ты и заноза! Просто закрыть твою тему, совесть не позволила, а вот отослать подальше мечтателя и упрямца – это пожалуйста. Военные, те научат дисциплине и субординации. Да еще и в закрытый город! И ведь знает же, что я не откажусь! Отлично. Все имеет свою цену. Хочешь заниматься, Тоша, большой наукой – изволь в Сибирь!

– Летишь послезавтра, поэтому не теряй времени, собирайся. – Суров давно уже встал и ушел за свой тяжеловесный стол. Он что-то достал из стола и выложил наверх. – Вот, подойди, получи и распишись. Это тебе подарок от военных – бронированный планшет! – Суров хихикнул.

Антон подошел к крепкому, как буйвол, столу Сурова, на столе лежал обработанный обрубок металла.

– Бери, бери, отличная вещь, – сказал Суров заметив замешательство Антона. – Корпус – композитный. Титан, свинец, гидрофобный металл. Защита от радиации, радиоэлектронного считывания, ну и так далее. Полная защита. Мощнейший гексапроцессор и ассиметричная многомерная память. В общем, нам бы такие планшеты, но нам не дают. А тебе вот дали.

Взяв в руки чудо-планшет, Антон почувствовал, что «мает вещь». Увесистый и прочный.

– Загрузишь сюда все программное обеспечение к твоей установке. Будет тебе этот планшет и пультом, и компьютером. Доступа в интернет, понятное дело, не будет, но там у военных своя сеть не хуже. Модуль для дистанционного управления возьмёшь в шестой лаборатории. Адаптируй для своей «бочки». На все про все тебе сутки, – Суров остановился, что-то вспоминая. – Да и еще снизу у планшета микроотверстие, это для превращения всего содержимого в фарш. Буквально. Микровзрыв. С военными не забалуешь.

Ну что тут скажешь? Все правильно. Вот тебе, Тоша, и красивая погремушка, чтобы не заплакал.

– Спасибо, Юрий Георгиевич. Всего хорошего, Юрий Георгиевич. До свидания, Юрий Георгиевич! – Антон, чуть не ляпнул «Прощайте, не поминайте лихом». Он развернулся почти по-армейски и ровным шагом пошел к выходу.

– Счастливо, Тоша! Удачи! – услышал он вслед. – По прибытии разыщи полковника Федченко, теперь ты в его подчинении.

Выйдя в приемную и закрыв за собой дверь, Антон увидел заплаканную Олесю. Она бросила на него украдкой взгляд, распрямилась и демонстративно уставилась в монитор. Антон замедлил шаг, остановился.

– Бросьте, Олесенька, плакать. Это Юрий Георгиевич крикнул не вам, а мне.

Олеся с недоверием посмотрела в глаза Антону.

– Я же слышала: «Пошла вон!», а вовсе не «Пошел вон!» – Олеся замолчала, видимо заметив, как грубо звучат ее слова.

– Так бывает. Старик ошибся. Ошибся в мелочи, но не в главном. До свидания, Олеся, – сказал Антон и вышел.

В чреве кита.

Натужный гул разбудил Антона. Он медленно открыл глаза. Напротив проступила надпись: «Для опускания нажми». Она сопровождалась большой стрелкой вниз. Сиденья с такими же надписями уходили вправо и влево. Грузовой отсек транспортника изнутри казался чревом железного кита. Ребра жесткости, идущие по всему фюзеляжу, усиливали это сходство. Хотя, бог его знает, как оно там, в чреве кита. Как же они называются? Вроде шпангоуты. Шпан-го-ут — это ребро жесткости. Новые слова — они как новая еда в младенчестве, сначала хочется выплюнуть обратно, но со временем привыкаешь. Разок-другой козырнешь таким словечком в умной беседе и все — оно для тебя родное. Как?! Вы не знаете, что такое шпангоут?

Отсек был практически пуст. Он был огромен, и легко можно было представить внутри банкетный зал на сто человек.

«ЦРУ-32. Осторожно высокое напряжение!» — прочел Антон. Почему ЦРУ? Почему 32? Были и другие надписи — удивительно простые, даже односложные, но за которыми скрывалось желание уберечь молодого солдата от смерти. Интересно, в армии получается отменить законы Мерфи? Бутерброд падает маслом вверх? И вообще, падает? Все-таки жесткая дисциплина и порядок. Судя по количеству надписей, — нет. Что уж говорить, хаос везде вставит свои палки в колеса.

Антон вспомнил профессора Ботвин — у нее не хватало одной фаланги на среднем пальце. Рассказывали, что этот несчастный случай произошел на заурядном занятии, где демонстрировались стоячие волны. Часть пальца просто «превратило в фарш», как выразился шокированный ассистент. Камиллу Васильевну, так, кажется, ее звали, увезли на «скорой». Практические занятия на два месяца запретили, а фамилия Ботвин ушла в студенческий фольклор. Даже появилась фразочка: «Ты что, хочешь, чтоб тебя отботвинило?!» Причем фразу использовали и студенты, и братья-преподаватели. После этого случая несколько студенток отчислились — настояли родители. Министерская комиссия так ничего и не выяснила. Все на этом закончилось. Ассистент Жора уволился по собственному желанию. Ректор чудом удержался на посту, но рейтинг вуза пополз вниз. Камилла Васильевна вернулась и продолжила «нести свой крест».

«Как там Светочка?» — невпопад подумал Антон. Мы так и не попрощались. От нее лишь пришло сообщение: «Антон Павл я в команд на Кавказе. Связи не будет Горы Жаль не доиграли последнюю партию». Запятые и точки отсутствовали в соответствии с современным этикетом мессенджеров, точки, видите ли, выглядят агрессивно. Уже позже Антон узнал от Олеси, что Суров тоже в командировке на Кавказе. И что она, Олеся, жутко завидует лаборантке Светочке, в том смысле, что ей посчастливилось работать с академиком Суровым лично.

Вдруг заложило уши. Характерная вибрация и плавающий вой двигателей означал, что Ил-76 сбрасывал скорость до расчетной. В зоне пятьдесят первого шпангоута загорелся желтый фонарь. Коротко звякнула сирена.

Теперь до момента высадки оставалось чуть больше двух минут, а точнее, две минуты сорок секунд. Рядом с Антоном сидел его «сопровождающий» — майор Трунин. Он дремал. Услышал он сирену или нет? Железные нервы у человека. Может, пихнуть его в бок? Так нельзя. Это же майор.

Только сейчас затея с десантированием обрела окончательный и беспощадный реализм. Шнуровка на берцах жутко начала давить. Вся эта десантная экипировка, казалось, стала размером меньше. Каждый вдох давался с трудом. Хорош десантник!

Сколько сейчас времени? Антон рефлекторно посмотрел на запястье и увидел вместо часов высотомер на тыльной стороне ладони, прямо поверх тактических перчаток. Антон чертыхнулся…

Еще днем они шли по коридорам военного аэродрома. Еще днем он был на земле.

Майор Трунин шел впереди, Антон еле поспевал за ним. Идущие навстречу вытягивались в воинском приветствии, прикладывая ладонь к голове, майор коротко вскидывал руку в ответ.

— Красный сигнал означает «Отставить!», желтый — «Приготовиться!», — чеканил слова майор, разъясняя инструкцию по десантированию. Антон мысленно продолжил за майором: «…а зеленый говорит, можно прыгать, путь открыт».

— Зеленый — «Пошел!» Главное, не перепутать сигналы! Все понятно? — Майор резко остановился, да так, что Антон чуть на него не налетел.

Антон не мог понять, шутит майор или на полном серьезе. Светофор он и в Африке светофор — что тут непонятного. Майор развернулся и пристально посмотрел в глаза Антону. Жесткий взгляд майора расставил все по своим местам. Не шутит. Было во взгляде еще что-то неуловимое.

— Стоит вам замешкаться или споткнуться после команды «Пшел!» — вы можете оказаться в нескольких километрах от назначенной точки. В тайге. Ночью. Зимой. Один, — майор продолжал сверлить Антона взглядом. — Если вы не сможете прыгнуть до сигнала «Отставить!» — это значит, что мы сворачиваем операцию. Так как ваш груз уйдет первым, он окажется внизу без вас. Его подберут и смогут вернуть взад только через три месяца, в лучшем случае. Ясно?!

Антон было открыл рот, чтобы уточнить, что такое «вернуть взад», но майор крутанулся и решительно зашагал дальше. Через несколько шагов Антон понял, что значит: «будем вынуждены свернуть» — «Если ты, гражданский гусь, струсишь, то все! Домой к мамочке…»

— Десантироваться будем из Ил-76. Некоторые умники называют его «Горбатым» или «Улыбайкой», но лично для меня он — «Илюша». Для вас — это Ил-76. Самолет уникальный. Благодаря этому вероятность выжить после прыжка очень высока!

Это был сарказм? Перед глазами Антона маячил берет, из-под которого выглядывал седой ежик затылка. Понять эмоции майора при всем желании было невозможно.

— В семидесятые на испытаниях самолета с борта выбрасывались габаритно-весовые макеты человека, — продолжал майор. — Так вот, такие как вы, экспериментаторы, умудрялись вываливаться вместе с манекеном.

Антон представил весь ужас экспериментатора: летит это он, вниз головой и последнее, что он увидит перед смертью, — это нарисованные глаза манекена.

— Благо у каждого был парашют. Все выжили, только один до сих пор хромает. Нечего было в раскоряку приземляться.

Антону стало не до шуток.

— Скорость будет высокой. Десантироваться будете через грузовую рампу в хвосте. После «покидания» самолета отработает «стаб». Но все равно — может закрутить. Ладонями толкаем набегающий поток и останавливаем вращение. Следим за высотомером. После обозначенной высоты выдергиваем основной парашют. Если он не раскрылся, то дергаем кольцо запасного.

Майор опять встал как вкопанный, развернулся.

— Вопросы есть?

Антон вытянулся во весь рост, встал в стойку «смирно». Подбирая армейские интонации, задал вопрос:

— Товарищ майор, а почему мы не можем зайти на второй круг при заминке десантируемого?

Майор поморщился, будто отведал прокисшей капусты. То ли ему не нравилась пародия на солдата, то ли сам вопрос. Помолчал. Выдохнул.

— Во-первых, это выдаст точку приземления вероятному противнику. Во-вторых, удельная стоимость вашего прыжка и так высока. Второй заход дорого обойдется. Топливо нужно для боевых и тренировочных вылетов. Не буду скрывать, я лично был против этой операции. Груз меньше тонны и полтора десантника — это неоправданная трата ресурсов. Ил-76 — это вам не кукурузник. Поэтому шанс будет только один. И заход будет один! Вопросы есть?

Глаза майора продолжали буравить Антона.

Горечь. Горечь потерь. Вот что он еще почувствовал во взгляде майора. Ее ни с чем не спутать. Ее нельзя вытравить водкой и скрыть за ожесточением. Для майора он, Антон Ерохин, — новобранец. Пока живой и здоровый.

Потом они зашли на склад. Милая девушка выдала амуницию в зимнем варианте и инструкцию по десантированию. На все про все дали час: одеться, ознакомиться с инструкцией и с кратким описанием грузового отсека ИЛ-76, выучить наизусть ту часть инструкции, которая касается «покидания» самолета и приземления.

Три часа было отведено на тренировку на тренажере с виртуальной реальностью. Здесь с Антона не слезала довольная улыбка, и он не раз поблагодарил академика Сурова за «ссылку». Отработал несколько штатных ситуаций, потом десяток нештатных. Все под команды и веселый мат майора.

Потом по расписанию обед. И опять на занятия. Теперь уже прыжки с реальной парашютной вышки…

И вот он здесь. Весь потный. До прыжка остались считанные секунды. Хотелось просунуть пальцы под шлем и почесать голову, но только он собрался это сделать, рядом рявкнули: «Отставить!» Майор уже стоял на ногах и смотрел в упор на Антона.

— Встать! Принять положение полной готовности к выполнению прыжка!

Антон тут же встал, подогнул ноги, сложил руки перед собой, будто собираясь танцевать вприсядку, зажал ремень запасного парашюта в правую ладонь. Все как учили.

— Это что еще такое?! — заорал майор, перекрикивая двигатели и тыкая кулаком в нагрудный карман Антона.

— Планшет!!!

— Что?!

— Научное оборудование!

— Какого хрена он делает у тебя на груди? Если что не так, он вспорет вам брюхо! — майор никак не мог выбрать, обращаться к Антону на вы или на ты.

Он выдернул планшет из кармана, чуть не уронил:

— Тяжелый, тля!!! — майор и засунул его к себе.

— Планшет казенный, вы с ним поосторожней!!!

— Не бди! Отдам на земле! Налево! — скомандовал майор.

Майор начал проверять карабин, вытяжную веревку, парашюты, подтянул ремни.

— Направо! — опять скомандовал майор. Осмотрел запасной парашют, проверил строповый нож и вдруг резко дернул Антона на себя и заорал:

— Ты вот что, сынок… ничего не бойся! Сначала уйдет твой груз, сразу за ним ты. Я ухожу за тобой. Я буду рядом! Не дергайся! Тебе нужно только шагнуть за край рампы после сигнала, — и нелогично добавил. — Не забудь подгибать ноги и держать их плотно вместе, а то вывернет их на хрен и до конца жизни колеса руками крутить будешь!

Антон махнул головой в знак согласия. Мелькнула мысль, что майор старше всего лет на пять.

— На изготовку!

Антон развернулся в сторону рампы. Она уже медленно опускалась. Боковые и верхняя створки откинулись, и рев двигателей стал невыносимым.

Это произойдет сейчас! Никаких потом!

В метре от рампы стояла его установка, дело всей жизни. Сколько проб и ошибок, сколько споров да бесконечных попыток получить финансирование. Ветер остервенело трепал сетку на деревянной обшивке упаковки. Еще несколько секунд — и его «бочка» выкатится по направляющим роликам в холодную тьму. И хотя она была надежно запакована, теперь это смотрелось жалко. Парашюты, наваленные сверху, выглядели как мешки с картошкой на телеге. Бахнется хлипкая конструкция о землю, и разлетятся деревянные щепки вперемешку с новейшей оптотроникой.

Истошно заорала сирена, загорелся зеленый сигнал. Майор метнулся к установке, небрежно пнул ее, и та, хлопнув стабилизирующим парашютом, моментально скрылась из виду. В два шага майор оказался рядом с Антоном и проорал: «Давай сынок! Пшел!» Антон быстро засеменил к обрыву, все в точности по инструкции. Шажок за шажком он шел к порогу, за которым неизвестность, за которым полный мрак, за которым… И тут он ощутил легкий «отеческий» пинок в зад и вывалился из самолета.

Его мгновенно окутала тьма. Несколько секунд он не видел даже собственных рук, стояла тишина, потом на него накатил дикий вопль! Это был его вопль.

Его несло вниз, в лицо хлестал воздух, закрутило так, что накатила тошнота.

Ладони! Собрать пальцы! Руки в стороны! Так. Высотомер. Еще рано… Вот сейчас!

Хлопнуло сверху. Тут же выпали… как их там! Кле… Он схватил их. Клеванты! Навсегда теперь запомню эти клеванты!

Антон глянул вниз. Вон три огромных парашюта, на которые нужно держать курс. Так, немного влево… Парашюты внизу вдруг опали. Его установка удачно приземлилась. Теперь, главное, не свалиться на нее сверху и не переломать ноги. Слева лес! Нам туда не надо. Нужно точно на поляну. Снег. Какой он глубины, не разобрать. Ноги вместе. Подогнуть.

Удар был сильным. Земля пробила его защиту, смяла ноги, и Антон получил сильный удар по левой ягодице, его завалило набок и потащило в сторону, затем все стихло.

Антон перевернулся на спину. Жив! Он пошевелил левой ногой. Цела. Сквозь рваные облака ему улыбалась молодая луна. Антон весело подмигнул ей. Красотища! У-у-у!!! Я это сделал. Я прыгнул! Я жив!!! Какая же кра-со-та. Огромное небо! Спасибо тебе, что сделало меня сильнее, спасибо тебе матушка-земля, что не убила. Ух, гравитация, чтоб ее.

Антон смотрел восхищенно в небо, оно было пустым. Где майор? Может, уже приземлился?

Антон отстегнул парашют, поднялся, осмотрел поляну. Сделал несколько шагов. Вся левая часть тела отдалась болью.

— Майор!!! — крикнул он. — Трунин!!!

Сказочник.

Из полной тьмы Антон вынырнул в молоко. Это было облако, настолько плотное, что дышать было тяжело как в сауне, в холодной сауне. Когда несешься сквозь туман на огромной скорости, страшно даже в машине с ремнями безопасности и подушками, а вот так, без всякой защиты, навстречу земле — это полное безумие.

Сердце молотило в груди, пульсировало в висках, пробивалось сквозь шум от набегающего потока. Антон стремительно погружался на дно воздушного океана. Ему показалось, что он уже падал с высоты, только облака не было. Дежавю.

Нарастающее давление сжимало перепонки и все тело. Глаза забивались водяной ватой, держать их открытыми удавалось с большим трудом.

«Есть же очки!» — мелькнуло в голове. Антон тут же натянул их, как маску для плавания, и пока он их поправлял, очки залепило росой. Он протер стекла, но они снова стали матовыми. Бесполезно! Он закинул очки обратно.

Смахнув воду с высотомера, Антон с ужасом увидел стрелку в красном секторе, это означало: он пролетел ниже, чем полагалось. Рука рванула кольцо, и Антона жестко подкинуло вверх. Тут же появилась плавность замедленного кино — парашют сработал.

По инструкции купол нужно сразу осмотреть — отработал ли он штатно. Антон задрал голову, но купола так и не увидел. Часть строп была видна, они спицами торчали из облака, остальное было стерто.

Да тут абсолютно все пошло нештатно! Высотомер просто кричал, что на такой высоте не может быть облака. До земли оставалось примерно пять этажей. И тут Антона осенило: это не облако, а туман! Не может быть, их не выпустили бы с аэродрома!

Вдруг снизу из тумана, прямо на Антона, выпрыгнула огромная снежинка. Рядом еще одна. Удар. Антон услышал хруст то ли веток, то ли своих костей. Следующий удар пришелся по лицу, словно веником, и Антон вскинул руки, прикрывая голову. Веник справа, веник слева!

Он падал в колодец из елей, они лупили его нещадно по локтям, коленям, голове, наказывая за вторжение. Снег, как свадебное платье, соскользнул с потревоженных красавиц, добавляя к туману снежной пыли.

Пробив крону, Антон вылетел вниз к голым стволам. Его сильно тряхнуло, ремни сквозь три слоя одежды впились в пах, и он завис, болтаясь, как белье в проруби.

От накатившей дикой боли Антон выругался в полный голос, но через балаклаву это прозвучало как мычание. Он оттянул ее вниз, освободив нос и рот, и выругался на выдохе. Балаклава защитила от царапин, но не от ударов, к тому же промокла насквозь и неприятно липла к телу.

Внутри все кипело от злости. Вот тебе и законы Мерфи! Все, что могло пойти не так, пошло не так. Армия! Где ваш хваленый порядок! Какого рожна нас выпустили в туман?!

Сверху хрустнула ветка, и Антона завалило на бок. Не хватало еще рухнуть с высоты. Антон почувствовал себя как младенец в ходунках, беспомощно болтая ногами в пустоте.

Эти вояки совсем озверели! Мало того что меня выбросили ночью с самолета, еще и проглядели чего-то! Проспали! Перепутали!

Треск прекратился. Все затихло. Жутко болела правая ягодица. Антон осторожно огляделся по сторонам. Вокруг росли исполинские ели или сосны. Нет, это ели, сосны с другой верхушкой. Внизу мирно опадало снежное облако.

Главное, теперь не дергаться, а то переломаю себе ноги, и будет у майора новая страшилка про бестолкового физика. Кстати, где майор? Скорее всего, он приземлился, как полагается, на поляне, а может, его занесло в лес, как меня. Что там с моей «квантовой бочкой»?

О чем я только думал? Сидел бы сейчас в Москве, в теплой лаборатории, пил чай со Светочкой, играл в шахматы, смеялся над ее милыми шуточками, а в промежутке, может, и работал бы над перспективным аккумулятором. Нет же! «Великий физик» не дал себя прогнуть Сурову. Теперь веси, Тоша, на елке, как новогодняя игрушка, и не отсвечивай! Большая наука требует жертв, прыгайте, Антон Палыч, с «горбатого» по ночам, тренируйте силу воли! Может, и выйдет из вас толк.

Глаза постепенно привыкли к темноте, и проступили детали. Луна блуждала по тайге со своим огромным фонариком, наполняя туман внутренним светом, и тогда на блестящем белом снегу проявлялись вереницы следов, и становилось понятно, что лес — не мертвый, он полон жизни. Совсем молодые ели, прибитые снегом, высовывали свои верхушки в белых шапках, а те, что постарше, красовались в сверкающих нарядах почти во весь рост. Кусты застывшим ледяным фейерверком весело торчали из сугробов. Густой запах хвои создавал новогоднее настроение. Длинные размашистые тени танцевали на снегу, и казалось, будто в лесу кто-то водит хоровод у костра. Но когда рваное окно в громадном поле из облаков заканчивалось, и луна не могла заглянуть сверху под покров, лес превращался в жуткое место, где даже снег становился черным, как смола.

Антон решил действовать, ждать майора не имело смысла. По карте и компасу можно выйти к точке сбора на поляне.

Так. Чему меня учили? Если резко расцепить грудную перемычку, то можно кувыркнуться и повиснуть кверху тормашками. Вот тогда наступит полный трындец. Как говорил майор: «Полный трындец — это целый ряд мероприятий!» Он, судя по всему, понимал в этом толк. Если сразу расцепить охваты на ногах и попытаться вылезти, то можно не удержаться и повиснуть на перемычке, как говорилось в инструкции, «до полного удушения».

Антон посмотрел на болтающиеся в воздухе берцы, потом на снег внизу. Высота была приличная. Можно постараться определить толщину снега на глаз, но вот смягчит ли он удар о землю, было непонятно. А если там коряга или пень? Идея спрыгнуть в снег уже не казалась такой удачной.

Неужели все советы из инструкции были проверены жизнью? Кто-то висел на перемычке, кто-то кувыркался? Что выбрать из двух зол, вернее трех? Коряга — это третье.

Луна заскучала и зашла, свет в очередной раз померк. Драгоценное время уходило, но в полной темноте можно наломать дров. Ноздри начали забиваться от мороза, и дышать приходилось через рот. В голове возник рисунок: десантник повис на сосне, а из сумки на животе вывалился запасной парашют куполом вниз. Вот оно! Нужно распустить «запаску» и спуститься по ней.

Как только лунный свет робко осветил путь к спасению, Антон дернул за вытяжное кольцо, и запасной парашют бодро выпрыгнул вперед, разматываясь до самой земли.

Накрутив свободный конец подвесной системы на ладонь, Антон медленно отсоединил ножные охваты. Удержав свой вес одной рукой, он быстро расцепил грудную перемычку, и, наматывая стропы на предплечье, начал осторожно спускаться вниз, помогая себе ногами.

Пригодились уроки физкультуры, на которых заставляли лазать по канату. Единственное отличие — там был толстый канат, а здесь пучок из тонких строп, и держать его было все труднее, он начинал проскальзывать. До земли было еще далеко.

Стропы скоро закончились, и начался купол. Антон собрал его в кулак, перенес вес и уже почти схватился второй рукой, как вдруг его со свистом понесло вниз. Он рухнул в снег, на спину. В лицо сыпануло снежной мукой, хвоей и мелкой крошкой. Антон еле успел закрыть глаза. Он замер, боясь пошевелиться: вдруг сломал себе что-нибудь или пробил.

Как я мог про это забыть?! Купол-то шелковый со смешным коэффициентом трения.

Антон смахнул с лица труху и открыл глаза. Первое, что он увидел, была гигантская луна. Вековые, в три обхвата, стволы сибирских елей создавали идеальную перспективу, обманывая мозг. Луна напоминала огромный глаз с ресницами-ветками, а свисающий парашют усиливал это впечатление, потому что был похож на замерзшую слезу.

Руки-ноги целы. Кровь не хлещет, боли не чувствую. Вроде жив.

Луна, подмигнув, ушла со сцены, и стало темно и неуютно. Антон встал на ноги и провалился в снег почти по пояс. Пройти даже с десяток шагов к ближайшей ели оказалось нелегким делом. Он все-таки добрался, прислонился спиной к стволу, отдышался, достал карту, фонарик и компас.

Идти будет тяжело, сюда бы лыжи, но где их взять? Майор говорил, что нас подберут, только ждать-то будут на поляне, а я здесь застрял.

Определившись с направлением, Антон спрятал компас и карту и сделал первый шаг, как вдруг услышал звук моторов. Он был слабый, но с каждой секундой усиливался. Звук шел из-за спины. Антон развернулся и, держась рукой за толстою кору, выглянул из-за ели.

Сквозь частокол молодой поросли, сквозь опадающий туман бил яркий луч света, распадаясь на тысячи лучиков и собираясь вновь. Свет был таким ярким, что Антону пришлось прикрыть глаза ладонью.

— Сюда! Я здесь! — заорал он и замахал рукой, в которой держал фонарик.

Внезапно свет разделился на два отдельных пятна и через секунду исчез, будто и не было его. Моторы тоже стихли.

Антон сделал два шага, с трудом переставляя ноги, и опять закричал:

— Сюда!

В ответ он услышал, кашель.

— Кхе! Кхе! Кхе!

Рядом прожужжал шмель, потом второй, третий, и тут на него справа брызнуло щепками, а на коре мгновенно появилась белая зарубина. Следующий «шмель» ударил в плечо, опрокинул на спину, Антон взвыл от боли. Он инстинктивно схватился за рану. Фонарик выпал и потух. Кашель в лесу усилился. Рука онемела и престала слушаться, сквозь дыру в куртке через наполнитель проступила кровь.

По нему стреляли из оружия с глушителем. Они совсем охренели, придурки? Он, как был на спине, заскользил обратно к ели, толкая себя ногами.

— Не стреляйте! Я без оружия! — крикнул он.

После нескольких кхе-кхе стрельба затихла, слышен был только хруст снега. Антон осторожно выглянул из-за ели и ничего не увидел, кроме тайги, и тут же откинулся назад.

Браконьеры? Черные лесорубы? Кто?

Совсем рядом хрустнуло. Антон вытащил зачем-то стропорез. Старый советский десантный стропорез, который дал ему майор. Конечно, что он против огнестрельного оружия, только разозлит, но с ним было спокойнее. Плечо болезненно пульсировало, и внутри в районе локтя уже хлюпало. Так можно от потери крови откинуться.

Они знают, что я за этой елью, нужно отползти и спрятаться. Вон под те кусты. Камуфляж помог бы, но вот след на снегу выдаст. Нужно чем-то перетянуть руку и остановить кровь.

Опять наступила непроглядная тьма — луна подыграла ему. Нельзя упускать такой шанс, он плюнул на то, что останется след и пополз, помогая себе правой рукой, в которой был зажат стропорез, левая рука волочилась рядом.

Он почти дополз, как вдруг почувствовал, как что-то горячее уперлось между лопаток. Рядом проревели басом:

— Брось нож!

Антон застыл на месте. От удара ногой по руке стропорез отлетел в сугроб. На Антона кто-то навалился, надавил коленом, завел руки за спину и стянул ладони хомутом. От боли в руке Антон застонал.

Рев двигателей у самой головы оглушил его, он рефлекторно дернулся, чтобы его не раздавили.

— Лежать!

Его лицом вдавили в снег, он бешено завращал глазом, стараясь хоть что-то рассмотреть. Двигатели замолчали, с Антона слезли и, резко дернув за шиворот, поставили на ноги. В глаза ударил яркий свет, слева за спиной уже другой голос, спокойный и уверенный, скомандовал на английском языке:

— Еще раз дернется, прострели ему ногу!

Антон знал только технический английский, говорил плохо, но сейчас выдавил из себя:

— Не стреляйте! Не надо в ногу!

И сразу получил под дых и уже на русском:

— Ах, ты сволочь, знаешь английский! Слон, держи крепче!

Еще один удар, более сокрушительный. Антона согнуло пополам, но сзади его будто краном подняли, заставив выпрямиться.

— Может, его прямо здесь щелкнуть? — опять на русском, очевидно, тот, кто бил.

Прямо над ухом оглушительно хлопнуло два раза. У Антона все поплыло перед газами, кисло запахло сгоревшим порохом. В другое ухо заорали на английском:

— Имя! Звание! Кто послал?! Задание!

Нужно отвечать на русском, пока не пристрелили:

— Ерохин… Антон Павлович. Младший научный сотрудник. Задание… гипотеза Эверетта.

— Звание Эверетта! Давай колись, падла! — грубо перебили его. — В каком звании Эверетт?! Молчишь?

После следующего удара ноги сами собой подогнулись, и Антон повис, словно пальто на вешалке. Несколько секунд он ничего не соображал, отдышавшись, он понял, что не помнит, в каком звании был Эверетт. На военных он точно работал, но было ли у него звание. Да пошли они!

За спиной опять послышалась английская речь:

— Молчит, строит из себя супермена. Может бросить его здесь? Подкормим хамоном русского медведя!

Спереди заржали, а тот, кто держал Антона сзади, издал звук, похожий на лай старого лабрадора, что можно было принять за смех.

— Медведи сейчас спят, — сказал спокойно Антон. — А я русский, говорю же вам.

Смех затих, а тот, кто, похоже, у них за командира, сказал на чистом русском:

— Чиж, залепи ему хлебало, Слон, а ты, хорошенько потряси его.

Антону заклеили рот скотчем и обыскали, усадив на снег. Он услышал щелчок и скрежет за спиной.

— База, база, прием!

— Слушаю вас.

— Мы привалили лося. Сохатый, похоже, в полоску. Доставим сами.

— Принято. Конец связи.

Скрежет оборвался после щелчка.

— Командир, да это не лось… это олень какой-то, — со смешком сказал Чиж. — Спеленали мы его влегкую, да и оружия при нем нет, кроме стропореза.

— Это не наше дело. Повезем этого «сказочника» на базу, Сыч его быстро раскрошит.

Антон увидел между двумя снегоходами человека среднего роста в военной экипировке, на груди у него висел укороченный «калаш» с глушителем в зимней окраске. Это точно не лесорубы или браконьеры. Где же майор? Где «бочка»? Горячий чай. Светочка. Красный, желтый, зеленый… — мысли начали путаться.

— Куда пялишься? Жить надоело! — заорал в лицо Чиж. — Пяль в снег! Че вылупился, чурбан американский. Глаза в пол!

Антон стал рассматривать шишки на снегу, и интереснее этих шишек ничего сейчас не было. Рядом с шишками чернели скорлупки от орехов.

— Командир! Он нам все кровью засвинячит, пока довезем.

— Так кончай шланговать, перевяжи его.

— Есть.

Чиж достал нож и безжалостно разрезал экипировку до самой раны, откинул рукав, вытащил из своей разгрузки жгут и перетянул руку.

— Запомни время, — обратился он к Антону. — А то одной рукой станет меньше. Четыре сорок семь.

Он посмотрел на Антона.

— Запомнил? Махни головой, если да.

Антон махнул головой.

— Слон, кинь шуруп! Я свой уже оприходовал.

Здоровяк достал бутыль со спиртом и кинул его Чижу, тот ловко открыл его зубами и залил рану. Антон вскрикнул от резкой боли.

— Чиж, твою печень! Ты этого Сказочника в цинк загонишь, вон глаза выкатил. Бережней!

— Так он в нашу форму вырядился, падла! Не отличить. По зиме одет, при лифчике, даже рябчик на себя напялил.

— А что надо было в охотника вырядиться? Он в нашей форме и без оружия, потому что под легендой, поэтому с ходу и не выпотрошили. Подготовленный. Просек?!

— Так точно. — Чиж опять посмотрел в сторону здоровяка. — Слон, кинь еще и-пэ-пэ.

— Я тебе что, склад?

— Да не жлобь ты, видишь, животинушку спасаю.

Слон бросил пакет, Чиж поймал его, разорвал и начал перевязку. Он так туго затянул бинт, что Антон чуть не отключился.

— Да влупи ты ему промедол, а то вырубится. Прощелкаешь — на себе потащишь.

— Еще чего, — пробормотал Чиж и вколол Антону обезболивающие, прямо через одежду.

— Слон, грузи Сказочника на нарты, прыгай на снегоход и доставь его Сычу прямо в руки. Понял?

— Так точно.

— База, база, прием.

— Слушаю.

— Посылку отправим через минуту. Сами остаемся. Судя по следам, тут может быть целое стадо. Вышлите еще егерей, нужно прочесать район.

— Принято. Конец связи.

Командир рассматривал карту, на которой была нанесена точка сбора.

Фанат Эйнштейна.

Как я помещусь в этой берлоге? Медведь-то здоровенный, а берлога у него — тьфу! Что барсучья нора. Может, он и не медведь вовсе? Может, барсук-переросток. Антон захихикал и украдкой посмотрел назад на медведя. Морда у него барсучья, а тело медведя. Не-е-е… Медведь, конечно, медведь, только белый и в пятнышко, как жираф. Антон опять захихикал. Медведь его подтолкнул в спину и ясно сказал: «Направо поворачивай».

Вот, сожрет он меня целиком… ну или отдаст своей медве… медведихе, и приготовит она из меня рагу. «Сегодня ужинаем младшим научным сотрудником!» Антон беззвучно захихикал, старясь не злить медведя.

Перед Антоном неожиданно открылась дверь, и над ухом загудело:

— Товарищ капитан, разрешите войти? Вот доставил горе-диверсанта.

— Войдите. Только какой же он диверсант, он гость.

— Виноват.

Какие странные медведи… Со званиями. Целый медвежий капитан! — подумал Антон.

— Пусть проходит и садится за стол.

— Товарищ капитан, у него это… Отходняк от обезболки. Лыка не вяжет.

Антона потащили через весь кабинет и усадили за стол. И опять он услышал несвойственные медведям речи:

— А что вы ему вкололи?

— Промедол.

— Зачем?

— Да под рукой ничего больше не оказалось. Кровь остановили, промедол вкололи на всякий случай. Только у него, это… странная реакция на него.

— Разберемся.

— Разрешите идти?

— Идите.

Где-то за спиной закрылась дверь со звуком, похожим на мяуканье.

Кош-ка-а-а…— прошептал Антон и выпятил нижнюю губу. Зажмурил глаза и снова открыл. Он провел языком по верхним зубам, скривил лицо, горло саднило, как после перепоя, голова гудела. Он почесал нос и снова выпятил губу, сфокусировал взгляд.

Первое, что он различил, если не считать прожилок на столе, — это книжные шкафы у противоположной стены. Рядом со шкафами на круглом столике стояла крохотная раскидистая сосна в горшочке, на ствол взбирался мох, а у корней лежали камешки с претензией на глыбы.

Антон сглотнул слюну и снова почесал нос, моргнул несколько раз, проверяя, слушаются ли его веки. Он потянулся рукой к макушке и тут обнаружил на затылке что-то вроде пластыря. Под пластырем болело. Прикладом по башке, что ли?

В углу кабинета Антон заметил сейф с колесиком кодового замка, из сейфа торчали ключи. Ох, как неосмотрительно. Любой злоумышленник, вроде меня, вскроет сейф, и обнаружится, что там вместо секретных документов лежит огрызок соленого огурца и пустая рюмка. Сам Антон сидел за приставным столом, примыкающим к массивному дубовому столу, над которым возвышалось солидное кожаное кресло, напоминающее массажное, еще выше на стене висел огромный портрет Ленина.

Кабинет впечатлял добротностью. Стены были отделаны красным деревом и сукном зеленого цвета и очень смахивали на бильярдные столы; приглушенный свет бра подсвечивал картины с морскими пейзажами; за стеклами глубоких книжных шкафов благородно красовались корешки книг; несколько высоких комнатных деревьев в кадках смягчали помпезность, добавляя уюта.

В нескольких шагах стоял еще один стол с шестью стульями, за таким хорошо пить чай, ну или карту местности разложить. Сейчас там стояла шахматная доска с неоконченной партией и видавшие виды шахматные часы. Даже издалека Антон рассмотрел явное преимущество белых, черным вот-вот наступит швах.

Над столом для совещаний висела огромная плазма, которую было видно из любой точки кабинета. Из технологичного в кабинете еще был ноутбук, который никак не подходил к трем стационарным телефонам и письменным приборам времен Советского Союза.

Наверное, это кабинет того самого Сыча, который должен меня расколоть. Или как там — раскрошить. Странно, что хомут с рук сняли. Действительно, неосмотрительно. Антон потер запястья и продолжил изучать кабинет, и стало понятно, что ему не нравилось в этом кабинете — в нем не было окон.

Он развернулся через левое плечо, посмотреть, что сзади. «Не нужны мне никакие слепые зоны и белые пятна, хватит с меня ударов по голове», — подумал Антон. Он увидел приоткрытую дверь в соседнее помещение, откуда и раздавался голос.

Раненая рука-то не болит, — подумал он, и тут же ощупал плечо через рубашку, там не обнаружилось ни повязки, ни даже пластыря, и это было странно, такую рану заштопать — это серьезная операция. Рубашка на нем была другая — гражданская, жгута на плече не было… Когда переодели? Сколько я тут? Он посмотрел на круглые часы на стене. Шесть сорок. Шесть сорок вечера или утра? А может, уже прошло несколько суток? Тогда, где майор? А, что ему? Он меня доставил по назначению, правда, с приключениями, разобрался тут со всеми, передал меня местным врачам и улетел в свой учебный центр.

Тот, кто меня привел к капитану, сказал, что мне остановили кровь, вкололи промедол, значит, рану не зашивали. Может, рука не болит и не кровит, потому что рана пустяковая? Мало ли, что померещилось в стрессовой ситуации.

Последнее, что Антон помнил, это как здоровяк по кличке Слон грузит его на нарты, бросает на правый бок, чтобы не задеть раненую руку, застегивает над ним молнию, становится темно хоть глаз выколи. А дальше рев двигателя, снег лупит по нартам, тряска, и все. Наверное, потерял сознание. Может, ударился о дерево затылком, нарты-то кидало из стороны в сторону, а этот увалень ничего не заметил.

— Ну, поешь, милая. Зайчатина, свежая. Не хочешь? — раздалось из комнаты отдыха, а в ответ отчетливое «мяу». — Прыгай тогда на окно и сиди, у меня дела. — И опять в ответ «мяу».

Антон услышал шаги, и через мгновенье из двери вышел невысокий человек в форме, проследовал к своему креслу и улыбаясь протянул руку для приветствия.

— Капитан Сычов, — представился он. — Андрей Сергеевич.

Антон встал, протягивая руку, но его качнуло, и он сжал ладонь капитана чуть сильнее чем нужно.

— Ерохин, Антон Павлович.

— Очень приятно, да вы садитесь, — сказал капитан, высвобождая руку и поудобнее усаживаясь в свое кресло. — Наслышан, наслышан. Интересным делом вы занимаетесь, а главное, нужным.

О чем это он? Неужели разобрались? Дошло до них, что я не диверсант.

— Мне доложили, что вы младший научный сотрудник.

— Да, так и есть.

— В какой области?

— Квантовая физика.

Капитан, казалось, был удивлен. Что-то не сходилось в его версии, но все же улыбнулся и сказал:

— Понимаю, понимаю. Нильс Бор, Паули, постоянная Планка, парадоксы с котом Шредингера, чудесная, по своей сути, гипотеза Эверетта.

Теперь удивляться пришлось Антону. Успел капитан подготовиться. Погуглил. Или что у них тут вместо гугла? Может, капитан издевается над ним? Или, еще точнее, должен «расколоть» диверсанта и заходит издалека, так сказать. К чему эта лирика? Сначала охотятся на него как на зверя, а теперь интеллектуальной беседы захотелось!

Антон молчал. Возникла неловкая пауза.

— Что уж говорить, квантовая физика была для меня всегда темным лесом, — продолжил капитан. — Да и вообще физика. Я до сих пор не могу понять, например, что такое энтропия. Слово-то запомнил — красивое, но вот, что оно значит, так и не понял.

— Извините, товарищ капитан, мне сейчас не до физики…

— Понимаю. Снегоход сейчас в ремонте. Думаю, до конца дня его приведут в порядок. Кстати, как ваша голова? И давайте без званий, просто Андрей Сергеевич, договорились?

Ну точно издевается, дружбу он предлагает. Сейчас ты узнаешь, что такое дружба физика и лирика!

— Энтропия — это мера хаоса, Андрей Сергеевич! — сказал Антон лекторским голосом. — Вот у вас в армии… энтропия зашкаливает! Сначала меня выбрасывают в туман, потом по ошибке, приняв за диверсанта, в меня стреляют и попадают, знаете ли, в плечо, а теперь вот разговор по душам. Я-то думал, что у людей в погонах культ порядка и дисциплины, а тут!

— Постойте, — перебил его капитан. — Вас ранили? Открыли огонь на поражение?!

— Еще какой огонь!

— Не может быть!

— Может, может… — расстегивая рубашку и оголяя плечо, сказал Антон. — Еще как может. Вот полюбуйтесь!

Антон встал и сунул плечо капитану чуть ли не под нос.

— Видите, — с надрывом сказал Антон, глядя прямо в глаза капитану. — Что натворили ваши подчиненные!

Капитан смотрел на плечо, не отрываясь, несколько секунд, потом поднял глаза, и в лице его Антон прочел тактично сдерживаемый смех.

— Вижу, что вы фанат Эйнштейна, если не ошибаюсь.

Антон остолбенел. Он скосил глаза на плечо и увидел вместо раны татуировку: Эйнштейн высунул язык, а под ним формула «Е = mс2». Что за шуточки?! Значит, пока он был в отключке, ему накололи тату? Может, рана на другом плече?

Капитан тем временем откинулся в кресле и снисходительно смотрел на Антона, как на умалишенного.

Антон дернул ворот в другую сторону, но и на этой руке раны не было. Тогда он снова занялся левым плечом, упорно стирая татуировку до красной кожи. Бесполезно! Она настоящая. Поняв, что он выглядит смешно, он поспешно застегнул рубашку и поправил воротник.

— Антон Павлович, вам нужно отдохнуть, возможно, даже поспать. Вы сильно ударились головой, да и промедол еще действует. Вас сейчас отведут в санчасть.

Антон не слушал. Фоном в голове звучала песня: «есть в графском парке черный пру-у-уд …» и что-то вроде «…а на плече горит клеймо…». Откуда тату? Да, помнится, в молодости, на втором курсе, была такая мыслишка сделать татуху в честь Эйнштейна, но благо отец отговорил. Хотя, что тату? Больше всего удивляет «чудо исцеления». Когда попали в плечо, боль была зверская, такое не забудешь и ни с чем не перепутаешь.

— …вернем вас к вашим коллегам из экспедиции. Они сейчас в деревне у староверов. Это хорошая идея — взять староверов за эталон чистоты организма.

— Да, да, эталон чистоты… — пробормотал Антон.

И все же, что произошло? Неужели «бочка» ? Я так долго добивался результата, и тут, когда, возможно, она сработала, я растерялся. По теории она должна действовать только на уровне частиц, тем более «бочка» не была подключена, как же она сработала? Может, статическое электричество в облаке или молния, так он так , но почему она на земле не работала?

— …обещаю, мы не будем давать ход делу. Вы же случайно заехали в расположение нашей части, по незнанию.

Может, нужна была невесомость? А что? «Бочка» несколько секунд была в свободном падении, могло вполне хватить. Конечно, если парашюты не раскрылись, то и сильный удар о землю мог ее запустить, хотя это маловероятно, но исключать этого нельзя. Нужно все проверить, повторить в тех же условиях.

— …при сотрясении мозга и не такое бывает. Вот у меня был друг-боксер, крепкий мужик, так он после очередного боя очнулся и не признал жену и детей. Сначала чуть до развода не дошло, жена вскипела, мол, с нее хватит, а потом все устаканилось. Правда, у него дефект речи появился…

— Извините, товарищ капитан, перебью, а установку подобрали, со мной должна была быть установка?

— Нет, ничего похожего не обнаружили. Наш дозор нашел вас уже без сознания. Обычно человека со снегохода после столкновения выбрасывает в глубокий снег без всяких последствий, а вас подкинуло и ударило о дерево, не повезло.

Нет «бочки». В этой реальности нет. Может, и майора нет. Угораздило же меня сделать открытие, тянущее на «нобелевку», а то и больше, открытие, переворачивающее всю суть существования человечества, а доказать ничего не получится. Все нужно начинать заново. Капитан ему что-то говорил успокаивающее и ободряющее:

— По долгу службы мне полагается знать, что происходит в радиусе трехсот километров. У вас отличная идея — по выдоху человека определять болен он или нет. В армии такие приборы ох как пригодились бы, особенно в полевых условиях. Я слышал, что ваша установка может даже диагноз поставить?

— Возможно, — рассеянно ответил Антон.

— Я думаю, она цела, можно уточнить прямо сейчас, заодно и сообщим, что с вами все в порядке. Староверы, конечно, против современных средств связи, но у нас там недалеко пост, передадут все на словах.

Капитан поднял трубку телефона:

— Семенов, ты вот что, срочно свяжись с постом номер три… Да…Голиков пусть отлучится ненадолго в деревню. Да говорю же ненадолго…экстренный случай. Хватит и одного. Пусть найдет москвичей и сообщит им. — Капитан глянул на Антона. — С Ерохиным Антоном Павловичем все в порядке, он у нас. Понял? Повтори. Хорошо. И пусть уточнит, как там их прибор. Да тот самый. Все. Исполняй.

— Спасибо, товарищ капитан, — поблагодарил Антон.

— Ну, Антон Павлович, мы же вроде договаривались без чинов.

— Спасибо, Андрей Сергеевич.

— Подождем, а пока можно чаю или кофейку?

— Да, пожалуй.

С установкой, или как его называли военные, прибором, было все в порядке, если не считать погрешности при пониженном давлении. Газоанализатор работал отлично, а главное, у староверов под запретом курение, алкоголь, грибы, которыми раньше травили мух, и тому подобное. Так что от рождения организмы у них чистые, как у младенцев. Диагностику можно проводить, исключив «ошибку Бахуса», как ее называл Веня. Есть, конечно, свой нюанс — в деревне все друг на друга похожи. Веня, из благородных побуждений, разумеется, порывался расширить генетическое разнообразие, но Светка разъяснила ему, что сработает принцип: «поцеловал — женись», и «придется тебе, Венечка, остаться здесь навеки».

Чужие мысли и воспоминания заполняли Антона, как вода, поднимающаяся из земли по капиллярам в растениях, медленно и верно.

Веня вечно терял свои очки, линзы не носил, потому что терпеть их не мог. За нами увязался в последний момент. Сидел в кабинете у Антона, убеждал его, что у староверов не только организмы чистые, но и язык сохранился с петровских времен, а это крайне интересно, так что биологи теперь пойдут рука об руку с лингвистами. Тогда Антон добавил: «…и инженерами, нам без них никуда», имея в виду Серегу.

Вот они последствия твоего эксперимента, Тоша. Это вам не теория, сухая и безжизненная. Вместо манекена в краш-тесте теперь сижу я. Получается, что я мог разбиться в тумане или меня могли убить при захвате. Хорошо, что жив и помню, кто я такой. Надолго ли? Теперь понятно, что смутило капитана. Я не физик, я биолог. Тогда при чем здесь тату с Эйнштейном?

Мост.

Человек внизу, казалось, стоял на облаках. Подвесной мост под ним парил высоко в небе. Черная вода в реке, ленивая и сонная зимой, превратилась в зеркало. Лишь когда с висячки падала рыжая труха и на глади начинали плясать круги, сразу становилось понятно, кто здесь настоящий, а кто отражение. Антон пошевелил ногой, хотел удостовериться, что незнакомый мужик в тулупе и странной шапке — это он. Мужик внизу все повторил. «Классический зеркальный тест для животных мною пройден — я узнал себя в отражении, значит, я разумен, значит, существую», — подумал Антон.

— Ну че шаламутишься? Пошли ужо.

— Да ты, Спиря, иди, я пока постою.

— Твоя охота, мерзни коли охота! — задиристо крикнул Спиря, подпрыгнул напоследок, так что мост закачался и вниз полетел снег, глянул лукаво на Антона и убежал вприпрыжку. За ним увязались две огромные собаки, то забегая вперед, то заходя сзади, они игриво прихватывали его зубами за отворот тулупа, за рукава, за ногу.

Вот же сорванец! Встречать прибегал. Уж не знаю, как они чуют… Морозный воздух, что ли, или слух у них особый, или на фоне таежной тишины любой шум, как выстрел, но Спиридон услышал и прибежал, по-хозяйски, узнать, что к чему.

Час назад капитан взял с Антона подписку о неразглашении и отправил его вместе с Семеновым в деревню. Семенов доставил его на снегоходе, сказал, что в деревню заезжать не будет, пожелал удачи и уехал. Не успел он скрыться за деревьями, как объявился Спиря с двумя алабаями…

Антон отрешенно смотрел на воду, круги на воде от сбитого Спирей снега толкались, вытесняя друг друга.

И как это в памяти выскочило имя мальчишки? А что? Вот тебе и аналогия — круги на воде. Стоит появиться какой-нибудь детали — и пошли волны по нейронам.

Антон вспомнил свое удивление, когда в кабинет капитана принесли его одежду, — высокая «стрелецкая» шапка, тулуп, валенки в галошах. Но стоило взять шапку в руки, в сознании, как ростки сквозь трещины в бетоне, начинали пробиваться картинки, запахи, мысли. Они не были похожи на реальность, больше на сон наяву. Через несколько секунд Антон уже знал, что это Венькина затея: «Есть возможность пожить в прошлом, прочувствовать, так сказать, «сермяжную правду», а для этого нужно походить в аутентичной одежде».

Венька выменял у местных традиционную одежду на два современных примуса. Из Москвы тащил, как знал, что пригодятся для обмена. Светка над ним подтрунивала, называла конкистадором кучерявым, но Венька был неумолим — сам вырядился и Антона со Светкой вырядил. Когда Антон напялил в первый раз одежду на себя, он стал похож, по меткому выражению Светки, на неудачный прототип Деда Мороза. Вот Серегу так и не удалось уговорить, он напрочь отказался носить «овчинные тулупы», даже с условием, что их выстирают и вывесят сохнуть на мороз. Антон вообще подозревал, что местные подсунули Веньке старье, не имеющее никакого отношения к староверам, может, с убитых стрельцов, и получили выгоду с «вершком» с чудака из Москвы. Не зря же из староверов получались отличные купцы…

…Антон вдыхал благородный таежный воздух и следил за плывущими в отражении облаками. «Там, наверное, Светка ждет, волнуется, а я тут стою», — подумал он. Идти было неохота. Интересно, почему? Будем рассуждать. Светлана Одинцова — здесь, в тайге, приехала со мной в составе научной экспедиции. Вот тебе и «нечего делать молодой девушке в Сибири».

Расколет она меня, поймет, что я не тот. Серега с Венькой ухом не поведут, даже если я появлюсь лысый, без бровей и с целой оравой своих детишек, эти двое найдут объяснение всему. Но вот Светка… А я ведь ее никогда не называл Светкой в той жизни, где я ее руководитель, а теперь? Мандраж от мысли, что он сейчас ее увидит другую, незнакомую, был такой же, как много лет назад перед встречей с бывшей женой.

Они тогда уже не виделись больше года, вроде все утихло, но вот стоило ей назначить встречу. И ведь прошмыгнула тогда в душу надежда вернуть ее, любила же она его когда-то по-настоящему.

Он тогда распустил перья как павлин, мол, посмотри, какой стал, кого потеряла, а она сидела напротив и грустно улыбалась. А он сорил деньгами направо и налево: «есть бабки, заработал…» Думал, что сама же назначила встречу, сама пришла, скучает по нему. Нутром чувствовал, что ей ничего не нужно, и чтобы подавить холодок в животе, заливал его коньяком. Он так и не понял, зачем она хотела его видеть, она почти всю встречу молчала, ничего не ела, а в конце вдруг сказала: «Мне пора, Тошка. Пока!», поднялась и ушла, а он так и остался сидеть среди праздника тщеславия в дорогом ресторане.

Вот и сейчас он боялся облажаться, как тогда, знал, что Светка стала ему дорога, как-то у них сошлось в этой реальности. «Да, брат, экзамен, — подумал Антон, — экзамен, который нужно сдать за другого.

Хорошо бы поменяться с мужиком внизу, он бы пошел навстречу, а я бы так и остался среди облаков».

Перед глазами возникло розовощекое детское лицо с озорными глазами: «Ну и мерзни коль охота!»

Что же произошло между Светкой и Антоном? Ну не мог Антон ночью в тайгу поехать один. Тьфу! Что это я о себе в третьем лице! Я Антон! Не мог я поехать один в тайгу, да еще ночью без причины!

Антон рассматривал варежки на руках, огромные и теплые, точно, как у Деда Мороза, только нецветные. Он снял одну, она оказалась на резинке, как у малышей, чтобы не потерялась, значит. Он заглянул внутрь и увидел вензель: «СА». Антон рассеянно смотрел на варежку, а перед ним неслись воспоминания. Теперь он знал, что таких вензелей было четыре — у него два и у Светки…

…Дрова в печи мирно потрескивали, отбрасывая веселые тени на бревенчатые стены. Светка вышивала инициалы. Уже было далеко за полночь, они ждали Веньку — этот прохиндей напросился в гости на двойную свадьбу. Еще днем он впопыхах собирался и вещал:

— Без Бахуса люди веселятся! Интересно как?

— Теперь с Бахусом, — сказала Светка. — С кучерявым и назойливым Бахусом.

— А хоть бы и так. Я человек пришлый, молодой, остроумный — почти бог.

— Ну, положим, они в остроумии дадут тебе фору, — не унималась Светка.

— Посмотрим, кто кого!

Я спросил у него, он хоть знает, как женихов и невест зовут? А он мне в ответ, что ему женихи неинтересны, а вот невесты:

— Одну, ту, что постарше, — Секлетея…

— Как? Скелетея?

— Скелет тут ни при чем. Сам ты Скелетей необразованный. Се-кле-тея, — по слогам произнес Венька. — В переводе «жена сенатора», а вторую невесту зовут — Графена. Вернусь, все расскажу! — крикнул он уже в сенях.

Днем в избе все выглядело неказисто, а вот как только стемнеет, все менялось до неузнаваемости. В печку дров подбросишь — и как по волшебству становится уютно, спокойно и светло на душе, одним словом, хорошо. За окном тайга, которая не прощает «шалости и дурости», как нам сказал староста Родион Андреевич, темно и холодно, а здесь Светка под бочком, от нее пахнет вкусно выпечкой и сушеными травами. И дело не в тайге, Светка всегда так благоухает.

Серега спал на печи, намаялся днем с настройкой газоанализатора. Как он с печалью в голосе говорил: «юстировал, юстировал, да не выюстировал».

Заимку, в которой они расположились, староверы отдали внаем бесплатно, «что ей пустовать зимой», только с уговором, что дрова «сами пусть заготовляють». Хлама ту было ни на один музей, у них эта заимка вроде нашего гаража — что не нужно в хозяйстве, сюда снесли. Мы, конечно, разгребли, что смогли: старинную прялку почистили и поставили в угол; тазы медные, чугунки расставили на лавке вдоль печи; ложки-поварешки развесили по стенам; дорожек настелили цветных, в общем, стало уютнее, спасибо Светке за мотивацию и общее руководство.

Мы сидели за столом, Светка, не отрываясь от вышивки, вполголоса сказала:

— Ох, Веня, Веня! Подведет он нас под монастырь.

— А что?

— Как что? — Светка с укоризной посмотрела на Антона. — А то самое, что не понимаешь?

— Понимаю, — ответил Антон. — Он хоть и баламут, но на людях степенный «аки батюшка в ризе». И потом, есть сильное препятствие — оскотиниться не с чего. Ни водки, ни самогона, ни вина, ни пива, — перечислял Антон, загибая пальцы. Он освободил руку, которой обнимал Светку, и продолжил уже на другой руке. — Ни коньяка, ни чачи…

— Да все, остановись, поняла я твою тоску по цивилизации, — с усмешкой сказала Светка.

— Все же разреши продолжить. Ни кальяна, ни сигарет, ни даже грибов, — пальцы закончились. — Хотя грибы есть, но они не те.

— Ты ж не пьешь и не куришь, — сказала Светка и легонько толкнула Антона плечом в бок. — Откуда такой длинный список?

— Это я там не пью, а вот тайге, ух! Как это там? Дерябнуть бы!

— Тош, серьезно, как бы наш Веньямин Сергеевич не соблазнил какую-нибудь жену сенатора.

— Да ты не бойся, Секлетея уже занята, — глубокомысленно сказал Антон. — А вот дочка сенатора — умница, красавица, ягодка!

— Ну, все, ты напросился, сейчас ты у меня получишь ягодку! — Светка бросила вышивать, залезла босыми ногами на лавку, вставая во весь рост, оттянула штанину на шортах повыше и скомандовала:

— Целуй!

— Что?

— Колено, — сказала она, повелительно подняв голову.

Антон охотно поцеловал.

— Не так!

— А как?

— Целуй и клянись в вечной верности мне как своей королеве!

— А если не буду?

— Ну, тогда получишь этим коленом по носу.

— Все, сдаюсь, — Антон начал целовать колени по очереди и после каждого поцелуя вставлял слово клятвы. — Клянусь любить и защищать свою королеву до последнего вздоха!

— Вот так-то! — сказала Светка, усаживаясь на колени к Антону. Она обхватила его за шею и поцеловала прохладными губами.

— Да тише вы, влюбленные! Здесь, вообще-то, люди спят, — послышался недовольный голос из-за печной трубы.

— Прости, Сережка, — Светка тут же слезла с коленей и чинно уселась рядом. Глаза ее смеялись.

— После такой клятвы я обязан на тебе жениться, — сказал вполголоса Антон.

Светка оперлась ладонями о край лавки, выпрямила локти, вытянула ножки и как гимнастка зависла над скамейкой. Опустившись обратно, она тихо сказала:

— Вот это совсем не обязательно.

— Это еще почему?

— Сейчас тебе растолкую. Представь: солнце ранним утром поднимается над горизонтом. Что ты видишь?

— А при чем тут это?

— Отвечай своей королеве!

— Ну красота, природа просыпается, оживает, — Антон выпрямил спину и уже как профессор продолжил. — Солнце — это источник жизни на Земле, фотосинтез, пищевые цепочки, разнообразие, эволюция, наконец!

— Правильно. А я вижу неподвижное солнце, это не солнце встает, а мы вращаемся. Земля — это огромный гироскоп, волчок, висящий в пустоте, и энергия этому волчку для вращения не нужна, а почему?

— Разрешите, — Антон поднял руку, как первоклашка на уроке.

Светка уселась полубоком, подняв ногу на лавку, и разрешила:

— Валяй!

— Инерция! — звонко ответил Антон.

С печки опять заворчали:

— Ну, ребята! Спать охота, третий час ночи!

Они переглянулись, Светка бесшумно прыснула в кулак, подсела поближе и почти на ухо прошептала:

— Так любой школьник ответит, но что такое инерция? Никто толком не знает, я думаю, что это свойство пустоты, и доказать это — цель моей работы. Нужны тысячи замеров моментов инерции по всей Земле, и мне придется объехать всю Землю, — закончила грустно она.

— Всю-ю-ю Землю, — протянул за ней Антон. — А как же я? — обиженным голосом сказал он. — Я же лучше собаки… ой, инерции.

Светка потрепала его по голове и продолжила:

— Конечно, лучше, милый Карлсон, но только малыш, вернее малышка, уже давно выросла и занялась физикой, — ласково проговорила она. — И поняла, что космос — это царство огромных расстояний, гравитации, термоядерных реакций, инерции, в конце концов, а жизнь — это всего лишь погрешность, случайность, одиночный всплеск на графике. — Светка посмотрела ему в глаза. — А конкретно моя жизнь, Тоша, так коротка, что если ее тратить на пустяки…

— Пустяки! Ты думаешь, что это пустяки? Светка, ты все притянула за уши, громкие слова и ничего больше.

— Ну что тут скажешь, предсказуемая реакция. Вот тебе еще один тест: что ты видишь, когда смотришь на меня?

Антон действительно в этот момент, не отрываясь, смотрел на Светку.

— Красивые и умные глаза, — сказал Антон, и в ответ Светкины глаза засмеялись, и тогда он мстительно сказал: — Глаза с рецессивным признаком, твой цвет глаз — это чистая погрешность, всего лишь всплеск на графике.

Светлана расхохоталась, потом опомнилась, посмотрела в сторону печки и тихонько сказала:

— Вот теперь ты молодец. Думаешь, я не понимаю, чего ты хочешь? Ты же меня в ЗАГС потянешь со своей любовью, а там, глядишь, — и трое детей. И все, круг замкнулся. Будем мы смотреть на морской закат, младшенькая будет строить замки из песка, средненького будет трудно выгнать из воды, ну а старшая, по пояс в воде, будет встряхивать длинными волосами и упрашивать нас сделать фотку для друзей.

— Да что в этом плохого? — Антон смотрел в пол. — Любовь и должна выливаться в детей, в семью, зачем тогда все? Или ты хочешь держать меня на привязи, а сама будешь делать большую науку, катаясь по всей земле, и спать со случайными мужиками ради здоровья?

— Да как ты смеешь! — глаза у Светки потемнели, но Антон и не собирался останавливаться:

— Не думал, что это скажу, но ты дура!

Светка молчала, губы сжались в нитку:

— Эта дура, как ты выразился, в шахматы тебя обыгрывает как щенка.

— Шахматы, — перебил Антон, — всего лишь игра. В жизни все сложнее, и тут твой академический ум явно не дотягивает.

— Вот значит как? Что ж ты злой такой?

— Злой? Собака, сидящая на цепи, не может быть не злой.

Антон поднялся и пошел к печке подкинуть дровишек. Светка молчала, она отвернулась от него.

— Когда щенка сажают впервые на цепь, он принимает все за игру, — говорил назидательно Антон, орудуя кочергой в топке. — Потом щенок думает, что это наказание, и увидев человека, начинает радоваться, визжать и махать хвостом, в надежде, что наказание закончилось. — Антон подбросил пару поленьев в топку. — Но человек равнодушно проходит мимо, и вскоре щенок перестает ждать и верить, а после того, как его в первый раз отлупят… И происходит это ночью, потому что хозяин сонный и злой, не выдержав лая, выходит и ожесточенно бьет щенка веником, а тот, пытаясь сбежать, мечется из стороны в сторону, но цепь не дает, проклятая железная цепь, — Антон закрыл дверцу в печке. — Спастись можно только в будке. На следующий день щенок не вылезает даже поесть, он сворачивается калачиком и от обиды поскуливает, тихонечко так, чтобы не разозлить хозяина. И так день ото дня он растет, превращаясь в большую злую собаку.

— Браво, Тоша, браво! Я у тебя, получается, и дура, и озверевший хозяин! Да только, кто тебя тут на цепи держит? Можешь проваливать в любой момент. Строит он из себя большую и сильную собаку, да ты как был щенком, так и остался. Кто татуировку на плече наколол по первому моему капризу?

Он молчал, горло перехватило от гнева. Светка подумала, что переборщила, решила все смягчить и примирительно начала говорить:

— Ну и глупый ты, Тоша. У нас…

Антон не дал ей договорить — хватит оскорблений. Он вскочил, бросил кочергу на пол, схватил в охапку одежду, и хлопнув дверью, вышел в сени. Натянул валенки, накинул тулуп, шапку надел уже на ходу. Ну а там рев снегохода, прыжки на кочках все выше и выше, свет фар безумно мечется по сугробам, кусты когтями торчат из снега, сосны, ели, ветки по лицу, кисть онемела, не отпускает ручку газа…

…Теперь все понятно. Вот что привело его сюда, на висячку, они поссорились. Антон и Светка сильно поссорились, Антон посреди ночи поехал кататься и чуть не свернул себе шею. Что теперь?

Странное все-таки это ощущение. И я и не я. Вчера я летел в самолете и думал о Светлане Одинцовой, ругал себя за свою осторожность, злился за то, что позволил Сурову ухлестывать за ней. Уже ночью получил ранение в плечо, пока меня везли в часть, потерял сознание. Утром понял, что «бочка» сработала, а теперь я знаю, что Светка меня любит, болвана. Меня ли? Она любит другого Антона — биолога.

Неужели я так со стороны смотрюсь? — подумал Антон, вспоминая отвратительную ссору. Похоже на меня? Зачем же ты, Тоша, людей обижаешь, когда они ничего плохого тебе не делают? Светлана права, она молода и не готова посвятить жизнь твоему, Тоша, благополучию, твоему счастью. Эгоист ты, Тоша.

Теперь ясна картина с татуировкой на плече. Светка — физик, и ты, чтобы доказать свою любовь, сделал татуировку с Эйнштейном. Молодец! Хорош! Она ведь права. Детский сад какой-то.

Антон поймал себя на мысли, что разговаривает сам с собой вслух. Так и до дурки недалеко.

Кто-то потерся о ногу, Антон опустил глаза и увидел огромную собачью морду. Алабай смотрел добрыми глазами, будто сочувствуя. Антон хотел было потрепать его за шею, но тут висячка закачалась, и он увидел бегущих к нему Веньку с несколькими мальчишками и чуть отставшего Серегу. Венька чуть не сбил его с ног, обнял:

— Цел, бродяга! — сказал он, отодвигаясь и придирчиво осматривая Антона.

Антону было не по себе, будто он врет в суде, и его вот-вот поймают на лжи, и он решил отделаться простой фразой:

— Цел, цел, что мне сделается?

— Что ж ты натворил, Светка плакала всю ночь. Так же нельзя, старик, это женщины, с ними нужно помягче…

— Исправлюсь, я все осознал.

— Ну смотри, может, это не мое дело, — Венька словно почувствовал отстраненность Антона.

— Привет, Антон, — протянул руку, подошедший Серега. — Не дали вы мне все-таки выспаться, Ромео и Джульетта.

— Точно, — поддержал Венька. — И мне тоже. Как только мы поняли, что ты рванул в тайгу, по следам пошли на снегоходах. Ты, братец, отмахал километров пятьдесят, правда, петлял как заяц.

— Вояки тебя первыми нашли.

— И надо сказать вовремя, а то замерз бы насмерть.

— Или волки загрызли бы, — спокойно сказал Серега.

— Ребят, а где Светлана?

— Светка? Она вот-вот появится. Как только нам Спиря растолковал, что ты на висячке стоишь, мы помчались к тебе, чтобы предупредить. Я бы каску притащил или бронежилет, да нету. Так что готовься, старик, морально, а может, — Венька подмигнул, — и физически.

Мальчишки, до того галдевшие, притихли, все они смотрели в одну сторону. Алабаи легли и пригнули головы, словно присягая на верность. На висячку вошла Светка.

— Ну-ка, кто быстрей вон до того дуба! — крикнул Венька мальчишкам, а Антону вполголоса: — Держись! — и побежал с криком — Эхей! Кто первый, тому свой нож отдам!

Мальчишки с шумом понеслись к дубу, обгоняя Веньку. Впереди всех мчались алабаи, вроде им тоже срочно понадобился Венькин нож.

— Серега! — кричал Венька на ходу. — Догоняй! Обгонишь, отдам тебе свой нож!

— Можно подумать, у него два ножа, — буркнул под нос Серега, а потом погромче: — Да иду я, иду, — и неторопливо пошел за ними.

Светка так и стояла в начале моста. Антона раскачивало из стороны в сторону, да так, что он и шагу не мог ступить. Висячка взбесилась после стада бизонов, побежавших к дубу. Он смотрел на Светку, как будто видел ее в первый раз. Антон чувствовал, что нет никаких двух Антонов, есть один, который обидел ее. Это его Светка — он клялся ей в верности, целуя колени.

Он пошел к ней, хватаясь голыми ладонями за ржавые тросы, и чем ближе он подходил, тем больше его охватывало чувство нежности к ней. И тут она кинулась ему навстречу, сделала несколько шагов, чуть не упала, он подхватил ее в последний момент. Он ее прижал к себе. Она целовала его в щеки, в нос, в губы и шептала:

— Глупый, глупый, я же люблю тебя, ты же мог погибнуть, что я без тебя…

— Не плачь, я жив, я рядом, прости меня, — он робко поцеловал ее в щеку, в соленую от слез щеку.

— Это ты меня прости, — прошептала Светка.

Антон поцеловал ее в губы, они тоже были соленные.

— Я испугалась.

И снова поцелуй.

— Нужно было давно тебе сказать.

Антон осыпал ее поцелуями, не давая ей ничего сказать.

— Подожди, — она, смущенно улыбаясь, остановила его поцелуи ладошкой, посмотрела ему в глаза. — У нас будет ребенок.

— Конечно, будет, у нас их будет трое, — Антон продолжил ее целовать.

— И все-таки ты глупый.

Антон замер в поцелуе, потом посмотрел на Светку, такую родную и близкую, и тут до него начало доходить.

— Светка! Я стану папой? — дышать стало сладко, хотелось кричать.

Она в ответ только прижалась к его груди.

— Что же это, как же! Я стану отцом, Светка?

Он стал ее целовать, даже хотел поднять на руки, но мост под ногами закачался, а Светка испуганно закричала, он бережно поставил ее обратно.

— Светка, Светочка! Цветочек! Любимая.

Вдруг из-за спины послышался звонкий детский голос:

— Дядя Антон!

Антона уже настойчиво дергали за тулуп, он развернулся и увидел Спирю.

— Чего тебе?

— Дядя Антон, там приехал военный и зовет тебя.

— Какой военный?

— Ну тот, что привез.

— Семенов?

— Не знаю. Он сказал позвать тебя.

— Подождет.

— Твоя охота…— сказал Спиря, а потом резко выкрикнул. — Планчет!

— Что?

— Планчет!

— Может, планшет? — спросила Светка.

— Да, планшет!

Вот тебе и приехали! Откуда Семенов знает про планшет? Его забрал Трунин из другой реальности. Может, какой-нибудь другой планшет, мало ли планшетов на земле. Да к черту этот планшет! Не было его и все тут! Антон повернулся к Светке.

— Иди, я никуда не денусь. Я домой пойду и буду тебя ждать. Иди, Тоша.

Он обнял ее, крепко.

— Да не сжимай ты так, дурень, — сказала с улыбкой Светка.

Антон поцеловал ее.

— Я быстро.

И уже Спире:

— Ну веди меня, Сусанин.

— Я не Сусанин — я Лопахин.

Антон остановился уже в конце висячки, обернулся. Светка стояла там, где он ее бережно поставил на ноги.

— Дядя Антон, пошли ужо.

Спиря.

Утро выдалось солнечное, ясное, яркое. Свет проникал повсюду, превращая сосульки в сверкающие елочные украшения, вереницы замерзших капель на ветках — в гирлянды, пробивался сквозь снежные шапки, заливал белые сугробы бриллиантовым блеском. Снег звонко хрустел под ногами.

Спиря вышагивал рядом с Антоном, стараясь делать большие шаги и идти в ногу. Получалось плохо, и он, сбиваясь, начинал семенить или забегал чуть вперед, чтобы снова сделать попытку. Если по пути встречалась замерзшая лужица с коркой льда, то Спиря подбегал к ней и ломал корку пяткой, и та издавала знакомый с детства завораживающий звук — хр-р-руп.

— Дядя Антон, а вы с автомата стреляли? — прерывисто дыша, спросил Спиря.

— Ты совсем запыхался, я могу идти медленнее, а то лучше возвращайся обратно в деревню.

— Неа, — непонятно ответил Спиря, экономя слова на морозе, как настоящий сибиряк, — одно нет на два вопроса. — Ну, дядя Антон, вы с автомата стреляли?

Ох, и упорный пацан, не сбить его, если чего задумал.

— Стрелял, но давно — в школе десять выстрелов и двадцать на военных сборах.

— Мало, — деловито сказал Спиря. — Вот Прохор сто тыщ пуль выстрелил. Он у нас пограничник.

— Сто тыщ — это много, — согласился Антон.

Ему не хотелось говорить, он все думал о Светке. Она ведь вполне серьезно вчера говорила об инерции, о науке. Я для тебя все сделаю, цветочек мой, мы еще по всему свету поколесим втроем. Ладно, вчетвером, ты, я, наш малыш и твоя незабвенная инерция. Будет тебе и наука, и семья, счастливая семья. Я не допущу, чтобы ты плакала, только если от радости. Он вспомнил стоящую на висячке Светку, ему страшно захотелось бросить все и вернуться к ней.

— Прохору нельзя в пограничники, а он все равно пошел, — весело крикнул Спиря.

Антон посмотрел на него, и ему стало тоже весело.

— А почему нельзя?

Спиря засмеялся, забежал на несколько шагов вперед, прокрутился на одной ножке и крикнул:

— Ну и балда ты, дядя Антон, это все знают почему!

— Все да не все, шел бы ты домой, замерзнешь.

— Неа, — Спиря снова зашагал рядом, размахивая руками, изображая солдата.

— Прохора из деревни выгнали. У него дом на отшибе и столб с гербом есть, прям перед домом.

— Зачем ему столб?

— Ну и бал…

Антон перебил его:

— Еще раз назовешь меня балдой, поймаю и скормлю медведю.

Спиря с недоверием посмотрел на Антона и тут же убежал вперед.

— Не помаешь, не поймаешь!

Антон сорвался с места, чуть не поскользнувшись на утоптанном снегу, догнал сорванца, схватил его, закинул на плечо.

— Отпусти! — вопил Спиря и лупил Антона кулачками по спине. — Меня нельзя медведю! Я у мамки один! Папка в тайге пропал!

Антон остановился. Вот оно что, мальчишка без отца растет. Антону хотелось узнать, как пропал, что случилось, но вместо этого он спросил:

— Так зачем Прохору столб?

Спиря молчал, и тогда Антон снял его с плеча и отпустил, и тот сразу рванул в сторону деревни.

— Да постой ты, я пошутил! — крикнул ему Антон.

Спиря пробежал еще несколько шагов, развернулся и уже спиной сделал еще несколько, споткнулся, упал. Антон подбежал к нему и помог подняться, сел на корточки и начал отряхивать. Спиря смотрел на Антона, шморгал носом, тут же утирался рукавом.

— Правда, пошутил? — в заплаканных Спириных глазах боролись желание поверить и детское опасение, что обманут. Спиря повторил: — Ты пошутил?

— Медведи сейчас спят, это все знают.

— И я знаю, — всхлипывая, сказал Спиря. — В берлоге.

— Правильно. Молодец.

— Они, дядя Антон, как «космонаты», в спячку впадают. Только «космонаты» до Марса долетят, а медведи в берлоге останутся. — Он перестал всхлипывать, лишь делал глубокие вдохи, которые получаются, когда все плохое было позади.

— Ты же все знаешь, чего побежал тогда?

— Я тебя испугался, вдруг ты «пяный».

Еще одно Спирино словечко — «пяный», интересно, что значит, наверное, пьяный.

— А разве похоже?

— Не знаю. Я не видел никогда, но дедушка Родион говорит, что это страшные люди — пяные.

— Можешь не бояться, я трезвый как стекло!

Спиря засмеялся:

— Почему как стекло?

— Так говорят у нас.

Спиря хихикнул и затараторил: — Как стекло. Как стекло. Смешно!

— Пошли дальше, — Антон поднялся и протянул Спире руку.

— Пойдем!

Спиря крепко сжал своей ручкой три пальца, сколько смог ухватить, и пошел рядом.

— Откуда ты про космонавтов знаешь? — Антон старался идти не спеша, подстраиваясь под маленькие шаги Спири.

Спиря опять засмеялся:

— Ты неправильно говоришь.

— Что неправильно?

— Нужно космонаты.

— Как?

— Космонаты, — назидательно сказал Спиря.

— Ладно, будь, по-твоему. Космонаты, так космонаты. Так откуда знаешь?

— Прохор рассказал, у него на столбе герб, а там Земля круглая. Я, когда спросил, что это такое, он сказал, что это Земля, на которой мы живем. Я не поверил, а он мне говорит — вот мяч видел, и Земля такая — круглая, а я ему — как мы на ней все помещаемся? А он мне — так она огромная! Я говорю — больше тайги? А он мне — в сто тыщ раз!

Антон улыбнулся, посмотрел на Спирю, казалось, что он светится от счастья.

— И говорит — с нее улететь можно, люди есть такие — космонаты, садятся на корабль и летят в небо, да так быстро, быстрее пули в сто тыщ раз! А я ему — а Бог не обижается, что они небо протыкают, а он мне — Богу все равно.

— А ты сам как думаешь?

— Что?

— Богу все равно или нет?

— Бог — он как мой папка, хотя и сердится, но никогда не бьет, а вот мамка может отлупить.

Вдруг Спиря застыл на месте и сказал серьезно:

— Только ты, дядя Антон, никому в деревне не говори про космонатов.

— Хорошо, даю тебе слово.

— Какое слово? — удивленно поднял брови Спиря.

— У нас так говорят, когда клянутся исполнить, что обещают, — даю слово.

— Смешно. У нас так не говорят, а я думаю, зачем мне слово? — Спиря поправил съехавшую на лоб шапку. — Пошли ужо, немного осталось. А ты, дядя Антон, чего боялся, когда был маленьким?

— Высоты.

— А чего ее боятся? Я летом на крышу лазал, пока мамка не видела, ничего страшного, все видать сверху, даже как Монька капусту ела. Ох и балда! Но я ничего не сказал дедушке, а то он козу бы выпорол за капусту.

— У нас, Спиря, дома гораздо выше, бывают и десять, и двадцать этажей, а в центре Москвы и в сто этажей.

— Ого!

— Представляешь, я так сильно боялся высоты, что мне сны снились, в которых я на балконе, а балкон подо мной трескается и медленно сползает вниз вместе со мной.

Спиря перестал внимательно слушал.

— Так я, старик, специально тренировал свою волю, чтобы не бояться.

— Я еще не старик! — сказал Спиря улыбаясь.

— У нас так друзей называют — старик.

— Ага!

— Чтобы страх перед высотой победить, я забирался на самый верхний этаж, заставлял себя выйти на балкон и посмотреть вниз. Сначала было тяжело, а потом привык. Сейчас даже самолета не боюсь, а самолет летает выше самого высокого дома в сто тыщ раз.

— Ух ты! — Спиря с восхищением посмотрел на Антона. — А что такое балкон?

Антон запнулся, подыскивая слова:

— Балкон — это как… загон для козлят, только поменьше и попрочнее, с него можно выглянуть и рассмотреть, что внизу.

— А-а-а, — протянул Спиря, так ничего и не поняв, ему было трудно представить козлят на высоком, в сто этажей, доме. — А я реки боюсь. Говорят, папку река забрала, теперь я ее боюсь. Очень боюсь. На висяку один не хожу, со мной всегда Жадан и Рожа — это папины собаки. Вон они!

Спиря бросил руку и побежал навстречу алабаям, которые неслись по дороге. Он схватил одного за шею, прижался и закричал:

— Жадан! Косматая башка! Ты где был, космонат?

Второй пес, тыча мордой в бок Спире, тоже требовал внимания. Теперь Антон знал, как зовут этого утешителя, который приходил к нему на «висяку» — его зовут Рожа. Вот тебе и «космонаты», у него же друг косматый есть — Жадан. Венька как лингвист оценил бы.

— Дядя Антон! Я пойду к ребятам.

— Хорошо, иди.

По дороге навстречу им шла целая делегация — мальчишки возвращались после забега к дубу, а за ними Венька с Серегой, они что-то бурно обсуждали, один из них, самый высокий, поднял руку вверх, Антон, присмотревшись, понял, что там у него нож, швейцарский. Остальные начали прыгать, пытаясь, нож выхватить, алабаи поддержали веселую игру и сбили высокого с ног, и сразу образовалась куча-мала. Спиря прыгнул в кашу последним и оказался на самом верху.

— Эй, мелюзга, остановитесь, а то нож заберу! — крикнул Венька.

Его окрик не подействовал, наоборот, подзадорил, в сторону полетели шапки, варежки, валенки, гвалт поднялся такой, что с елей с шумом поднялись птицы.

— Серега, давай помоги, а то, не дай бог, поранятся.

Двое здоровенных дядек стали разбирать завал, но игривые собаки свалили и их с ног, куча стала в два раза больше. Алабаи были над схваткой, они как два тренера, скакали рядом, подбадривая всех лаем.

— Тоха, спасай! Затопчут, бармалеи!

Антон предпочел мудрость алабаев — быть над схваткой. Из кучи на четвереньках вылез Спиря, у него в руках был нож, он быстро встал на ноги и драпанул к Антону, спрятался за ним.

— Все, хватит, нож у нас, — объявил Антон, а Спире за спиной: — Молодец, быть тебе космонатом.

Из груды тел появилась кучерявая Венькина голова без очков, он сначала ввяжется в потасовку, только потом вспоминает про очки. Антон крикнул погромче:

— Стоп игра! Приз у нас, говорю.

Все застыли, потом медленно начали отползать, подниматься, искать потерянные вещи, двое мальчишек помогали встать Сереге.

— Так нечестно, — сказал длинный. — Нож мой, я к дубу первый прибежал.

— Где мои очки? — Венька ползал в поисках очков.

— Вот они, дядя Веня. — Пацан, чуть старше Спири, протянул в ладошках то, что раньше было очками. — Поломались.

— Учти, Тоха, ты мне раньше только нож должен был, теперь еще очки.

— Разберемся, — сказал Антон, подавая руку Веньке. — Спиря отдай нож.

— Старик, я его себе оставлю, — воинственно сказал Спиря. Слово «старик» резануло ухо. — Я победил! — Спиря держал руки за спиной, чтобы нож не отняли.

— Дядя Веня дал слово, что отдаст нож тому, кто прибежит к дубу первым. Разве это ты был? — Антон сделал паузу. — А, старик? Отдай нож.

Спиря нехотя протянул нож длинному, тот схватил его, сунул в карман и быстро зашагал к деревне, мальчишки потянулись за ним. Спиря обиженно отошел в сторону, к уставшим от забав алабаям, лежащим на дороге.

— И давно вы со Спиридоном стариками стали?

Антон улыбнулся:

— Да, он шустрый, все на лету схватывает.

— Тебя вояка ждет у дуба, — сказал Венька.

Антон совсем забыл про планшет, «бочку», Семенова, мгновенье назад он был счастлив.

— Знаю, Венька, — сказал обреченно Антон. — Знаю. Эх, Венька…

— Что? — Видно было, что интонация Антона его обескуражила, недаром закадычный друг. Он стал извиняющимся голосом говорить: — Ты сильно не задерживайся. Мы тебя ждем, нужно отметить твое триумфальное возращение. Светка напечет пирожков с капустой, я порадую вас рассказом о буйной свадьбе, Серега будет храпеть, его надолго не хватит, будет весело.

— Хорошо, я постараюсь.

— Ты уж постарайся, старик. Пошли, Серега, нас Светка ждет.

— Ну, ты это, не пропадай опять, — сказал Серега, проходя мимо. — Вторую ночь без сна мне не выдержать. Венька, я что храплю во сне?

— Умеренно, старик, умеренно.

Они ушли. Антон подошел к Спире, который сидел на коленках между алабаями, обнимая их за шеи.

— Вот что старик, я подарю тебе нож, свой нож.

— Правда?! — оживился Спиря.

— Правда. Догоняй ребят, я скоро вернусь.

— Точно вернешься? Даешь слово?

— Даю!

— Ладно, — протянул Спиря — Я побежал.

— Давай.

Спиря вскочил на ноги, алабаи как по команде тоже, и Спиря рванул к деревне с торжествующим криком:

— Дядя Антон мне свой нож подарит!

Антон посмотрел вслед Спире, убегающему в сопровождении верных друзей Жадана и Рожи, и подумал — малец верит, что отец жив и вернется еще сто тыщ раз. Хороший мальчишка.

Антон развернулся и увидел, что возле дуба стоял снегоход, а рядом, опершись на него, терпеливо ждал Семенов. Антон махнул рукой и зашагал к нему.

— Привет.

— Привет еще раз, утром виделись, — ответил Семенов.

— Что стряслось?

— Да ничего особенного, на пункт позвонил полковник Федченко и попросил тебя, сказал, что ты его знаешь.

— Да как сказать, — Антон напрягся вспоминая. Федченко — это полковник, под чье командование он должен был попасть в Новосибирске-6. Но откуда он здесь? Да какая мне разница откуда.

— Я его никогда не видел, — решительно сказал Антон.

— Он примерно так и сказал, что лично не знакомы, приказал передать дословно следующее: «Планшет вас стабилизировал, а вы его потеряли».

— Что за ерунда, при чем здесь планшет?

— Он сказал, что ты поймешь. Еще был приказ доставить тебя на пункт, он перезвонит через час, вернее, уже через сорок минут, лично хотел с тобой, Антон Павлович, поговорить. Мы успеем, если поедем прямо сейчас.

— Мне нужно подумать.

— А что тут думать?

— Слушай, лейтенант, это мое дело.

Суров говорил о полковнике Федченко, только было это в другой реальности: «По прибытии свяжешься с полковником Федченко…» Да мало ли что! Этих Федченко, может, сотни, а может, и «сто тыщ мильонов», что мне теперь на каждого реагировать. Что планшет стабилизировал, я не знаю и знать не хочу. И планшет для счастья мне не нужен.

— Не поеду я.

— Это как?

— А вот так.

— Так нельзя.

— Ты этого Федченко лично знаешь?

— Полковника Федченко, — поправил Антона Семенов.

— Какая разница?

— Это как?

— Да что ты задалдонил, лейтенант: «Это как, это как». Ты его лично знаешь?

— Нет, но его знает капитан Сычев, а этого достаточно.

— Я его не знаю, — сказал жестко Антон. — И больше скажу — и знать не хочу.

— Он мне об этом говорил…

— О чем?

— Что ты сопротивляться будешь.

— Тоже мне Нострадамус. Ты, лейтенант, подумай своей головой, ты что меня насильно повезешь? Прикладом по башке, в мешок и повез? Я гражданский и угрозы не представляю. Лишишься и звания, и офицерской пенсии.

— Ну не прикладом, а спецсредства имею, — Семенов оторвался от снегохода и сделал шаг к Антону.

Антон сделал шаг назад. Глупо, конечно, это не игра, да и сбежать не удастся — у военного снегоход и спецсредства, и не сбежишь тут никуда — вокруг на сотни километров тайга.

Семенов отступил и снова оперся на снегоход, показывая, что ни за кем он бегать не будет.

— Антон Павлович, да что такого страшного съездить поговорить с товарищем полковником?

Антон молчал. И действительно, что в этом плохого? Да ничего, кроме смутного предчувствия, что этот Федченко оборвет все, сломает.

— Ладно, дело твое, — сказал Семенов, садясь на снегоход, видимо, понял все и без слов. — Только вот что полковник еще передал: «Дальше будет хуже. Это не ваш квантовый уровень, выкинет через смерть».

Ерунда это все: «квантовый уровень… выкинет». Фантастики начитались, что Федченко, что Сычев, грамотные стали, слишком грамотные! «Бочка» отработала один раз и исчезла, и нет ее. Какие уровни? Все. Здесь мой дом на веки вечные. Может, для этого я «бочку» и построил, счастья хотел. Мне даже этот тулуп с шапкой нравится, пусть вонючий, пусть со стрельца, но он мне нравится, потому что здесь Светка меня любит, болвана! И закончим на этом!

Антон сделал шаг к военному, показать, что он не боится, и зло спросил:

— Что это значит — «выкинет через смерть»? Ты мне, Семенов, угрожаешь?

— Дурак ты, Антон Павлович, никто тебе не угрожает, я понятия не имею, что это значит. Я просто слово в слово передал. Видно сразу, что ты не служил, так бы понял меня.

Лейтенант завел двигатель и уже через шум двигателя прокричал:

— У меня был приказ — доставить! Черт с тобой, скажу: «Не нашел!» Но учти, за тобой другого пошлют!

«Он сейчас уедет, — подумал Антон. — А дальше что?». Антон схватил Семенова за рукав.

— Глуши!

— Что?

— Глуши мотор!

Семенов заглушил снегоход и не слезая спросил:

— Что еще?

— Так и сказал «квантовый уровень»?

— Да.

Антон вздохнул, обернулся, глянул на дорогу к деревне и сказал, залезая на заднее сиденье:

— Поехали!

— Так бы сразу.

Семенов завелся, поддал газа, и они рванули, выкидывая из-под гусениц фонтаны снега.

Плохой пример.

Они неслись по нетронутой снежной целине со страшной скоростью. Видно было, что Семенову это нравилось, особенно момент, когда снегоход подкидывало на сугробе, он будто замирал в воздухе и тут же обрушивался на чуть подмерзший снег, ломая корку. Семенов ехал стоя и был похож на заправского ковбоя на взбесившимся мустанге, он мастерски отклонялся то вправо, то влево на поворотах, приседал в высшей точке траектории.

Иногда казалось, что он забыл про Антона, мощности снегохода хватало, чтобы не замечать седока сзади. Поначалу снегоход «козлил» из-за Антона, но Семенов перенес вес тела вперед, не очень надеясь на сообразительность пассажира, — гражданский, что с него взять.

Намертво вцепившись в ручку, Антон хотел только одного — не выпасть из седла в этом безумном родео, а это было нелегкое дело, пару раз у него даже щелкнули зубы, окажись в этот момент между ними язык, откусил бы. Только после этого Антон сообразил, что нужно тоже «привстать на стременах» и повторять движения за Семеновым, но без фанатизма, аккуратно, иначе баланс мог измениться кардинально. На удивление у него начало получаться, и это даже стало нравиться, особенно когда они взлетали и снегоход под ними становился невесомым. Видимо, почувствовав это, Семенов даже бросил на него одобрительный взгляд краем глаза.

Конечно, можно было ехать по колее, которую они пробили утром, сэкономить топливо и силы, но… В прошлый раз лейтенант вез Антона гораздо осторожней и уважительней, а сейчас после разговора создавалось впечатление, что он решил испытать Антона, если не боем, то обстановкой, приближенной к боевой.

Мотор натужно загудел, они взбирались на горку, и тут, будто надорвавшись, заглох, их начало заваливать набок и они заскользили вниз, взбивая пену снега, и замерли где-то на середине, волна снега лавиной съехала к подножию. Семенов достаточно быстро выбрался из-под снегохода и приподнял его, давая вылезти Антону. Великое дело — снег, не будь его, вес снегохода сломал бы им ноги, но он сработал как та самая соломка, которую «знать бы, где подстелить», такое вот бесконечное поле из «соломки», поэтому так весело скакать на снегоходе по сугробам — цена ошибки невелика.

— Боливар не вынес двоих? — спросил Антон, отряхиваясь.

— Ты лучше помог бы, вместо того чтобы зубоскалить, — Семенов, держал снегоход за руль и стал его выравнивать. — Давай, подтолкни!

Антон встал на ноги, не без усилий, тулуп сковывал движения и не шел ни в какое сравнение с легкой и теплой современной одеждой. Они подняли снегоход и скатили его с горы. Семенов после нескольких неудачных попыток его завести ключом зажигания полез куда-то внутрь, и у него в руке появился трос с ручкой, он уперся в снегоход ногой и резко рванул трос, двигатель недовольно запыхтел и отказался заводиться.

Антон стоял, смотрел, как лейтенант энергично дергает трос, и вспомнил, как еще в школе у них была практика в колхозе на тракторе ДТ-75. Двигатель у трактора был дизельный, и чтобы его запустить, нужно было завести сначала небольшой бензиновый двигатель, который в народе называли «пускач». Там тоже нужно было дергать, только вместо троса веревку. Каждый советский школьник должен знать, как запустить гусеничный трактор с пускача, потому что это может быть и трактор, и танк, так говорил трудовик Степан Николаевич. Из всего класса только двоим за все время удалось завести трактор. Трудовик славился тем, что мог завернуть фразу таким «пятистопным хореем», что уши в трубку сворачивались. Понятное дело, что трактор и в подметки не годился современным советским танкам, но на чем-то нужно было тренироваться.

Гусеничным трактором управлять легко: есть два рычага, пока они стоят вровень — трактор едет прямо, левый на себя, правый вперед, трактор поворачивает влево, наоборот — вправо. Едешь по полю, слева вспаханная земля, сзади плуг пашет землю, держишься так, чтобы не было пропусков в пашне, контролируешь через зеркала, а в конце поднимаешь плуг, разворачиваешься и по новой, но уже в другую сторону.

Антон так наловчился, что решил покрасоваться перед другом, работающим на соседнем поле, в конце поля поднял плуг и лихо развернулся на месте, опустил плуг и с торжеством, от того что все получилось, поехал дальше. В открытое окно он услышал крики. Из леска к нему, размахивая руками, бежали наставники. Антон тогда подумал, что они хвалят его за хорошую работу, может даже восхищаются его мастерством, но когда до него сквозь шум трактора начали пробиваться первые слова, Антон понял, что его не хвалят. Ему кричали: «Стой, стой, сукин сын! Бак! Бак пробил!» Вот тебе и инерция, разворот был настолько резким, что висящий в воздухе плуг не успел за трактором и пробил топливный бак, который находился сбоку. Несколько тугих струй солярки почти горизонтально лупили из бака. Остатки дня они с наставником провели в гараже, бензин пришлось слить, бак снять и долго выпаривать, чтобы в нем не осталось паров топлива, а потом заваривать сваркой.

Антон не сразу заметил странность в своих воспоминаниях. Во-первых, это были не его воспоминания, а во-вторых, в его реальности давно не было никакой практики на тракторах. Робкие звоночки, которые давно пробивались из подсознания, начинали превращаться в колокольный звон. Герб на пограничном столбе Прохора был советским, и еще в голове только что промелькнула мысль про современные советские танки, военная форма на Сычеве была простой и строгой как при Союзе, на стене в кабинете висел портрет Ленина, он тогда списал этот факт на любовь капитана к раритетам, но теперь все стало ясно: Советский Союз не рухнул! Гипотезу мог бы подтвердить Семенов, но вот как его расспросить, не вызвав подозрений.

— Давай подмени меня, мне нужно связаться по рации с постом, — сказал Семенов.

Антон молча подошел к снегоходу, как штангист к снаряду с рекордным весом, снял варежки, хотел засучить рукава, ну куда там, на нем же дебелый тулуп. Семенов ходил за спиной взад-вперед и щелкал переключателем рации, а после того, как привычного скрежета так и не последовало, он объявил:

— Рация тоже сдохла.

Антону хотелось, чтобы мотор завелся именно у него, назло лейтенанту, и хорошо бы с первого раза. Он взялся за ручку и присел, перенося вес поближе к снегоходу, уже собрался рвануть, как вдруг заметил надпись «Сделано в СССР». Он протер надпись варежкой, проверяя, а вдруг сотрется, но надпись никуда не делась. Снегоход был новенький, ему был всего год, следовательно, Антон сейчас в Советском Союзе. Радоваться от этого или горевать было непонятно.

— Ну-ка, отойди, — Семенов оттеснил Антона, открыл боковую сумку и достал оттуда короткие лыжи и складные палки и вручил их Антону. — Возвращайся в деревню, Антон Павлович, а я остаюсь, мне нужно кое-что проверить.

— А как же Федченко?

— Все равно не успеем к сеансу связи, перенесем разговор на завтра, — лейтенант снял с другого бока снегохода укороченный автомат и накинул на плечо. — Двигайся по следу и через час выйдешь к мосту. На лыжах-то стоять умеешь?

— Не знаю, не пробовал, — отшутился Антон, надевая лыжи.

— Веселый ты парень, Антон Павлович. Солнце сядет через два часа, мороз усилится, так что поспеши.

В ответ Антон махнул головой, поднялся, протопал к колее, обернулся и сказал:

— До завтра, лейтенант.

— Пока. Удачи.

Ехать было легко, навыки были на высоте, биолог был молодец — даром время не терял, натренировался ходить на лыжах, да и ноги сами несли Антона к Светке. Подобрав ритм движений и дыхания, доведя все до автоматизма, Антон начал рассуждать, ничто так не располагает к рассуждениям, как ритмичная и монотонная ходьба.

Реальность, которую мы осознанием, — это лоскутное одеяло, сшитое невидимыми нитками. Никто не замечает швов, хотя они знакомы всем с рождения, с момента, когда, впервые открыв глаза, мы видим перевернутый мир вокруг нас, который мы неосознанно выбрали. Самый длинный и сладкий сон в нашей жизни окончен, путешествие в многочисленные реальности началось.

Первые несколько месяцев мы по-прежнему все еще сладко спим днем и ночью, и только первый подвох в нашей жизни вынуждает нас просыпаться, открывать глаза и искать темное пятно соска материнской груди для того, чтобы утолить чувство голода. Подвох в том, что до рождения не нужно было открывать глаза, можно было спать и быть сытым.

Скоро все придет в норму — реальность перевернется, и ее в нашей жизни будет в два раза больше, чем сна; чтобы утолить голод, нам никто не будет нужен, число подвохов будет расти катастрофически, мы с ними свыкнемся до полного равнодушия, потому что сами станем грешными. Жизнь приобретет привычную форму. Наши сны и есть невидимые нитки, сшивающие для нас множественность реальностей в одну. Лишь иногда нас будут удивлять или пугать вещие сны или провидцы, которым нужно будет для предсказаний входить в состояние летаргического сна, но кто верит провидцам или своим снам.

Просыпаясь, мы находимся в полной уверенности, что проснулись там же, где и заснули, но это не так. Наше сознание при пробуждении лишь иногда выбирает ту же самую реальность, в которой мы погрузились в сон, и это бывает очень редко. Пусть перемещения у подавляющего большинства людей на Земле микроскопические, незаметные, случайные, но при желании их можно зафиксировать. Есть и уникальные люди, которым подвластны осознанные перемещения — чудотворцы, выбирающие реальность по своему усмотрению, счастливчики, про них еще говорят: «Родился в рубашке». Но таких в лабораторию не заманишь и приходится экспериментировать со своим сознанием.

Еще в студенческие годы у Антона получалось переместиться в другую реальность без всяких приборов. Проверить, состоялось ли перемещение, можно было легко по прогнозу погоды. Допустим, на завтра обещали ливень весь день, но вопреки прогнозу нужно заснуть с твердой уверенностью, что завтра ливня не будет, и если при пробуждении это так, то ты переместился. Причиной ясной погоды может быть что угодно, вплоть до разгона туч самолетами метеорологический службы. Друг Антона, будущий физик-теоретик, посмеивался над этой, по его мнению, наивной практикой до тех пор, пока это не стало срабатывать. Тогда теоретик развел руками и сказал, что это ничего не доказывает. Он был прав, это ничего не доказывало.

Все это было гипотезой, развитием рассуждений Эверетта, до того момента, как «бочка» перекинула Антона в Советский Союз. Ему всего лишь нужно было зафиксировать с ее помощью перемещение сознания в другую реальность. Зафиксировать. Но «бочка» перебросила его сознание на огромное расстояние, если можно так говорить о множестве реальностей, и исчезла. По расчетам для этого нужна была огромная энергия, сравнимая с термоядерным взрывом, но произошло что-то непостижимое, она сработала без энергии или, возможно, на малой энергии, как в случае с медленными нейтронами, которые расщепляют атом урана. Случился резонанс.

Электроны в атоме не могут занимать любое положение, они могут находиться только на разрешенных энергетических уровнях согласно принципам, придуманным Паули, то есть реальность для электронов дискретна, разбита на комнатушки со стенами, но без дверей между комнатами. Электронам двери и не нужны, они просто исчезают в одной комнате и появляются сразу в другой волшебным образом. Как это происходит, никто не знает, но мудрые ученые для всего придумывают правила, будто после этого что-то становится понятнее. Для перехода в соседнюю комнату электрону нужна определенная порция энергии — квант. Что-то подобное и произошло с «бочкой» и его сознанием.

Пронаблюдать эффект перемещения в соседнюю реальность в обычной жизни было можно, но зафиксировать и предоставить на суд научной общественности нельзя, потому что это касалось сознания конкретного человека, одного человека. Доказательством в науке является только то, что можно пронаблюдать публично. Видели многие — значит, эффект существует, видел один — значит, не существует.

Почему человек боится абсолютного одиночества? Почему одиночество может довести до сумасшествия? Почему мы стремимся найти свою вторую половину и зачем нам любовь, какой от нее смысл? Почему чудо красивого заката обязательно хочется с кем-то разделить, а лучше всего с любимым человеком? Да потому что находиться на одном «энергетическом» уровне с близким человеком необходимо для выживания в квантовом безумии из реальностей.

Федченко явно знает больше меня, он не простой полковник, и завтра я все выясню, а сегодня я хочу побыть со своей Светкой.

Когда Антон уже подъезжал к мосту, громкий лай отвлек его от раздумий, он раздавался снизу, прямо у реки, один из алабаев поднял тревогу, а второй скулил, пытался подобраться ближе к воде, там что-то плескалось, и только подъехав поближе, Антон понял, что это Спиря. Он тонул.

Антон съехал к реке и скинул лыжи вместе с валенками, возиться с креплениями было некогда, тулуп он снять не успел, Спиря мог вот-вот уйти под воду. Он прыгнул на живот и прокатился по льду, надеясь, что лед под ним не проломится, но лед предательски треснул, и он оказался в воде, которая тут же обожгла лицо и шею. Спиря схватился за него и инстинктивно полез вверх, Антон с головой ушел под воду, благо он почти сразу же коснулся дна ногами и прыгнул вверх, получилось плохо, вдохнуть воздуха так и не удалось, но вот подтолкнуть Спирю получилось. Вода всегда была Антону другом, он очень любил плавать, особенно в море, он по старой привычке открыл глаза, и это было ошибкой. Резкая боль ударила по глазам, Антон закричал от боли, и тут же горло сжало железным тисками, организм отреагировал, закрыв доступ воды в легкие, он споткнулся о какой-то камень и начал заваливаться, семеня ногами, намокший тулуп жадно тащил его на дно, нужно было сделать вдох, и он сделал…

«… Ладья ходит на Е6. Вам шах и мат!» Не заметил, пропустил. Торжествующее личико Светы. Она ведь совсем еще ребенок, а мат мне влепила. Лицо строгое, но глаза смеются. Да-а-а… переоценил ты себя, младший научный сотрудник, увлекся своей атакой и прозевал ладью, неуклюжую, надо сказать, фигуру, черную неуклюжую фигуру, в тулупе или в рясе.

Антон чувствовал себя очень неудобно в рясе, дважды он избежал падения, споткнувшись, и поэтому при ходьбе он высоко задирал полы рясы, особенно, поднимаясь по лестнице. Его келья была на третьем этаже, Антон открыл дверь и вошел. Он уверенно сделал несколько шагов в полной темноте, пока не уперся в стол, пошарив рукой, нашел спички и ставник со свечой, зажег его, поставил на стол. Свет стеариновой свечи выхватил из темноты строгое убранство кельи, на стенах заплясали тени. Задрав руки и откинув обшлага, Антон омыл руки из медного рукомойника, вытер руки о рушник. Горло сильно болело, простуда дала о себе знать, нужно произнести молитву во здравие и выпить антивирусные таблетки. Антон не спеша разоблачился, подошел к иконе с ликом святым, произнес молитвословие, умиротворяющее дух и укрепляющее тело. Постоял еще немного, для порядка, потом осенил себя трижды крестным знамением, достал из стола таблетки, положил в рот и запил водой из чаши. Он задул свечу и лег в постель. Смежил очи. Надобно работников найти на озеленение пустыря подле храма, благое дело все же, может, поручить это благочестивой Светлане, расторопная прихожанка, дух святой помогает ей во всем…

…Звук моторов создавал особый уют, словно за бортом урчали огромные, разомлевшие у камина коты. В салоне самолета была полутьма, только впереди, через два кресла, над местом в соседнем ряду, деликатно горел свет. Самолет раскачивало, но не сильно. Раскачивало так, как нужно было для того, чтобы почувствовать полное умиротворение. Если бы существовали люльки для взрослых, их нужно было делать в виде салона турбовинтового самолета. В голове у Антона вяло завертелось словосочетание «турбовинтовой низкоплан». Где же он это прочел? Надо же было так назвать самолет — низкоплан. Это звучало ободряюще. Раз конструкторы уверяют, что это низкоплан, значит, самолет летает и не так высоко, и спланировать сможет, если что.

Занятых мест было немного. Рассадка была неслучайной — каждому пассажиру была обеспечена приватность, несмотря на то, что это был заурядный турбовинтовой Ил. «Где умный человек прячет лист? В лесу. А если леса нет? То он посадит лес». Так, кажется, говорил отец Браун в «Сломанной шпаге». Вот такой простой да непростой наш Ил-114 спрятался среди таких же, как он, сотен трудяг, развозящих усталых пассажиров по бескрайним просторам Сибири. Антон посмотрел в иллюминатор, пульсирующей свет навигационных огней прорисовывал двигатель, висящий на хрупком, чуть подрагивающем крыле. Сколько там, под крылом, метров, понять было невозможно. Тьма сверху и снизу. Время остановилось, будто замерзло. А может, оно и к лучшему, что создается иллюзия, будто самолет просто прогревает двигатели перед взлетом.

Он боялся пошевелиться, на правом плече у него мирно спала Светлана Одинцова, он наклонился к ней и вдохнул ее запах — от нее пахло терпким запахом трав и еще, наверное, корицей.

Антон потянулся, но осторожно, чтобы Светлана не проснулась, взял в руки увесистый планшет, который лежал у него на коленях.

Часть вторая. «Старик».

Аут как аут! Но в этот раз бахнуло с захлестом. Это уже не аут, а мурга, ямина, провал, как говорили раньше. Сердце бешено стучало, качая кровь, а вот ноги, наоборот, стали ватными. Я проиграл. По-крупному. Все признаки стресса налицо. Это хорошо.

«В такие моменты мы чувствуем себя по-настоящему живыми!» Так сказал бы, наверное, Федор Михалыч. В голове возник образ каменного Достоевского, сидящего перед бывшей Ленинкой: «А ты, Веня, не играй!» и дальше подмигивая: «Коль не умеешь». И хотя Федор Михалыч сидит к казино спиной, он бросил бы через плечо тоскливый взгляд на вход, протер бы свою лобастую голову от голубиного помета и замер, как положено памятнику.

Федор Михалыч внес немалый вклад в то, чтобы из Ленинской библиотеки сделали крупнейшее казино в Европе. Конечно, не сам Достоевский, а его монумент. Все-таки символ вечного игрока, знамя азарта.

Началось все с закрытых турниров по покеру для профессуры и академиков. Так, по маленькой. Затем подтянулись депутаты, чиновники, а за ними и профи. Минимальные ставки выросли кратно, и тогда руководство библиотеки щедро стало выделять под игры читальные залы. Среди игроков стали замечать иностранцев. Библиотека вышла на международный уровень. Закончилось все тем, что ее приватизировал крупный инвестор, который начинал с бандитского общака. Книги вывезли в новую библиотеку им. Церетели, построенную на окраине все тем же инвестором, а в старой вместо читательских столов поставили покерные, и посетители теперь не читали, а считали. Считали вероятности на выигрыш. Рядом с казино вырос небоскреб «ПокерПлаза», готовый принять тысячи гостей. Идеальный порядок, справедливость и честность в «храме азарта» были обеспечены, если можно говорить о честности и справедливости в стенах казино.

Я умывался холодной водой, перед этим сняв перстень с синим сапфиром, чтобы случайно не оцарапать лицо. Перстень был талисманом, ну и по совместительству актерским реквизитом. Сапфир, конечно, настоящий, дорогой и обрамлен бриллиантами. Ложной была моя любовь к перстням и талисманам. Мой «сытый до безобразия» вид должен был придать мне образ богатого и азартного игрока. У меня была своя тактика и магия. Стильный белый костюм, черная шелковая рубашка, модные бородка и усы с баками, как у колумбийских баронов 70-х, швейцарские часы на руке, ну и перстень с редким камнем придавали мне образ баловня судьбы. Этакого покерного колобка. Он от дедушки ушел, он от бабушки ушел, и от медведя ушел… Вот только я был в этой сказке рыжим лисом.

Непроницаемое лицо игрока, посмертная маска или покерфейс — все это прошлый век. Я исповедовал покерное лицедейство, доведенное до совершенства. Москва меня, конечно, знала как облупленного, и не только по покеру. Мой скромный холдинг рекламировал все — от президента до презерватива, и у меня было все отлично. Что чему помогало, я не знаю, бизнес покеру или покер бизнесу, но местные с охотой давали мне заказы и не садились со мной играть. У меня сложилась особая репутация. Все мое лицедейство было рассчитано на зарубежных гостей столицы.

Покер, по сути, игра в принца и нищего. Ты можешь за одну ночь стать и тем и другим, а иногда даже проскочить туда и обратно пару раз — в этом и кайф, кровь закипает, жизнь бьет ключом. Конечно, нужно уметь вовремя остановиться, чтобы роль нищего не превратилась в роль трупа с биркой на большом пальце ноги. Речь идет не об убийствах. Пока игрок жив, он является ценным активом для кредиторов. Что толку с трупа? А вот тех, у кого не выдержали нервы, было предостаточно.

Многие игроки уверовали в покерную математику, считали вероятности не хуже компьютера и преуспевали в игре, до поры до времени. Они, как пылесосы, планомерно всасывали фишки со столов, выигрывая больше, чем проигрывая, пока не встречали меня. Вот этих я опорожнял с особым удовольствием.

Если свой азарт усмирить, посадить его в клетку, как тигра, кидать кусочки телятины три раза в день в течение года, то можно получить стабильный доход, не подвергая свою нервную систему и кошелек перегрузкам. Но тот, кто видел тигра в клетке в дешевом зоопарке на колесах, тот понимает, какое это жалкое зрелище. Как по мне, так лучше совсем не играть.

Есть и такие, которые «шакалят» — чистят неопытных и наивных игроков. Сами себя они называют акулами, но я называю их шакалами. На сильного не нападут, а слабого обдерут до нитки. Обычно такие редко садятся за серьезный стол.

Я посмотрел в зеркало, до последнего оттягивая этот момент. Как музыкант с абсолютным слухом настраивает свой инструмент, я должен был настроить себя.

Рядом с моим отражением, чуть выше левого уха, мерцал круг эмпатика. Сказать просто, это шкала моего эмоционального состояния. Цветная шкала, бегавшая по кругу, сияла как масляная пленка на асфальте в солнечный день.

Казино шло в ногу со временем и вложилось в нейросеть TruePokerface, сокращенно TPF, которую специально разработали для него и установили в туалетах. Игрок мог определить по шкале, насколько его лицо непроницаемо. Система фиксировала ваше состояние, анализировала и выдавала результат на экран, встроенный в зеркало. Вы взволнованы — шкала красная, вы спокойны — шкала зеленая, вы угнетены — шкала черная. И промежуточные состояния всех цветов радуги. Нужно было добиться белого цвета. Это означало, что нейросеть не распознала ваше состояние, ставя знак качества и даря уверенность в предстоящей игре. Лицо при этом действительно напоминало посмертную маску.

Мы называли это чудо техники — эмпатик. Лет десять назад эту систему посчитали бы вторжением в личную жизнь, но сегодня само понятие «личная жизнь» уже в прошлом. Стать «невидимым» в современном мире мог только очень богатый человек или государственный деятель высокого ранга, все остальные, включая спецслужбы и военных, были на виду. Камер вокруг миллионы, включая спутниковые. Жизнь напоказ стала нормой.

В туалет кто-то вошел, и мне показалось, что я услышал сдержанные рыдания. Пялиться друг на друга в мужских туалетах не принято, тем более в казино. Но рыдания усилились, и я вполглаза посмотрел на вошедшего. Так плакать мог только безусый юноша, проигравший свою первую «лошадь», и сначала я так и подумал, но взглянув еще раз, увидел, что в углу, прижавшись спиной к стене, стояла девушка. Она плакала, прикрыв лицо ладонями.

Ошиблась дверью. Бывает. Не справилась с аутом. Сбежала из зала. И сама не заметила, как оказалась в мужском туалете.

Я заставил эмпатик засиять белым, потом легко превратил его в черный, а затем обратно в радугу. Рыдания усилились, и эмпатик вдруг, несмотря на мои усилия, выдал фиолетовый — цвет смущения. Плохо. Нужно проработать смущение.

Я подставил руки под сушку, та завыла, заглушая плач. Девушка притихла. Пусть она сама поймет, что ошиблась. Ну, в самом деле, зачем ее вгонять в краску. Фразеологизм «вгонять в краску» звучал теперь буквально.

Сушка умолкла, я надел перстень, поправил кокетливо волосы, зная, что девушка на меня смотрит.

— Вы кто? — возмущенно сказала девушка. — Что вы тут делаете?

Я бросил на нее косой взгляд, посмотрел опять в зеркало, поджал и выпятил губы, как это делают девушки, нанося помаду, и сказал:

— Зашел припудрить носик, подруга.

— Что?

— Шутка. Вы ошиблись дверью. Женский туалет рядом.

— Шутка… — девушка огляделась. — Сразу нельзя было сказать?

— Не хотел шокировать.

Я оторвал несколько салфеток и не спеша подошел к ней. Протянул салфетки. Она взяла их, вытирала с лица слезы. На вид слезы были натуральными.

— Я вас раньше здесь не видел.

Губы девушки возмущенно вытянулись в ниточку. Она резко нажала на педаль рядом стоявшей урны, крышка с грохотом ударилась о стену. Смяв мокрые от слез салфетки, она ловко забросила их в открытую пасть.

— Поверьте, я первый раз в мужском туалете!

Я улыбнулся.

— Я имел в виду «Старика».

Она непонимающе смотрела на меня.

— Казино, — уточнил я. — Мы между собой называем казино «Старик». Знаете, удобно. Это из-за…

— Достоевского на входе? — перебила девушка.

— Вы знали?

— Догадалась.

— Вы здесь нечастый гость, я бы заметил такую красавицу.

Она не отреагировала на мой грубоватый подкат, ни один мускул не дрогнул, повернулась и начала умываться.

— Прячетесь? — поинтересовался я.

Она посмотрела на меня через зеркало мокрыми и черными от туши глазами и сказала:

— С чего вы взяли?

— Ваш эмпатик белый, значит, слезы фальшивые. Вы не ошиблись дверью.

Она продолжала умываться водой и мылом. Спасительной дамской сумочки с ватными тампонами и мицеллярной водой для снятия макияжа при ней не было.

— Любая другая, — продолжил я, — вылетела бы пулей, как только поняла, что она зашла не туда.

В туалет вошли два парня, громко обсуждая только что сыгранную партию. Один из них, увидев девушку рядом со мной, одобрительно на меня глянул, что меня почему-то неприятно задело. Вслед за ними в туалет зашел пожилой человек и встал как вкопанный, обнаружив прекрасную фройляйн в мужском туалете. В морщинистых глазах читалось замешательство, лицо заходило ходуном, как при слабой карте. Он уже было развернулся, но я его остановил, сказав на английском:

— Проходите, Гюнтер. Мы уже уходим.

Дед хмуро уставился на меня. Я его знал. Старый немец, каждый год приезжавший в Москву со всей семьей. Он умудрился сделать из казино школу. Дочек приучал к экономии и разумному риску, сына — к жесткой финансовой дисциплине, жену — к роли его музы. За столом он ее называл по-немецки «моя драгоценность». Думаю, что жена, скорее всего, была предохранителем и его финансистом одновременно. Гюнтер наверняка в молодости был не дурак гульнуть. К старости он стал скрягой и моралистом, но свою первую и настоящую любовь — покер — не бросил.

Я аккуратно прикоснулся к плечу девушки и сказал:

— Нам пора.

Она закончила умываться, оторвала несколько салфеток, вытерла лицо. Не обращая внимания ни на мое замечание, ни на переминающегося с ноги на ногу Гюнтера, ни на парней, шумно справляющих нужду в трех метрах от нас, она подставила руки под сушку. Судя по всему, тянула время.

Я сказал «нам пора», а не «вам пора». Похоже, я решил оберегать несчастную. Я взял под локоть Гюнтера и повел к кабинке. Он, старчески шаркая по полу, оборачивался каждые пару шагов в надежде, что девушка уйдет. Какой нежный оказался немец.

Закрыв за Гюнтером дверь кабинки, я обернулся, честно говоря, тоже надеясь, что девушка улизнула. Но она была на месте. Сооружала из длинных волос гульку на голове.

— Пиджак не одолжишь, подруга? — нагло спросила она.

Парни стояли уже у раковин, мыли руки и многозначительно переглянулись. Эмпатики обоих были желто-оранжевыми. Им хотелось ржать.

Я подошел к девушке впритык и сказал:

— Я тебе не подруга.

— Это всего лишь шутка, Веничек, — сказала она достаточно громко.

Вот это было уже слишком. То, что она знала мое имя, в этом ничего удивительного, но вот Веником меня могли называть только близкие друзья.

Хорошо, пиджак так пиджак. Я снял его, вытащив из него кошелек и смартфон.

— Вот надень, дорогая. Ты сегодня изрядно перебрала, впрочем, как всегда. Пора домой.

— Как скажешь, пупсик, — томно сказала девушка, накидывая пиджак. — Где-то перебрала, а где-то недобрала.

Парни, еле сдерживая смех, поспешили к выходу, и там, за дверью, дали волю своему веселью. Я угрожающе навис над девушкой.

— Что ты тут устроила? Какой я тебе Веничек?

— Простите. Мне нужен пиджак для маскировки.

— Какой маскировки?!

Из кабинки раздалось кряхтенье.

— Давайте не здесь. Гюнтера жалко.

Она уже превратилась в ангела. Гюнтера ей жалко. Я молча смотрел на нее. Кто она такая? На местную шлюху вроде не похожа, глаза слишком умные.

— Я рассчитывала, что вы выведете меня к выходу, — негромко сказала она. — Я видела, как вы вошли.

— «Старик» — приличное заведение, здесь никого не трогают.

— Я одолжила денег у одного жирного козла из штатов и проиграла. Блефовала на вялой паре…

— Ясно.

В кабинке Гюнтера зажурчал слив. Немец что-то стал напевать.

— Откуда ты знаешь, как меня зовут?

— Вы очень популярны. Многие даже подражают вашей манере игры.

Теперь все стало на свои места. Заядлая покеристка. Конечно, редкое явление в нашей среде, заслуживающее уважения… Покеристка-авантюристка.

— Ладно, пошли. Только пиджак верни. Повиснешь у меня на руке, сделаешь вид, что мы давно знакомы. К выходу не спеши, не привлекай внимания.

Через длинный коридор мы вышли в зал. За столами шла оживленная игра, к четырем утра все только начиналось. Ставки росли. Я забросил наживку, проиграв кучу денег. Те, на кого я охотился, теперь уверовали, что я могу и ошибаться. Побыстрее вывести юное дарование из «Старика» — и за стол.

— Как тебя зовут?

— Света.

— Светик, здесь полно жирных козлов, какой из них твой?

— Я его не вижу… И он не мой.

Мы пробирались мимо через толпу зевак. Где-то аплодировали победителю, дилеры метали карты, за столами слышался гомон из слов «чек», «поднимаю», «стрит», «у меня флеш, господа».

— Может, он уже ушел?

— Нет, он здесь. Я видела у женского туалета его подручного. — Так сколько ты должна?

— Пятьдесят.

Я остановился и внимательно на нее посмотрел, как смотрит отец на провинившегося сына или дочь.

— А ты умеешь делать долги.

— Обычно мне везет, но не сегодня.

— Ты все-таки думаешь, что ему нужны не деньги?

— Какая разница? Пойдемте, пожалуйста, — она нервно оглядывалась по сторонам.

Когда мы подошли к выходу, сквозь прозрачную вращающуюся дверь я увидел, что среди колонн стояло несколько мужчин. Один из них был действительно достаточно грузным.

— Это он? — спросил я.

— Да.

В «Старике» никого действительно не трогали, даже тех, кто проигрался по-крупному. Но правила не действовали за его границей.

Я узнал этого толстого козла. Он приходил в казино не играть, а забирать души. Говорили, что в штатах у него сеть борделей. Особенно эта сволочь любила русских девушек. И звали его Диего Каррера. Они на пару с владельцем казино купили футбольный клуб «Динамо» и вообще были лучшими друзьями.

Прекрасная бабочка попала в паутину уродливого паука. Диего в любой момент мог попросить своего русского друга найти Светлану по камерам. Пока он не спешил, наслаждаясь охотой.

— Дело дрянь. Нельзя было занимать деньги у этого человека.

— И что теперь делать?

— Вернемся назад и попробуем спуститься на лифте на подземную парковку.

Мы проталкивались сквозь толпу, и в этот раз она показалась враждебной.

— Я попалась, — сказала Светлана, прячась за меня. — Вон возле лифта стоит человек Диего.

— Может, поднимемся по лестнице на верхние этажи? — предложил я.

— А дальше?

— Пока не знаю. Переждем.

— Нет, нужно прорываться здесь у лифта. Я попробую загипнотизировать громилу.

— Света, что за чушь вы несете?

— Нет, правда, я могу. Я училась этому. Я знаю, он внушаемый. Давайте попробуем.

Девчонка поехала разумом от испуга.

— Вот что. Я отдам за вас долг Диего, — сказал я. — И все. Будете должны мне. Отработаете в игре.

— Спасибо большое. Нужно будет отдать сто пятьдесят тысяч. Он выкупил и другие мои долги.

Я опешил. Долг рос у меня на глазах. Через мгновение он мог вырасти до полумиллиона.

— Давайте я попробую загипнотизировать подручного. Если не получится, то предложите деньги Диего. Чем мы рискуем?

Во что я ввязался? Она полоумная и точно сбежала из психушки.

Тем более ее нельзя отдавать Диего. Как только подойдем к лифту, я сам поговорю с громилой. Он отведет нас к своему шефу, а там уже как пойдет. Под камеры он расправляться с нами не станет. Лучший исход будет выглядеть так — накинет поверх долга процент и успокоится. Худший, если он воспылал страстью к Светлане, если он захотел воспользоваться правом первой ночи, если ему деньги не важны. А пока лучше с ней не спорить.

— Ну что, пошли, Веньямин Сергеевич?

— Конечно.

Светлана взяла меня под руку и повела прямо на громилу, не спуская с него глаз. Все походило на игру. Смертельную. Сейчас мне нужен был эмпатик, как никогда. «Я проиграл. В расстройстве снял шлюху и веду ее в номер». Такая нужна легенда. Если же громила вцепится в Светлану, попрошу его отвести меня к нему.

К моему удивлению, когда мы подошли вплотную к громиле, он на нас внимания не обратил, смотрел поверх наших голов в зал.

— Привет, — сказал я громиле. — Как шеф?

Тот только мрачно посмотрел на меня.

Лифт открылся, и Светлана рывком затащила меня туда. Двери закрывались целую вечность. Я все ждал, что громила в последний момент вставит свой ботинок. Но двери благополучно закрылись, и лифт поехал вниз. Во всех зеркалах в разных ракурсах я видел довольную улыбку Светланы.

— Я сделалась невидимкой.

Глупышка. Это значило только одно — там, на парковке, нас ждет ловушка. Диего нас просчитал. Жирная сволочь выжила в мафиозных войнах, заманивая и убивая своих конкурентов, а она радуется как ребенок.

— Вы чуть все не испортили. Кто вас тянул за язык? — Светлана любовалась собой в зеркало, явно чувствуя свое превосходство. — Ну да ладно, я вас прощаю. Вы так благородно решили вступиться за меня.

Теперь откупиться точно не получится. У Диего на нее свои планы. Парковка — идеальное место, чтобы запихнуть Светлану в машину и увести в логово Диего. Силы будут не равны, и даже если я попытаюсь не дать им увезти ее, они меня вырубят. Я нажал на кнопку «стоп». Лифт вздрогнул и застыл.

— Зачем вы это сделали? Действие гипноза вот-вот закончится. Нам нужно убираться отсюда.

Светлана нажала на кнопку «минус второй этаж» и лифт снова поехал. Она заслонила панель с кнопками, чтобы я не смог снова остановить лифт. Моя машина стояла как раз на «минус втором». Она знала? Нет, совпадение. Их всего-то три.

— Там ловушка. Как вы не понимаете? Нас просто могут убить. Дайте остановить лифт.

— Нет. Мы уже приехали.

Двери открылись. Я осторожно выглянул наружу. Все было спокойно.

— Ну, где ваша машина? — громко сказала Светлана.

— Не надо орать. Вон там, в третьем ряду.

Когда мы выехали со стоянки казино на улицу, я еще долго смотрел по зеркалам, нет ли за нами хвоста. То, что мы сбежали, все ухудшило. Рано или поздно Диего поймет, что это я помог девчонке сбежать, и ценник вырастет в два раза. Светлана лежала на заднем сиденье, чтобы ее не заметили. Когда мы достаточно отъехали, я сказал:

— Все, можно уже сесть.

Я увидел в зеркало заднего вида, как Света поднялась, поправила волосы и подмигнула мне.

— Веньямин Сергеевич, а я ведь вас знаю.

Нет, ее однозначно нужно отвезти в лечебницу. Я молча посмотрел на нее через зеркало заднего вида.

— Вы друг Антона Павловича.

— Какого Антона Павловича?

— Ерохина. Он вас часто вспомянет.

Лифт.

Мы ехали по утренней Москве, по проспекту Горького. За нами никого не было. Я молчал.

Выходит, она знает моего друга детства Ероху, которого я не видел больше десяти лет. Откуда она могла его знать?

— Так ты неслучайно оказалась в мужском туалете?

— Я же говорила…

— Хватит врать. Ты следила за мной? Зачем?

— Я задолжала Диего…

— Я сейчас высажу тебя к чертям собачьим!

Она только сжала губы. И тогда я резко свернул на Столешниковский переулок и затормозил.

— Выходи!

— Подождите.

— Не вынуждай меня вытаскивать тебя из машины.

— Нет никакого долга и не было.

— Что?

— Я не нужна Диего.

Вот тебе и раз. А я-то оказывается лопух! Карась. Спасать бросился, сто пятьдесят кусков за нее хотел отдать, а она дурака валяла. Пока я шарил по карманам в поисках чего-нибудь острого, чтобы вонзить хотя бы одному громиле Диего, как только выйдем на парковку, она смеялась надо мной. Гипноз. «Я сделалась невидимкой…» Давно меня так не обували.

— Не злитесь, пожалуйста, на меня Веньямин Сергеевич.

— Выходи.

— Антон Павлович исчез.

— Мне все равно.

— Он пропал после очередного эксперимента.

— Опять вранье? Выходи из машины.

Светлана не сдвинулась с места.

— Извините меня за мой обман. Правда, извините. У меня не было другого выхода. Только вы можете помочь. — Она заговорила быстро, и слова стали похожи на бисер, скачущий по ступенькам. — Я работаю с Антоном Павловичем. Я его аспирантка. Вчера все еще было хорошо. Мы получили более мощный процессор для нашего квантового компьютера. Антону Павловичу натерпелось испытать нашу установку. — Тут она остановилась. — … Можно я открою окно? Душно.

Не дождавшись ответа, она нажала кнопку, и тонированное стекло отъехало вниз. Свет с улицы, холодный, предрассветный, упал на ее лицо, и стало заметно, что по лицу катятся слезы.

Выходит, Антон, с ее слов, продолжал заниматься наукой. Вот чудак. Аспирантку даже взял себе.

Она продолжила в том же высоком темпе:

— Я до последнего слышала его веселый голос. Он вошел в кабинку лифта, закрыл двери и отдал команду на запуск. Мы решили в этот раз, что установка будет падать в шахту лифта, понимаете, падать. У нас там есть заброшенный лифт. Мы ютимся на пятом этаже бывшего дома архитекторов, в коридоре. В конце коридора и находится лифт. Установка небольшая, легко помещается внутри кабинки. Это я предложила…

Она замолчала, сдерживая слезы. Было видно, как она покусывает губы. Сделав вдох, она продолжила:

— Пусть на несколько секунд испытатель окажется в невесомости. Мы успешно блокировали все органы чувств, кроме вестибулярного аппарата. Может, из-за него сознание цеплялось за эту реальность. Антон Павлович так и сказал мне: «Молодчина! Может сработать». Лифт должен был пролететь пару этажей и затормозить в цоколе. Мы сбрасывали кабинку лифта в шахту, в свободное падение, и начинали торможение на первом этаже, а в подвале он благополучно останавливался. Мы сначала провели испытания на мешках с песком, с таким же весом, как у Антона Павловича с установкой. Все работало отлично. Пока шла подготовка, я, наверное, до конца не верила. Я теоретик, проделывать мысленные опыты с возможным смертельным исходом даже забавно. Но вот в реальности…

Она посмотрела в окно на оживающий город, на красные крыши домов, на сверкающие окна верхних этажей, дернула кнопку и окно закрылось, окрашивая вид за окном в черный.

— И вот я запустила обратный отсчет. По протоколу связи с Антоном Павловичем не должно было быть. Внутри лифта должна быть полная тишина и темнота. Дальше действовала я одна. И я его угробила… — Светлана замолчала.

— Что значит угробила?

— Понимаете, я сбросила его. Кабинка пролетела пять этажей и остановилась в подвале. Я помчалась по лестнице вниз как сумасшедшая, перепрыгивая по несколько ступеней. И когда я открыла двери лифта, я увидела, что Антон Павлович лежит на полу. Без сознания.

Она снова замолчала, я слышал только тихий плач.

— Без сознания, но живой же?

— Он впал в кому. Медики, которых мы вызвали, не смогли привести его в чувства. Сейчас он лежит под капельницами в Боткина.

— Ничего не понимаю. Ты же сказала, что он пропал.

Она вытерла слезы ладонями и сказала:

— Установка сработала. Его сознание проскользнуло в другую реальность, а тело осталось здесь.

Светлана смотрела на меня, как будто эта фраза должна была мне все объяснить.

— Поясни.

— Антон Павлович работал над доказательством множественности миров. Есть такая теория. Непризнанная. Ее давно уже забросили и математики, и физики, зато полюбили мистики. Для любого серьезного ученого заниматься такой ерундой означало убить свою репутацию и карьеру. Но Антона Павловича это не останавливало.

Пять лет назад у Антона Павловича родилась идея, как эту теорию проверить. Он выдвинул гипотезу, по которой реальности разделены между собой перегородками, их толщина, по его расчетам, составляла всего несколько нанометров. Если пробить перегородку, создать щель и удержать ее на несколько секунд, то можно заглянуть в другой мир. Если все сигналы из своей реальности заглушить, так чтобы остался только внутренний голос, то сознание может проскользнуть в такую щель, как игла между нитями ткани.

Я была его студенткой, когда впервые услышала его лекцию. Все говорят о параллельных мирах, а мне в тот момент стало ясно, что миры пересекаются подобно клубку змей. Я увлеклась это идеей, и через два месяца у меня была стройная теория, с которой я и пошла к Антону Павловичу. Он просто сиял, когда читал мои выкладки. Я предположила, что толщина перегородок неравномерна, что в точках, в которых реальности пересекутся, толщина будет минимальной или стремиться к нулю. Там и можно будет без особого труда проникнуть в соседнюю реальность. Антон Павлович тогда сказал: «По принципу — где тонко там и рвется… Нужен квантовый компьютер для подсветки таких точек». И тогда он предложил мне аспирантуру.

Повисла пауза. Я не знал, как реагировать. История была более чем странная. Другие реальности, эксперименты, Антон в коме.

— Я, наверное, пойду, Веньямин Сергеевич. Ни один нормальный человек мне не поверит.

Она открыла дверь и вышла.

Я смотрел на то, как она уходит вдоль улицы. Навстречу ей шел парень с упитанным рыжим шпицем. Шпиц остановился у столба и оттопырил лапу, парень тоже остановился, зевнул и оценивающе посмотрел вслед Светлане. Стайка воробьев тенью пронеслась с дерева на дерево. Шпиц задорно тявкнул вслед стайке. У булочной с шумом выгружался пикап со свежим хлебом. На самокате с огромным рюкзаком за спиной пронесся доставщик еды. Кому-то в пять утра понадобилась пицца.

Я провернул ключ зажигания и поехал догонять Светлану. Поравнявшись с ней, я опустил стекло и крикнул:

— Свет, давайте навестим Антона.

Она продолжала идти молча. Я ехал рядом.

— А вы уверены, что он просто не ударился головой? Может, все проще?

Вот же упрямая девчонка. Светлана шла, не обращая на меня внимания.

— Свет, ну постойте.

Она через плечо посмотрела на меня и сказала:

— В Боткина пока не пустят. Еще рано.

— Садитесь, на месте разберемся.

Я открыл дверь, приглашая ее сесть на пассажирское сиденье. Она села.

— Веньямин Сергеевич, давайте договоримся заранее. Я не смогу вам ничего доказать. Мы должны для этого говорить на одном языке. — Она подбирала слова. — Ну, правда, вы добрый, сильный, но…

— Тупой, — прервал я ее.

— Нет. Я не это хотела сказать.

— Светлана, как вы думаете, почему мне везет в покер?

— А вам везет?

Я рассмеялся.

— Я видела, как вы проиграли более трехсот тысяч.

— Ладно. Мы действительно должны заговорить на одном языке. Поехали к Антону.

— Нет. Сначала заедем в институт, мне кое-что нужно проверить, а потом к Антону Павловичу.

— Без проблем. Куда ехать?

— В Ермолаевский переулок.

— Поехали. А кофе у вас там найдется?

— Да.

Я вернулся на проспект. Поток машин стал гораздо плотнее, город просыпался. По обочинам уборочные машины драили асфальт.

— Свет, а ваша установка может помочь в игре в карты? Ну, или в любви?

— Вы серьезно?

— Конечно. Мне, как вы заметили, не везет. Ни в любви, ни в картах.

— Все-таки шутите. Думаю, миров, в которых вам везет и в картах, и в любви, не так уж много. Счастье вообще большая редкость.

— Ваша установка может отыскать такой мир?

— Не может. Она подбирает только точку пересечения с наименьшей толщиной перегородки.

— Ну, это пока не может. С вашими-то способностями на этом можно было бы озолотиться. «Вернем утраченное счастье!» или «Дарим счастье на выбор!» Успешная рекламная кампания, выход на крупнейшие инвестиционные рынки. И пошло-поехало!

— Пока установка принесла только несчастье.

— Очнется ваш Антон Павлович, не переживайте. Он крепкий. Помню, я его чуть не угробил в детстве. Тоже был эксперимент. Ероха предложил новую систему подготовки вратаря: вратарь отворачивается от игрока, а игрок в это время бьет по воротам, и в момент удара кричит «Оп!» Нужно быстро развернуться и отбить мяч. Тренировка реакции. И вот я бью. Кричу «Оп!», Тоха разворачивается и получает мячом в голову, как пушечным ядром, только ноги вверх подлетели. Лежит, не шевелится. Подбегаю к нему, а у него рожа красная и глаза в небо смотрят, жутко так смотрят, как будто стеклянные. Я не на шутку испугался. И тут он моргнул, кровь из носа вытер рукавом и замогильно так говорит: «Дебильная система». Так что будем надеяться, что к нашему приезду он очухается.

— Веньямин Сергеевич, мы приехали. Вон, въезжайте под арку, там стоянка института.

Мы оказались в уютном московском дворике.

— Пойдемте, у нас немного времени, — сказала Светлана.

Мы подошли к двери с кодовым замком, Светлана набрала код, и дверь открылась. Когда мы поднялись по лестнице, нас встретил сонный охранник, лет пятидесяти, коротко подстриженный, в сером костюме.

— Доброе утро. Что-то вы рано сегодня, — не вставая со стула, сказал он.

— Доброе утро. Я ненадолго. Нужно подправить отчет о вчерашнем эксперименте, а потом к Антону Павловичу в больницу.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я, когда охранник перевел взгляд на меня.

— Здравствуйте. Вы у нас первый раз?

— В первый.

— Светлана Игоревна, будем вашего спутника оформлять?

— Не надо, мы всего на полчаса.

— Хорошо.

Мы поднялись пешком на пятый этаж по лестнице, никого по пути не встретив.

— Здесь мы и занимаемся наукой на самом верху. — Светлана открывала дверь, на которой было написано: «Кафедра квантовой физики». — В свое время здание построили на свои деньги московские архитекторы, своеобразная визитка. Бывшей клуб архитекторов теперь стал научно-исследовательским институтом общих проблем имени Петра Капицы. Тесновато, зато стены толстые — летом прохладно. Проходите.

Мы вошли в кабинет, заставленный полками с приборами и книгами. У окна стоял массивный стол, за которым, скорее всего, и работал Антон.

— Присаживайтесь в кресло. Вам какой кофе? — Светлана скрылась за полками.

— Американо, если можно, — я стоял и с любопытством рассматривал содержимое полок. — И где же ваша чудо-установка?

— Она там, в лифте, в конце коридора. Сейчас я вам ее покажу, пока кофемашина сварит ваш американо. Пойдемте.

Я шел за Светланой по темному коридору, и у меня возникло странное ощущение, будто я уже здесь был. И подобный разговор тоже уже был.

— Свет, а у вас не бывает чувства дежавю?

— Редко. Этот эффект легко объяснить, если принять мысль, что миров много. В узлах, где они пересекаются, сознание может почувствовать соседний мир, а миры бывают очень похожи, даже в деталях, вот в этот момент и случается наложение или удвоение.

В конце коридора действительно был лифт, по виду грузовой. Светлана открыла двери лифта, провернув рычаг сбоку. Она вошла в лифт и сказала:

— Входите, не бойтесь.

Я вошел. Внутри кабинки стояла бочка, больше всего напоминавшая стиральную машину. Двери лифта за нами резко закрылись.

— Это еще что?

— Автоматика. Ничего страшного.

И тут произошло то, чего я никак не ждал. Свет неожиданно потух, а пол резко ушел из-под ног, кабинка лифта понеслась вниз. Я выкинул руки в стороны, пытаясь схватиться за стенки, но их не было.

— Света! — заорал я, но собственного крика не услышал.

Потом все резко оборвалось. Я лежал в полной тишине и темноте на чем-то мягком, очень напоминающем кресло.

Вокруг начал медленно нарастать гул, а по глазам ударил свет.

Якорь.

— Ничего себе Москва, да? — В лучах яркого света надо мной склонилась девушка. Она пристально всматривалась в меня.

Я не сразу понял, что это Светлана. Скорее, ее сестра-близнец. На ней была другая одежда, что-то вроде военной формы цвета хаки, и сейчас у нее была короткая стрижка. Она была так близко, что я невольно бросил взгляд в вырез распахнутой рубашки и заметил там белую майку.

— Вот, Веник, возьми «якорь». — Она протянула мне металлический предмет прямоугольной формы. — Бери давай. И хорош пялиться на меня, а то Антону скажу.

— Антон? — Я не узнал свой голос. — Он же в коме.

— О-о-о, — протянула она. — Ты еще не пришел в себя. Бери «якорь», легче станет.

Я посмотрел по сторонам, и мне стало не по себе. Мы летели в самолете. Низкий и тягучий гул двигателей не оставлял никаких сомнений. В салоне никого, кроме нас, не было, по крайней мере, до перегородки с плотной занавеской.

Не церемонясь, она положила «якорь» мне на колени. Тот оказался неожиданно очень тяжелым. И тут до меня начало доходить, что со мной не так. На мне комбинезон с кучей карманов. Где мой костюм? Часы? Перстень с сапфиром?

— Посиди пока. Я скоро вернусь. — Светлана развернулась и сделала шаг,

но я схватил ее за рукав.

— Стой! Как я тут оказался?! Мы же в лифте были?

Она резко повернулась ко мне, быстро и ловко высвободила руку:

— Давай поспокойнее.

— А то что?

— Отрублю, например.

Неужели эта та самая плачущая милая девушка из мужского туалета, за которую я решил вступиться? Она мне угрожает.

— Стой говорю! Что ты подсыпала в кофе?

Светлана отступила на шаг и отвела руку за спину, как бывает, когда человек выхватывает оружие.

— Что-то ты буйный какой-то.

— Что у тебя за спиной? Пристрелишь? Прямо здесь, в самолете? Не боишься, что пуля пробьет обшивку. Вам лучше отпустить меня, пока не поздно. За похищение у нас электрический стул!

— Тебя никто не похищал, Веник. Ты здесь по своему желанию.

— Как же по своему желанию! Заманили меня в лифт, оглушили и похитили. Тонкая работа, воспользовались чувством дружбы, подослали красивую девушку. Хорошо же вы меня изучили. Не пожалели денег на аренду самолета.

Я встал и сделал шаг в проход, чуть не уронив «якорь». Светлана не отреагировала, продолжая держать руку за спиной. Если у нее там пистолет? Или шокер? Взяв покрепче «якорь», таким можно хорошенько звездануть, я шагнул вперед и сделал хороший замах.

— Да кто с тобой спорит, Веник. Заманили, похитили, постригли… Только зачем научным оборудованием размахивать?

Она сделала несколько шагов назад и достала из-за спины не оружие, а второй «якорь», точь-в-точь, как у меня.

— Устроим битву на «якорях»? Знаешь, как им пользоваться?

Она развернула боком свой «якорь», провела пальцами по его поверхности. По ее лицу, меняя цвет, заплясали цветные блики. Поправив рукой волосы, она вполне мирно сказала:

— Проведи пальцем по экрану слева направо и сделай двойной тап.

Я бросил быстрый взгляд на свой «якорь». Обычный планшет в металлическом корпусе, но таким увесистым, пожалуй, можно нанести тяжкие увечья. Экран был черным. Не купишь ты меня еще раз, Светлана. Я снова замахнулся.

Она что-то печатала, и вид у нее был скорее деловой, чем напуганный.

— Перед битвой не хочешь помолиться? — сказала она, не глядя на меня.

Издевается! Может действительно дать ей по башке научным оборудованием. Она будто ответила на мои мысли:

— Венька, неужели ты ударишь девушку?

Она явно писала сообщение. Своим сообщникам. Сколько их на борту? Может включить планшет? Я провел указательным пальцем по экрану, он оставался черным, в нем только, как в зеркале, мелькало мое отражение. Я присмотрелся… Вот же сволочи! Я видел обчекрыженного себя, вместо кучерявой шевелюры короткий ежик. Где баки, где бородка? Уродство! Этого я им не прощу! Да включайся же ты! Я еще раз провел пальцем по экрану. Ничего не произошло. Что же делать? Просто вышибу иллюминатор. Вес у «якоря» килограммов пять, первое стекло в иллюминаторе пробьет с первого раза. Если не пойдут на мои условия, следующим ударом разнесу второе стекло, а дальше будет, что будет. Связать меня нужно было, кретины.

— Что, Веник, не включается штуковина хренова? — Светлана смотрела на меня с иронией. — Не знаешь, что такое двойной тап? Давай покажу.

— Мне ни к чему, — сказал я с безразличием.

Я откинул ногой сиденье ближайшего кресла, шагнул к иллюминатору, откинул второе. — Мне жутко хочется проверить, что окажется крепче — стекло или твое научное оборудование.

— Зря вы так, Веньямин Сергеевич. — Ее лицо стало каменным, как при крупной ставке в покер или проигрыше.

— О! Теперь ты меня называешь по отчеству… А что так, Светик!

— Вы хоть знаете сколько стоит «якорь»? Если вы его повредите, то ваш проигрыш в «Старике» покажется вам детской забавой.

Дрогнула. Не нужно было переть со слабой картой на дядю Веню. Видать, «якорек» действительно дорогой, раз ей наплевать на то, что я могу разбить стекло в самолете, и тогда придется садиться в ближайшем аэропорту. Сколько же стоит планшет, раз ее совсем не беспокоит разгерметизация?

— А теперь послушай меня, девочка. Я грохну твой «якорь» без малейшего сожаления, хоть об иллюминатор, хоть об ручку кресла, хоть об колено…

— И совершите большую глупость, — перебила он меня. — Ваша жизнь зависит от него. Давайте успокоимся. Я могу уйти, дам вам время подумать.

— О чем тут думать? Все и так ясно.

— Похищение?

— Конечно.

— Зачем?

— Да мало ли зачем! Ограбить…

— Нас не интересуют деньги. Я же вам рассказала о множественности миров. Вы, Веньямин Сергеевич, — в соседней реальности. Да посмотрите на себя…

— Хватит! Веди меня в кабину пилотов.

У нее на планшете, что-то булькнуло. Она посмотрела в планшет. Это явно было сообщение.

— Может, вслух прочтешь, Светик? — сказал я язвительно.

Взгляд, который она на меня бросила, был полон сострадания и сожаления:

— Здесь написано: «Отправляй кучерявого обратно. И заряди его «якорь», наконец-то!»

— Я так понимаю, кучерявый — это я?

— Прости Веничек, — она виновато улыбнулась. — Три, два, один!

Самолет резко ухнул вниз, вдох застрял у меня в горле, перепонки вдавило внутрь, а вокруг в мгновение наступила полная тьма. Пол ушел из-под ног, послышался вой, очень похожий на сирену скорой помощи, но какой-то глухой, словно из-под подушки. Я всем телом ощутил тряску. Глаза были распахнуты, но я ничего не видел, только слышал голоса:

— Ты что на выходных будешь делать?

— Отсыпаться.

— А я на дачу в лес махну. Там опята поперли. Можно целое ведро с одного пня снять. За день приходится две ходки делать, столько гриба пошло. Рук не хватает за один раз все снести.

— Сам пойдешь?

— Конечно. Грибная охота, она одиночество любит, тогда гриб к тебе сам выпрыгнет. Не люблю туристов с собой брать, ни черта не понимают, шумят, суетятся, почти к каждому грибу зовут, мол, посмотри ядовитый или нет. Остолопы. Последний раз жену взял, и то пожалел. На кухне она с грибами чудеса вытворяет — поджарит с лучком, со сливками, на подсолнечном масле, солью грубой посолит и на стол. А в лесу от нее только одно раздражение…

Тьма начала рассеваться, на белом лакированном потолке проступил люк с красным крестом посередине и надписью «аварийный выход». Запах медицинских препаратов и застоялой пыли неприятно ударил в нос.

— Я давно уже грибные места носом чую. Я, как кабан, который находит гриб даже под землей. Ноздри раздуешь и вдыхаешь. Гриб, он сам позовет…

— Тихоныч, смотри клиент глазами блымает, очухался что ли?

— Вроде. Жаль. Я перстенек хотел в ломбард снести.

— Тихоныч, ты серьезно? Он же все слышит.

— Да шучу. Так быстрей в себя придет. Что у него с пульсом?

— Участился.

— Ишь ты, заволновался. Перстень-то хорош. Не дрейфь, браток. Есть вещи и поважней. Ты, брат, чуть коня не двинул.

Я было открыл рот, вот только, кроме мычания, ничего не получилось, хотел сказать: «Куда вы меня везете?», а губы и язык ватные, только и получилось: : «У-у-у-е-е-е».

— Ты браток, правильно… Выматерись. Легче станет.

Я почувствовал, что он меня взял за запястье шершавыми пальцами и с усилием навинчивал мне что-то холодное на безымянный палец. Я хотел дернуть рукой, но тело не послушалось.

— Юрик, добавь-ка ему обезболки. Мы тебе, браток, дорогого, обезболивающего влили по венам, после него никакого отходняка не будет. Ты, когда выйдешь из больнички, разыщи нас. И это… Отблагодари.

Я собрал волю в кулак и как можно четче сказал.

— Что с самолетом? Он рухнул?

— Ага! С дуба рухнул! — Тихоныч натужно закашлял, смех у него такой, что ли был, а Юрик противно захихикал. — Рухнул, только не самолет, а лифт. А ты, браток, в лифт залез в летчика поиграть? — И снова забухал, как заядлый курильщик, смешно ему было.

Отсмеявшись, он продолжил:

— Руки и ноги целы, а вот с головой, браток, у тебя пока непорядок. Подозрение на сотряс, а могла бы быть и кома. Еще бы, с пятого этажа да в подвал. Вовремя нас вызвали, мы тебя доставим в Боткина в целости и сохранности, — и опять кашляющий смех.

— Кто вызвал? — выдавил я из себя.

— Девчушка какая-то, — Тихоныч мне подмигнул. — Стюардесса, наверное.

— Светлана, — сказал Юрик, заглядывая в сопровождающие бумаги. — Одинцова.

Что же это получается — самолета не было? Я стою в салоне с этим дурацким «якорем» и тут — хлоп, без всяких предисловий оказываюсь в скорой с двумя придурками? Самолет — это галлюцинация? Действие наркоза?

Машину тряхнуло и завалило, качнуло обратно. От падения меня удержали ремни, которыми меня зафиксировали. Из кабины водителя послышался отборный мат:

— Растудыть твою качель!

— Гришка, осторожней давай! Не картошку везешь!

— Да я то что! На дороге одни бараны, уступать не хотят! Чуть не перевернулись!

Водитель к вою сирены добавил еще и кряканье клаксона.

— Где она? — спросил я.

— Кто?

— Светлана Одинцова.

— Тебе зачем?

— Жена она моя! Что тут непонятного? — решил я соврать.

— Понятно, — протянул Тихоныч. — Значит так. С ней все в порядке. Сначала хотела сесть к нам в скорую, но к нам не положено. Только в особых случаях, когда клиент спонсорский вклад внесет. Наличных у нее не было, а картой мы не принимаем. Все твердила, что не понимает, как так получилось. Как оказалась в лифте.

— Остановите! — крикнул я.

— Но, но! Ты не буянь! Мы уже почти доехали. Вот сдадим тебя, наряд закроем, а там делай что хочешь.

— Останови, говорю!

— Не положено!

Я дернулся, но ремни не дали встать.

— Юрик, клиенту хуже, давай-ка общего наркоза!

Юрик выхватил с полки сбоку маску с трубкой и прижал моему лицу. Я задержал дыхание и вывернул голову влево.

— Ишь ты, какой дерганый, — зарычал Тихоныч и прижал мою голову к носилкам. — Давай, Юрик!

И Юрик постарался. Сколько дыхание не удерживай, а рефлекс тебя заставит вдохнуть, и я вдохнул. Перед тем как отрубиться, я почувствовал, что машину подкинуло на кочке, может, это был лежачий полицейский.

Картёжник.

Тропинка вела в лес. Над деревьями зависло яркого-оранжевое солнце, окрашивая небо в розовый. Там, в лесу, на одной из полян, на завалившемся дереве, сидел старый шимпанзе. Рядом с ним стояла корзина, полная грибов. Шимпанзе приподнялся, махнул рукой, подзывая к себе собаку, и уселся обратно. Собака бежала к хозяину во весь апорт, в зубах у нее была сковорода, на которой в подсолнечном масле скворчали черные, уже отдавшие воду, грибочки, а меж ними медленно доходил лучок. В чистом небе, без единого облачка, был виден неторопливо летящий самолет…

— Ох, и напугал он меня. Не знала, что от него ждать. Мог выбить и стекло в иллюминаторе.

— Светка, да брось ты. Он же картежник, ему блефовать не впервой.

— Думаешь, он блефовал? Он же думал, что мы его похитили, думал, мы его убьем.

— Какая разница, что он думал, мы его вовремя отправили обратно.

— Тоша, может перевести «якорь» на интенсивную зарядку?

— Зачем?

— Веньку жалко, лежит такой беспомощный. Быстрее в себя придет.

— А картежника не жалко? Представляешь, что с ним сейчас происходит?

— Вот его не жалко. Самовлюбленный индюк.

— Ты себя вспомни в тридцать первом?

— Нашел что вспомнить.

— «Гений криминального мира!» Так о тебе писали в местных газетах.

— Я гений во всем.

— И создал Бог человека. И увидел, что человек — существо ленивое и бесполезное, — с пафосом произнес мужской голос. — И добавил Бог в мир сахарозу и секс…

— И жареное мясо… — добавил женский голос. — И существо стало к тому же жадным и злым.

Картинка с шимпанзе никак не вязалась с голосами. Конечно, то, что шимпанзе разговаривал с собакой, вполне могло быть. Но то, что они говорили обо мне, было странно. И потом самолетик в небе был маленький, как комар, а гул от него стоял, будто самолет рядом.

— Как только «Якорь» зарядится, вернись за Венькой-картежником, и повторите альфа-синтез, до вечера нужно успеть. Сама знаешь, мы на подлете к эпицентру.

— Тошка, может, ты его заберешь? Он после всего случившегося близко к себе не подпустит.

— Знаю. Но Антон там лежит в коме. Забыла?

— Тошка, ты выйдешь из комы и явишься перед Веньямином Сергеевичем во всем белом. Вы же друзья. Он тебе рад будет.

— Он сейчас напуган. Увидит меня — даст деру или полезет в драку.

— Может, Серега?

— Серега уже почти сутки за штурвалом. Ему поспать нужно, — сказал Тошка и помолчав добавил: — В чем дело, Светка?

— Да не люблю я сорок седьмой. Отвратительный и жестокий. Ленинку в казино превратили. Москва — сплошной бордель и наркопритон. На Патриарших девчонки ходят в туфлях на толстой подошве, на которой приклеена сразу цена, для удобства клиента. А рядом менты за порядком следят. Мерзко.

— Да знаю я все. Ладно. Серега еще час продержится на энергетике, а я пока смотаюсь за картежником.

— Может, и не нужен картежник?

— Светка, собрать нужно всех без исключения. Что я тебе рассказываю, ты же сама все рассчитала. Без картежника Веньку придется оставлять здесь.

— Хорошо. Я сама заберу картежника.

— Вот и умничка. Используй свои криминальные наклонности.

— Да иди ты.

— И пойду. Подменю Серегу.

Голоса стихли, я приоткрыл глаза. Светлана сидела в кресле боком, ногами в проход, все в той же военной форме. Перед ней, на сиденье напротив, на черном ящике лежал «якорь». Она была одна.

Я лежал не шевелясь. Выходит, Антон нашел способ перемещаться по параллельным мирам, или как они говорят, по соседним. Другой Антон, не тот, которого я знал. Принцип перемещения похож на прыжок сознания из тела в тело. Светлана переместила меня в тело моего полного двойника, по прозвищу Веник, в самолете. Что же дальше должно было произойти? Антон сказал: «повторите альфа-синтез». Что бы это ни было — звучит неприятно. Кличку мне дали — картежник. Так вот, с картежником у них не получилось из-за разряженного «якоря», поэтому она вначале приняла меня за своего друга Веника. Поглощение это, а никакое не альфа-синтез! Моей личности просто не стало бы. Убийство — вот как это называется! Ладно. Спокойно. Чтобы меня нейтрализовать, они отправили меня обратно. Но каким-то образом я снова оказался в самолете. С этим потом разберемся. Судя по разговору, они и не подозревают о том, что я здесь, в теле их друга Веника. Может, воспользоваться? Прикинуться Веником.

Я открыл глаза, приподнял голову.

— Пить, — хрипло сказал я.

Светлана тут же подошла ко мне.

— Венька! Очнулся!

Я потянулся, как после долгого сна.

— Ну что тут у нас новенького? Аьфа-синтеза, что-то не чувствую.

— Минералку хочешь?

— Да.

Она подошла к небольшому холодильнику рядом с перегородкой и достала из него зеленую бутылку, свернула крышку, и бутылка зашипела. Я взял бутылку из ее рук и с наслаждением опустошил ее прямо из горлышка.

— Веник, стаканчики же есть.

— Жажда замучила. Что клиент соскочил?

— Веник, он тут чуть полсамолета не разнес. Пришлось его обратно отправить. «Якорь» разрядился, и альфа-синтез не состоялся. Но я сейчас за ним вернусь.

— Светик. Дай перевести дух.

— Конечно, Веник. Десять минут у нас есть, пока твоего двойника в больницу везут.

— Хорошо. План у тебя есть?

— Импровизировать буду. Вернусь в Светлану Одинцову из сорок седьмого, поеду в больницу. Картежника в Боткина повезли на «скорой», так что он там.

Светлана замолчала.

— Дальше?

— Дальше включу силу убеждения. Пока он будет лежать в палате, расскажу ему правду. Что множественность миров существует. Что дело не в мироздании, дело в человеческой сущности. Что несколько тысяч лет назад человечество взорвало квантовую бомбу, и единственно возможный мир превратился в кипящий бульон из миров. Большая часть погибла в первые мгновения. Атомы в их телах превратились в туман всевозможных состояний, нарушая взаимосвязи, разрушая структуру, превращая все в желе. Те, кто выжил, спрятавшись под землей, сходили с ума из-за того, что через их сознание проносилось каждый миг тысячи жизней. Под землей действие квантового поля было ослаблено породами, и чем глубже, тем поле было слабее. Выжившим удалось создать защиту и противостоять квантовому полю.

Я слушал затаив дыхание. Говорила она монотонно, будто пересказывала давно выученный урок или легенду разведчика.

— Прям так и было, взорвали квантовую бомбу?

— Очень смешно, Веник, — она бросила на меня смущенный взгляд. — Думаешь, неубедительно?

— Он не поверит, — усомнился я, потому что точно знал, в такое я не поверю.

— Я ему продемонстрирую квантовое чудо. Поверит как миленький. Ты же сам знаешь каждый шаг. Не доверяешь?

— Светик, конечно, доверяю. У нас не так много времени, скоро эпицентр, — повторил я слова Антона. — Лучше все проверить и отрепетировать здесь.

— Что отрепетировать?

— Квантовое чудо, например.

Мне стало интересно, как же она собирается переубедить человека, который сам всех обманывал и преуспел в этом. Я ложь чую за сто километров. Квантовое чудо, надо же, придумали термин.

— Попробуй на мне.

— Тебе что, скучно, Веник?

— Светка, лучше все отработать, времени мало.

— Хорошо. Смотри.

— Не смотри, а смотрите. Ты же его вы называешь.

— Да, ты прав, Веник. Вхожу в роль, — она достала из нагрудного кармана две монеты. — Смотрите, Веньямин Сергеевич, обычные монеты.

Светлана продемонстрировала пятирублевые монеты.

— Монеты? Светлана, вы действительно думаете, что меня убедят монеты?

— В чем дело, Веник?

— Я тоже в роль вошел.

— Хорошо, не нравятся монеты, выберите сами любой предмет.

— А хотя бы вот, бутылка.

— Держите ее крепче, Веньямин Сергеевич. Сейчас бутылка станет из зеленой красной, будет прыжок из соседней реальности, я же про это вам рассказывала. Только нужно закрыть глаза не несколько секунд. Закрывайте глаза и считайте до двадцати.

Я послушно закрыл глаза, сконцентрировал внутренне внимание на руках, на прохладном стекле бутылки и начал отсчет, для надежности вслух. Люблю фокусы, а особенно, когда они не получаются.

— Раз, два, три…

В голове появилась сама собой мысль: «Интересно, Серега спит уже или еще за штурвалом? Почти сутки — многовато. Автопилот нельзя было включить, что ли?»

— Десять, одиннадцать, двенадцать…

Серега любит поспать, помню, в четвертом были мы с ним в Сибири, эксперименты проводили с местными староверами, так он, пока все веселились, дрых как суслик. Стоп, откуда эти воспоминания? Я не досчитал, остановившись на семнадцати, и открыл глаза.

В руках у меня по-прежнему была зеленая бутылка. Светлана стояла прямо передо мной, и в руках у нее был «якорь».

— Прокололись вы, Веньямин Сергеевич, Венька знает, что никаких квантовых чудес не бывает. Пока вы играли в бутылочку, я запустила альфа-синтез. Уж не знаю, как вы сюда вернулись, но я вас раскусила. Через три секунды ваше сознание сольется с сознанием Веньки из первого мира, в котором мы и начинали. До свидания.

Веки отяжелели, мне захотелось спать, навалилось безразличие, и я не стал сопротивляться сну.

Я лежал на полу, и мне было так хорошо, как никогда. В руках у меня был «якорь». Он работал.

Из тысяч миров осталось только сорок семь, и я забрал последнего из Веньяминов Кудрашевых, сорок седьмого, и поглотил. Теперь картина стала полной. Светкины расчеты показали, что сорок семь миров не просуществуют больше десяти лет, потому что энергия квантового взрыва шла на спад и миры постепенно исчезали. Она у нас хороший теоретик, практически не ошибается. Закат человечества. Каждый из сорока семи миров так «удачно» был нашпигован оружием массового поражения и суицидальными настроениями.

«Якорь» возвращал воспоминания — я лингвист Веньямин Сергеевич Кудрашов.

— Венька! Пришел в себя? — надо мной склонилась милое личико Светки. Она всматривалась в мои глаза, как опытный врач-психиатр. — Нашел время валяться. Вставай! Нужно прыгать с самолета.

— Зачем, Светик?

— Вставай. Вот твой парашют, — она бросила мне на живот рюкзак, я крякнул. — Долго объяснять. Мы в зоне эпицентра, мы его нашли, но они принудительно сажают самолет.

— Да кто они?

— Не знаю, может, военные. Но они перехватили управление самолетом. Антон с Серегой ничего не смогли сделать. Через пять минут высоты уже не хватит для прыжка. Пойдем!

— Никуда я не пойду.

— Почему?

— Во-первых, прыгать — это самоубийство.

— Да вставай уже! Пошли скорей.

Я приподнялся на локте.

— Ты не поняла? Они нас привели сюда.

— Веник, ты окончательно рехнулся. Мы сами вычислили эпицентр.

Динамик щелкнул и тревожно зазвучал голос Антона:

— Ребята! Все к аварийному выходу! Пора прыгать.

— Во-вторых, двери не откроются, — сказал я и снова лег.

Светка сжала губы в ниточку, пнула меня и убежала.

Самолет загудел и стал заходить на посадку. Как же звали того полковника, который упомянул о существовании древних металлических пластин? Фамилия у него была простая, а вот имя… Трофим? Нет. Матвей. Матвей Никифорович Федченко.

— Ты что разлегся?!

Надо мной склонился Антон. Выражение его лица не предвещало томного разговора.

— Светка, он точно прошел альфа-синтез? — мне захотелось спать, Антон посмотрел на Светку. — Если нет, то я ему сейчас по морде дам.

Светка вынырнула из-за плеча Антона.

— Все нормально. Прошел.

— Антоха, нас здесь ждут с пирогами и чаем! Внизу нулевой мир.

— Венька, не время споры спорить. Прыгать нужно, — Антон схватил меня за локоть.

— Нет никакого нулевого мира, Веник! Есть военная база. С нее и идет самое мощное квантовое излучение. Здесь и был эпицентр взрыва! Вот! — Светка подсунула под самый нос экран своего планшета.

Я даже не стал туда смотреть, просто отодвинул.

— Знаете, кто выиграл у Веньки-картежника и забрал весь банк?

— Какая разница?! Вставай уже!

— Профессор Федченко.

— Да хоть сам Эйнштейн! Антон, ты ему скажи.

Антон отпустил мою руку и сел на ближайшее кресло.

— Продолжай, — сказал Антон.

— О существования пластин, из которых сделаны наши «якоря», я впервые услышал от полковника ФСБ с фамилией Федченко, конечно, в другом мире. Я давно почувствовал, что нас ведут, но только сегодня осознал кто.

— Совпадение! — не унималась Светка. — Да в каждом из миров таких совпадений полно. Мы четверо тому доказательство. Либо дружим, либо знакомы.

Вбежал Серега:

— Ребята, прыгаем или нет?

Я поднялся с пола и сказал спокойно:

— Только если от радости, Серега.

— Антон, мы прыгаем или нет? — глядя на Антона, спросил Серега.

— Нет, не прыгаем.

— Ничего не понимаю, — Серега сел на кресло, в руках у него был большой огнетушитель.

— У нас что на борту пожар? — спросил я.

— Дверь запасного выхода заклинило, хотел вышибить.

— А-а-а, — протянул я и тоже сел в кресло. — Нас, Светик, связывает больше, чем совпадение, — продолжил я. — Мы друг без друга существовать не можем, квантовая запутанность во всех мирах. Да ты сама знаешь.

— Антон, да скажи ему, что нет никакого нулевого мира.

— В мире, в котором мы все оказались в экспедиции в Сибири, в четвертом, со мной на контакт вышел полковник с такой фамилией, — сказал Антон. — Есть нулевой мир или нет, сказать невозможно, но то, что нас привели сюда, вполне вероятно.

— Что же это получается?

— Получается, нам лучше сесть поудобнее в кресла и пристегнуть ремни.

— Хотели бы нас уничтожить, давно бы сбили или уронили самолет, — сказал я. — А так они его аккуратно сажают.

Светка села рядом с Антоном. Серега стоял в растерянности. Самолет делал разворот с креном влево и заходил на взлетно-посадочную полосу, которую было видно из иллюминатора. С моей стороны крыло уткнулось в облака. Серега стоял в проходе, он посмотрел на нас и сказал:

— Я вернусь в кабину.

— Зачем? — в Светкином голосе прозвучало удивление и возмущение.

— Если они ослабят контроль хоть на миг, я уведу самолет. — Он постоял и добавил. — Не люблю, когда от меня ничего не зависит.

Гул стал нарастать, Серега еще что-то сказал, но я не расслышал, он махнул рукой и ушел.

Чего мы добились своими экспериментами? В каждом из нас были знания и жизненный опыт сорока семи наших личностей. Благодаря «якорям» мы теперь могли легко ориентироваться в мирах, а главное, «якоря» избавили нас от бешеной скачки между личностями. Останься мы в любом из понравившихся миров, мы получили бы все, что захотели. Ничего материального из одного мира в другой перенести нельзя, но вот идеи можно. Тот же «эмпатик» из казино. Можно хорошо заработать на нем в соседнем мире, продав его военным, или же просто прославиться, полно миров, где деньги не самое важное. Да и сам наш самолет с установками перемещения сознания — идеальное изобретение для путешествий. Кто не хотел бы пожить жизнью другого себя? Правда, Антон утверждал, что есть миры, из которых выталкивает как масло из воды, и часто через смерть. Можно было все забыть и вернуться в первый мир, в котором мы начинали. Но это все равно, что попытаться надеть свои детские шорты. Не влезешь, как ни старайся. После всего, что мы испытали и поняли, искать комфорта и уюта в одном из миров дело безнадежное и бесполезное. По крайней мере для меня. Мне давно не давала покоя идея о нулевом мире, в котором и произошел взрыв.

Неожиданно в салоне раздался приятный женский голос:

— Пассажиры и пилот борта М-190, просьба сесть в кресла и пристегнуть ремни. Через десять секунд двигатели будут отключены. Приятного полета на Луну. Даю обратный отсчет. Десять, девять, восемь, семь…

Что за шутки? Я было дернулся к Антону со Светкой, но понял, что не успею. Судорожно начал проверять ремни. Из-за спинки кресла на меня выглянула Светка.

— … четыре, три, два, один.

Двигатели стихли. Самолет задрал нос вверх и бешено ускорился. Меня вдавило в спинку кресла, да так, что я не мог пошевелиться. Я с трудом повернул голову к иллюминатору. Картинка за бортом превратилась в кашу. Грудь сдавило так, что я не мог сделать вдох. В глазах потемнело.

— Запускаю инерционный компенсатор, — сказал все тот же приятный женский голос.

Тряхнуло. И в тот же момент тяжесть исчезла. Я вздохнул с облечением, как после затяжного нырка на глубину. В салоне заплясали тени. Потом стало и вовсе темно, будто наступила ночь. Я повернул голову в сторону иллюминатора, но движение получилось настолько неуклюжим и быстрым, что шея неприятно хрустнула. Я инстинктивно дернул руку к шее, рука ударила меня по лицу. От неожиданности я замер, ладонь так и осталась на щеке. Щека горела. В иллюминаторе я увидел Землю с огромной высоты. Рука, которую я захотел вернуть на подлокотник, влетела в него, будто хотела пройти насквозь. От сильного удара запястье пронзила боль. Я не стал вращать головой, только повернул лишь глаза на непослушную руку. С телом творилось что-то неладное. Я решил медленно поднять ногу, но она резко пнула переднее кресло, я ощутил боль от удара по голени. Я отдернул ногу обратно, но снова не рассчитал и ударился уже пяткой об пол.

Больше никаких движений. Замереть как статуя. Пользоваться периферийным зрением. В детстве была игра «Море волнуется раз, море волнуется два, море волнуется три. Морская фигура замри!» Сейчас правила такие же. Все дело в инерции. Она исчезала. Поэтому любое движение избыточно резкое.

Свет в салоне погас, стало совсем темно и неприятно тихо. Я перестал чувствовать свое тело, будто его не было. Наступила полная невесомость.

Море Москвы.

Как я это понял? Ощущение было, как в детстве на американских горках, когда взлетаешь и на секунду замираешь в верхней точке, чтобы в следующую секунду рухнуть вниз, или, если точнее, как в воздушной яме, — в животе похолодело. Уж не знаю, кто захватил управление нашим самолетом, но существа были могущественными. Они вывели, не моргнув глазом, многотонную машину на орбиту без всяких двигателей, а для облечения задачи отключили инерцию.

Мои руки намертво вцепились в подлокотники, ноги вдавились в пол. Голова замерла в повернутом положении, как при команде: «Смирно! Равнение налево!» Мы поднимались все выше над Землей.

А что, если отстегнуться и пройтись? Узнать, как там Светка с Антоном. Ну не снимут же меня с рейса «Земля — Луна»?

Я разжал левую руку и двинул к пряжке ремня, но опять не рассчитал и ударился о металл. На этот раз боль была такая, как будто получил молотком по пальцам. Гребаный инерционный компенсатор! Или как она его там назвала?! Без инерции координация движений у меня была как у младенца, я мог легко выбить глаз, захотев почесать нос.

Нужно научиться управлять руками. Сначала сведем ладони вместе. Я расслабил мышцы, потом медленно свел ладони вместе. Ощущения были странными — никаких усилий на разгон и никаких усилий на остановку. Нужно только точно использовать глазомер. Ни миллиметром ближе, ни миллиметром дальше. И тут мне пришла в голову мысль, которая меня сначала испугала. Если инерцию убрали, то сердце может остановиться или лопнуть в любое время. Баланс и ритм может нарушиться, и тогда наступит инфаркт. Я даже приложил аккуратно ладонь к груди, но ничего подозрительного не заметил. Сердце стучало как обычно.

Я выглянул в проход и увидел Светкину руку, лежащую без движения на подлокотнике. А что, если они не выдержали отсутствие инерции?

Я аккуратно отстегнулся и приподнял свое невесомое тело, я бы сказал, переместил. Продолжая держаться за ручки кресла, я распрямил ноги, и как ни старался, все равно получилось очень быстро, колени неприятно щелкнули. Смесь невесомости и отсутствия инерции была гремучая. Я подогнул ноги под себя и поднялся над креслом, выпрямив руки, как атлет на брусьях. Потом, перебирая руками, перенес себя в проход. Я завис с подогнутыми ногами прямо посередине салона, я даже сложил их в малый лотос, как индийский йог в левитации. Разгибать ноги я не спешил — ноги длиннее, чем руки, и управлять ими оказалось сложнее.

А почему бы не встать ногами на потолок? Я развернул себя вверх тормашками, в последний момент рука соскользнула с ручки кресла, вопреки моему ожиданию, меня не закрутило. Я застыл. Пока я не прилагал усилий, мое тело оставалось на месте, никакого скольжения в пространстве не было. Я встал на белый пластиковый потолок. Хорошо, что до ближайшего кресла или антресолей для ручной клади можно было дотянуться рукой. Сделав шаг, я понял, что придется все время себя вдавливать руками. Не очень-то удобно, да и ноги длиннее, чем руки, целиться и попадать точно, куда надо, труднее. Я присел, подтянув себя к потолку. Но и ползти на четвереньках, как младенец, тоже получалось плохо.

Я представил, что будет, если оказаться в пустоте, вот так, в невесомости и без инерции, — закон сохранения импульса не будет работать, как ни дергай ногами и руками, сдвинуться с места не получится. Даже если в руках чудом окажется огнетушитель, надежда на то, что струя, выпущенная из него, поможет тебе передвигаться, не оправдается. Струя просто ударит вперед, не придавая твоему телу никакого толчка. Точнее, вылезет вперед, как язык изо рта, когда ты хочешь кого-нибудь подразнить. Выдвинется вперед и застынет. Я бы назвал это положение безынерционной ловушкой, либо так — безынерционной безысходностью. Мне стало не до шуток, когда я понял, что могу попасть в такую ловушку. Я решил, что буду продвигаться так, чтобы можно было дотянуться до любого неподвижного объекта. Мышцы — единственный способ передвигаться в таких условиях. Сила трения и мышцы. И я пополз.

Пока я передвигался как змея, надеясь только на максимальное соприкосновение тела с поверхностью, я видел, что Светкина рука находилась в том же положении.

— Светка! — крикнул я, но своего крика не услышал, почувствовал только сжатие и расслабление связок и толчок в груди.

Я еще раз крикнул, но ничего не вышло. Звука не было. Звуковая волна не распространялась без инерции. Как я дышал, было непонятно. Как кровь перемещалась по венам — тоже. Почему я до сих пор жив?

Я перевернул себя обратно, поставил на пол. Наверное, не было никакого смысла в моих действиях, но привычку ходить по грешной земле так быстро из себя не вытравить. Хватаясь то за ручки кресел, то за спинки, я начал переносить себя, получалась имитация ходьбы, а не сама ходьба. Я ощущал себя пластмассовой куклой — Кеном, в которого играют, сгибая и разгибая то руки, то ноги.

Когда я наконец-то добрался до Светки с Антоном, то увидел их застывшими. Глаза у них были закрыты, они держались за руки как Ромео и Джульетта в финальной сцене. Жуткое зрелище. У спящего человека голова опустится на грудь, и это будет выглядеть естественно. Они же полностью были похожи на восковые фигуры, которые просто согнули пополам. Я пощупал пульс у Светки, сердце билось ровно. Они, безусловно, живы, и дыхание у них ровное. Их усыпили, но как? А главное, почему я не сплю? Эти «могущественные» должны были всех обездвижить ради нашей же безопасности.

Светка во сне вздрогнула и тут же опять застыла. Мне показалось, что у нее легкая улыбка на лице. Я внимательно всмотрелся в нее. Она показалась мне абсолютно незнакомой красивой девушкой. Всего лишь в одном из сорока семи миров она оказалась моей женой — в семнадцатом. Иногда я вижу сны, в которых она улыбается и треплет мои кучерявые волосы. Пробуждение после таких снов самое тяжкое, но стоит умыться и запустить день на полную катушку, грусть улетучивается и жизнь опять идет своим чередом.

Я всмотрелся в Антона, у него была на лице спокойная сосредоточенность. А вдруг они дурачат меня? Я потряс Светку за плечо, но она не отреагировала. Летаргический сон, кома, обморок. Я подтянул на них ремни.

Нужно выяснить, что там с Серегой? Неужели и он в состоянии комы?

Я принял горизонтальное положение, завис над сиденьями и «пополз», подтягивая себя руками или толкая себя ногами.

Когда я открыл дверь в кабинку пилота, я увидел, что навстречу нам плывет огромная Луна, увеличиваясь в размерах у меня на глазах. Мне захотелось сбежать из кабины. Казалось, что через несколько минут мы в нее врежемся.

Серега сидел неподвижно в кресле, как капитан затонувшего корабля. Видно было, что он, перед тем как отключиться, отчаянно боролся, искал способ вернуть управление самолетом. Он так и застыл, протягивая руку к тумблеру сверху. Еще одна восковая фигура. Я схватился за штурвал и потянул его на себя. Конечно, ничего не произошло.

Может, мы слишком многое узнали, и теперь «могущественные» просто хотят нас расплющить о Луну.

— Мы прибываем в луна-порт моря Москвы, просьба занять свои места, — произнес женский голос у меня в голове. — Через тридцать секунд действие инерционного компенсатора закончится. Приятного прилунения.

Я сразу же уселся в кресло штурмана и пристегнулся. Мы просто летели как снаряд в лоб. В последний момент, когда столкновение было неизбежно, курс изменился под прямым углом, и мы понеслись над поверхностью, пока перед нами не появилась гора с туннелем внутри. Мы нырнули в этот туннель. Пролетев через него почти мгновенно, мы вылетели в зеленый парк. Самолет резко застыл над одной из полян и мягко опустился на зеленую пушистую траву, самолет «положили» прямо на пузо.

— Доставка окончена. Самолет можно покинуть через выход в передней части, через дверь, — снова зазвучал голос, но уже было слышно, что он звучит из динамиков.

Инерция вернулась, я сразу это почувствовал. Я отстегнулся и встал. Серега открыл глаза и ошарашенно смотрел на меня.

— Где мы? Венька, что случилось?

— На Луне, в море Москвы.

— Венька, ты шутишь?

— Да уж какие шуточки.

Серега отстегнулся, встал с кресла и посмотрел через боковое стекло.

— На вид Земля.

— Это только на вид.

— Венька, смотри, дети бегут к самолету.

По поляне к самолету весело бежали дети.

Сомнения.

Орава детишек бежала по поляне, по густой траве. Они махали нам руками как старым знакомым. Самые маленькие бежали впереди, а самые старшие шли быстрым деловым шагом чуть позади и помогали тем, кто отстал. Последней шла девушка лет семнадцати и вела за ручку светловолосого мальчика. На них была нарядная легкая одежда, у всех разная, но что-то объединяющее в ней было, как на модном показе. Они улыбались, смеялись, что-то показывали друг другу, смотрели в нашу сторону, как будто через стекло кабины нас было хорошо видно.

Откуда на Луне дети? Вернее, под Луной. Мы же влетели через гору и сейчас глубоко под лунной поверхностью. Я посмотрел в окно с другого борта.

Летняя поляна в центре городского парка — вот на что это было похоже. Деревья, высаженные по всем правилам ландшафтного дизайна: березки группками по три, низкорослые деревья с густой листвой, подстриженные в форме гриба, ивы с закрученными, словно канат, стволами. Кусты в виде шаров, напоминающие издали семью ежей. Через весь парк уложены парящие над травой деревянные дорожки. Широкие лавочки в тени огромных дубов, рядом с лавочками огромные камни, поросшие мхом. Даже небо над нами было безупречно голубым — с кучерявыми облачками-барашками. В глубине был виден прудик с белым каменным мостиком.

Дети совсем не походили на могущественных существ, способных, словно игрушку, принести на Луну многотонный самолет.

— Ребята, что происходит? — в кабину втиснулись Светка с Антоном.

— Ничего особенного, — ответил я. — Просто мы на Луне, в море Москвы.

— Ничего не понимаю, — сказал Антон. — Про Луну помню. Дурацкая шутка. А дальше провал.

— Вас троих вырубили, — сказал я. — А меня нет. Самое интересное вы проспали. Они вырубили инерцию.

— Как это? — спросила Светка.

— Не знаю, но вырубили.

— Инерция — фундаментальное свойство пространства, ее нельзя вырубить…

— Свет, — перебил я ее. — Инерции не было. Когда мы вышли в космос, еще и сила тяжести исчезла. Я проверял — стоял на потолке. Хотел к вам по потолку подойти. Но ходить без инерции оказалось невозможно, можно было только ползти. Пока я до вас с Антоном добрался, синяков себе набил. Вы спали как убитые, руки повисли в воздухе, и похожи вы были на пластмассовые манекены. Дальше я вспомнил о Сереге и пополз в кабинку. Когда я добрался, Серега тоже был в отключке. Я видел, как на нас «падала» Луна, потому что мы летели на огромной скорости, как долетели минут за пять, шесть…

— Подожди, — остановила меня Светка. — Ты что-то путаешь. Нас бы раздавило при разгоне. До Луны триста восемьдесят тысяч километров в среднем, а летели мы примерно шесть минут, значит, средняя скорость в районе четырехсот пятидесяти тысяч километров в час. При ускорении…

— Светка, да не было никакого ускорения. Я же говорю «они», — я махнул в сторону детей, — отключили инерцию. Вы разве не слышали, как женский голос объявил, что включает инерционный компенсатор?

— Нет, — сказал Антон. — Я не слышал.

— И я тоже не слышала, — сказала Светка.

— У меня получилась склейка, — сказал Серега, увидев мой вопросительный взгляд. — Вот мы в небе, я пытаюсь запустить двигатели, а вот мы на поляне, лежим на пузе с креном влево десять градусов.

— По-вашему, я псих? Я говорю то, что сам видел и ощутил. Инерции не было, и мы летели в космосе.

— Ладно, потом разберемся, — примирительно сказал Антон, — Посмотрите, внизу нас ждут дети.

— Может, не спешить с высадкой на Луну, дети-то непростые, — сказал я.

— Хватит, Веник! Уже не смешно, — сказала Светка.

— Правильно, не нужно огорчать существ, которые легко могут отключать инерцию.

— Ты разве не видишь, что там дети, а не существа?

— Венька, в любом случае пора выйти из самолета просто из вежливости, — сказал Антон.

— Я только за, — сказал, Серега, — по земле хочется пройтись. И потом я хочу понять, как они посадили самолет. На поляне должна была остаться борозда глубиной…

— Не будет никакой борозды. Нас просто нежно положили на травку. И пройтись не по земле, а по Луне, Серега, а точнее, под Луной.

— Под лунной поверхностью, — возразил я. — Мы сюда попали через тоннель…

— Да пошли уже, — перебила Светка и первая вышла из кабины.

Она мне не верила, ни единому моему слову. Антон тоже был настроен скептически.

Когда мы подошли к двери, последним шел Серега, я заметил у него в руках ракетницу.

— Собираешься салют устроить? — спросил я у него.

— Так, на всякий случай, — потупился Серега.

Светка смотрела на нас как на двух идиотов.

— Там же дети, — сказала она.

— Дети, которые могут играть огромными самолетиками, — пробасил Серега.

Вот он, похоже, мне верил. Серега взялся за ракетницу двумя руками, будто у него ее хотели отобрать. Антон остановился у самой двери и посмотрел на нас всех.

— Ты, Венька, не прав, по одной простой причине, если бы мы были на Луне, то мы бы почувствовали — сила тяжести должна быть в шесть раз меньше, чем на Земле. Вспомните, как дети бежали к нам?

— Как обычно, вприпрыжку, — сказала Светка.

— Вот именно.

Антон подпрыгнул, потом еще раз подпрыгнул и продолжил:

— Я сейчас должен на два метра подлететь, а подлетел всего на несколько десятков сантиметров. Так что мы на Земле, Венька.

Я тоже подпрыгнул и Светка прыгнула, а Серега молча положил ракетницу на ближайшее сиденье.

С таким железным аргументом было трудно спорить. Как я сам не заметил? Если мне все не приснилось, остается один вывод, они могут управлять не только инерцией, но и гравитацией. И мы теперь в полной их власти.

— Ну что? Открываем дверь? — бодро спросил Антон, взявшись за рычаг двери.

— Подождите. Я быстренько сбегаю за зеркальцем и расческой. Ну не могу я перед детьми выглядеть растрепкой.

— Светик, с тобой все отлично, — сказал Серега.

— Подождите. Я быстро.

Светка убежала вдоль рядов.

— Думаешь, я все выдумал? — я смотрел Антону в глаза.

— Вень, твой рассказ можно держать за гипотезу. Но я думаю, вероятнее всего, ты тоже уснул и тебе приснилась Луна. Может, и голос упомянул про Луну, чтобы ввести нас в заблуждение, в транс.

— Тоха, тогда объясни, как я оказался в кабине вместе с Серегой?

— Лунатизм? Ты раньше ходил во сне?

— Да ну тебя к черту! Я сам видел из кабины, как мы приближались на огромной скорости к Луне, а потом под прямым углом помчались над поверхностью и влетели в туннель.

— Ладно, допустим, что ты все это видел. Симуляция. На поверхности стекол кабины показали кино «Прилунение на Луну», про детей на поляне, а мы на самом деле стоим сейчас в темном военном ангаре, а под нами группа захвата с автоматами. Как тебе такое объяснение?

— А синяки на руках? Я не сразу научился контролировать тело в условиях, когда нет инерции.

— Синяки — это последний аргумент, — подал голос Серега. — Могу тебе все свои продемонстрировать, иногда без всяких инерционных компенсаторов так себе по пальцам дашь.

— Подожди ты, Серега, со своими пальцами. Да не могло мне все присниться. А море Москвы? Я знать не знал, что на Луне есть море Москвы.

— А оно есть? — ухмыляясь, спросил Антон.

— Да таким манером можно договориться до того, что мы все сейчас в коме лежим на белых простынях под капельницами, и нам транслируют общий сон, вживив в мозг электроды!

— Может, и так. Вероятность того, что мы лежим в больничке, гораздо чудесного путешествия на Луну. Те, кто перехватил управление нашим самолетом, действительно очень сильны. Изобрести и взорвать квантовую бомбу… Это тоже многое значит. Но они люди. А ты наделил их божественными способностями.

В проходе появилась Светка, волосы были аккуратно уложены в хвостик, форма на ней сидела, будто ее только что отгладили.

Антон наклонился ко мне и шепнул:

— Перестань пугать Светку своими рассказами, у нее последнее время нервы шалят.

— О чем шепчемся? — спросила Светка.

— Антон мне подсказал, где он прячет алкоголь и кальян на борту.

Светка сначала вскинула брови, а потом, словно все поняла, буркнула:

— Все шуточки у вас.

— Какие уж шуточки.

— Ребят, я сейчас глянула в иллюминатор, они там уже построились по росту. Почему-то взрослых не видно. Ну может, позже появятся. Пора выходить. И ведите себя достойно. Венька, может, ты прав, и мы на нулевом уровне. Мы сегодня узнаем, почему у нас сорок семь жизней. Вот возьмите свои «якоря», — она протянула нам с Антоном наши «якоря». — Разбрасываете, где попало.

— Побриться бы, — угрюмо сказал Серега.

Шутил он или серьезно, невозможно было понять. Светка посмотрела на наши небритые угрюмые лица и сказала:

— Не мешало бы, но времени нет. Где твой «якорь», Серега?

— Он всегда со мной, — Серега хлопнул по своему карману на комбинезоне.

— Хватит прятаться здесь, как последние неженки. Нужно хороший пример показать детям — смелость и добродушие. А главное — улыбайтесь! Открывай дверь, Антон. Вперед!

Антон нажал на рычаги, дверь зашипела и отъехала вперед и вправо.

В лицо нам ударил свежий ветерок, запахло лесом. Вдруг послышался хлопок. Из-под двери, прямо на траву, длинным языком с шипением размотался ярко-красный надувной трап.

Дети засмеялись и захлопали в ладоши. Две ровные шеренги рассыпались, самые маленькие побежали к нам, а за ними один за одним сорвались дети и чуть постарше. На местах остались только подростки, они косились на стоящую во главе строя девушку.

— Бернулли! Бегом за малышами! — прокричала очень бойко девушка. — Остальные — перестроиться!

— Есть! — выкрикнули из строя.

От поредевшего строя отделился мальчишка лет пятнадцати и быстро стал догонять малышей. Оставшиеся сомкнули ряды, и снова получилось две шеренги, только покороче.

— Вот и красная дорожка для торжественной встречи, — сказала Светка.

Она помахала детям и прыгнула, не раздумывая, как прыгают в воду, вытянув ноги. Резиновый трап подкинул Светку вверх, отчего дети пришли в еще больший восторг. Девчонки завизжали, а мальчишки закричали: «Ура!» и стали карабкаться на трап. Как только Светка оказалась внизу, ее облепили девочки, кто-то помогал ей встать, схватив за локоть, кто-то протягивал руку, чтобы помочь подняться, кто-то уже вцепился в рукав и тянул изо всех сил.

— Ребята прыгайте! Чего вы там стоите? — крикнула нам Светка.

Следующим соскользнул по трапу Антон, как только он оказался внизу, к нему подошел Бернулли, протянул ладонь.

— Добро пожаловать, Антон Павлович.

Смущенный Антон тоже пожал ему руку.

— Вы знаете, как меня зовут?

— Вы знаменитый физик, создавший установку, прорывающую ячейки квантового поля.

Кроме Бернулли к Антону подошло еще несколько мальчишек, помладше. Они тоже протягивали руки в приветствии, и каждый задавал ему вопрос. Видно было, что Антону вопросы понравились, и отвечал он на них подробно. Светку девчонки увлекли за собой, и она быстро оказалась перед строем, на положенном для дорого гостя месте. Почему Антон и Светка так беспечны? Я повернулся к Сереге и сказал:

— Что будем делать, Серега? Может, не будем спускаться, вернемся внутрь и заблокируем дверь?

— А как же Светка и Антон?

— Ты прав, Серега, — бросать друзей нельзя, даже когда они совершают очевидную глупость.

Я точно знал, что мы на Луне, но ничего доказать не мог. Должно же что-нибудь выдать подлог. Сила тяжести вполне земная, воздух тоже. Мне нужно время. Здесь, сверху, может, что-нибудь замечу.

— Давай, Серега, прыгай навстречу пионерам.

— Каким пионерам? — не понял Серега.

— Неважно.

— Веня, — в голосе Сереги зазвучали извиняющиеся нотки, — я капитан судна и должен покинуть его последним.

— Что ж капитан, разрешите мне сделать огромный скачок для человечества? — сказал я, и с криком «Эх!» прыгнул на трап.

У самой кромки трапа я ловко подкинул себя, как горнолыжник на трамплине и, подлетев вверх, встал на ноги, словно акробат после брусьев. Я думал, детям такой трюк понравится. Единственный мальчишка, который стоял в шагах десяти, посмотрел на меня строго, поморщил лоб, махнул в мою сторону рукой и убежал, мол, что с тебя взять. Дядя Веня не нужен.

Трава под ногами была плотная, как под линейку подстриженная, травинка к травинке, равномерно зеленая, как газон на стадионе. Я присел и погладил ее ладонью, ощущения были, словно гладишь лошадь.

— Серега, не хочешь поваляться на травке?

Я обернулся и не увидел Сереги. Захотел попрощаться со своим кораблем, поговорить с ним, поблагодарить за верную и долгую службу.

Я продолжил изучать траву — схватил пучок и потянул на себя. Ничего не получилось, трава плотно сидела в земле, как я ни старался, разорвать травинки тоже не получалось.

— Посторонись! — услышал я сзади и тут же получил толчок, не устоял на ногах и полетел на траву, чуть не пропахав носом.

— Извини, дружище, не рассчитал! — бодро крикнул Серега.

Он лежал на траве и смотрел в небо. Я перевернулся на спину, вытянул с удовольствием ноги и посмотрел в небо.

— Хорошо-то как!

— Ты ничего странного не замечешь?

— А что? — Серега поднялся на локоть и посмотрел по сторонам. — Дети к нам не спешат?

— А еще?

— Борозды за самолетом нет. Лежит он на пузе, посреди поляны, как игрушечный.

Я встал и пошел к хвосту самолета. Борозды действительно не было. Я присел и снова погладил траву:

— Насекомых нет!

— А еще птиц, — добавил Серега.

— Что это значит?

— Что?

— Мы, Серега, теперь зависим от настроения детишек, могущих отключать инерцию, управлять гравитацией и создавать вот такую траву и небо.

— Может, не все так плохо?

— Может быть. Пойдем к праздничной линейке, посмотрим на них поближе.

Издали было видно, как Светлана что-то пламенно говорит, дети ее слушают, улыбаются. У Светланы букет цветов в руках. За спиной у нее, как телохранитель, стоит Антон. Дети в полном сборе стоят в строю, даже самые маленькие вытянулись в струнку.

— Как-то невежливо без нас начинать, а Серега?

— Да пусть. Нам-то что?

— Не уважают нас.

— Смотри, вон жуки ползут, — сказал Серега, указывая пальцем.

По траве, в нескольких шагах от нас, вереницей, друг за другом, позли черные жуки. Впереди был самый большой, а в конце самый крохотный. Ползли они поверх травы, непонятно, каким манером удерживаясь на травинках. В нашу сторону бежали две девочки и кричали наперебой:

— Дядя Веня!

— Дядя Сережа!

Странно. И насекомые появились, и дети обратили на нас внимание. Я внимательно посмотрел в небо. Нет ли там пташек. И действительно, заметил клин журавлей, медленно и грациозно летящих над лесом. Правда, журавли летели на юг летом. Весело! Если на то пошло, то нужно картинку дополнить. Кого же мне еще загадать? Может, жирафов. Нет. Лучше медведей. Я громко и отчетливо спросил Серегу:

— Тебе не кажется странным, что из леса к нам навстречу не бегут медведи? В Сибири медведь — лучший друг человека.

— Какие медведи?

— Да хоть цирковые.

— Цирковые? Ты это к чему?

— Да так, проверяю одну гипотезу.

Когда девочки подбежали к нам, стало понятно, что это близняшки. Только у одной были черные волосы, а у второй — золотистые. Они наперебой затараторили:

— Пойдемте скорее.

— Мы вас ждем!

— Дядя Веня, а вы научите меня сочинять стихи?

— Дядя Сережа, а у меня есть робопес, только он хромает на одну ногу. Почините?

— Дядя Веня, а вы петь умеете?

— Дядя Сережа, а вы нарисуете мне самолет?

— Девочки, а как вас зовут? — спросил я.

— Меня Катя!

— А меня Маша!

— Я умею танцевать! — сказала светловолосая Маша и закружилась в танце.

— Зато я умею вышивать крестиком, — сказала Катя, оттягивая рукав, на котором был вышит цветочек. — Вот!

Когда мы подошли к строю, девочки быстро вернулись на свои места, а дети дружно зааплодировали. Потом та, которая всем командовала, сделала знак руками, словно дирижер, и дети перестали хлопать, второй взмах — и дети дружно начали скандировать:

Четверо отважных,

Прорвали мир бумажный!

Четверо отважных,

Истину нашли.

Четверо отважных,

Утолили жажду.

Четверо отважных,

Славу обрели!

Еще один взмах руками — и все смолкли. Старшая набрала воздуха и тожественно произнесла:

— Мы рады приветствовать вас! Меня зовут Алина Нулликова. Благодаря вашему таланту и смелости, сплоченным действиям и жгучему стремлению к познанию тайн вселенной вы преодолели все преграды и оказались здесь. Мы надеемся, что вам у нас понравится. И чтобы вы чувствовали себя как дома, мы подготовили сюрприз!

Она махнула рукой в сторону небольшого леса. На поляну высыпала целая медвежья семья. Впереди шел на задних лапах огромный медведь, за ним медведица в разноцветной юбочке, и последними бежали два медвежонка в маленьких колпаках на резинке.

Я чуть не захохотал. Мое желание исполнилось. Они подслушали нас и устранили «недочеты». Они не знали, как там, на настоящей Земле.

— Что это? — спросила Светка и спряталась за плечо Антона.

— Медведи, — сказал Антон.

— Вижу, что медведи. Что они здесь делают?

Чтобы усилить абсурдность ситуации и доказать Светке и Антону, что мы на Луне, я пошел навстречу медведям, широко расставив руки для объятий. Раз они появились по моему желанию, они ничего мне плохого не сделают. Пусть Светка и Антон поймут, что я прав. Я услышал за спиной испуганный Светкин крик:

— Венька, стой! Там же медведица с медвежатами!

— Стой! Не подходи к ним! — кричал Антон. Судя по всему, он бежал ко мне, чтобы остановить.

Но он не успел. Я подошел к могучему медведю и обнял его, как старого друга, тот в ответ тоже обнял меня огромными мохнатыми лапами. Он кряхтел, рычал, фыркал, будто ему не нравился мой запах. Медведица уселась рядом, а медвежата запрыгнули мне на ноги, обхватили их лампами и легонько покусывали. Несмотря на мои логичные рассуждения и правильность выводов, у меня прокатился холодок по спине. Папа-медведь был на две головы выше, чем я, а когти на лапах были длиной с кухонный нож. Медведю ничего не стоило сломать мне спину. Хрусть — и нет Веника.

— Венька, отпусти медведя и медленно отходи.

— Не могу. Он меня держит. И медвежата внизу.

Медведь еще сильнее сжал меня, и мне стало тяжело дышать. Морду он положил мне на плечо, и я отчетливо слышал его утробное рычание. Я изо всех сил дернулся, но медведь, как опытный борец, оторвал меня от земли. Мой позвонок хрустнул. Медвежата соскользнули вниз, оторвав один из карманов на комбинезоне. Краем глаза я заметил, что медведица тоже встала на задние лапы. Из раскрытой зубастой пасти медведя раздался негромкий рык прямо у меня над ухом.

И тут об морду медведя ударился и разлетелся на лепестки букет цветов. Светка била наотмашь по медвежьей морде, словно ковер выбивала. Краем бывшего букета доставалось и мне. Антон, оттолкнув Светку, запрыгнул на спину медведю так, чтобы завалить его.

Вдруг резким хлопком прозвучал выстрел и вверх полетела сигнальная ракета. Мы все замерли.

Медведь разжал лапы, стряхнул с себя Антона и побежал на четвереньках в лес, проламывая в постриженных кустах безобразные дыры. За ним убежала и вся его семья.

Мы смотрели на стоявшего рядом Серегу. Он держал в левой руке ракетницу. Вот зачем ему нужно было попрощаться с самолетом. Светка подбежала к Сереге и выхватила ракетницу.

— Ну, брат, ты даешь! — сказал Антон, вставая и отряхиваясь. — Какого черты ты полез к нему обниматься?

— Вот так сюрприз, — сказал Серега.

— Мы думали, они вам понравятся, — сказала Алина. — Тихон и Машка умеют танцевать… Целое представление…

— Алина, с чего вы взяли, что нам понравятся медведи, да еще и вот так вот, без ограждений и поводков.

Я осознал простую мысль: конечно, я обхитрил их, и они вывели медведей, все выглядело нелепо, но… Они очень быстро поняли свою ошибку. Стоило приказать мишке, и он нас с легкостью бы разорвал. Но мы им нужны.

— Алина, скажите честно. Мы на Луне?

— Венька, ты опять за свое? — возмутилась Светка.

— Да, — ответила Алина. — Вы на спутнике Земли.

— Не может быть!

— Я вернула силу тяжести обычную для Луны, можете проверить.

Светка осторожно сделала шаг и тут же подлетела на полметра. Антон, глядя на Светку, подпрыгнул и подлетел уже на уровень своего роста.

— Медведи ненастоящие? — спросил я, почувствовав, что Алина не может врать.

— Да, я их создала, чтобы порадовать вас. Каждому из вас на берегу озера подготовлен отдельный коттедж. Для Светланы домик с чудесными интерьерами и суперкомпьютером. Для Сергея домик с мастерской и бильярдной. Для вас, Веньямин, готов домик поэта, со шкафами, полными книг. А для вас, Антон, дом с лабораторией, размещенной в двух уровнях. Там вы найдете все — от молотка до электронного микроскопа. Если вам будут нужны звери в качестве друзей — пожалуйста, я могу сотворить кошку или собаку, а могу рыбок или попугая, сложнее всего мне дается кошка. — Алина смущенно смотрела себе под ноги, как провинившаяся гимназистка. — Мир здесь замкнутый, но я могу вам его менять. Хотите — морской пейзаж, хотите — горный. Оставить вам лунную силу тяжести или привычную вам, земную?

Вопрос повис в тишине. Возникла неловкая пауза. Мы все смотрели на хрупкую девушку по имени Алина, которая нам сейчас объяснила, что она волшебница, и что она только учится. Кошка ей дается нелегко, а вот управлять инерцией и силой тяжести — это ерунда. Что нам построили домики, словно мы куклы. Все очень мило, конечно, кроме того, что мы в полной ее власти. Да, и еще. Она в курсе квантового хаоса на Земле.

— Дети тоже ненастоящие? — жестко спросил я.

— А вы, Веньямин Сергеевич?

Такого ответа я не ожидал.

— Конечно, я настоящий. Я обладаю свободной воли.

— И почему вы здесь, если обладаете свободой воли? Разве здесь вы хотели находиться всего пару часов назад?

Она явно упивалась своей властью над нами. Я смотрел в ее глаза и видел жесткость, которой не было всего минуту назад.

— Да, нам крайне важно было добраться до эпицентра квантового взрыва. А ты нас заманила в ловушку.

— Никакого взрыва не было, — перебила она меня и тут же невопопд: — Вам очень идет борода.

Светка ойкнула и отошла на шаг в сторону. Серега, который слушал и прыгал, наслаждаясь пониженной силой тяжести, резко свалился вниз, Антон замер как каменный. Все смотрели на меня.

Периферийным зрением я заметил темное пятно под подбородком. Я тут же его ощупал и понял, что под рукой кучерявая борода.

— Вы у меня в гостях. И я очень рада вам после семи тысяч лет одиночества. Вы, безусловно, обладаете некоторой автономностью, но не следует мое гостеприимство принимать за слабость.

На меня смотрела уже не девочка-подросток Алина, а вполне взрослая женщина лет тридцати. Она изменилась у меня на глазах.

— Слева дорожка, ведущая к вашим коттеджам. Я рада вас видеть на Луне, — сказала Алина каменным тоном и тут же исчезла.

— Вот тебе и Аленький цветочек, — сказал Антон, оглядываясь по сторонам.

— Веник, ты балбес. К чему эта резкость? К чему эта выходка с медведем?

— Нет, я должен был, по-твоему, умиляться, как вы с Антоном.

— Ты так ничего и не понял. Мы с Антоном пытались наладить с ней контакт. Поиграть в ее игру. Думаешь, ты один заметил искусственность всего вокруг? Думаешь, я просто так болтала с детьми? Я нашла пределы в их ответах, невидимые преграды, за которые они не заходили.

— Так это…

— Теперь, Венька, ты ее огорчил, я бы даже сказал, разозлил, — Антон подошел и потрогал меня за бороду. — Как думаешь, ты сможешь сбрить бороду или она навечно с тобой?

Я переводил взгляд то на Светку, то на Антона.

— С ее могуществом, — сказала Светка, — она могла сделать с нами что захочет. Увеличила бы силу тяжести до юпитерианской. И ползали бы у нее в ногах.

— Светка так и сделала бы на ее месте, — сказал весело Антон. — Мужики должны валяться в ногах у красивых женщин. Либо по своей воле, либо по принуждению.

— Ну и дурак ты, Тоха.

— Так вы все поняли? Когда? — я не верил, что они были в курсе.

— А когда я скатилась с трапа. Почувствовала, что гравитационный градиент был слишком неравномерен. Наверху было легче, а внизу стало тяжелее. Ты сам что, не заметил?

— Нет.

— Венька, это ты медведя заказал? — Антон взял по-дружески меня за плечо.

— А что мне оставалось делать? Вы вели себя, как родители в пионерском лагере. Улыбались и речи толкали.

— Ну не медведя же. Мог пони заказать или слоника, — Антон явно забавлялся.

— Ребят, есть охота, — протянул заунывно Серега.

— Так ты же ракетницу разрядил, — сказал Антон. — Так можно было бы огонь распалить, рыбы из озера нажарить. Или вон, Веньку попроси шашлык заказать у «то ли девочки, то ли виденья».

— Хватит Антон, она же все слышит, — сказала Светка. — Пойдемте лучше посмотрим, что у нас там за коттеджи.

— А еда там есть?

— Вот и узнаем.

Светка первой поднялась на деревянную дорожку и зашагала к озеру. Казалось, она быстрее нас адаптировалась и успокоилась. Может, она и права. А скорее, прав Серега. Жрать охота.

Поэт.

Я проснулся от воробьиного гомона. Через мансардное окно в ветвях молодого дуба, в густой листве, была видна суетливая воробьиная стая. Они скакали с ветки на ветку, чистили перья, точили клювы, то и дело затевали свару. Самые наглые соскакивали с веток на крышу и заглядывали в окно, иногда постукивая в него клювом.

Второй месяц мы жили каждый в своем персональном коттедже. Я предпочитал спать на втором этаже, сила тяжести здесь была чуть меньше, да и обзор с балкончика был отличный.

Я встал с кровати, влез в уютные красные тапки, сегодня они были в форме стрелок, и вышел на балкон. Среди кувшинок, на темной глади пруда, плыло оно — облако. Я уже его видел несколько раз. Облако походило на крокодила, открывшего пасть. Было забавно наблюдать, как крокодилу в рот заплывали кувшинки.

Я снял тапок, и хорошенько замахнувшись, бросил его на середину пруда. Тапок удачно плюхнулся на воду и заскользил по ней как кораблик. От места падения заскакали круги, и крокодил сразу же повеселел — заплясал, беззвучно запел в кувшинку, как в микрофон, задрыгал лапками. Мне захотелось его озвучить, и я пропел густым басом частушку:

Крокодилу милы люди,

Только людям он не мил.

Крокодильчик не забудет

Кто собой его кормил.

Тапок набрал тяжести от воды и ушел на дно. Крокодил тоже потерял форму, превратившись в огромный ком ваты. В отражении у противоположного берега я увидел Светку. Она махала мне рукой.

Я оторвал взгляд от отражения и посмотрел на оригинал. Светка была прекрасна. Она была в купальнике и вытирала полотенцем длинные волосы. Ей можно было только позавидовать. Каждое утро она плавала в своем бассейне, словно готовилась к соревнованиям по плаванию. Я помахал ей в ответ, подтянул свои семейные трусы, сегодня с медвежатами, и побрел, прихрамывая на один тапок, в ванную. Решив избавиться от неудобства, я, как футболист, азартно пнул пустоту ногой, и второй тапок улетел на шкаф с книгами. А я зашлепал босыми ногами по отполированному деревянному полу в стиле мореный дуб.

Мы всегда думаем, что бог — добрый, всепрощающий. А что, если бог обидчивый и злопамятный?

Я смотрел на бородатое отражение в зеркале. Густая кучерявая борода, сегодня короткая, прямоугольной формы. В сочетании с моей кучерявой головой вылитый греческий философ Демосфен. Сколько раз я сбривал бороду! Уже сбился со счета. Мне даже пришло в голову экспериментировать — сбривать только половину бороды, прямо вдоль линии, проходящей через мой нос, или прорезать в ней дыру, или в полном отчаянии поджигать ее. Но наступало утро, и борода оказывалась на месте — целехонька. Разнообразие, конечно, было — борода клином, окладистая борода, как у старовера, французская козлиная бородка, однажды даже борода в форме милого сердечка. Я не выбирал. Это был подарок.

Ну что ж, борода так борода. Я снял трусы и залез в душевую кабинку. Направил на себя душевую лейку, и шумно выдохнув, врубил на полную холодную воду. По телу прокатилась волна возмущения — волоски стали дыбом, и тут же были прибиты тугими холодными струями, кожа стала шершавой как рашпиль, пальцы на ногах свело от холода. Я непроизвольно задрожал, и чтобы не заорать, запел в стиле Высоцкого, с хрипотцой:

Отхлещу себя холодною водой,

Угощу тебя я песней удалой,

Не кори меня за это, не кори,

Лучше бритву мне на праздник подари!

Сброю бороду мозолистой рукой,

И от счастья буду прыгать сам не свой,

Позавидуют мне даже дикари,

Ну а бороду себе ты забери!

В конце я демонически расхохотался.

Так «сброю» или «сбрею»? Пусть останется «сброю». В этой строфе звук «о» добавил могучего сибирского оканья. Да и кто меня на Луне осудит за процесс словообразования?

Поначалу я купался в трусах, стыдился девочки Алины. Хотя ее никто с момента нашего прилунения не видел, я точно знал, что она нас видит и слышит. Было крайне неудобно, потом я перешел к набедренной повязке из полотенца, что тоже не добавило комфорта. И в итоге я плюнул на все. В конце концов, «стыдно кому видно».

Я открыл теплую воду и ощутил блаженство. Я стоял с закрытыми глазами, направив воду прямо на голову. Непрямой массаж мозга. Вода тарабанила по голове и стекала струйками по бороде, она намокла и стала и на ощупь походить на мочалку. Я выключил воду, отжал бороду и вылез из кабинки.

Я вышел из ванной, прошел, шлепая мокрыми ногами в спальню, сдернул простыню с кровати и обернул вокруг себя, вроде греческой тоги, теперь я один в один был похож на Демосфена. К бороде и тога. Подыграю нашей богине.

Я спустился по лестнице на первый этаж. Там, на кухне, стоял «кормильник» — белый шкаф, похожий на холодильник. Из него можно было достать любую еду, любое блюдо, просто описав его. Если подойти к нему поближе, то перед тобой сразу появляется голографическая клавиатура. Набери «кофе капучино, с корицей и двумя ложечками сахара», укажи количество «одна штука» и на его стенке заработает таймер обратного отсчета, как только кофе буде готов, «кормильник» звякнет. Отрывай и забирай с полочки, горячий, ароматный кофе. Светка предпочитала называть свой ящик «шеф-поваром», но, мне кажется, «кормильник» ближе к сути. Понятное дело, чем точнее и красочнее описание, тем вкуснее еда. После того как ты выпил кофе, нужно оставить отзыв. Понравилось или нет. Что-то вроде «отлично, но корицы нужно в два раза меньше». «Кормильник» нужно было обучать. Зачем была нужна клавиатура и ручной набор я не понимал. Можно было «кормильник» оснастить голосовым вводом или готовой кулинарной книгой, в которой можно выбрать любое блюдо, не особо напрягая литературные способности и память. Но «кормильник» был именно такой, хвала создателю. Постепенно память «кормильника» наполнилась целым списком, и можно было просто давать длинному описанию новое название, например, «кофе, как я люблю».

Каким образом еда появлялась в «кормильнике», мы не знали, может, синтезировалась, а может, доставлялась прямо с Земли. Как-то я решил выяснить и залез в «кормильник», предварительно сделав заказ. Я просидел в «кормильнике» полчаса. Но ничего не вышло. Когда я вылез, то увидел, что на панели «кормильника» высветилось сообщение об ошибке: «Запрос аннулирован. В камере инородное бородатое тело». Наш бог был с чувством юмора.

«Кормильник» звякнул, я достал чашечку кофе, вышел на веранду и уселся в ротанговое кресло. По пруду, выбивая фонтаны брызг, почти беззвучно носился катер. За штурвалом стоял Серега. Он за две недели с нуля сделал катер с электрическим двигателем. Он просто гений инженерных наук. У него там, в коттедже, грандиозная мастерская со станками и горном для плавки металла, с прессами для штамповки, с водным резаком высокого давления, с покрасочной камерой. Инструмента, какого хочешь, ну просто завались. В помощниках у Сереги были линии с роботизированными руками. А главное, у него был такой же чудо-шкаф, как для еды, только для технических устройств.

Разогнаться катеру было особо негде, и Сереге приходилось закладывать сумасшедшие виражи. Вот зачем ему катер? Куда плыть? А он счастлив. Я поднял руку в приветствии, и Серега махнул мне в ответ. Сотовой связи здесь, конечно, не было. Чтобы поговорить, нам приходилось ходить другу в гости.

Серега сделал очередной вираж у противоположенного берега и понесся прямо на меня с огромной скоростью. Я уже думал, что он вылетит на берег и врежется в веранду. Но что-то щелкнуло, у катера появились крылья, и он взлетел. Пролетев над моим коттеджем, Серега сделал круг в небе и посадил свой катер опять на поверхность пруда. Ну, Серега! Ну дает!

Учитывая, что сила тяжести становится меньше с каждым метром, было разумно сделать такой гидросамолет или, скорее, аквалет. Летать в нашем лунном раю будет весело. Сделать каждому такой теперь только дело пары дней.

Слева от пруда появился Антон в черном гидрокостюме. Под водой плавать, что ли, собрался? Он подошел к воде, и вместо того, чтобы нырнуть, он пошел по ней. Я не верил своим глазам — Антон шел по воде в моем направлении. Просто решил сократить путь. Правда, походка была странной. При каждом шаге он оттягивал ступню, как балерина, и греб ею, как веслом. Обтягивающий костюм еще больше делал его похожим на танцовщика. Пляшущий циркуль на воде. К нему подплыл Серега, Антон залез в катер, и они понеслись в мою сторону. Перед самым берегом катер подпрыгнул и вылетел на песчаный берег.

— Привет, Веня! — крикнул Серега, соскакивая с катера на землю.

— Привет, Серега.

— Смотри! Антон гравифобный костюм изобрел!

— Он еще не готов, — скромно сказал Антон. — Регулятор коэффициента выталкивания работает пока неправильно. Нужно из линейной зависимости уйти к экспоненциальной. И мощности маловато для набора высоты. Привет, Веник.

Я протянул руку для приветствия и пробормотал:

— У меня вот только получилось изобрести «тогу лентяя».

— В чем ее функция? — не поняв шутку, спросил Серега.

— Функция? Когда тебе лень даже одеться — прикрывать срам. Формула: «Накинул и пошел».

— Понял. Смешно. А хочешь, на своем катере прокачу?

— Чуть позже. Сейчас у меня по расписанию время шекспировской хандры. Сижу, пью кофе и смотрю на пруд.

Серега сник, похоже, обиделся. И я решил его подбодрить:

— Я ему название придумал. Если ты не против. Пусть будет — аквалет.

— Как?

— Аквалет.

— Стильно. Аквалет! Мне нравится.

— Ты сможешь сделать таких еще три?

— Легко. Влет!

— Вот тогда и погоняем наперегонки все вместе.

Я поднялся из кресла и жестом предложил садиться:

— Джентльмены я вынужден удалиться на несколько минут. Мне нужно привести себя в порядок. Пить что-нибудь будете? Может, легкий завтрак? Угощаю.

Все знали, что мой «кормильник» прекрасно натаскан, я лучше всех описывал еду, и порой у меня получались шедевры. Подозреваю, что они этим утром собрались у меня именно из-за хорошей жрачки. Надоело есть яичницы и макароны по-флотски.

— Ну, так что?

— Мне, как ее, «казачью сковородку» и сока томатного, — сказал Серега.

— Мне мохито со льдом.

— Принято. Серега можешь сгонять за Светланой, пока я буду готовить завтрак. Есть серьезный разговор.

— Тогда и меня прихвати, — сказал Антон. — Я тоже переоденусь, в гравикостюме еще нет терморегуляции — я совсем взопрел.

Невозможный ход.

Светлана была прекрасна. Она была в белом сарафане на тонких бретельках, подчеркивающих ее красивые загорелые плечи. Серега подал ей руку, и она ступила своей ножкой в легких кожаных сандалиях на берег.

Я встретил их с радушием и грациозностью греческого философа:

— Приветствую вас, мои благородные друзья.

Светка ответила мне благосклонной улыбкой, прошлась ладошкой по моей бороде, и в глазах ее отразилось сочувствие.

Серега посмотрел на мою тогу из простыни и неодобрительно сказал:

— Ты же говорил, что приведешь себя в порядок.

— Я и привел, — сказа я. — Надел трусы. Показать?

— Фу, Веник! Что за моветон? — возмутилась Светка. — Тебе лучше переодеться, а то придется разговаривать не с тобой, а с твоим соском. Он, хочешь не хочешь, будет притягивать взгляд. Не понимаю, как уважаемые философы древности могли разговаривать в таком виде?

Я в тот же миг осознал неуместность моей греческой тоги, намотанной на торс и перекинутой через левое плечо.

— Сию минуту. Разрешите удалиться?

— Да вали уже.

— А где Антон? — спросил я.

— Он не поместился, — пробурчал Серега. — Сказал, что сам дойдет по берегу.

У самого входа я остановился и спросил:

— Светка, что ты хочешь на завтрак?

— Молочный коктейль.

— И все?

— Да.

Я прошел через гостиную на кухню и проверил заказ Сереги. Оставалось пять минут. Я запихнул всю немытую посуду в шкаф, вдруг Светка войдет, и поднялся на второй этаж. На стульях и креслах были разбросаны майки и джинсы, но выбор был невелик. Нужно признать, что одежду я генерировал плохо — простенько и без фантазии. Снизу слышно было, как Светка говорит вполголоса Сереге:

— Мог бы и у меня заказать пару приличных рубашек и брюк. Я бы ему наколдовала. А то из одежды только майки да простыни.

— Я все слышу! — крикнул я, и тут же предложил: — Светка, а давай так, я тебе парочку прекрасных ужинов, а ты мне гавайскую рубашку и льняные шорты. И белые кеды с красной окантовкой.

— Думаю, пару ужинов будет маловато. Добавь еще массаж стоп!

— Ну, это не ко мне, а к Антону.

— Конечно, к Антону. Ты с ним поменяйся — ты ему плов с бараниной, а он мне массаж стоп.

— Мутноватая схемка.

— Ну как хочешь.

— Кто тут собрался делать массаж стоп моей Светке? — послышался снизу голос Аннона. — Могу и в бубен дать.

Светка хмыкнула.

— Боюсь, из твоей головы, Тоха, бубен не очень.

— Не понял.

— Я предложила бартер. Пусть Венька тебе плов с бараниной сделает, а ты мне массаж стоп. Так что в бубен, если что, себе дать придется.

— Я, конечно, не против плова. Тогда в чем Венькин интерес?

— А он от меня получит кеды, шорты и рубашку.

— Гавайскую, — уточнил я. — Лучше плова на Луне не найти, чем у меня.

— Подтверждаю, — поддержал Серега.

Пока они обсуждали, кто что лучше делает, и придумывали схемы обмена, я влез в джинсы, надел майку с надписью: «Нет зла вне нас», серые шлепки и спустился вниз.

Серегин заказ был готов. Я надел фартук, прихватки и достал блюдо из «кормильника». На чугунной сковородке скворчали в подсолнечном масле три вида мяса, белые грибочки, румяная картошка, а между ними доходили лучок и сомлевший болгарский перец. Поверх всей этой красоты мелконарезанный летний укропчик и стружка из пармезана. По чугунной сковородке можно без зазрения совести шаркать вилкой, подбирая кусочки мяса, подталкивая белым хлебушком на вилку. В другую руку я взял деревянную подставку и тарелку и вышел на веранду. Серега резко встал, чуть не уронив кресло. Он взял у меня подставку и помог выставить сковородку на стол. Глаза у него горели, и он сказал короткую, но пламенную речь:

— Ну, спасибо, Веня! От всей души!

— Не мне спасибо, а нашему лунному богу.

Я поставил тарелку и вернулся на кухню за вилкой и напитками.

— Венька, я вот что подумал про твою бороду, — громко сказал Антон, чтобы на кухне было слышно. — Монахи, раввины и муллы не бреют бороды. Почему?

Я забивал рецепты напитков в «кормильник»: «Томатный сок с солью и щепоткой сахара…» Тоха наверняка придумал мне логическую ловушку.

— Забывают брить? — выдвинул я версию.

«Молочный коктейль — мороженое “Мишка на Севере” и свежие сливки (взбить)».

— Думаю, что есть и такие. Но дело не в этом, — сказал Антон.

«Мохито — лед из чистой воды, половинка лайма (отжать, в напиток не класть), мята, гавайский ром. Подключить мои базы напитков “для друзей”, дополнить описание деталями. Старт».

— А в чем?

— Смирение!

— Что?

— Борода — это символ смирения. Понимаешь? Истинного смирения. Раз борода растет, значит, Богу нравятся бороды, и нечего выпендриваться и ходить с голым лицом. Первое: они хотят нравиться Богу. Второе: они признают его волю над собой.

Пока напитки синтезировались, я решил посидеть за столом и вышел на веранду. Чисто выбритое лицо Антона сияло от удовольствия, он вытянул ноги, руки он заложил за голову, скрепив пальцы на затылке.

— Я не против смирения, — сказал я, усаживаясь. — Росла бы она медленно и незаметно, сама по себе. Но вот так, как сейчас…

— Не нужно было Алину обижать, — сказала назидательно Светка. — Сам виноват.

— Вот-вот. И еще мне не нравится, что наша Алина обидчива.

— А что в этом плохого? — не унималась Светка.

— Бог, у которого есть эмоции, — несовершенен, и от этого, — я сделал многозначительную паузу, — опасен. Он может в плохом настроении уничтожить целый мир.

— За этим ты нас позвал? Это и есть твой серьезный разговор?

Я утвердительно махнул головой.

— Если твой Бог — это чистый разум без эмоций, откуда у него возьмутся сострадание и любовь? Уничтожение превращается в простое стирание неудачной работы.

— В любом случае не хочется быть стертым.

— А с чего, Веник, ты ее называешь Богом?

— А как ее называть — богиня? Эротический контекст примешивается. Лучше пусть будет Бог.

— А что плохого в эротизме? — кокетливо спросила Светка?

— Уточню. В божественном эротизме?

— Да хоть так.

Антон, не меняя позы, скосил глаза на Светку, и с нее сошла шаловливая улыбка.

— Может, хватит? Ладно Венька — гуманитарий. Ну а ты, Светка? — сказал азартно Антон. — Ты же как математик знаешь — существование Бога невозможно доказать или опровергнуть, а значит, в наших интересах принять аксиому, что Бога нет.

— Какие нужны еще доказательства? — Светка вскинула брови. — Алина управляет реальностью. Она разве не Бог? И что такое тогда ваш Бог?

— Веня, а томатный сок можно? — сказал Серега с набитым ртом, он уже расправился с половиной сковородки. — Пить хочется.

— Через минуту будет готово.

— Мы должны повзрослеть, я имею в виду человечество, использовать науку для изучения природы. Алина всего лишь феномен природы, ее нужно исследовать.

— Антон Павлович, а ты не боишься, что она тебя услышит и у тебя отрастет борода или того хуже — ослиные уши? — сказала ехидно Светка.

— Думаю, борода может отрасти, а вот ослиные уши вряд ли. Скрещивание осла и человека невозможно. И потом, где на Луне взять осла?

— Уж осла можно где угодно найти.

— Это ты про меня?

На кухне звякнул «кормильник».

— Слышали гонг? Он для вас. Можете разойтись по углам, — сказал я и пошел за напитками.

— В одном вы правы с Венькой: могущества у Алины предостаточно. Но все же... На Бога она не тянет.

Я поставил пред каждым напиток.

— Это еще почему? — Светка скрестила на груди руки, явно злилась. Ох уж эта женская солидарность.

— Зачем ей понадобились мы? — сказал Антон, взяв мохито. — Ну кроме забавы с бородой или ослиными ушами?

Светка молча взяла коктейль. Серега набросился на томатный сок, но после первого глотка выпучил глаза, хотел было выплюнуть, но посмотрев на Светку, глотнул. Потом посмотрел на стакан с красным напитком, как будто в первый раз его видел, вытер рукой красные усы и сказал:

— Ребята, у моего томатного сока вкус мохито.

— Шутишь?

— Попробуй.

Я взял из рук Сереги стакан и глотнул. Освежающий вкус лайма, мяты и немного гавайского рома — вот что я почувствовал.

— «Кормильник», похоже, свихнулся.

Антон осторожно отпил из своего стакана с мохито.

— Молочный коктейль! — объявил он.

Все смотрели на Светку.

— Что вы на меня смотрите? Не буду я пить. Вы же исследователи. Вот и исследуйте. — Она протянула стакан Антону.

Отхлебнув из стакана, Антон сказал:

— Томатный сок!

— Поменяемся, — сказал Серега.

Он, не дожидаясь ответа, протянул руку и взял у Антона стакан, вручив ему свой. Потом Серега как ни в чем не бывало отпил из него и продолжил уплетать картошку с мясом.

— Серега!!! — крикнули мы со Светкой разом.

— Что? Картоха нормальная, вкусная… И томатный сок вкусный. Подсоленный, как я люблю. Белый. Ну и что?

— Остановись, Серега. Вдруг сок неправильно синтезировался? Отравишься, — сказала Светка, и на лице у нее появилось выражение хозяйки пса, который подобрал гадость на улице. Еще чуть-чуть и она крикнула бы: «Фу! Нельзя!»

— Да ладно вам, — спокойно сказал Серега, отпивая из стакана.

Светка встала, подошла к Антону.

— Кто тебя тянул за язык, Антон Павлович? — сказала Светка. — Теперь ты получил ответ на свой вопрос: «Зачем мы ей нужны?». Незачем.

— Подожди.

— Чего ждать? Чем теперь питаться? Помидорами со вкусом рыбы? Мы здесь в ее полной власти. Уясните!

Светка резко развернулась и ушла.

— Чего это она? — спросил Серега, продолжая есть «казачью сковородку» и запивать белым томатным соком. Ему одному на все было наплевать, он наслаждался жизнью.

— Ладно, ребят, я пойду. Уверен, дело в твоем синтезаторе, Венька. Проверь его.

— Хорошо.

— А можешь на десерте проверить? Ну, там, на шарлотке? — оживился Серега.

— Удивляюсь я твоему аппетиту, — посмотрев на довольного Серегу, сказал Антон. — Венька, проверишь у себя, приходи ко мне. Если с синтезаторами все в порядке, и Алина сменила вкусы сразу после моих слов, то мы, парни, — в большой беде. Ладно, я пошел.

Мы сидели и наблюдали, как Антон шел по дорожке, пока он не скрылся за деревьями.

— Она просто ошиблась, — сказал Серега.

— Кто?

— Не было никакого злого умысла.

— С чего ты взял?

— У меня так было несколько раз.

— Продолжай.

— Ты же заказал сразу три напитка? С разными вкусами? И в «кормильнике» они появились одновременно. Так?

— Так. И что из этого?

— Вкусы к напиткам добавились в случайном порядке. Это программная ошибка. Я же говорю, у меня такое было, но не со вкусами, а со сплавами. Она перепутала сплавы у деталей, которые я ей заказал. И еще, она не совсем точно воспроизводит предметы. Знаешь, что я думаю?

Серега замолчал, потом придвинулся ко мне поближе и тихо сказал:

— Она не знает, как там все устроено на Земле. Мы ее обучаем. Вот зачем мы ей нужны.

— Да мы и сами не знаем, как все устроено на Земле. Какие из нас учителя.

— Не скажи. Мы помним и знаем многое. Сорок семь жизней в каждом из нас — ценный груз. Вот она и доставила его на Луну.

— Но зачем ей это?

— Поймем — зачем, сможем вернуться на Землю.

— Не получается, — сказал я, поглаживая себя по бороде. — Как же моя борода? Это явная месть.

— Может, и месть, а может, очередная ошибка. Первая ошибка в самолете — она тебя не смогла вырубить, как нас. Вторая ошибка — твоя борода. Третья ошибка — напитки. Она часто ошибается. У меня даже есть рабочая версия — почему.

Серега сделал драматическую паузу и продолжил.

— Есть такой вид шахмат — блиц. В нем быстрые ходы — залог успеха. Но продолжает действовать правило «взялся — ходи», а главное, второе правило — если фигура коснулась доски — ход сделан. Бывает, и новичок может выиграть у профессионала, если его соперник поспешит и сделает невозможный ход.

— Какой ход?

— Невозможный. Несуществующий. Не предусмотренный правилами игры.

— Мне кажется, ты все притянул за уши. Она просто реагирует на наши дерзкие речи. Мстит, да и все.

— Вам она может мстить, а зачем ей мстить мне?

— Не знаю, Серега. Ты случайно, когда нас нет рядом, не поминаешь ее имя всуе, не чертыхаешься в ее адрес?

— Да ну тебя. Я делом занят.

— Давай проверим твою гипотезу. Раз ты у нас самый невинный, сходи на мою кухню вместо меня и приготовь те же напитки, но только по одному. И сравним вкусы.

— Не послушает. Твой синтезатор настроен персонально на тебя. Ты разве этого не знал?

— Нет, не знал. Ну, тогда… я сам проверю.

— Дались тебе эти коктейли.

— А что ты предлагаешь?

— Пойдем, лучше я тебя прокачу на аквалете.

Опять. Я смотрел на Серегу и не мог понять серьезно он или нет. Хочет похвастаться?

— Поищем швы, — уловив мои сомнения, сказал Серега.

— Какие швы?

— Мир вокруг — замкнут. Значит, у него есть швы, как у футбольного мяча. Мы же исследователи? — сказал он загадочно.

И тут он сделал жест двумя пальцами, словно курил невидимую сигарету. Он что предлагает курнуть? Пырхнуть? Совсем Серега поехал. Похоже, у него депрессуха. А принял ее за счастье. Или все же нет?

— Пойдем, — сказал я, вставая с кресла.

Серега не спешил вставать. Он подтолкнул стакан с красным напитком к краю стола, и тот грохнулся вниз. Осколки разлетелись фонтаном в стороны, сок растекся по керамической плитке кровавым пятном. Я был ошарашен. Пока я стоял в оцепенении, Серега, как шаловливый кот, смахнул и остальные два стакана. Образовалась каша из молока, мяты и томатного сока.

— Теперь они все на один вкус, — Серега улыбался.

— Ты совсем охренел?!

— А разве ты не так убираешь со стола?

Точно у него «кукуха поехала», Серега демонстративно глянул на место с битыми стаканами, мол, смотри.

На моих глазах стеклянные осколки начали таять как кусочки льда, даже быстрее. Грязно-оранжевая смесь, словно просачиваясь сквозь плитку, постепенно исчезала. Листья мяты растворялись, как бумага в воде. Спустя несколько секунд от безобразия, устроенного Серегой, не осталось и следа. Плитка как губка все впитала и опять была девственно чиста.

— Из праха вышло, в прах и вернулось! — театрально сказал Серега.

— Ну, Серега, ты даешь! А я-то, дурак, не знал, куда девать посуду. Помою и в шкаф. Все шкафы на кухне забил.

— Система должна быть идеальной. Если определенный порог хаоса превышен — система аннигилирует хаотичные объекты.

— Откуда?

— Что откуда?

— Откуда ты все это узнал?

— Я же говорю — я делом занят. Впереди еще много интересного, — сказал Серега и многозначительно подмигнул мне.

Когда мы влезли в аквалет, в нем не оказалось сидений. Вместо них были мягкие спинки сзади и вертикальные поручни спереди. Серега запустил двигатели, и раздался невыносимый вой, как от работы реактивного самолета. Он протянул мне шлем, и как только я его надел, вой стих, в шлеме раздался веселый голос Сереги:

— Не ожидал?

— Я видел тебя утром, и ты взлетел беззвучно. Я даже подумал, что аквалет электрический, — крикнул я.

— Можешь не кричать. На воде он электрический. А вот для полетов в небе — реактивная тяга.

Аквалет присел на корму, задрав нос, и стал медленно набирать скорость.

— Я создал акустический пузырь. Звук без остатка, находится внутри сферы радиусом в три метра. А за акустическим пузырем полная тишина.

Я ничего не понял, но из вежливости утвердительно махнул головой. Мы подплыли к берегу со Светкиным домом, сделали крутой разворот и остановились.

— Пристегнись, — сказал Серега и показал как.

— Я что-то не видел, чтобы Антон или Светка пристегивались и шлем надевали.

— Так они и не летали.

Я быстро накинул крестообразные ремни, очень напоминающие ремни спортивного автомобиля, но с дополнительными лямками для ног. Щелкнув всеми застежками, я отрапортовал:

— Готов!

— Поехали! — крикнул Серега, и аквалет стал резко набирать скорость. Меня начало вдавливать в спинку, но как-то мягко, словно в пуховую перину. Под ногами у меня была подвижная круглая платформа, будто на пружине. Спинка, к которой я был пристегнут, тоже была подвижной. В целом устройство работало как мяч на резинке, оно качалось вдоль упругого равновесия, снимая нагрузки на позвоночник во время ударов о воду. Казалось, что у меня за спиной тяжелый школьный ранец.

— Держись! Взлетаем.

Мы неслись по воде, и перед самым берегом, после щелчка, по бокам раскрылись крылья, и мы резко взмыли вверх, чуть не задев крышу моего дома. Серега заложил крен на правое крыло, и я увидел четыре маленьких домика с красными черепичными крышами вокруг квадратного пруда, посреди зеленых лужаек и островков деревьев. Двигатели были настолько мощными, что набор высоты был практически мгновенным. Я завороженно смотрел вниз. Слева белой обшивкой отсвечивал самолет, на котором мы прибыли. До самого горизонта был виден лес, а над ним облака. Аквалет поднимался по огромной спирали, с каждым витком увеличивая радиус. Серега отпустил штурвал и повернулся ко мне.

— Я поставил на автопилот.

— Понятно. Бояться нечего, — пошутил я.

— Нам нужно определить границу в небе. Эхолокатор отработает. Но это не главное.

Я посмотрел на него вопросительно.

— Главное — она здесь нас не слышит. Акустический пузырь не дает.

— Алина?

На мой вопрос Серега только глупо улыбался.

— Мы можем здесь спокойно поговорить, — Серега сделал тот же самый жест двумя пальцами, который делал за столом, и теперь стало понятно зачем.

— А я-то подумал, что ты предлагал курнуть втихаря.

— Чего?

— Ты показал жест курильщика: «Закурить не найдется?»

Серега улыбнулся и сказал:

— Вот почему ты смотрел на меня, как на психа. Я имел в виду — поговорить.

— Теперь ясно, — я развел руками. — Ясно как белый день, что ты темнишь.

Серега молчал, собираясь с мыслями, протирал невидимую пыль на панели приборов.

— Я вот что думаю. Наши мысли она читать не умеет. Не должна. А вот все наши разговоры…

— Так ты собрал аквалет, чтобы поговорить без прослушки?

— Ага.

— Умно.

— Спасибо, — спокойно ответил Серега, не почувствовав иронии. — У меня есть план. Нужно поставить перед ней неразрешимую дилемму. Она должна…

— Серега, прости, что перебиваю. А топлива надолго хватит?

— Не дрейфь, Венька. Тут под потолком сила тяжести в шесть раз ниже, чем на Земле. Атмосфера — плотная, как на Земле, есть на что крылу опереться. Так что лететь легко. Топлива хватит на полчаса точно.

Я снял шлем и вслушался в монотонный вой двигателей. Серега посмотрел на меня по-отечески, вздохнул. Я надел шлем.

— Если страшно, договорим в следующий раз. Я тебе предлагаю подумать только вот над чем. Что с нами будет, когда мы передадим ей все знания?

Он отвернулся и снова взялся за штурвал левой рукой, а правой полез в карман брюк и достал оттуда бумажный сверток.

— Вот возьми.

Я взял в руки увесистый сверток.

— Опять еда? — спросил я.

Серега промолчал в ответ. Осторожно развернув сверток, я обомлел. У меня в руке лежал пистолет Макарова — холодный, стальной, с пластмассовыми вставками в рукоятке. Я убрал бумагу в карман и взял пистолет двумя руками, одной за ствол, другой за рукоять, словно боялся, что он живой и может выпрыгнуть.

— Вот неразрешимая дилемма, — гордо сказал Серега, не глядя на меня. — Я его по деталям синтезировал. Маскировал как мог. Аквалет и здесь помог.

— Но зачем?

— Понимаешь, Венька, я и сам не знаю зачем. — Он посмотрел на меня очень грустно. — Ты отверни от меня дуло, он заряжен.

Я тут же повернул пистолет вниз. Аквалет тряхнуло. Послышался скрежет, будто лодка на высокой скорости черпнула каменное дно. Вокруг были одни облака. Откуда скрежет?

— Эхолокатор, ослеп, что ли? — Серега постучал по приборной панели, как будто это когда-нибудь помогало. — Венька, посмотри, что с твоим крылом.

Я посмотрел на крыло, и оно мне не понравилось.

— Рваный край в районе закрылка!

— Черкнули потолок. Ничего страшного. Сейчас сбросим скорость и по спирали вернемся на пруд. Ты возьми себе пистолет, спрячь. Она может догадаться, что я его сделал.

— Мне он зачем?

— У тебя надежней, — сказал он и подмигнул мне в третий раз.

Аквалет потряхивало, но он летел. Я спрятал пистолет в карман. Пусть он действительно побудет у меня. На земле разберемся. Тут по левому крылу что-то грохнуло, удар был ощутимый.

Серега крикнул:

— Похоже, в облаках есть скалы. Эхолокатор не сработал сволочь! Когда скажу — прыгай!

— Куда? Как?

— Мы падаем. За спиной у тебя парашют, а под ногами катапульта. Справа рычаг. Его нужно дернуть.

Я нашел глазами красный рычаг и вцепился одной рукой в него, а другой в поручень.

— Убери руку с поручня — оторвет руку на хрен!

Я вцепился левой рукой в ремень. Аквалет вибрировал как старая стиралка в режиме отжима. Нас затягивало в воронку с каждым кругом все быстрее и быстрее, как на бешеной карусели. Деревья, пруд, дома, небо и опять деревья.

— Прыгай!

— А ты?

— Прыгай, говорю! Поздно будет!

Я дернул за рычаг. По ногам ударило, и меня выбросило вверх, тут же надо мной хлопнул парашют, и я повис на нем. Я посмотрел вниз и увидел, как подо мной беззвучно падает в пруд аквалет. Я закрутил головой в надежде увидеть второй парашют. Но его не было. Снизу раздался хлопок, и я увидел фонтан брызг.

— Серега! — заорал я.

Нужно прыгать в воду за Серегой... Разобьюсь! Высоко еще. Можно сложить ноги и войти точно в след от стоп. Какой из меня прыгун в воду?! Я снижался слишком медленно. Проклятье! Где Антон и Светка? Они что, не слышали звука падения? И тут до меня дошло… Акустический пузырь! Аквалет упал беззвучно.

— Серега!

На пруду расходились грязные круги. На поверхности лопались огромные пузыри, вода кипела. Сереги не было видно.

Я дернул защелку на груди, меня качнуло вперед, я тут же отжал собачки на застежках на ногах и рывком отстегнулся.

Я падал вниз неудачно, размахивая руками и пытаясь выровнять положение тела, только перед самой водой я сгруппировался и сделал глубокий вдох. Удар был такой силы, что у меня на мгновение потемнело в глазах, левый бок, на который я упал, сначала одеревенел, а потом отдался жуткой болью. Я ушел под воду на несколько метров. Я открыл глаза и увидел, даже через мутную воду, как обломки аквалета медленно осыпались на дно, напоминая осенний листопад. Часть и из них таяло, не добираясь до дна, растворяясь, как сахар в горячем чае. Система методично уничтожала хаос, поглощая все сломанное и ненужное. Мне стало не по себе от того, что она сделает с Серегой, если признает его хаосом. Я сделал усилие и поплыл вниз. Кабина, которая темным пятном выделялась на песчаном дне, выглядела оплавленной. Она тоже таяла. Я продолжал плыть, глаза резало, я несколько раз моргнул, но легче не стало. Мне мешал плыть пистолет в кармане. Я с трудом достал его из размокшей ткани и толкнул в сторону.

Из кабины, безвольно покачиваясь, торчали руки. Серега так и не успел отстегнуться. Я поднырнул ему под плечо и начал его отстегивать и тут увидел, что его искореженный шлем начал растворяться. Нужно спешить! Я отщелкнул последнюю застежку, выдернул Серегу из кабины и толкнул вверх, он медленно начал всплывать.

Грудь начало сдавливать от нехватки воздуха. Я тонул.

В следующий момент произошло странное. Руки мои и ноги облепили пузыри воздуха, они увеличивались, объединялись, растягивались, объединяясь в огромный пузырь вокруг меня. Последний пузырь налез мне на голову, превращаясь в «скафандр» из воздуха. Обнадеживающая галлюцинация. Мозгу нужна логическая опора. Система, наверное, меня убаюкивала и одновременно растворяла. Я безвольно улыбнулся и сделал рефлекторно вдох. И у меня получилось! Потом я сделал еще один. Я мог дышать! Я жив! Я поднял голову и увидел, что точно такой же воздушный скафандр теперь и на Сереге. Только он сиял золотистым светом. Неожиданно Серега помчался как торпеда вверх и исчез.

Мой воздушный пузырь тоже засветился, и я ощутил невидимую силу, которая меня схватила, потащила к поверхности, и через мгновение я был уже над водой и летел к берегу. Воздушный «скафандр» лопнул. На берегу стояла Светлана. Она протянула руки в мою сторону, и я понял, что мой полет подчинялся каждому ее движению. Рядом с ней лежал Серега.