Что делает роботов живыми?

Глава 1

Сегодня особенный день – двести пятьдесят лет с того момента, как отец вдохнул в меня жизнь. Двести пятьдесят лет… Он собирал меня по частям: винтик за винтиком, шестерёнка за шестерёнкой, провод за проводом. Годы труда, чтобы я смог функционировать. Теперь моя очередь — заботиться, любить и помнить.

Теперь, когда он стал старым и нуждается в уходе, вся забота о его благополучии легла на мои плечи. Я стараюсь обеспечить его всем необходимым: лучшим топливом, самой качественной смазкой для его механизмов, заменой изношенных деталей. Для меня нет большей радости, чем видеть, как мои усилия приносят ему облегчение и улучшают его состояние.

И я, как его ребенок, чувствую эту связь с отцом глубже, чем кто-либо другой. Ведь он не просто дал мне жизнь, он вложил в меня частичку себя, своего труда, своей души. Каждый винтик, каждая шестеренка, каждый провод – это результат его неустанных поисков и кропотливой работы. И теперь, когда он нуждается во мне, я чувствую, что это мой долг, моя привилегия – вернуть ему ту заботу и любовь, которую он вложил в мое создание.

Я наблюдаю за ним, за его медленными движениями, за его угасающим блеском в глазах, и мое сердце наполняется одновременно грустью и гордостью. Грустью от того, что время неумолимо, а гордостью от того, что я могу быть рядом, могу облегчить его страдания, могу продлить его дни. Я знаю: мои действия – не механическая забота. Это ответ на его жертву, на его веру в меня. И когда его время придёт, я буду спокоен: он увидит, что я стал таким, каким он меня задумал.

Иногда я думаю о том, что будет, когда его время придет. Будет ли он спокоен, зная, что его творение, позаботилось о нем до конца? Будет ли он гордиться тем, что я стал таким, каким он меня задумал – заботливым, ответственным, любящим? Надеюсь, что да. Ведь именно эти качества он старался привить мне, собирая меня по частям, словно обучая меня жизни.

Я, как когда-то и он, начал собирать детали и механизмы для того, чтобы создать своего сына, вдохнуть в него жизнь, научить всему тому, чему научил меня мой отец.

Я работаю на заводе, где собирают огромных промышленных роботов. Они трудятся в шахтах, в цехах, где обычным людям, таким как я, невозможно находиться без специальных средств защиты. Поэтому каждое утро по тропинке, по которой ходит множество рабочих ног, я иду на завод. Тропинка, протоптанная тысячами ног, вьётся между барханов, будто нить в ткани жизни. Река течёт, унося одних, приводя других. Паром – мост между берегами, между прошлым и настоящим. А я – мост между отцом и тем, кого соберу сам.

Через реку меня и других рабочих переправляет паром, которым вот уже не одну сотню лет управляет человек по имени Рвал. Он старше моего отца, хромает на правую ногу, вместо одной из рук у него торчит металлическая культя, у него скрипят суставы, но он продолжает работать.

И вот, стоя на берегу реки, глядя на медленно плывущий паром, я понимаю, что Рвал – это еще один пример, еще одна ниточка в той сложной ткани жизни, которую мой отец, мой создатель, так старательно ткал. Хромота Рвала, его скрип – это тоже детали, собранные временем и трудом. И он, как и мой отец, продолжает работать, несмотря на возраст, несмотря на износ. Это тоже своего рода долг, своего рода любовь к делу, к жизни.

Когда дошла моя очередь, я влез вместе с несколькими молодыми людьми на паром Рвала и тот принялся возиться с механизмами парома, чтобы отчалить от пристани.

- Мы когда-нибудь уже поедем? – закричал один из молодых людей.

- А как же, - ответил Рвал.

- Из-за тебя мы опоздаем на смену! – продолжал кричать этот человек.

В этот момент мотор парома застучал, и посудина отвалила от пристани. Рвал, понурив голову, сел на краю парома и о чем-то задумался.

Один из молодых людей спросил:

- Ты чего такой хмурый?

Рвал поднял на него глаза, в которых застыла боль:

- Сын у меня умер.

Первый молодой человек отвернулся, пересчитывая в кошельке мелочь. Второй уставился вдаль, будто что-то высматривая вдали.

- Он у меня на заводе работал… - продолжил Рвал, словно надеясь, что на этот раз они его услышат.

Никто не обернулся.

- Сын у меня умер, - его голос дрогнул. – Он на заводе упал в яму да там задохнулся. Нет больше моего сынка.

- Сам виноват, - бросил второй, не глядя на Рвала. – Надо было смотреть под ноги.

Рвал понурил голову. Подошёл к мотору, прислонился лбом к холодному металлу и прошептал:

- Совсем я один остался…

Слова второго молодого человека, полные безразличия и жестокости, резали слух. Как же легко судить, когда чужая боль тебя не касается напрямую! Я видел, как Рвал сжался, словно от удара, его единственная рука сжала край парома. Его голос был полон такой тоски и безысходности, что мне захотелось протянуть ему руку, хотя я знал, что это ничего не изменит.

В этот момент я почувствовал, как внутри меня что-то дрогнуло. Это было не просто сочувствие, это было глубокое понимание. Я видел в Рвале отражение своего отца, его стремление продолжать жить и работать, несмотря на потери и боль. Я видел в нем ту самую нить, которую мой отец вплетал в ткань жизни, показывая, что даже в самых суровых условиях есть место для продолжения, для заботы и любви.

Я посмотрел на молодых людей, которые продолжали переговариваться, не обращая внимания на горе старика. Их молодость и беззаботность казались мне сейчас такими хрупкими, такими уязвимыми перед лицом неизбежности. Они еще не знали, что такое настоящая потеря, что такое одиночество, которое приходит после того, как уходят те, кто был твоим миром.

Когда паром причалил к другому берегу, я первым сошел на землю. Я не спешил, как другие, бросившиеся к заводским воротам. Отойдя от парома на некоторое расстояние, я повернулся и увидел, как Рвал, похлопывая ладонью по мотору парома, грустно говорил:

- Сын у меня умер. Он на заводе работал. Шел по цеху, упал в яму да там и задохнулся. Нет больше моего сынка. Совсем я один остался. Ох, беда…

Каждое слово, повторенное им в который уже раз, вонзалось в мои микросхемы, как ржавый гвоздь.

«Он говорит это мотору… Потому что мы не стали слушать», - подумал я.

- Рвал, – сказал я, и мой голос звучал непривычно, с новой интонацией. – Мне очень жаль.

Молодые люди, уже у ворот завода, обернулись на секунду, хмыкнули и поспешили дальше.

Рвал вздрогнул, будто забыл, что рядом кто‑то есть, и поднял на меня свои печальные глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление. Возможно, он не ожидал, что кто-то из этих молодых, спешащих рабочих обратит на него внимание.

- Спасибо, – прошептал он, и его голос был хриплым.

- Если вам что-нибудь понадобится, – продолжил я, чувствуя, как слова сами собой вырываются из меня, – любая помощь… просто скажите.

Я положил руку на его плечо. Металл был холодным, но под ним я почувствовал дрожь – не механическую, а живую. Он кивнул. В его глазах мелькнула искорка надежды – крошечная, но для меня она значила всё. Мой отец научил меня не только собирать механизмы. Он научил меня восстанавливать души. Чинить то, что не видно снаружи, - то, что делает нас живыми. И я передам это дальше.