Человек из Солнца
Пролог. Неприятный сюрприз из Цефеид.
- Гор! Юрий! Слышишь меня? Прием.
- Да, Сергей Павлович. Слышу хорошо. Прием.
- Юра, у нас коррекция. Изменения плана ВКД. Как понял? Прием.
- Что случилось, Сергей Павлович? У меня все штатно, капитан. Подключение двух сегментов закончил, остался третий. Еще пара минут. Ставьте пока чайник. Скоро буду. Прием.
- Юра, не до шуток. Повторяю: изменения в плане ВКД. Повторяю: изменения в плане внекорабельной деятельности. Заходи на станцию. Возвращайся, срочно! Юра! Официально, как капитан экипажа, приказываю прекратить ВКД. Только что была связь с ЦУП, срочная корректировка полетного плана. Мы вышли на орбиту метеорного потока из Цефеид. В ближайшие семь минут контакт. Так что срочное возвращение. Прием.
- Сергей Павлович, да знаю я про Цефеиды! Но… как семь минут? Вроде же еще сорок три минуты было до метеорного роя? ЦУП трижды подтверждал. Сергей Павлович, мне минута осталась. Когда потом выходить за борт? График составлен на всю миссию, там минуты свободной нет. Одна подготовка к ВКД - два часа. А тут – вот, докручиваю и домой! Пронесет! Прием.
- Эх, Гор, ты всегда был… таким... Отказано. Срочное возвращение. Виртуальная нейросимуляция показала: впереди основного роя – неразличимое обычной аппаратурой сгущение из метеорных тел размером менее нескольких миллиметров. На твоем «Орлане – 12» нет противометеорной защиты! Прошьет, как картонку. Восемь километров в секунду! Да что я тебя уговариваю? Срочно возвращение. Приказываю! Включай лебедку страховочного фала, бросай инструмент, подтягивайся. Плохо, что у тебя сафера нет, с двигателем, так ты бы за несколько секунд… Давай на спецлебедке. Шлюз разгерметизирован, за пару минут будешь под защитой корпуса станции.
- Ну хорошо. Жаль… Принял. Иду. Работает спецлебедка. Сейчас бу…
…………
- Юра! Юра! Что это??? Прием! Прием!
- Сергей Павлович… Сергей…Па…!!! Рой….. …акрыл. Трос… Тр…р…ос САС пр…р…рошило! Вдребез…ги. Фал тоже отсоединен. Подача ки…кислорода прекра…а…щена. Нет физического контакта… со ….нцией! Сергей…П…п…!!!
- Юра, мы тебя видим. Ты движешься в направлении шлюза. Лебедка придала твоему «Орлану» импульс. Не паникуй. У тебя дыхательной смеси на три часа, так что аноксия тебе не грозит. Главное – ухватиться за…
- Аааа!
- Юра! Гор! Прием, Гор!
Тишина.
- Юра! Юра, прием! Гор, как меня слышно? Как слышно, прием…?
*****
«Нам поступило срочное сообщение из Центра управления полетами: сегодня, в семнадцать часов тридцать три минуты по московскому времени на российской околоземной научной станции «Звезда-1567» произошло трагическое событие. Космонавт Юрий Гор, осуществляя плановый технический выход в открытый космос, неожиданно попал в поле оказавшегося на орбите станции метеоритного потока. Гор потерял контакт с базой, и был практически выброшен метеорным роем с орбиты станции и, затем, с околоземной орбиты. Как предполагают коллеги Юрия, мельчайшие метеориты повредили герметичность скафандра космонавта, и тот погиб в считанные секунды. Вся страна и весь мир скорбит с родными Юрия Михайловича Гора, в частности, с его женой и мамой. Юрий погиб героем!
А теперь к экономическим новостям».
Глава первая. Прибытие.
1.
Огонь.
Он прекрасен. Красив и яростен! Он живой!
Вначале был Огонь. И Огонь был внутри. И это было прекрасно. Я был Огнем. А Огонь был мной.
Потом Огонь стал вокруг. И всё вокруг стало Огнем. И это тоже было прекрасно.
Он окутывал меня со всех сторон, ласково гудел, защищал меня от несущейся навстречу мне тяжелой воздушной массы атмосферы.
Огонь окружал меня овальным коконом, сквозь который я видел Планету, знакомую и непривычную одновременно. Я летел к поверхности этой планеты. Точнее, падал.
Мне должно было быть страшно. Но отчего-то я совсем не боялся. Чего бояться, когда меня защищает Огонь? Начало всех начал.
Энергия. Мироздание.
Планета приближалась, росла на глазах, скорость моя была невероятной, и я должен был расплавиться, распасться на фотоны от трения, с которым мое тело скользило в атмосфере. Но я не расплавлялся. Я же и сам был Огнем.
А кто это – Я?
Мне не удалось задуматься над этим вопросом, потому что Планета резко скакнула навстречу и ударила меня всем своим гигантским телом.
Это должен был быть конец: отстраненно и спокойно подумал я.
Упасть ОТТУДА на Землю… Я уже должен быть фаршем, фаршем из плоти и костей.
Но я видел свои руки и ноги, одетые в знакомый мне (откуда я знаю?) «Орлан-12», и они были целыми, как и всё остальное моё тело.
Я огляделся. Моё тело лежало в огромном кратере, образованном энергией падения. Частицы земли, пыль до сих пор парили в воздухе, медленно оседая на забрало скафандра. Я рванул шлем и отбросил его вбок.
Затем лег на спину и стал смотреть в голубое небо.
Какое прекрасное, спокойное, умиротворенное небо! А в середине ярким пятном светит Солнце.
Мой дом.
*****
- Семен, гляди!! Вон там.
- Ого! Что это? Блестящее!
- Да, там что-то есть.
- Аааа! Оно… Оно… Шевелиться, в лоб твою мать. Это ж…
- …человек???
- Да, человек! Видишь? Серебристый! Космонавт. Только без головы. Голову ему оторвало.
- Как он сам-то не лепешка…? Погоди! Он…
- …шевелиться, в лоб меня за ногу! Звони в МЧС. Скажи: космонавт...
- Он встает! Сема! Встает, сукина мать!
Я слушаю их с улыбкой.
Как смешно они говорят. Я давно не слышал эту речь, поэтому мне смешно, приятно и почему-то… немного грустно…
Я хочу домой.
- Гляди, светится весь. Эй! Мужик?
- Дурак, что ль, он тебя не слышит.
- Почему?
- Точно дурак. Он же с неба упал. Небось, с самолета. Может, парашют не раскрылся, етить иху… Бывает…
- А чего он тогда карабкается наверх? Может… этот… инопланатан???
- Мужик, ты инопланатан, хе-хе!?
Я не отвечаю. Выбираюсь, наконец, из воронки. Осматриваюсь. Поле. Пшеничное. Комбайн стоит. Вдали посадки, и слева, и позади. Справа, еще дальше – деревенские домики…
- Где я? – спрашиваю у мужиков, не решающихся подойти ближе.
- Ставрополь, село Большие Кукухи! – орут они в унисон. – Так сам-то как? Ну, это ж кабздец, мужик! Ты, по ходу, в рубахе родился! Откуда упал-то? С самолета?
Вопросы, на которые я не могу ответить даже сам себе.
2.
Их в помещении пятеро. Две женщины и трое мужчин.
Один из мужчин в форме. Майор. Крайний справа.
Начальник полиции. Зачем он здесь?
Все пятеро сидят на противоположной от меня стороне стола, словно я должен сдать им экзамен. Наверное, доказать, что я… Что? Жив? Человек? Интересен им?
Что ж, я готов…
- Шлепнуть его надо, - неожиданно шепотом говорит майор, наклонившись к уху сидящего рядом мужчины. Несмотря на его желание быть не услышанным никем в этом небольшой комнате, я слышу.
Улыбаюсь.
А вот сосед майора, наоборот, хмурится.
Вначале недолго молчит. Потом медленно поворачивается к ухмыляющемуся майору, цедит сквозь зубы:
- Тогда и свидетелей. Деревенщину. И врача…
Он исподтишка кивает на сидящую с другой стороны полную женщину, которая не сводит с меня изумленных глаз. Такого здорового человека, как я, она наверняка давным-давно не видела.
Девушка рядом с врачом, наоборот, сидит равнодушно, больше косясь по сторонам, и лишь изредка бросая на меня взгляды исподлобья.
Да, милая. Не ко времени. Как всегда…
Пятый, крайний слева, на меня вообще не смотрит, он занят своим телефоном. Этот единственный одет официально – пиджак, дорогой ослабленный галстук…
- …и вас тоже… - заканчивает фразу хмурый мужчина майору.
- Меня-то за что? – изумляется майор. Похоже, он уже жалеет, что разговорился.
- За то, - уверенно отвечает хмурый, - разболтаешь же. На первой же пьянке растреплешь. Засосешь тещиного первача и пойдешь шпарить, как писатель-фантаст, не остановишь…
- Откуда вы… про тещу…?
- Работа такая, - ухмыляется хмурый.
Похоже, хмурый считает себя самым главным. И самым страшным.
Но я его не боюсь.
Хмурый продолжает:
- Вон, глава управы уже любовнице отписался, что поехал «неизвестного человека с неба» изучать. Его ж тоже тогда… надо… Шлепнуть…
Мужчина в костюме испуганно оборачивается в сторону говорящего, торопливо прячет смартфон во внутренний карман:
- Товарищ подполковник! Леонид Леонидович! Скажете тоже! И вы, Михал Михалч… Всё бы вам шлепать только… Силовикам.
- Я ж инструктаж начал с того, - медленно оборачивается к главе сельсовета подполковник в штатском, - чтобы телефоны отключили. Никаких фото-видео, никакой связи, никаких записей…
- Дык я ж, это… Вдруг с области кто искать станет…?
- Не гони дуру, - грубо говорит хмурый главе, - с области, на сотовый? Ты этому, своему… майору… лапши навешай.
Он кивает на покрасневшего майора. Продолжает:
- Думаешь, я не знаю, что ты со своей завкультуры крутишь? С Леной своей?
- Лерой, - уточняем мы с главой в один голос.
Теперь все как один они смотрят на меня.
3.
- Знаешь, что-то мне подсказывает… Чутье, наверное, - неторопливо говорит хмурый подполковник, не торопясь достает сигарету, зажигалку, поджигает кончик, вдыхает, длинно выдыхает дым, смотрит снова на меня, стряхивает пепел на пыльный пол, - что ты прав, Михалыч. Хлебнем мы. Все.
Он снова стряхивает пепел, откидывается на стуле поудобнее, вставляет сигарету в уголок рта, достает вопреки собственному же запрету огромный телефон, тщательно наводит его на меня, делает снимок, начинает что-то там колдовать в телефоне, удивленно поднимает брови. Я знаю, почему: на снимке меня нет.
- А вы действительно ничего не помните? – внезапно звонко спрашивает у меня девушка.
- Цыц, - мгновенно реагирует чекист, даже не отрывая глаз от телефона. – С объектом тут контактирую только я.
«Контактирует» он… Ну-ну…
Девушка съёживается, уже не ждет ответа.
Я рассматриваю ее и «вижу». Недовольная, озадаченная. Не здесь она хотела бы сейчас быть, а с ним… Тут одна скукота… Еще эти мужланы вокруг…
- Действительно ничего, - отвечаю я и улыбаюсь девушке широко-широко.
Девушка тоже приподнимает уголки губ, но чекист наконец отрывается от телефона, тыкает в мою сторону сигаретой:
- Тебя тоже касается! Заткнись! Пока не приехали…
Я сжигаю его сигарету. Полностью. Он подпрыгивает с криком боли – чуть обожжены пальцы. Его спесь и высокомерие улетучиваются с болью, он выглядит жалко и мне становится смешно.
Я громко и искренне смеюсь.
Девушкины губы тоже расплываются в довольной улыбке. Даже в глазах врачихи мелькает злорадство.
- Ты… ты… - чекист изумленно смотрит на меня. В его взгляде впервые мелькает что-то человеческое.
Страх. Ненависть.
Его пугает даже не боль. Пугает страх невозможности контролировать всё вокруг. Страх перестать быть Хозяином Ситуации.
Чтобы подавить страх, реабилитироваться в глазах окружающих, он стремительно огибает стол, подходит ко мне и бьет в лицо.
Девушка ахает.
Мне становится еще смешнее, и я снова смеюсь.
Его потуги быть тут главным, хотя бы временно, до приезда настоящей комиссии (я вижу – они в шестидесяти трех километрах отсюда) - детские, наивные. Они - результаты многочисленных психологических комплексов мальчика, которого огромный Васька «Зубатка» во дворе выбрал «петушком», чтобы издеваться, и теперь его жизнь – реализация плана мести всему миру, исполнение собственного вожделенного желания командовать, главенствовать, самому стать «Зубаткой» для всех окружающих.
Я поворачиваю голову и с жалостью смотрю на Леонида Леонидовича.
- Ты б на место сел, подполковник, - негромко говорю я. – В твоих ногах правды нет. Как и в языке твоем.
Он изумленно смотрит мне в глаза, пытаясь прочитать в них источник моего бесстрашия, ничего не видит, не понимает меня, отчего страх неизвестного (а значит – опасного!) накрывает его новой волной, и единственное, что он может сделать, чтобы подавить его – снова причинить кому-то боль.
Мне.
Пока он заносит кулак, я вспыхиваю Огнем, и кулак его погружается в плазму.
С воплем чекист отскакивает от меня, трясет почти отсутствующим кулаком, крутится волчком.
Ему больно.
Интересно – как это?
Девушка смотрит на мечущегося по помещению человека со злорадством.
Женщина-врач завывает, хватает чекиста за обожженную руку, еще раз вскрикивает в ужасе, начинает метаться по маленькому помещению, в поисках своей сумки с аптечкой, которую она бросила где попала, не ожидая, что в ней появится необходимость.
Глава управы с полным правом достает телефон, набирает секретаршу и требует вызвать скорую. Начальник полиции смотрит на меня с ненавистью, его рука дрожит возле кобуры с табельным «Макаровым».
Пристально смотрю в его глаза, и он нехотя отводит всё еще дрожащую руку подальше.
Я, наконец, встаю.
- А теперь, будьте добры, кто-нибудь, дайте мне одежду. Не могу же я говорить с министром в одних трусах?
4.
Я не сомневаюсь, что впереди у меня еще много самых разных встреч. Таких, как та, первая, наиболее бестолковая. Как пятая – очень подробный допрос, состоящий из множества разнообразных вопросов и всего одного моего ответа на каждый из них: «не знаю».
Встречи с самыми разными людьми, в самых разных местах, с самыми разными целями. Уговоры, беседы по душам, психологическое давление и даже избиения, хотя и ленивое и безрезультатное.
Все хотят знать, кто я.
При этом они знают, что я российский космонавт, Юрий Михайлович Гор, десять лет назад погибший во время выполнения ВКД, внекорабельной деятельности на околоземной станции «Звезда-1567».
Я тоже это знаю, и больше ничего.
Мне хочется другой встречи. Я знаю – она будет, эта встреча. Рано или поздно. Я не тороплюсь. У меня много времени. Я не скучаю, как обычные люди. Только по дому.
Проходит шестнадцать дней, и, наконец-то, я вижу, как идет Он, мой долгожданный гость. В сопровождении человека в черной форме с тяжелым полуавтоматическим оружием, которое ему совершенно ни к чему. Человек в черном говорит, стоя перед стальной дверью, ведущей в мою узкую каморочку-камеру: «не провоцируйте, постарайтесь узнать как можно больше, бла-бла-бла».
Гость кивает, дверь открывается, и я приветливо зову:
- Рад вас видеть, Сергей Павлович! Давно жду! Входите же скорее.
Он шагает через высокий порог из десятисантиметровой стали. На его лице удивление:
- Ты знал, что это я? Привет, Юр!
Я поворачиваюсь к нему лицом, стремительно шагаю навстречу. От стены до двери – три нешироких шага. Он в испуге отшатывается от меня.
Но я всего лишь обнимаю его:
- Рад вас видеть, мой капитан!
Я обнимаю его, крепко, но без фанатизма. На самом деле я готов расцеловать бывшего руководителя, так мне приятно его присутствие здесь.
- Юра… Юра… - он шепчет, не зная что делать. Ему и страшно, и неловко меня обидеть отстранением.
Я отпускаю его и отхожу на шаг. Осматриваю с ног до головы:
- Постарели. Но совсем чуток, Сергей Павлович.
- Хмм… - он улыбается, - а вот о тебе такого не скажешь, Юра! Ты выглядишь великолепно.
- Вы мне льстите, капитан, - смеюсь я. – Я все же постарел. И даже сильнее, чем вы… Да вы садитесь, - я двигаю к нему стул. Он усаживается, но мне прекрасно видно, что комфортно ему не будет.
Никогда.
- Ю…Юра… Не верится…
- Мне тоже, Сергей Павлович... А я вас ждал. И скучал.
Последнее неправда. Точнее, правда отчасти. Скучать я начал где-то чуть больше недели назад.
- Как там моя Таня? Мама?
- Юра… - он не знает, как обращаться к тому, кто сидит напротив него и улыбается широкой счастливой улыбкой. - Они в порядке… Только… Они не знают… Пока.
- Ну, всё впереди… Понимаю… Не хотите беспокоить лишний раз, пока…
- Даа… - он отводит взгляд, - пока не поймем…
- …кто я…
Он усмехается:
- Ты сам-то знаешь?
Я встаю, делаю несколько шагов по своему «дому», возвращаюсь, снова несколько шагов. Останавливаюсь, говорю оттуда, от толстой стальной двери:
- Я знаю только то, что ничего не знаю…
- Ты мне тут Сократа не включай, - смеется Сергей Павлович, - это все софистика.
- Демагогия, - подтверждаю я.
- Ты… Понимаешь…? Мы… Мы тебя боимся…
Я внимательно смотрю на него. Потом говорю:
- Почему? Я же человек. Юра Гор! Ваш подчиненный. Космонавт.
Он усмехается.
- Ты сам-то в это веришь?
- Я человек, – убежденно говорю я. – Хомо сапиенс. Я ОЩУЩАЮ себя человеком. А разве нужно что-то еще? Если ходишь, как утка, плаваешь, как утка, крякаешь, как утка, то вероятнее всего я утка.
- Юра… Люди не летают, как утки. Особенно не прилетают из космоса. И не шмякаются о землю, отряхиваются, отрывают шлем… Слушай, чтобы его оторвать, требуется невообразимая сила, он же из фенилона и десяти слоев термоизоляции. Впрочем, ты сам знаешь…
- Знаю, - смеюсь я, - это ничего не меняет. Я грущу. Как человек. Скучаю. Как человек. Я добрый…
- Ага, - он скептически машет головой, - добрый… Руку чекисту сжег!
- Но я же ее и восстановил! Лучше новенькой… Сможет быстрее выхватывать свой «маузэр Дзэржинского»!
- Ага, - повторяет он, впрочем, без улыбки, - он тебе никогда не забудет этого… Если добрый – потерпел бы…
- Чтоб он меня бил, а я терпел? И для чего? Дать дураку повод думать, что он всесильный? Нет уж. Пусть знает, что есть и посильнее его. Да что мы про какого-то… Сергей, я хочу, чтобы ты поверил. ХОТЯ БЫ ты: я - Человек!
Он молчит, рассматривая меня.
- Я прекрасно знаю эту родинку, вот, эту, возле носа… - указывает он на моё лицо. – Но ты не человек, ты – не ОН. Не Юра Гор. И ты знаешь, почему я в этом уверен. Потому что я САМ, ЛИЧНО, видел, как ты удалялся от «Звезды». И ты не отвечал на вызовы. Ты был… Нет, ОН был мертв!
Он распаляется, повышает голос, вскакивает.
- И то, что ты ПОХОЖ, елки-палки, ты чертовски похож на Юрку… Это не делает тебя им. Я не знаю, кто ты. А ты не говоришь…
- Инопланетянин? - горько усмехаюсь я. – Ладно. Вы правы, Сергей Павлович… Но… Я… Я хочу быть им. Юрием Михайловичем Гором. Могу летать с нашими ребятами. Я могу помочь, капитан. Я многое могу, хотите, покажу?
Он, как кошка, отпрыгивает от меня к двери.
- Ты что! Нет! Нет!!!
- Что мне тут сидеть? В этом бункере? Я помогать хочу. Уже сейчас. Чем раньше, тем больше!
Он стоит уже около двери. Я вижу: он хочет уйти. Не знает, как… Чтоб меня не обидеть…
- Ты… Ты пойми… Я бы, возможно, и решился. Попробовал… Я вообще верю лю… эээ… всем… Но… Ты не в моем ведении. Меня позвали, как эксперта. Как того, кто видел в последний раз. И, я скажу, копия изумительна! А ты… Сейчас ты в ведении отдела «Ч».
- О! – удивляюсь я. – «Ч»???
- Чудеса. Тут все в кучу: экстрасенсы, НЛО, мистика всякая, призраки. Ну и существа с неба… Прости…
- «Ч», - задумчиво повторяю я. – «Чудеса…». Я сказал бы по-другому… Че-ло-век…
Мой бывший руководитель и бывший друг отворачивается.
Перед тем, как выйти, он бросает:
- Извини.
Но я-то знаю, что он обращается не ко мне…
Глава вторая. Исследование.
1.
Я рассчитывал, что настоящая работа начнётся гораздо раньше. Конечно, не создание команды супергероев со мной во главе, но… Хотя бы какая-то помощь этим несчастным злым людям.
Но дни шли за днями, меня изредка кто-то посещал, спрашивал какие-то глупые вещи, важно записывал мои стандартные ответы о незнании, уходил, не прощаясь, и больше никогда не появлялся вновь.
Мне очень хотелось показать, что я могу. Показать, как я владею невероятно мощной стихией, что для меня нет границ, нет преград. Хотелось помочь хоть кому-то, кто попросит меня о помощи.
Но никто не просил. Не интересовался. Не хотел увидеть, как преодолеваются искусственно установленные границы.
Скучные вопросы, скучные дни в скучном бункере. Не так я представлял себе это время.
И однажды мне надоело.
Они не хотят узнать, что я могу? Хорошо. Возможно, я избрал неверную тактику, мои исследователи слишком скромны? Тогда я сам покажу им, что умею.
Очередным ничем не примечательным утром я проснулся, умылся, почистил зубы, съел ненужное мне яблоко, встал, расплавил дверь и вышел в коридор.
Направился я в ту сторону, куда стекаются все провода со всех концов бункера. Именно там было помещение, которое было мне нужно.
В котором сидел тот, с кем я хотел поговорить.
Ко мне ожидаемо кинулись крепкие люди в черной форме, которые что-то кричали, угрожали, требовали вернуться в мою каморку. Ожидаемо стали палить из своего тяжелого оружия. Ну, хоть какое-то разнообразие.
Я расплавил их грозные пистолеты и автоматы и двинулся дальше. Парни, которые хотят жить, просто пошли за мной, вроде как они меня сопровождают. Я не против…
Так мы дошли до нужной двери. Дверь внушительная, полупрозрачная, пуленепробиваемая, вакуумный замок, гарантия безопасности. А за дверью люди, которые чувствуют себя настолько важными, что мне даже стало смешно.
Это как если бы наглый муравей поселился бы среди очень вежливых медведей и считал, что это он решает их судьбы.
Я вошел прямо сквозь самую надежную на свете дверь, оставляя ее стекать оплавленным пуленепробиваемым стеклом на пол.
- Здрассть, - сказал я с улыбкой, осмотрел замерших в испуге людей в неудобной и нелепой на глубине тридцать метров черной форме, мужчин и женщин, и направился к самому напыщенному из них, лет пятидесяти: - Я к тебе, Сергей. Думаю, нам надо поговорить. Здесь или пройдем ко мне в кабинет?
Полковник даже не улыбнулся. Только сделал знак рукой своим людям в форме и те опустили свое бесполезное оружие. Я в ответ откровенно усмехнулся: ну спасибо, что не дал меня застрелить.
Главный по бункеру указал мне на кресло, махнул рукой присутствующим: вон отсюда!
Мы остались вдвоем.
Сергей вытянул сигаретку из пачки, бросил в рот, потянулся за зажигалкой, но я его опередил – поджег кончик движением глаз.
Он, молодец, снова даже бровью не повел. Протянул пачку мне – будешь? Я отрицательно махнул головой: а смысл?
- Поговорим? - спросил я.
Он устало кивнул, потом покачал головой, указав на дверь:
- На тебя финансирования не напасешься…
- Ну прости… Ты и сам виноват. Не надо было доводить человека.
Полковник хмыкнул, повторил с сарказмом:
- «Человека»… Ну-ну…
- Ну назови, как считаешь нужным. Хоть «Солнышком».
Вот! Вот в чем их проблема: они все до единого ужасно серьезны! Мог бы хоть глазами улыбнуться.
Знаю, трудно, но можно же попробовать? Особенно если ты возглавляешь отдел Ч- Человек.
- Люблю, знаешь ли, театральные эффекты, - я устроился поудобнее на стуле, огляделся, - у тебя тут так… ничего… пойдет. Устаешь?
Он внимательно смотрел на меня, не отводя глаз.
Нда… Их этому учат, что ли?
- Ладно, ладно… - я успокаивающе поднял руки, - ты же видишь, я с миром. И дверь восстановлю. Чтоб вы по ночам не боялись. Я хотел спросить: может пора уже мне команду подобрать? Предлагаю название: «Помощники Человечества». Как тебе?
- Похоже на компанию по производству пылесосов.
Хм… Ну, хоть шутить умеет.
- Нда… Облом. Но ты, наверное, прав. Я пока работаю над названием… Что вы узнали обо мне? – я посерьезнел.
- Ты сам о себе ничего не знаешь?
- А ты о себе прямо всё знаешь? – ответил я вопросом на вопрос.
Он кивнул: разумно, принято.
- Ты странный.
- Вот это я как раз знаю.
- Ты состоишь из фотонов. На рентгенографе мы не увидели внутри тебя костей и внутренностей. Даже мозга. Выглядишь ты однородным. Каким-то тёмно-желтым…
- Вот это я называю: «быть цельным человеком».
- Да брось, - он на секунду усмехнулся. Тут же помрачнел, - что ты заладил: «человеком, человеком»? Ты не человек, и сам прекрасно это знаешь…
- Но я Юрий Гор, единственный космонавт, унесенный метеорным потоком из поля притяжения Земли.
- Был такой, - согласился Сергей, - только он десять лет назад погиб. Героем.
- Да ладно, - я сделал вид, что смущаюсь. – Но так и быть… мне приятно.
- …но ты не он. Или Гор тоже был… «цельным»?
- Был, есть и будет…
Полковник не стал спорить. Я не стал настаивать.
- Сергей, я здесь, чтобы помочь. Не бойтесь вы меня.
- Нам трудно. Ты можешь натворить… всякого… при желании… Правда, открою тайну, там… - Сергей показал пальцем вверх, выше бункера, - сейчас решают вопрос. Может, использовать тебя в вооруженных конфликтах? Ты же любого можешь уничтожить, и, я так понимаю, на огромном расстоянии. Если сигарету мне прикуриваешь, даже не протягивая руки, что тебе стоит спалить десяток-другой уродов?
Я долго смотрел на него. Потом с горечью произнес:
- Это всё, что вы придумали? Спалить? Уродов? Да почему, черт вас побери, вы всё вокруг стараетесь превратить в дубину для соседа? Да сделайте вы, наконец, так, чтобы человек не вырастал в урода. Вы же не боретесь за выживание! Не в пещерах живете. Воды у вас – океаны! Ресурсов – полпланеты! Думайте о счастье, о продлении жизни, об удобстве всех! Я никого никогда не убивал, и никогда не буду. Ни при жизни, ни, тем более, после смерти. Как погибший героем, я за жизнь. Долгую. Интересную…
- Интересную… А если враг ходит кругами, примеряется?
- Сегодня враг, завтра друг - не разлей вода…
- Ладно, хватит демагогии и этого идиотского идеализма! Человек такой, каким его создал Бог. Из глины. Из праха. Из говна. Не из звезд же? Не из твоего же Солнца… Ты точно не хочешь нам помогать?
Вот вы там дураки…
- Нет, - ответил я коротко и зло, встал. – Я к себе. Захочешь – заходи.
Я вышел, поставил за собой на место дверь.
Как и обещал.
2.
После моего демарша и обещания не вести себя больше по-хамски, ломая казенное имущество, мне разрешают выходить на улицу.
Я давно не был на солнце, что бы это не значило, и с удовольствием подставляю себя его лучам.
Мой дом.
Двое моих обязательных сопровождающих, всегда жутко напуганные, страдают в течение этого часа на свежем воздухе. Я пытался с ними разговориться, но больше успеха было бы у разговора с огромным бетонным забором. Несколько раз я предлагаю оставить бедных парней в уютном тихом бункере, но Сергей только отрицательно кивает головой.
Он заходит ко мне почти каждый день. Единственный, кто не боится меня.
Но эти визиты непродолжительные. Привет как дела есть просьбы не передумал ну бывай веди себя примерно. Будет сделано, сэр, так точно, сэр. Он не улыбается.
Мало кто здесь улыбается.
После прогулки у меня регулярно берут анализы. Просвечивают, откачивают кровь чуть не литрами, энцефалограмма, еще много-много всего… Хотят понять, как на меня воздействуют солнечные лучи. Без Солнца не станет ли мне хуже? Или наоборот: на Солнце мне не поплохеет ли?
Чудные они.
Как воздействует на человека вода, простая аш два о? Почти никак. Хотя он и состоит на шестьдесят процентов из воды.
Еще теперь ежедневно со мной беседует психолог.
Анфиса.
Права, она не представилась, я прочитал это на ее бэйджике, который она почему-то снимает и прячет в карман белого халата, прежде, чем войти в мою «обитель Зла».
Анфиса называет себя ксенопсихолог, но я ее зову зоопсихологом.
Она обижается.
Зря.
Они же действительно считают меня скорее животным, чем разумным существом.
- А вы любите животных? – спрашиваю я у Анфисы во время очередного визита.
Анфиса, как обычно, не отвечает и поспешно пишет что-то у себя в блокноте, в который из вежливости я стараюсь заглядывать редко. Если уж любопытство не разберет окончательно.
На вопрос она не отвечает, признавая его оскорбительным. Анфиса вообще – мужененавистница. Точнее, она презирает всех мужчин, кроме одного. Сергея. Зато тут уж она разворачивается на всю. Боготворит его.
Впрочем, меня она мужчиной не считает, поэтому на меня не злится. Просто боится. Как если бы ее посылали в клетку с только что пойманным львом. Тот вроде бы довольный, даже мурлыкает, но когти-то никто не отменял. И зубы. И что там, в его огромной башке?
- Анфиса, а что вам нравится? – навязчиво продолжаю настаивать я. - Купаться? Вы, наверное, безумно хороши в купальнике!
- А вы? – торопливо вскидывает она симпатичные маленькие бровки на симпатичной мышиной мордочке, миниатюрной и осторожной. – Вы любите купаться?
Я громко смеюсь, заявляю, что не люблю психологов за эту еврейскую манеру ответа на вопрос вопросом. Но тут же добавляю:
- Как я могу знать: люблю я или нет. Я же никогда не купался. Не то, что в море, или в речке, даже в луже. Вы мне даже душ не провели сюда. Так что, согласитесь – ваш вопрос некорректный.
Анфиса строчит в блокноте так, словно дописывает первую главу кандидатской.
Мне жутко любопытно, и я читаю:
«Объект склонен к нарциссизму и высокомерию. Страшно заумный».
Я громко хмыкаю: ну где тут нарциссизм? И где я вел себя высокомерно? Только доброжелательно.
Что ж…
- Знаете ли… - я скручиваю из ее обычный скрепки крошечный монокль и зажимаю его между надбровной дугой и нижним веком. Мне кажется, так я должен напоминать доктора Зигмунда Фрейда. - Нарциссизм присущ скорее нашему Демону Ада.
Так я за глаза называю нашего полковника, Сергея.
Анфиса жутко краснеет, словно я увидел эти ее трусики в мелкий розовый горошек.
- Давайте серьезнее, объект, - говорит она напряженно, - не пораньтесь!
Я ухмыляюсь, пальцами аккуратно выпрямляю скрепку и очень медленно, глядя прямо на раскрывшую в ужасе рот Анфису, ввожу скрепку на всю глубину глаза. Прямо в зрачок.
Так же медленно вынимаю.
Анфиса из последних сил сдерживает позывы к рвоте, но не отводит взгляд. Болезненный вуайеризм в их крови. И потом: вдруг подробности моего лжечленовредительства помогут ей в определении моего психического статуса?
Вполне возможно. По крайней мере, теперь рядом с нарциссизмом Анфиса может написать «психопатия» и «скорбное бесчувствие».
- Ладно, ладно, - говорю я примирительно и втягиваю расплавленную скрепку кожей, - молчу. Задавайте вы свои вопросы.
Она не торопится. Снова листает свой блокнот. Затем задумчиво говорит:
- Вам после смерти было когда-нибудь страшно?
3.
Каждый раз, когда я ложусь спать, я вижу дом.
Для людей это Ад. Для меня – дом, милый дом. Рай. Все зависти от точки зрения.
Пламя, плазма вокруг меня. И внутри. Я никогда не плавал в море, но, вероятно, это похожее состояние: ты висишь в материнской утробе.
Если мне там так хорошо, зачем я здесь? Я не знаю. Да и не пытаюсь найти ответ на этот вопрос. Моему Создателю виднее. Значит, так надо. Дети иногда тоже не могут понять странное, на их взгляд, поведение взрослых.
Говорят, что уникальная субстанция - вода. Все же огонь уникальнее. Не газ, не жидкость и уж точно не твердое вещество. Его не заморозишь, не выльешь и не распылишь по воздуху. Топливо, то, что горит, частицы – можно, но не сам огонь!
Ночью я закрываю глаза, как сделал бы обычный человек, и жду сны. Огненные сны. И они приходят ко мне.
Это самые прекрасные сны в моей долгой/короткой жизни.
Огненные реки. Фонтаны. Брызги, летящие в разные стороны. Спокойный яростный океан. Бурный ласковый водопад.
Я скучаю по дому.
Но я помню, что у меня и здесь есть свой дом. Есть мои родные.
На днях, во время беседы с Сергеем, я, как говорится, на голубом глазу, во время обычной, бестолковой, ничего не значащей беседы, внезапно попросил его отпустить меня повидать родных мне людей – маму и жену.
Он вначале рассмеялся. Чуть ли не впервые за все время нашего общения.
Для него было само собой разумеющимся, что уж МНЕ-ТО близкие люди не нужны – их у меня нет…
Я даже сделал вид, что обиделся. Подсмотрел, как это делает Анфиса: хмурит брови, надувает губы, глаза становятся злыми, скулы сжимаются… Выглядит страшно смешно, но я сделал всё именно так.
Сергей даже смеяться перестал. Видимо, решил, что переборщил. Одно дело – оскорблять меня вскользь, походя, другое – прямо заявлять, что у тебя нет матери… Такое себе…
Полковник ачал что-то мямлить, что не положено, что не он решает, что зачем пугать гражданских… Как всегда – стратегия «как бы чего не вышло».
Но я тоже не дурак, на амбразуру бросаться не стал, тоже забубнил, что хочу общения с простыми людьми, что солдафоны надоели, что гражданская тут только пуганая-перепуганая Анфиса, а мне бы человека в естественной среде глянуть. Может, я тогда и угомонюсь?
Он, похоже, снова искренне удивился. Но я его не убедил, и в этот раз он отказал мне в категоричной форме.
Я помолчал, а потом спокойно сказал:
- Черт с тобой, - он выдохнул, но я неожиданно продолжил: - По большому счету, мне твое согласие не требуется. Как и чье-либо согласие вообще. Я встречусь с ними. В любом случае. Только можно сделать это под присмотром твоих бравых рэмбо или мне одному. Конечно, ты главный, и ты решаешь. Но, Сергей, прошу, реши правильно!
Он долго молчал. Потом сказал:
- Скоро должен приехать премьер-министр с делегацией. Ученых какие-то, из Сколково, что ли, привезут… Тебе надо будет показать пару фокусов. Для внушительности. И для финансирования… Если все пройдет нормально, хрен с тобой, «Хищник», организую тебе выезд.
- А можно, я фейерверки премьеру устрою? – провокационно засмеялся я.
Но полковник снова даже не улыбнулся. Отрицательно помотал головой и погрозил мне пальцем:
- Я тебе устрою!
Через пару дней я устраивал выступление человека-факела.
Премьер сидел в небольшом конференц-зале с десятком грустных телохранителей, перед которыми наши парни в черной форме казались обычными хулиганами, смотрел и скучал. Он казался себе невероятно важным, страшно значительным. От него, как он считал, зависли судьбы мира, на нем висел груз ответственности за миллионы… а тут… какой-то фокусник-шарлатан…
Поодаль сидело человек восемь не менее важных персон, считавших себя исследователями науки.
Я расплавил перед самым носом премьера кирпич, при этом телохранители одновременно потянулись под мышки. Мне вдруг жутко хотелось разбить еще один кирпич себе о голову, с криком «за ВДВ», но в последний момент я одумался. Затем я приподнял стул с вип-гостем на десять сантиметров от пола. Отгадал все цифры, которые он писал на листе бумаги из принтера. В конце он написал незапланированное матерное слово из трех букв.
Я вздохнул и тоже написал это слово. Огнем на стене.
Впрочем, премьер ни разу даже в лице не изменился. Смотрел на меня с тоскливым выражением лица и пытался найти невидимые лески и скрытые камеры.
Ученые не задали ни единого вопроса.
Перед отъездом чиновник о чем-то долго говорил с Сергеем. По его недовольному лицу и взглядам, которые он кидал в мою сторону, легко можно было сделать вывод об итогах визита.
Тогда я сделал «Фоме неверующему» на ягодицах татуировку - список его любовниц, само собой, из випов, с прозвищами и адресами мест тайных встреч.
К вечеру в мое жилище вошел грустный Сергей, постоял, помолчал. Потом вздохнул:
- Зачем ты так? Я же просил…
- Ну смешно же? И потом: сбить смесь и опустить на грешную землю тоже иногда надо. Не дал денег?
- Теперь дал, - но вместо радости в голосе полковника звучала тоска. – Ээх, уволят меня. Из-за тебя!
- Отпускаешь? – спросил я.
- Нуу… обещал же. Три дня тебе. На всё про всё. От сопровождающих – ни на шаг. «Жучков» тебе повесим.
- Да хоть спецлебедку, - засмеялся я.
Он ушел, а я не знал, что чувствовать.
Юрий Гор был бы на седьмом небе от счастья. А я… Я просто смотрел на него со стороны… Или, скорее, изнутри.
А ночью мне снова снился дом. Огненные реки текли вокруг меня, а я то погружался в глубину океана плазмы, то взлетал в воздух, наполненный нестерпимо сладким жаром, рвущим любые субатомные связи.
4.
Открываю глаза, надо мной стоит Сергей.
Смотрит на меня, как обычно, серьезно, без тени улыбки или понимания. Кажется, он уже глубоко жалеет, что делает это: выпускает тигра из клетки, хотя при этом сам понимает: клетка у тигра этого не из стальных прутьев, а картонная. Будет желание, тигр просто толкнет одну из стен, и вся клетка развалится к черту. Просто тигр попался чрезвычайно вежливый.
Я рывком сажусь на кровать.
Он вдруг садится рядом.
Мы молчим.
Он ухмыляется.
- Чудной ты…
Я вопросительно смотрю на него.
- Нет, ты и так… непростой… - со вздохом пытается объяснить Сергей. – Просто, если относиться к тебе как к человеку, ты и как человек – чудной. Зубоскалишь постоянно. Анфису доводишь. Премьера слил перед бабами его… Кого-то сканируешь, кого-то нет… Рвешься вот… к чужим, по сути, тебе людям… Ты и как человек-то был бы… непредсказуемый… а если учесть, что ты состоишь из фотонов… Короче, капец!
Он достает сигарету, лез по привычке за зажигалкой, но я протягиваю указательный палец и он прикуривает от него, благодарно кивнув.
- Знаешь… - продолжает он. – Поначалу я думал, что ты – машина. Робот. Просто невероятно продвинутый. Улыбаться можешь, изображать эмоции… Слишком уж ты был крепким. Физически. А зачем живому существу столько силы? Столько энергии? Подсознательно нам всем казалось, что ты сделан из какого-то очень легкого и очень прочного сплава.
Он затягивается, упирается взглядом в стеклянную с этой стороны дверь, долго смотрит на троих парней в коридоре, которые уже давно ходят без оружия.
- Потом я вдруг решил, что ты инопланетянин… - продолжает он, снова ухмыльнувшись, - ты… ну, ТЫ, настоящий, погиб, а инопланетяне сделали по образу и подобию Юрия Гора существо и отправили к нам. Посмотреть, как мы будем реагировать. Экспериментаторы хреновы!
- Солярис, - подсказываю я.
- Чё? – удивленно переспрашивает он.
- Проехали.
- Как скажешь, - соглашается он. – Потом была идея, что ты проекция. Голограмма, только невероятно продвинутая. Хрень, конечно. Как и то, что ты – наша общая галлюцинация, или что в твоем теле паразит, управляющий им… Я до сих пор не знаю, что и думать…
Он докуривает, кладет окурок в мою протянутую ладонь, разглядывает, как остаток сигареты растворяется в моей ладони.
- Но я никогда не думал, что ты – человек, -говорит он почему-то печально. – Никогда. Ни секунды. Я же даже по имени тебя никогда не называю. Извини. Но ты для меня, для нас всех – не Юра Гор, не человек, по которому скорбит весь мир. Ты, как минимум, объект 737/89-1. Заметь – объект, даже не субъект. А как максимум ты – аномалия, с которыми мы никогда не сталкивались. Чтоб так, напрямую. Контакт пятого рода. Косвенно - возможно. Проскользнет мимо нас чудо какое-нибудь, и… вжух!… скрылось вдали. И слава богу… Нам чудеса ни к чему.
- Пятого – это секс уже.
- Чего? – опять переспрашивает он.
- Контакт пятого рода – это физический уже, с инопланетянами…
- А… - тянет он задумчиво, снова хмыкает. – Вот тут всё правда. У тебя же секс с нами, со всеми! Ты нас всех имеешь. Мозг наш – это точно. Вот скажи – почему ты всегда весишь одинаково? Уже сто семьдесят один день тут у нас, и каждое утро – восемьдесят восемь килограммов тридцать один грамм. Блин, ни граммом туда или сюда. Восемьдесят восемь и тридцать один. Хоть помри.
- Не знаю…
- Куда девается то, что ты ешь? Ты ж жрешь так, что мы диву даемся: ни разу на тарелке не осталось ни крошки, ни огрызка. Ты персик ешь с косточкой. Яблоко – с огрызком. Мороженое - с палочкой, блин…
- А что, палочка несъедобна? Буду иметь ввиду…
- Нет-нет, нравится – ешь. Но ты же, извини, какать не какаешь. Всё так и уходит в твое нутро желтое. Если я сейчас тебя разрежу – ты будешь как варенье лимонное.
Я стремительно вытягиваю руку, пальцем другой руки провожу по предплечью. Течет кровь. Алая.
Сергей равнодушно кивает.
- Знаю, знаю… Пробовали тысячу раз. Даже иголки вставляли выдвижные в стол. Чтоб ты ранился. Ты даже их не замечал…
- Замечал, - ухмыляюсь я, – подыгрывал…
- Ну вот! И какой же ты – человек? Зачем тебе эти чужие люди? Мама Юрия тебя не рожала, жена с тобой не спала, целовала другого, хочет увидеть – не тебя, другого. Супермен ты хренов!
Он вскакивает с моей кровати, шагает от стены к стены: три шага туда, три обратно.
- Пойми: ты нам безразличен! Человечеству! Нам главное, чтоб ты угрозы не представлял. Когда человек не знает, чего ждать, он боится. А мы не знаем. Потому что будь ты человеком, Анфиса давно бы тебя раскусила. Разложила по полкам: тревоги, фобии, неврозы. Таблеток подавала бы. Классифицировала и на полку. Но ты не человек. И что там в твоем фотонном мозгу – не знает никто. Сейчас ты улыбаешься, сигареты поджигаешь, весь такой учтивый… А через минуту кисель твой лимонный забродит, и… Терминатор, блин!
- Айл би бэк! – говорю я низким голосом и смеюсь.
- Тьфу ты… - он останавливается рядом. Он очень зол. – Что ты… что ты ведешь себя, как человек? Зачем? Ты же НЕ человек. Ты мимикрон, терминатор, кукла, мать твою! Все равно, что манекен в магазин присел бы рядом и принялся травить анекдоты, да еще считать себя равным мне, говоря: ну ты-то меня понимаешь, мы с тобой одной крови!
- Сереж, - я тоже встаю, - ты, главное, успокойся.
Хочу положить ему руку на плечо, но быстро одумываюсь. Ни к чему сейчас.
- Все будет хорошо. Поверь. Живи как живешь. Исследуй меня. Болтай со своими странными манекенами… А я… Я не причиню вреда. Ты это знаешь. В глубине души. Не надо! Не спорь. Я сижу смирно, тихо. И буду… Пойми, Сереж, мне надо развеяться. Полгода в вашем погребе… Поверь, я весь уже затек. Мне б родного человека увидеть. Понять что-то. Не про вас. Про себя… Просто расслабиться. Ты ж вчера с Анфиской… того… расслабился… А мне как?
Он отворачивается, а я хохочу.
- Ну дай мне в зубы! Дай! Клянусь богом – я приму и даже не обижусь.
- Богом… - цедит он, - дал бы… будь ты мужиком. Иди нахер.
Он выходит. Меня ждет троица, переминающаяся с ноги на ногу в коридоре.
А наверху, на поверхности - вертолет. В нем сидит пятеро штатских.
Они меня боятся и ненавидят.
Но мне плевать.
Я лечу к родным.
Глава третья. Разочарование.
1.
Мы пролетели пять тысяч километров, трижды пересаживались в каких-то безлюдных местах, пока, в конце концов, не прибыли на некий военный аэродром, где недалеко от вертолетной площадки меня ждал огромный черный фургон «Мерса».
Ишь ты, для меня! Приятно.
В бункере отдела «Ч» и правда было душно. А тут я наконец-то увидел российские просторы. Поля бескрайние, до горизонта, леса, выглядящие так, словно это шкура огромного живого существа, даже горы пролетали разок. Никогда не был в горах. Надо как-нибудь посетить. Посмотреть поближе.
Новые сопровождающие, уже не от Сергея, вели себя молчаливо и терпеливо. Я их тоже не тревожил.
И вообще старался быть человеком.
А как это?
Быть похожим внешне? Меня от Юры не отличишь.
Умение мыслить? Присутствует, и даже в избытке. Кое о чем Гор мог бы только мечтать.
Эмоции? Но я же ЧУВСТВУЮ тоску, радость. Могу пошутить и посмеяться сам над чужой шуткой. Бывает мне и обидно, и скучно.
Кровь должна быть, как у всех? Кости как у всех?
Я должен быть – как все?
Но я чувствую себя счастливым. Свободным. Во мне нет страха – вот что отличает меня от всех. И они это чувствуют. Мне НАДО бояться. А я не боюсь…
И, тем не менее, Сергей прав – не человек я. Не Юра. Чувствую себя – да, человеком, с его мыслями и воспоминаниями. Но и магнитофон проигрывает звуки пианино, но он же не пианино.
Веду себя – по-человечески. Иногда, может, даже по-мудацки, с бедной Анфисой, например, хотя она это и заслужила.
Как и мои сопровождающие, которые сидели в фургоне.
Они смотрели на меня так, словно посреди их тесной дружеской компании вдруг поставили огромную тумбочку. И везти вроде надо, и общаться мешает.
Я в какой-то момент двинулся ближе к окну, так один из этих «близняшек» машинально под мышку руку протянул.
Ого. У него там «Глок». Новейший.
Явно это не контора Сергея.
- А вы что, правда, меня вот так просто застрелите? – с улыбкой спросил я у дернувшегося за пушкой.
Тот с вызовом смотрел мне в глаза и молчал. Ждал продолжения вопроса?
Я махнул рукой и продолжил любоваться видами в окно.
Так мы и подкатили к маминому дому.
Она теперь переехала в коттеджный поселок за городом. Компенсация за смерть сына. Значит, не зря я умер. Маме жилищные условия улучшил.
Жене, кстати, тоже, - она была внесена в страховку. Но ее дом - дальше по улице.
Мне почему-то очень хотелось вначале увидеть маму.
Перед тем, как открыть дверь, один из сопровождающих взял меня за плечо, крепко сжал, видимо для острастки, и сказал с презрением:
- Сюда слушай. Место твоей дислокации – дома 7 и 45. При попытке побега или каких-то незапланированных выкрутасов не гарантирую тебе нелетального исхода.
- Я тебе тоже, - кивнул я на полном серьезе и вышел.
Забор был невысоким и я легко перемахнул его, предпочитая не трезвонить на всю улицу в звонок. Тем более, я не знал, какой будет мамина реакция.
Во дворе, когда я уже сделал шаг к веранде, из невысоких кустов жимолости ко мне наперерез кинулась огромная собака.
Овчарка.
Ой, до смерти я же мечтал о такой. Ты смотри, а мама завела!
Собака начала громко лаять и даже попыталась вцепиться мне в руку, которую я обрадовано протянул в ее сторону.
Какая молодец мамулечка! По крайней мере, за нее я пока спокоен.
В последнюю секунду овчарка все-таки передумала бросаться на меня, поджала хвост, но от меня не отходила, порыкивая и внимательно разглядывая незваного гостя.
Я присел перед ней на корточки, еще раз протянул руку, ладонью вверх. Овчарка (а это была сука) вначале настороженно зарычала, но быстро затихла и стала опасливо принюхиваться ко мне, а через несколько секунд уже лизала мою ладонь. Я положил вторую ладонь ей на голову. Горячее человеческой. Тридцать девять по Цельсию. И сердце бьется гораздо чаще. Сто двадцать два удара в минуту.
В этот момент щелкнул замок входной двери, она открылась, на порог вышла женщина лет семидесяти, с седыми волосами, полноватая, невысокая, с испуганным лицом.
Мама. Моя мама.
Сидя в своей комнатке бункера, я постоянно вспоминал ее. Память услужливо показывала разные картины из жизни Гора и его мамы. Заплаканная, почерневшая от тоски – на похоронах отца, летчика-испытателя. Белокурая и кудрявая в полосатом закрытом купальнике, в черных солнцезащитных очках – мы на море. Уставшая, радостная от долгожданной встречи со мной, задумчивая, хохочущая во весь голос.
Разная.
Любимая.
Что я чувствовал тогда? Когда еще не видел ее воочию? Любопытство?
Сейчас же я ЗНАЛ, что любил эту женщину всю жизнь, понимал ее, заботился о ней. Безумно скучал…
- Кто там? – она пока не узнала меня, всматривается постаревшими глазами. – Астра, фу! Ко мне! Астра, ко мне!
Астра и ухом не ведет. Преданно смотрит в мои любящие глаза, не сводит взгляда, только уши поворачиваются в сторону звука команды, которую выполнять ни к чему.
Хозяин – я.
- Хорошая девочка…
- Астра! Астра, фу! Ко мне!
Я встал, обернулся. Она именно такая, какой я ее помнил. Такая, какой я себе ее рисовал в воображении, представлял, часто-часто…
Стремительно подошел к ней.
Мама. Моя мамочка. Это я. И не я. Прости…
Мама отшатнулась:
- Вы… Вы кто???
- Привет! Не узнала? Я Юра. Оно и понятно – десять лет без меня. Отвыкла… Не узнала, моя хорошая… Ты молодец – собаку завела. Аастраа…
Я потрепал овчарку, сидевшую наготове рядом, по голове.
- Но… ты…
Она широко открыла глаза и не сводила с меня глаз. Зрачки расширились, давление, уровень кортизона, адреналина, сердце частит…
- Идем в дом, мамулечка, - я обнимаю ее.
Первый ее порыв – прижать меня к себе, потом недоверие, непонимание. Силы ослабевают. Все правильно. Нормальная человеческая реакция. Я снижаю уровень вредных гормонов, восстанавливаю сердце. Бедная, микроинфаркт, три года назад…
Ничего, все теперь будет хорошо.
Как я могу отблагодарить тебя? За то, что дала жизнь? Ему. Мне. За то, что была рядом, сердце не жалела, смотрела в небо каждую бессонную ночь…?
Только если сделать тебя чуточку моложе? Здоровее.
Незаметно.
Я делаю. Но… другое вмешательство…? Нет. Это будет подлость. Дальше все зависит только от тебя. Примешь или…?
- Юраа… Ты же… умер… Там… Погиб…
Она сейчас заплачет, и я спешно повел ее в дом. Астра не отходила от меня ни на шаг.
- Мамочка… - мне не хотелось выпускать ее из объятий, истрепанную годами и стрессами. – Я так скучал, так скучал!
Она освободилась из объятий, отступила.
- Я… я не понимаю… Юра… Я хожу на твою могилу…
- Отлично, - засмеялся я, - обязательно сходим вместе. Я тоже хочу немного поухаживать за своим посмертным существованием. Надеюсь, памятник выбрала хороший? А дата смерти? Правильная?
Она растерянно опустила руки, в глазах стояли слезы.
- Мамочка, ну не плачь. Все же хорошо. Вот я! Ты же меня узнаешь?
- Ты… за десять лет… не изменился. Что это? Я не понимаю. Это какой-то эксперимент? – она с надеждой вглядывалась в мое лицо, по которому катились слезы. Катились и тут же высыхали. Или впитывались в кожу?
- Мамуль, сделай мне чая, мы с тобой поговорим. Помнишь, как мы любили разговаривать? Когда я приезжал из Центра подготовки…? Я рассказывал тебе о друзьях, о тренировках, о технических деталях, о космосе… Вот и сейчас – поговорим… о космосе.
Она попятилась, отступая, развернулась, пошла в дом, бормоча:
- Не вериться… Ты жив? Меня обманывали? Эксперимент? Радость-то какая… Я… Не верится… Кате! Кате надо звонить…
Она делала чай, не сводя глаз с меня, сидящего на кухне напротив. Я улыбался во все тридцать два зуба.
- Это действительно ты? – спрашивала она каждые пять минут.
Я демонстративно показывал ей большую родинку над левым соском, или рассказывал, как в детстве донимал их с отцом: вьетнамцы – это русские или немцы? Напомнил, в какой больнице умер отец, его неправильный официальный диагноз, и правильную причину смерти. Даже какое имя она придумала нашему с Катей так и не родившемуся ребенку.
И все равно она бормотала:
- Ничего не понимаю.
Наконец, мы сели за стол. В маминых глазах светились радость и страх.
Астра села у моих ног и преданно смотрела на меня.
- Она очень злая, - рассеянно рассказала мама, - я взяла ее уже совсем взрослой. Ее много предавали… Люди. Бросали. Били. Всех мерзостей и не расскажешь. А она снова доверяла новым хозяевам. Не понимала предательства. А потом вдруг укусила хозяйку. Сильно. Ни за что. Просто подошла и укусила, молча. Потом оказалось, что та собиралась избавиться от Астры, оставить ее за городом. Вовремя взяли ее в приют. Хотели уже усыплять, тут я… Мне… Мне было очень одиноко.
- Она хорошая, - я снова погладил Астру по загривку. Та высунула длинный розовый язык, сглатывала, часто дышала и посматривала не меня.
- Думаешь: а если со мной что-то снова…? – спросил я у нее и у себя одновременно. – Нельзя привыкать к родным. Они со временем уходят… Не волнуйся. Я тебя не брошу.
Мама молчала, только отпивала чай маленькими глоточками. Мы не сводили глаз друг от друга. Она уже понимала, что сейчас я скажу что-то очень важное.
И очень страшное.
А я уже жалею, что прилетел. Вообще и в том числе к ней. Господи, как же я уже жалею!!! Если бы я мог управлять временем, я бы вернулся на час назад и… Развернул бы этот чертов фургон… Как же прав Сергей!
- Мам… Прости меня…
- Что ты, сынок…
- Я не могу тебя обманывать, - я замолкаю, в тишине слушаю мамино атомное сердце, потом сердце преданной Астры. Больше ни одно сердце в комнате не стучит… - Не было никакого эксперимента. Твой Юра умер. Правда умер. Я помню, как я… как он умер…
Ее лицо искажает гримаса. Сейчас она заплачет, и я поспешно говорю ей страшную глупость, за которую тут же проклинаю себя:
- Но… но я… я – как он. Даже лучше. Я всё знаю. Всё чувствую. Как он. Как твой Юра. Я ощущаю себя… собой. И им. Юрием Гором. Мам, всё сложно.
Я молчу, глядя, как она склоняется над своей чашкой, беззвучно плачет, как ходят ходуном ее плечи.
- Я люблю тебя, мама!
2.
Я рассказываю маме всё. Всё, что знаю сам. И рассказываю то, что не рассказывал никому. А еще рассказываю, что многого и сам не знаю. Не понимаю. И зачем всё это – тоже не понимаю. И кому всё это нужно – не знаю…
Она всё время молчит. Это хуже, чем если бы она кричала.
Но она тихонько сидит на диване и даже не поднимает на меня глаз.
Я подсаживаюсь рядом, но тут же чувствую ее напряжение, желание отодвинуться. Я отодвигаюсь сам.
С одной стороны, она верит своим глазам: вот он, ее сын, не изменился ни капли с тех пор, как она проводила его в небо.
А с другой…
Судьба дала тебе шанс. Ты же сотни раз спрашивала: за что, вернись, не верю…
Вот. Вернулся. Почему же ты не висишь на мне от счастья? Почему не радуешься, как могла бы в другом случае?
- Где ты живешь? – вдруг спросила она. Ее голос прозвучал глухо и сухо.
- Под землей, - засмеялся я. – Меня исследуют ученые.
Она не выказывает никаких эмоций, просто вдруг очень крепко прижимается ко мне, гладит по плечу. Моя футболка под ее лицом становится влажной.
Затем снова отстраняется, теперь уже дальше, чем прежде. Не только физически.
- Ты… пойми меня… Мне сейчас снова… очень тяжело… Я… Я не знаю… Как будто ты… он… Как будто он умер снова. Может, я привыкла, смирилась… Десять лет. Немалый срок. Ты… Не сердись… но… ты… другой… Ты Юра… но… не мой Юра… Да, родинка – вот, тут, да, ты все знаешь, помнишь… Я не могу объяснить. Только чувствую.
Я молчу. Понимаю…
Мне хочется домой.
Сергей прав. Я не на своем месте. Здесь, на этой планете. Они все отторгают меня. Они не такие, как я. И я никогда не буду одним из них. Да, они для меня странные. Но они такие – какие есть. Иногда глупые, постоянно – слабые. Запутанные. Запуганные. Несчастливые. Но… Они такие, какие они есть. Какими их создал отец. У меня нет права их осуждать. Изменять. Учить. Они должны всё сами.
Я встаю, делаю несколько шагов по гостиной.
- Ты права, - шепчу я, - ты права! Я сам не знаю. Ничего не знаю. Проклинаю себя, что приехал. Но, ты пойми, я чувствую то, что чувствовал бы он. А он бы безумно скучал… И ему… мне… так не хватает тебя…
Я падаю на колени и впервые в новой жизни плачу. По-настоящему. Не стесняясь. Я чувствую себя ребенком, стоящим перед такой желанной игрушкой в витрине магазина, и не имеющим возможности получить ее. Вот же она, перед моими глазами: красная, блестящая ракета. Нас разделяют сантиметры, тонкое стекло, лишь стоит протянуть руку… Но при этом она так же далека, как Солнце.
Мама садится на пол рядом со мной, гладит меня по плечу, по голове. Астра прибегает со своей лежанки, лихорадочно лижет мое влажное лицо. Я обнимаю ее за шею, нежно прижимаю к себе.
Только ты любишь меня тем, что я есть. Хотя я сам не знаю, кто я, но ты любишь ЭТО. Тебе плевать, из чего я там сделан, на обстоятельства моей жизни. И смерти. Ты будешь любить меня без рук и без ног, обезображенного, узнаешь по одному лишь запаху, и этого микрона запаха тебе хватит, чтобы в тебе всколыхнулась волна преданности.
- Можно, я у тебя посплю? – шепчу я маме. – Прости. Я очень виноват перед тобой. Завтра я уеду.
- Живи, сколько хочешь, - она встает, идет в мою комнату, готовит постель.
Астра спит рядом со мной, прижимается всю ночь, иногда дергаясь во сне. Ей снятся люди, предавшие ее? Которым она была предана, и которые предали ее?
Я кладу руку на ее горячий бок и Астра благодарно затихает.
Хозяин рядом – что еще нужно?
Я снова погружаюсь в огонь, плыву, ныряю, вбираю его в себя, выбрасываю его из себя. Я крошечная частица огромного непредставимого человеком океана, и я кит, плавающий в его водах пламени. Это все, что может мне сниться, но я и не против. Каждый видит во сне собственные воспоминания, только то, что знает он. Что снится черепахам? Песок, мамин панцирь? Попугайчикам? Родные прутья клеток? Звуки вокруг, которые так хочется выучить и повторять?
- Надеюсь, ты не собираешься к Кате? – спрашивает мама поутру, пристально разглядывая меня.
- Уже нет…
- У нее новая семья. Она… Она помнит тебя… Юру. Ты навсегда в ее сердце. Но… ей хочется быть счастливой.
- Она счастлива? – перебиваю я маму.
Та несколько секунд молчит:
- Настолько, насколько возможно быть счастливым.
Мы молча сидим за столом. Мама пьет чай, откусывает бутерброд.
- Ты не ешь, - она не спрашивает, утверждает.
- Мне не надо, - рассеянно отвечаю я.
- Ты счастлив? – внезапно спрашивает она. – Ты? Не Юра…
Я прислушиваюсь к себе.
Счастлив… Что это? Как?
Я спрашиваю Юру, вижу ответ. Здоровье, спокойствие, друзья, общение, удовольствия, взаимопонимание…
Для меня пустые звуки. Но меня почему-то очень тянет ко всему этому. Я хотел бы быть обычным. Счастливым. Но не могу.
- Я… Не знаю… Прости, мам, я ничего не знаю… И да, и нет… Разве ты не счастлива даже в моменты горя? Ведь в эти моменты ты особенно остро чувствуешь, что живая. А быть живой, чувствовать себя живой – уже счастье. Получается – счастье все время, пока ты живой.
Она тяжело вздыхает, но не возражает.
Потом спрашивает:
- Как он умер? Мучился? Бедный мой сыночек…
- Нет, - успокаиваю я нашу с ним маму, - это миллисекунда. Шлем был пробит в трех местах и он умер мгновенно. Никакой боли, страданий. Даже не успел понять.
Еще некоторое время я сижу. Потом спрашиваю:
- У меня к тебе просьба. Я сейчас уйду и никогда не вернусь. Прошу – отдай мне Астру. Ты возьмешь себе другую собаку… Пожалуйста!
Мы с Астрой смотрим умоляюще.
Мама не колеблется:
- Хорошо. Но ты ее…?
- Никогда! Клянусь этим миром!
Мама улыбается.
- Знаешь, а я… стала верующей. Читаю Евангелия. Иногда говорю с Богом. Не прошу его ни о чем. Просто разговариваю. Рассказываю о себе. Теперь… Теперь я буду говорить с тобой…
Она обнимает меня, крепко-крепко. Словно сына.
Я стою и жду. Она не попрощалась. Тогда. Пусть попрощается сейчас.
- У меня даже правый бок прошел, и сахар сегодня в норме - говорит она.
- Я знаю, - отвечаю я и иду к двери.
Астру звать не надо – она всегда поблизости.
- А тебе разрешат? – волнуется мама.
- Куда они денутся, - а я не волнуюсь.
- Ты… береги себя, – она отворачивается, чтобы скрыть слезы. - Я всегда буду любить тебя.
- И я. Несмотря ни на что – ты моя мама. Не провожай нас. Прощай!
Мы с Астрой выходим.
Я не оборачиваюсь.
3.
- Ты с ума сошел? – говорит один из «близнецов», - куда ты с псиной?
Я молчу. Астра порыкивает, но я глажу ее по голове и она успокаивается, садится возле моих ног и спокойно смотрит на разинувших рот сопровождающих.
- Не, Первый, такого пункта не было, - говорит возмутившийся сопровождающий своему коллеге. Тот смотрит на меня растерянно.
- Собака. Будет. Со мной, - расставляю точки я.
- Послушай… - говорит Первый.
- Ты послушай, - перебиваю я. – Мы едем? Или я доберусь сам?
- Орёл… - презрительно говорит сидящий напротив «близнец». – Может ему…
Его волосы сгорают моментально. Он вначале хватается за голову, затем судорожно рвется под мышку, за новеньким «Глоком». Достает его, но не может сунуть палец в отверстие спускового крючка – оно заплавлено.
- Что за…? – матерится он.
- Так едем? – спокойно спрашиваю я Первого.
Тот мрачно кивает.
На обратном пути они смотрят на меня уже не презрительно-снисходительно, как до этого. Они напряжены и насторожены. А я все так же любопытен, рассматриваю пейзажи. Астру кормлю и пою сам. Близнецы со страхом смотрят, как в моих сомкнутых «мисочкой» ладонях неизвестно откуда появляется вода, которую Астра с удовольствием лакает своим длинным розовым языком, и этот страх до конца пути не растапливает лед наших нездоровых отношений.
Когда мы приземляемся в месте передачи меня отделу «Ч», лысый теперь близнец злобно шепчет: «шлепнуть бы тебя…»…
Я только улыбаюсь…
Люди.
Вам бы только шлепнуть…
Встречающие меня в вертолете тоже не рады появлению у меня нового друга. Пилот пытается что-то возражать, но я небрежно заявляю: - Сергей разрешил.
- Держи рядом, - злобно кивает сопровождающий.
- Само собой, - успокаиваю я.
Астра привыкает ко всему очень быстро. Ей-то что. Хозяин рядом, вода, еда есть, агрессии никто не проявляет – норм. Хоть на Луну.
Или на Солнце!
Она спит у моих ног, прижимаясь к телу. Свободно и спокойно. Я трогаю ее бок, она вскидывается, осматривается – все спокойно? Потом успокаивается: а, ты просто так…
Впрочем, Сергей тоже не рад гостю.
- Быстро – молодец! - Хвалит он меня и тут же добавляет ложку дегтя: - но псину-то зачем припер?
- Друг - говорю я с улыбкой. Спохватившись, уточняю: - Подруга. У тебя Анфиса есть, а у меня… никого. Теперь вот… Астра! Прошу любить и жаловать.
Астра рычит на Сергея и на всех окружающих.
Да и черт с ними со всеми!
Я же терплю неудобства. Пусть и они… терпят.
Впрочем, Анфису она любит. Бабская солидарность? «Ох, девочки, все мужики кобели! И не говори, подруга!»
Астра ложиться возле ног бледной как смерть от страха психолога, которая заходит вечером провести контрольный тест.
Анфиса ни жива, ни мертва.
- Да вы не бойтесь, - уверяю я, - она кусается не чаще, чем я. Астра, место!
Астра обиженно косится на меня, но покорно идет к моей кровати. Там, в ногах, она и засыпает…
К собаке привыкают быстро, некоторые смотрят на нее доброжелательно и даже улыбаются.
Зоотерапия?
Ест она то, что давали раньше мне. Я теперь не ем вообще. Какой смысл?
Сергей заходит на разговор на следующее утро после моего возвращения. Астра порыкивает с моей кровати, но только для порядка.
- И как? – спрашивает Сергей.
- Ты был прав, - коротко отвечаю я.
- Спасибо, что не сбежал, - говорит он.
Я хмыкаю – было б куда. Вы тут везде одинаковые. Целая планета людей.
- Еще желания есть?
Я хочу домой.
- Нет, - отвечаю я. Пусть мяса больше дают. Растущий организм, витамины.
Он снова не смеется.
- Ладно, принято. Отдохни пару дней, мучить не будем.
И мы отдыхаем.
Как будто долго работали.
4.
- Мы не знаем, что с тобой делать, - признается Сергей. – Нового мы уже ничего не узнаем. Исследовали все, что можно. Ну, фотоны. Ну, бессмертен.
Я долго молчу. Потом говорю:
- Дураки вы. За страхом своим не видите возможностей. Как древние люди, честное слово. Нашли огонь, когда от молнии загорелась кора и стоите вокруг природного костра, задуть пытаетесь. Потому что один идиот руку сунул и обжегся. Теперь все обжечься бояться. Как бы чего не вышло. Перспектив использования в хозяйстве никто не рассматривает.
- Сам ты дурак. – обижается Сергей. – У меня свое начальство есть. Ты неперспективен, понял, «огонёк» ты наш. Ну что с тобой можно сделать? В доменную тебя печь? Нерентабельно. В АЭС? Тебя вечно на подвиги тянет, без приключений не обойдешься. На куски тебя и продавать как источник бессмертия? Всем не хватит, поубивают люди друг друга, чтоб твоим мизинцем завладеть. Да и опасно с тобой, опять же – спалишь что-нибудь, с дурума-то.
- Нет, Сереж, дурак все-таки ты. Я уникальный. Я для вас Чудо. Живое доказательство того, что есть Нечто помимо вашей серой обыденной жизни. А вам по барабану. Сергей Павлович всю жизнь космосу посвятил. Более десяти пилотируемых полетов! А зачем? Зачем? Чтобы что? Чтобы посмотреть сверху на ваш человейник? Чтоб побольше бомб там, лазеров всяких над головами развесить – не дай бог, косо кто глянет – лазером в жопу ему зафигачим. Я-то с детства думал: полетим в космос, чтобы изучать тайны природы, загадки мироздания. Искать другие формы жизни. Нет, оказывается. Я и погиб-то, когда спутник наведения монтировал! Вот она, другая форма – перед ним, «королёвым» хре́новым, сидит, а он даже улыбнуться мне так и не смог. За эти полгода больше ни разу и не пришел. Не пришел ведь?
- Нет, - бурчит Сергей.
- И начальники твои, ученые всякие? Например, эти, сколковские. Ни один не задал ни одного вопроса. Они только на вашего премьера важного смотрели, наверное, кандидатские по его поведению писать будут. В естественной среде обитания. Зачем вы живете? С работы домой, пожрать, трахнуть Анфису, или Анжелу, пофиг, погладить галстук помоднее и снова на работу – бессмысленную, чтоб только денег заработать, которые потратить на новый галстук и вагон Лексуса, чтоб круче, чем у соседа. Вам пофиг чудеса, вам пофиг любопытство. Как сосед Анфису свою жарит – любопытно, а как упасть с неба и не разбиться – да пофиг? Я же туда не собираюсь – на небо. Я только за Лексусом. И на работу.
Я вскочил.
- Пойми, Сережа, мне вы по барабану. У меня дом есть. Я скучаю по нему, жутко скучаю! Просто хотел, пока здесь, с вами, чтобы вы – загорелись. Не как ты думаешь в своих кошмарах – в ядерном пожаре, а искрой любознательности. Не потребляли чтоб тупо, а мечтали! А мечтать – значит мотивироваться к новым делам. Не было бы отдельных идиотов, вроде Ньютона или Менделеева – так и жили бы вы в своих пещерах, на мамонтах катались, у кого круче. Спасибо братьям Монгольфье, Жюлю Верну, Циолковскому. Мечтателям, над которыми поначалу все смеются. А они вперед вас тащат, дураков. Но вам этого не надо. Мечтать – удел юродивых. У вас то, у нормальных – прагматизьм на первом месте!
- Что ты предлагаешь? - со скучной физиономией спросил он.
- Я? Я должен предлагать? Сергей, дорогой! Насильно человека в счастье не втянешь. Хорошо вам и слава вашему Богу. Я не собираюсь ничего менять. Я дал вам шанс. Вы все отказались. Для вас всех я – «засада», камушек в ботинке. Выбросить жалко, а постоянно натирает. Достал.
Я снова сел на кровать.
- Иди нахрен.
Он вскинул брови.
- Пошел нахрен, - повторил я. – Вы мне больше не нужны. Свали в туман.
- Ты… - он впервые за долгое время напрягся. – Смотри мне!
- И не вздумай, - злобно сказал я. – Уж не угрожать ли мне ты собрался? Сам знаешь, я миролюбивый. Ни один человек во время съемок не пострадал! Я ж альтруист, филантроп хренов. Никому не нужный. Но если вы, блин, дадите мне повод…
Я замолчал и со злобой посмотрел на него. Астра громко зарычала.
Он резко встал и вышел.
Тем вечером я долго не мог заснуть. Астра тоже всё ворочалась и ворочалась, несмотря на то, что я гладил ее всю ночь. Наверное, чувствовала мое настроение.
Под утро я всё решил. Сел на кровати, посадил перед собой своего единственного друга. Ну как я тебя брошу? Теперь мы только вместе.
Положил руки ей на голову, медленно повел ладонями по телу, до кончика хвоста. Астра смотрела мне в глаза, чуть поскуливала. Что поделаешь, подруга… Здесь мы никому не нужны. Здесь одни серые предатели. Но я обещаю тебе другую Жизнь. И мы будем всегда рядом. И будем Другими.
В обычное время никто ко мне не зашел. Я толкнул дверь. Заперто, хотя в последнее время они замком не пользовались. Видели, что смысла нет, только расходы немалые.
Я понимал, что это событие не организационное, а показательное: ты нам не нужен. И уничтожить не можем, и возиться не будем.
Что ж.
Я сел обратно, на кровать. Какие-то люди спешно ходили по коридору, носили коробки и аппаратуру.
Они же всю ночь эвакуировались!
У них ведь ума хватит на подземный тактический ядерный удар… Они серьезно думают, что так причинят мне вред. Ну да, ну да… Только не бросай меня в терновый куст!
Меня охватила тоска.
Это не мой дом. Это не мои люди. И я не Юрий Гор, хотя выгляжу и думаю, как он.
Мы просидели так с Астрой до вечера. Уже несколько часов, как были в бункере одни. Я видел, как Сергей, Анфиса и другие члены отдела «Ч» летели на вертолете.
Когда они оказались на безопасном расстоянии, неизвестный мне человек отдал приказ другим неизвестным мне людям.
И в бункере зажглось новое Солнце. Маленькое. Глоток прохладной родниковой воды в жаркий день.
Наконец-то мы в своей стихии. Я и моя Астра.
Термоядерное состояние вещества заполняет все вокруг, испаряет, стирает из памяти всё, что было здесь: кровать, стул, стены, коридоры. Беседы, надежды, страхи. Память.
Теперь есть только мы. Я треплю незримой рукой по незримой голове моей души, она с незримой нежностью смотрит на меня. В ее взгляде – самая великая преданность в этой Вселенной.
На ласковой желтой волне мы взываем ввысь, прочь из мира искусственного света, из бункера, из норы равнодушия. Мы устремляемся в эту кажущуюся бесконечной синеву, которая мгновенно сменяется чернотой космоса.
Нам предстоит двигаться всего восемь минут.
Это очень мало, особенно по сравнению с нашей почти бесконечной будущей жизнью, но за эти восемь минут мы успеваем попрощаться с негостеприимным миром, не принимающим любое Чудо, боящимся его, отталкивающим, прячущимся от него…
Бог судья Земле. Солнце, самое безжалостное и опасное создание на свете, нежно обогревает его, поддерживает жизнь в каждом живом существе, невзирая на любые их мысли и чувства. Оно любит каждого из вас одинаково.
Поровну.
А мы с Астрой еще вернемся сюда, на Землю. Много-много раз.
Ты почувствуешь нас, когда утром на твою щеку упадет тоненький луч света из Солнца.
Это будем мы.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге