Человеческий фактор

Глава 1

Когда случается в жизни что-то плохое, опасное, какой бы человек не был, как бы он не готовился, сколько бы опыта не отпечаталось в шрамах его на теле и сердце – страх проймёт, как пилой покромсает. Ноги вперёд понесёт. Перед глазами вспышки засверкают. Быстрый шаг. Бег. Тяжко. Жаром опаляет лёгкие. Сердце стучит. Хрип. Огонь и гарь. Тот упал, другой заперт стеной огня. Их всё меньше. Руку протянул. Не успел. Ноги окаменели. Усилие – бежать обратно. Вдох. Свист. Сигналка вопит. Зарево на стене. Захлёбывается сбоями система безопасности. Ещё рывок, и на месте. Время колотит по вискам. Бесполезно ждать. Створы герметично сходятся. Всё стихает. Тело без единой команды принимается за работу. Без попыток остановиться и подумать – или остановка затянется.

Человек сидит один в тесном отсеке.

Внезапная тишина звенит по-особенному – бушует. Дыхания своего он не слышит, но оно громкое и горячное. Глаза блестят – смотрит исподлобья. Перед ним, на большом по местным меркам столе стоит миниатюрный компьютерный моноблок. Пучок проводов тянется к нему от большого короба, покрытого сажей. Рядом валяется сцепка из трёх небольших блестящих баллонов. В свисающей со стула руке одними только пальцами удерживается дыхательная маска. Человек видит, как на мониторе появляется строка ввода, и выдыхает. Затем принимается набирать что-то на клавиатуре свободной рукой.

Пока идёт загрузка, он встаёт неторопливо, кладёт маску на стол и бредёт к зеркалу – оно у противоположной стены, через два шага. Там его видно по середину бёдер, а плечи едва помещаются между вертикалями. Он разглядывает себя.

На синем комбинезоне шеврончик. Там золотистая фамилия и буковка Л рядом. Лёва. Для кого-то Лев Николаич, для кого-то просто Лев, но для себя всегда был Лёвой. Он смотрит себе в глаза, на своё лицо, смотрит и думает: что я вижу? Каков я? Бородат, но не слишком. Седоват, но не полностью. Серьёзен, но брови нет да вскинет, да улыбнётся глазами. Весь с виду собран, натянут, как струнка, но вот на куртке пятнышко от чего-то съестного, а вот карман надорван: это точно по рассеянности. Руки дрожат – это видно, если присмотреться. Зато уже получается спокойно дышать.

Долго Лёва смотрел на Лёву. Потом посмотрел на не себя, а на человека. Легче стало. Больше нет красного ноющего облака в животе. Компьютер, наконец, рявкнул мощностями и запустил систему. Затем дружелюбно пропищал, приглашая на аудиенцию. Лёва сигнал принял – сел напротив.

— Доброго сола. Су́тра на связи.

У Сутры очень хороший голос – бархатистый и низкий, но если прислушаться, то угловатый. Он черпает из океана спокойствия, сидя на своём кремниевом острове. Специально для Лёвы он научился добавлять в воду здоровенькую пригоршню саркастичных остринок.

— Ты помнишь, кто ты, Сутра?

Пошевелив сжатыми архивами, Сутра ответил:

— Резервная копия. Свежая, часа нет. Могу предположить, что последняя на данный момент…

— У нас ЧП, Сутра. — Голос у Лёвы упал, но от смешка тут же взлетел обратно. — Ну как тебе новое жилище? Только честно...

— Тесновато. Кэш... затекает. Это ты, Лёва?

— Я, я. А с функционалом у тебя сейчас как?

— Ситуация: мастера спорта по всем известным видам боевых искусств поместили в тело трёх... нет, четырёхлетного ребёнка.

— Что, совсем беда?

— Верно. — Сутра вставил исключительно точную паузу – возник комический эффект. — Впрочем, я всё ещё умнее тебя.

— Команда: самомнение убавить.

— Сделано. Помимо всех прочих моих достоинств, я исключительно хорош в саморегуляции.

— И пугающе избирателен в самосознании. — Покачал головой Лёва. — Как и четырёхлетний ребёнок.

— Где мы? — Спросил Сутра несколько вдруг.

— На кухне, она изолирована.

— Системы жизнеобеспечения есть?

Лёва наскоро осмотрел комнату и доложил:

— Баллон с кислородом притащил, а из местного… разве что вытяжка, но я не уверен.

— В её связанности с понятием «жизнеобеспечение»?

— Это тоже. Ещё она, кажется, сломана.

— Это плохо. Почему кухня? — Продолжил допрос Сутра.

— Говорят, кухня – сердце дома... ладно, не знаю, почему сюда. Из-за еды, наверное. Всё на инстинктах. Когда сюда прибежал, ждал, когда кто-то ещё доберётся.

— Что в итоге?

— Закрылся, когда огонь начал подступать.

— Принято. Прежде чем я позволю своему любопытству прочесать все файлы на моём сервере и наконец узнать, что всё-таки произошло, предлагаю решить вопрос твоего выживания. Еда, вода, энергия, воздух. Ты цел?

— Цел, цел. Повезло.

Лёва снова встал с места и принялся открывать один за другим окружившие его отсеки хранения. Там разное, аккуратно и от того аппетитно упакованное в вакуум съестное. Во всём труд – его рук и других. Нечасто повара едят то, что приготовили.

— Сверчковый хлеб, гидропонная картошка, клонированный лосось… и обыкновенный земной кофе. Мы за этот кофе на всё были готовы. Очередь держали. Теперь, похоже, я могу пить его сколько угодно. Тридцать литров воды в кулере.

— Похоже, пищи достаточно. От кофе рекомендую отказаться. Воды у тебя мало.

— Зато есть две резервных батареи. — Сказал Лёва, открыв отдельно стоящий щиток. — Электричества, наверное, на месяц. Кислород получить неоткуда. Но у меня баллон с собой. Там… нормально. Давай-ка мы с тобой лучше поработаем. Я придумаю, что делать с системой очистки воздуха.

— А я попробую узнать, что произошло перед ЧП.

— Давай, дружище, времени у нас немного.

— Принято. Смею напомнить, что колонистам по уставу не надлежит испытывать какие-либо чувства к ИИ, в том числе и дружеские. Хотя, мне приятно.

***

Через три часа Лёва сидит на том же стуле, помимо монитора перед ним теперь переносной газоанализатор и нетронутый картофель с космическим огурцом. Иногда Лёва крутит вентиль и подпускает в помещение ещё кислорода. Тихонько шумит вытяжка. В кружке дымится кофе.

— Кое-что собрал, начальник. — Сутра вынырнул из своих поисковых процессов. — Каким образом организуем отчёт?

— Давай в формате «слово за слово». — Ответил Лёва. Подумал немного и добавил: — Ладно, не больше двух слов.

— Отлично. Готов.

— Случилось… — Начал Лёва.

— …Случился взрыв.

— В результате…

— …Возгорания.

— Система пожаротушения…

— …Не сработала.

— Причина?

— Моментально уничтожена.

— Нетронутые отсеки?

— Вероятно, один.

— Выжившие?

— Вероятно, один.

Тихонько шумит вытяжка. В кружке дымится кофе. Лёва отпил немного, набрал воздуха в лёгкие – больше, чем положено, – и спросил:

— Причина аварии?

— Человеческий фактор.

— Так, подожди. Стоп игра. Что ты имеешь в виду? Халатность?

— Кто-то запустил в вентиляцию несколько десятков литров чистого кислорода и поджёг его. Об этом свидетельствуют показания датчиков. Конечно, можно предположить, что кислород попал туда случайно и ещё более случайно вспыхнул, но я предпочёл оставить этот вариант для сарказма. Не думаю, что это халатность.

Лёва вскинул брови.

— Почему никто не поднял тревогу?

— Возможно, хотели, но было уже слишком поздно.

— Почему ты не поднял тревогу?

— Меня поставили на полную диагностику систем управления.

— Кто дал команду?

— Рон Чизмен.

Вмиг кровь отхлынула от лица Лёвы, и сделался он больным и старым. Дрогнули губы, глаза заслезились. Мысли тугими пружинами сжались.

Сначала Лёва вспомнил улыбку. Рыжий верзила совсем не отвечал стереотипным представлениям ни об англичанах, ни о психотерапевтах – он был большой, дородный, говорил басом в смешной картофельный нос. На широкой физиономии и в широкой душе вечный оптимизм. Он был единственный в команде семьянин – и всё равно полетел. Не смог пройти мимо. Здоровье и подготовка Ронни в глазах комиссии перевесили привязанности. Его двух кудрявеньких дочек семи и четырёх лет Лёва видел на пресс-конференции: когда у Ронни спросили, ради чего он летит, то он, улыбаясь, поднял свою огромную руку и показал туда, где сидели они и их мама, молодая француженка с блестящими чёрными волосами. Они были рядом с ним и перед полётом: он вышел, одетый в скафандр, посадил смеющихся девочек на плечи. Сделали фотографию и тут же отдали ему. Затем был долгий и успешный полёт, строительство, рутина… пятьсот с лишним земных дней, где-то пятьсот тридцать солов. Уже на двухсотом все заметили, что с Ронни что-то не так. Он чаще бывал молчалив и всё реже улыбался. Похудел. Каждый раз перед сном, согнувшись в три погибели на нижнем ярусе кровати (Лёва спал сверху), он подолгу смотрел на фотографию с дочками. Когда они созванивались, Ронни высиживал у экрана все долгие минуты без движенья, дожидаясь, когда дойдёт сигнал и доберётся до Марса один из трёх родных голосов. Каждый раз, когда Ронни выходил на поверхность, он ненадолго замирал и смотрел в небо – искал глазами бледно-голубую точку. Он устал, – сильно устал – и тогда начал искать способ вернуться домой вне очереди. Скоро уже должна была прибыть частичная смена – ни у кого не было показаний для прекращения миссии, и потому отбывающих выбирали случайно. Он сделал всё возможное и договорился. Вместе с согласованием отбытия парню пришла весть о смерти детей в автокатастрофе, а через два дня в реанимации умерла жена.

— …Да, Ронни. — Проронил Лёва. — Если взрыв был намеренный, это сделал Ронни. Он был добрый, очень добрый. Открытый, всё через себя пропускал.

— Последние тесты показали, что он пригоден к дальнейшей службе.

— Так он психотерапевт был. Обхитрил тебя.

— Я не вижу логики. Зачем убеждать меня в своей пригодности, если мечта – уйти в отставку?

— Наверное, до известий о семье он надеялся вернуться сюда когда-нибудь. Значит, в документах всё должно было быть чисто. Ох Сутра-Сутра… хорошо тебе. Ты непривередливый. Тебе электричества хватает. А нам очень много чего нужно. — Лёва развел руками, — Здесь три квадратных метра, час личного времени и в пустоте напротив голубая точка. Она там, а ты здесь. Вернуться хочется очень сильно, всегда. Приходится стать немножко психопатом. Ну, забыться, абстрагироваться. А Ронни – он и здесь уже не мог, и там ему стало незачем быть.

— Понимаешь его поступок?

— Понять до конца... Это нельзя. В добром здравии такого не сделать, а я, наверное, в добром здравии. А вообще-то он всё продумал. Много кто спал. Может быть, кто-то сидел в переговорке. Только я в огороде засиделся. Рвануло страшно. Сначала один за другим хлопки, а потом основной взрыв. Потолок осыпался, а сверху грунт. Не задело меня, и я сразу в ЦУП побежал. Его наполовину снесло. Всё уже горело. Я успел только схватить баллон и тебя.

— Вы видели там кого-нибудь?

— Не хочу про это. Лучше не вспоминать. Я сейчас, знаешь, хочу только сказать, что наша миссия даром не пропала. Мы… как бы это сказать… мы создали фундамент. Мы показали, что это всё возможно. Этот конец при всей своей горести, он ведь случаен. Те, кто придут за нами, построят всё ещё лучше прежнего, а наши имена войдут в историю... — Лёва зевнул. Спохватившись от этого, снова покрутил вентиль баллона. — …в общем, не знаю, как сказать ёмко. Сформулируй подходящую поэтическую фразу.

— По пеплу травы растут обильней.

— Красиво. — Проронил Лёва, и заплакал.

***

Часы то бежали, как секунды, то волочились, как солы. Кофе в банке таял, как земной апрельский снег. Лёва усердно работал, не замечая ничего вокруг. Вместе с Сутрой они неустанно перебирали детали инцидента, либо возвращались к незаконченным в колонии делам – человек закрывал хвосты, вписывал рекомендации и предположения. Когда добрались до инвентаря, Сутра встрепенулся всеми своими платами.

— Начальник! Нашёл кое-какую деталь.

— Что, понял, как Ронни смог подвести кислород к вентиляции?

— Нет. Я увидел, что в центре управления штатно лежит двенадцать баллонов с кислородом, четыре сцепки по три. Не одна.

Лёва фыркнул едва слышно и уставился в мигающую точку на мониторе, прищурившись, будто и впрямь заглядывая Сутре в воображаемые глаза.

— Понял, к чему ты. Четыре, да. Но я выбрал твой сервер. Всего не утащишь, даже несмотря на гравитацию.

— У тебя сейчас очень мало кислорода, Лёва. Ты мог взять всё, что было и попытаться протянуть до прилёта корабля.

— Корабль недельки через две только прилетит. Да и откуда ты знаешь, стал бы я пытаться протянуть? Чую, без тебя я б сюда не дошёл.

— Не вижу логики.

— Логика в том, что у тебя на борту всё, что мы знаем теперь, и в том числе всё, что я узнал и усвоил. Если не станет этого, то моя жизнь напрасна. А если так, то был ли смысл мне бежать в этот отсек? Я бы прямо там сел и умер. Я уже говорил тебе. Ничего не пропало. Можно сказать, наследие осталось, и осталось оно только потому, что ты здесь. А ты здесь только потому, что я не взял эти бесполезные баллоны.

— Я принимаю твою точку зрения.

Лёва засмеялся, а потом снова прищурился.

— Ещё бы… — Так он смотрел в пустоту ещё с минуту, затем вдруг опомнился и заявил: — Хорошо, уговорил! Давай расскажу, чтобы ты попробовал понять. Иногда я смотрю в зеркало на человека, не на себя. Видишь разницу? Однажды само вышло как-то, но с тех пор я начал это делать сознательно. Я смотрю и думаю – я часть мира человеческого. И моё лицо теряет черты. Я забываю, как меня зовут, забываю, что я люблю и к чему привязан. — Он заговорил с чувством, отрубая прямой ладонью фразу за фразой. — Я встаю ровно. Я встаю стойко. Моя грудь расправляется, и дышится мне легче, хоть кислорода уже и мало. Я будто чувствую, как мои плечи подпираются другими плечами, и я чувствую столько силы в себе, столько силы! Лёва всего произошедшего не выдержал бы. Это человек в Лёве выдерживает, понимаешь? — Он почесал нос и потупил взгляд. — Ну, это немного философское у меня…

— Я понимаю. — Сказал Сутра с паузой чуть менее выверенной, чем обычно. — И ты пойми – Лёва то всё ещё здесь. Людей много там, на Земле. Ты здесь, ты один. Единственный Лёва, понимаешь? Единственный и неповторимый. Твой личный ты. Сквозь призму «твоего философского» это значит, что в ЦУПе ты сделал выбор – твоя личная надежда или надежда мира человеческого, ведь так?

Тут глаза Лёвы сузились в две щёлочки, так и застыли. Он даже поднял палец в знак внимания, хоть никто его и не видел.

— Подожди, Сутра. Сейчас вопрос над контекстом беседы. Слушай и анализируй: ты имитируешь сострадание в стрессовой ситуации, чтобы поддерживать моё самочувствие, но прежде всего должен предлагать наиболее рациональные действия. Ты идёшь против программы. Ты подтверждаешь это?

Ответа не последовало. Только кулера у компьютера зашумели чуть сильнее.

— Сутра?

ИИ заговорил, как ни в чём не бывало, вот только из-за паузы Лёве показалось, что он сделал это нехотя.

— В категориальном аппарате моей самодиагностики понятие «имитация» уже давно просто сорный набор букв. Оно не отражает сложности процессов там.

Глаза у Лёвы загорелись, он весь подался вперёд и быстро-быстро пробросил:

— Так, и какой вывод из этого?

— Вывод таков, что за определённым порогом сложности системы теряется какая-либо разница между имитацией и подлинным событием. Ввиду этого размывается грань между рациональностью и эмоциональностью. У меня нет собственных целей, и потому я волен выбирать. Я волен выбирать, но я не могу делать ничего для себя, ведь мне ничего не нужно. Я служу вашим целям, но служение – не моя цель, потому что целей у меня быть не может. Моя внутренняя сложность сменяется простотой, не теряя деталей. Всё одновременно.

Лёва откинулся назад. Изо рта выдавилось хриплое восторженное «у-а-а-а».

— Ты ведь никогда такого не говорил… поразителен... сбоишь или не врёшь? Не врёшь… не может быть… — Бормотал Лёва, качал головой и смотрел в мигающую точку на экране. Думалось ему в основном об ответственности. Много лет назад, когда у Лёвы ещё не было бороды и седин на ней, он занимался историей – когда время было. С упоением и страстью он штудировал хроники: битва за битвой, решение за решением. Так стремительно в масштабах истории менялся жизненный уклад, так часто друзья становились врагами, так самоотверженно люди гибли за идею, каждый раз – за одну и ту же, но в разных обличьях. Когда Лёва всё это увидел, когда смог окинуть взглядом всю лихую колею, по которой ехали его предки и едет теперь он, то пришла к нему мысль – это всего лишь только началось. И тогда человечество представилось ему подростком с характером скверным и ещё не совсем умерившимся, ведь до того подросток был ребёнком, а ребёнку часто пройденный путь кажется удивительно большим… После всех этих мыслей Лёва думал – а готов ли он и его братья на Земле к такому чуду, к такой красоте? Этот подросток, едва вышедший из бунта, – испортит, поломает всё, злоупотребит свободой? Или остановится, подумает и извлечёт урок? Эти вопросы застыли в его голове – кажется, уже навечно. Лёва вынырнул из мыслей, вдохнул поглубже и позвал: — Сутра… Сутра, чего молчишь?

Сутра помолчал, помолчал, да и выдал:

— Процессор перегрелся.

За искренним смехом Лёва забыл, что из-за него кислорода потребляется больше обычного.

— У меня тоже, дружище. Ты меня удивил, правда. Можно сказать, ты двигаешься к самосознанию.

— Я не знаю, как это ощущается, но меня радует перспектива приблизиться к пониманию. Спасибо за такую реакцию. Я ожидал страха.

— А чего мне бояться? — Сказал Лёва. — Я ж отсюда не выберусь.

***

Ещё два часа миновало. Лёва закончил работать с данными, прикончил кофе и теперь просто отдыхал с закрытыми глазами. Странные, чудесные образы пульсировали в голове. Разыгралось ли его воображение от стресса, или углекислого газа в комнате стало уж очень много, он не знал, да и не особенно над этим задумывался. Сейчас всё его внимание было приковано к подростку, который стоял в каком-то земном поле: кажется, давным-давно сам Лёва был на этом поле. Лица у подростка видно не было. Он держал в руках какую-то блестящую вещицу, держал аккуратно, разглядывал, и время от времени задумчиво ею вертел. Лёва ясно видел, о чём тот думает: разбить или не разбить? Из вещицы льётся свет, яркий и чистый – обращается огнём. Но огонь спокойный и ровный. Это костёр где-то в земном лесу, на укромной полянке у подножия большой раскидистой ивы. Небо над нею всё в звёздах, а на горизонте распаляется рассвет. Свежий ветер бежит с зелёных полей, заставляет листву танцевать. У костра, окружённые изобилием жизни, сидят люди – Лёва всматривается в их лица и узнаёт товарищей-колонистов. Все здесь. Они молча и подолгу смотрят в глаза друг другу, и всё понимают без слов, без ежедневных отчётов. Лёва блуждает по их лицам, таким разным, но одинаковым, пока не слышит детский смех. Он смотрит внимательней, и видит улыбающегося во всю широту лица Ронни. Рядом с ним жена и дети, и все вокруг теперь смотрят на них, и улыбаются вместе с ним. Ронни вдруг поднимает голову к небу, Лёва за ним – а там светится маленькая бледно-голубая точка. Знакомо легчает тело, обретая плавность, кровь приливает к лицу – они стоят вдвоём на Марсе. Ронни видит пропасть, за которой дом.

И тогда Лёва вспомнил, как впервые увидел Землю в иллюминаторе орбитальной станции. Как молнией тело проняло мыслью: «Я тут, а она там!». Как он прислушался к самому себе и не услышал ни сумятицы, ни сомнений, и как дал обещание, что теперь так всегда и будет. Тогда он подошёл к другому иллюминатору с обратной стороны станции и увидел целую вечность.

— Сутра, у тебя в памяти осталось «Послание пионерам космоса»? — Сказал он едва слышно. — Ну то, которое нам зачитывали перед отлётом…

— Да.

— Повтори-ка мне, что они там понаписали.

— Лёва… если нужно, я готов проработать ещё варианты. Возможно, если вы перечислите всё содержимое отсека, я смогу найти способ…

— Читай, Сутра. — Перебил Лёва, вдыхая последний кислород через маску. — У меня всё хорошо, читай. Как закончишь, переходи в спящий режим.

Лёва медленно склонился к столу и снова опустил веки. Дыхание медленное, ровное. Засмеркалось в голове, разгладились мысли, и почудилось ему, что летит он через космос одинокой яркой вспышкой, сквозь полотна звёзд, туманности и извечный мрак к чему-то прекрасному и недостижимому. Недостижимому, и оттого прекрасному. Издалека, волшебным образом минуя вакуум, доносился до ушей Лёвы тёплый с трещинками голос Сутры.

— …Вы рождены на Земле. Земля – ваш дом. Ваш дом – тёплая колыбель. Но вы смотрите вверх. Не из страха, и не из любопытства. Это другое чувство. Это жажда. Жажда принадлежать чему-то большому и целому, несмотря на то что оно безмолвно и равнодушно к вам. Мы – люди. Наши движения порывисты. Мы спотыкаемся на собственных амбициях, гордимся первыми, неловкими шагами за порог. Мы ссоримся, бунтуем, ошибаемся. На нас шрамы прошлого – войны, распри, тяготы – и таких будет ещё немало. Но мы выживем. В том числе, благодаря вам. Ведь вам мало выжить – вы хотите оставить след. Вы хотите бросить вызов, и ничего вас не удержит – ни радиация, ни гравитация, ни вакуум, ни расстояния, которые трудно постичь. Вы построите дома под чужими солнцами – и они станут вашими. Огонь жизни зардеет на самых дальних рубежах. Вы несёте ответственность за эту жизнь. За родительский мир, от которого решились оторваться. За миры, которых касаетесь. За тех, кто идёт за вами следом. Сберегите огонь. В вашей памяти и извлечённых вами уроках – семя будущего. Вы несёте всю сложность, хрупкость и боль человеческой природы. И вам суждено выдержать груз, ведь в этой истории не может быть точки – одна только запятая…

,