Брат

Глава 1

Эссе

- А ты не шутил, когда приглашал меня в свою пещеру, да?

Меня снова пронзила мысль о нелепости происходящего. Да, моя квартира выглядит как дыра в скале – сумрачная, с каменными стенами, покрытыми наскальными росписями и словно вообще без обстановки.

Вся мебель, в том числе кухонная, «уезжала» в стены – и бывали целые недели, когда я к ней не прикасался. Спал на полу – благо, его температура легко выставлялась через интерфейс. Ел в кафешках. Жил на работе.

- Куда можно кинуть деку?

Лень смотрелась в моей пещере довольно абсурдно: изящная, высокая, с раскрашенными в кислотно-фиолетовый, с переходами местами в алый, длинными волосами, одетая в изумрудное платье мундир королевского гвардейца из «Грейдэй-2».

Я мысленно отдал команду, и из стены около входной двери выполз пуфик, обитый искусственной волчьей шкурой. Лень тут же небрежно кинула на него сумку с декой, и она бы точно свалилась, если бы я не заставил пуфик дернуться левее – бросок был так себе.

- Ну, чем ты можешь угостить девушку в пятницу вечером?

- Левее на четыре шага, - попросил я ее и мысленно включил прозрачность у стенки холодильника.

Лень засмеялась – весело, звонко, и абсолютно неуместно. В моей квартире никто не смеялся с того самого момента, когда я сюда въехал.

- Нет, шеф, так дело не пойдет, - заявила она. – Дай мне управление пещерой.

Я с некоторым опозданием сообразил, что она имела в виду вовсе не еду – в конце концов, мы уже слегка перекусили жареными пельменями в забегаловке у Вана. Ее наверняка интересовал алкоголь, но сообщать ей о своей догадке было уже поздно.

С некоторой опаской я сообщил системе, что Лень – гость с правом доступа, а в следующий момент в пещере вспыхнул – и тут же погас – ослепительный свет. Загорелись одиннадцать ламп голопроектора, и в центре квартиры пошли объемные титры «Атомной саги», шедшей вместе с проектором.

Выехала из стены двухспалка, покрытая полиэтиленом – я так и не снял его после покупки. Лень закричала:

- Йэхху!

Вскочила коленями на кровать, спружинив, высоко подпрыгнула и приземлилась уже ступнями, снова взлетела, а затем, поскользнувшись на полиэтилене, упала посереди ложа навзничь.

Я кинулся к ней, испугавшись, а она, дождавшись, когда я наклонюсь, внезапно обняла меня и притянула к себе.

Наверное, я был совсем деревянным, потому что через пару мгновений она отпустила мои плечи, и я лег рядом. Некоторое время мы просто лежали.

- У тебя тут три комнаты, а настроена только одна, - сказала она наконец.

- Здесь живу, туда добычу складываю, - ответил я.

- Нету там никакой добычи, - проворчала Лень. – Только пыль.

- До тебя никого не удавалось заманить, - неуклюже пошутил я, тут же испугавшись сказанного.

Но Лень абсолютно не испугалась – она снова захохотала, слезла с кровати, ловко открыла дверцу бара, вытащила оттуда пару бутылок вина, открутила крышку с первой, подала мне, открутила крышку со второй, сделала длинный глоток.

- Слушай, шеф, - сказала она, вытащив гигантское кресло тигриной расцветки и почти утонув в нем. – Давай сыграем. Правила – «классика». Говорим по очереди всякие случаи, приключавшиеся с нами, начинаю я, если у тебя такого не было, делаешь глоток, ок? Если же у тебя такое было, ход переходит, и уже ты перечисляешь случаи, заставляя меня напиваться. Я тут уже полбутылки выпила, так что у тебя фора, не вздумай отказываться.

Я присел на кровати и кивнул.

- Я приводила домой понравившегося мне человека, - сказала она и посмотрела мне в глаза. Глоток.

- У меня был роман с коллегой.

Глоток.

- Я не девственница.

- Давай крышку, - потребовал я.

- Ну, не все так запущено, - усмехнулась Лень. – Давай, шеф, твоя очередь.

Выпитое – совсем мелочь по меркам обычных людей – подействовало на меня чертовски сильно. Я годами не прикасался к алкоголю, и теперь пара глотков выбили меня из колеи, разбередили что-то внутри, и мне хотелось заставить ее пить. Тем более что она с самого начала выбрала не самую корректную тему.

Я встал с кровати, выдвинул из стены второе кресло – близнец первого – и утонул в нем, а затем сделал ход:

- Я владею компанией, разрабатывающей программное обеспечение для Интерпола. Лень уважительно кивнула и сделала глоток.

- У меня есть пропуск в здание ООН до конца 2036-го года.

Она выпила.

- Мне тридцать четыре года.

- Эй, это не по правилам! – крикнула Лень. – Ты бы еще сказал «Я - мужчина»! Говорить можно только то, что хотя бы теоретически могло произойти со вторым!

- Ну, скажем честно, у меня пока что нет никаких доказательств того, что ты не мужчина, - ответил я тут же и сразу прикусил язык.

- Ах, так? – тихо спросила Лень, и я испугался, что она обиделась и собирается уйти. Но, видимо, я недостаточно хорошо ее знал.

Потому что она встала, расстегнула единственную пуговицу под лацканом, повела плечом, и платье-мундир опало к ее ногам.

Ниже пупка у нее был вытатуирован дракон, обнимающий хвостом шрам от аппендицита и дышащий пламенем в сторону узких трусиков.

- У меня сегодня будет секс, - сказала она хрипло. – И только попробуй выпить!

Ничего у нас в тот вечер не получилось, я слишком сильно нервничал. Но Лень не показала своего разочарования и удовлетворилась кусочком счастья, которое я смог ей подарить без классического проникновения.

А вот утром уже звезды сложились как надо.

Вводная

- Череп идет! – крик Барина я слышал от лифта, да он даже и не скрывался, предупреждая команду.

Так уж вышло, что в нашем офисе все называют друг друга по прозвищам, производным от имен. Меня зовут Константин, по-простому – «Костя», еще проще - «Кость». Когда нас в офисе стало больше десятка, Лень заявила, что некая анонимная «кость» - это несолидно, и быстро миновав стадии «Берца» и «Лучика» я превратился в «Черепа», что при моей ярко выраженной худобе подошло как нельзя лучше и прилипло надолго.

Сама Лень, по паспорту Ольга, долгое время была Олененком, но это длинно и нудно, поэтому довольно скоро ее стали называть «Леня», а потом и нынешним именем – «Лень». И вот в ее случае имя совсем не подходило: работала она лучше и быстрее, чем большая часть людей на планете.

- Мне скучно работать по правилам, поэтому я «срезаю углы», и кажется, что я делаю очень много, - говорила она. – А на самом деле пять минут поработаю, потом часик отдохну и еще часик готовлюсь к тому, чтобы еще пять минут поработать.

Это было ложью, и я знал об этом точно: на всех деках стояло следящее ПО, которое давало отчет, кто чем занимается. До тридцати процентов рабочего времени можно было тупить в соцсетях и даже делать шабашки – я смотрел на это сквозь пальцы – но семьдесят процентов, тут уж извините – это должна была быть работа на благо компании.

Лень выдавала свыше восьмидесяти пяти, больше было только у меня и у Тигра, он же Леонид, наш ведущий программист, нанятый в тот момент, когда я понял, что совмещать программирование и менеджмент без ущерба для компании я не в состоянии.

- Ну, как дела? – я кинул на стойку ресепшн сертификат сетевой «Оллвар-4». Можно было не сомневаться, что вечером народ «зарубится» в нее – хотя бы потому, что разработчик для подогрева интереса продавал сертификаты не всем, а только тем, кто выполнил ряд довольно сложных условий. Я эти условия, конечно, не выполнял, зато связей и денег у меня хватало.

- Пока не родила, - нагло заявила Лень, и весь опенспейс грохнул смехом.

Разумеется, о своей победе она растрезвонила на следующее же утро. Тогда меня это выбило из колеи, я заперся в кабинете и несколько часов не отвечал на письма и мессенджеры.

Потом она объяснила: мол, про меня ходили всякие слухи, и что я гомосексуалист, и что люблю что-то куда более странное – то ли трупы, то ли детей, то ли одеваться в колготки и смотреть мультики, удовлетворяя себя.

И как только у Лени появилась возможность пресечь все эти кривотолки, она сразу же сделала это, жестко и авторитарно. При этом, конечно, пришлось выложить доказательства – а точнее, опуская слишком живые детали, рассказать о том, что между нами произошло.

После этого рассказа я вынужден был признать, что в ее поступке не было и тени предательства, только и исключительно защита моих интересов.

Но все равно каждый раз, когда она при мне демонстрировала, что мы находимся в не совсем рабочих отношениях, это заставляло меня сжиматься внутри до такой степени, что казалось – еще чуть, и что-то не выдержит и лопнет, а я выплеснусь из осевших на ламинат поло и джинсов ржаво-лиловой жижей.

Хотя, стоило признать – теперь, через полтора месяца, ощущение чуть притупилось, и у меня уже не появлялось желания съежиться клубком, растопырив во все стороны фантомные иголки.

- Конф на пятнадцать тридцать, помните? – поинтересовался Тигр.

- Конечно, - бледно улыбнулся я.

Естественно, ничего я не помнил – зато все было в календаре интерфейса. Вообще, интерфейс здорово облегчил жизнь человечества, хотя в первые годы многие относились к нему настороженно, особенно пока его вживляли в основание позвоночника.

А потом до кого-то дошло, что нервная система человека – штука куда более навороченная, и присоединиться к ней можно практически в любом месте. Мне вживили интерфейс в предплечье, а Лень поставила себе в безыменный палец правой руки, многократно усилив его кольцом-антенной.

Я общался с интерфейсом, используя фантомную третью руку. Люди вроде Лени с более ярким пространственным мышлением работали с ним напрямую.

В любом случае интерфейс позволял контактировать с миром более плотно: больше не нужно было нажимать кнопку лифта – ты приказывал, и она нажималась. Вместо того чтобы бросать монетку в шляпу уличного музыканта, ты переводил денежку из кошелька на человека. Отпала необходимость возиться с ключами от сейфа или двери – ты просто открывал их, если, конечно, в интерфейсе была информация о том, что ты имеешь на это право.

Я еще застал все эти корпоративные политики безопасности, активы директорий, керберосы, биометрические проверки и прочий устаревший айтишный мусор, благополучно ушедший на свалку истории за несколько стремительных лет развития интерфейса.

Остались в прошлом мобильные телефоны, торренты и весь интернет как таковой. Его стандарты подразумевали наличие гигантского количества никому не нужного хлама, в то время как интерфейс давал только то, что было нужно – его нейросетевые алгоритмы вычленяли твои предпочтения и привычки, и ты всегда мог найти то и только то, что было нужно именно тебе и именно сейчас.

И самое смешное – это то, что моя компания выпускала ряд программных продуктов, побочным действием которых был взлом интерфейса на регулярной основе.

Мы вынуждены были бороться с интерфейсом.

- … Еще две рекламации. Шеф, ты меня вообще слышишь? – я видел лицо ведущего программиста в рамках конфколла. Сам он сидел в двух стенах и десяти метрах от меня, но общались мы

через интерфейс – потому что рабочие беседы нужно записывать, чтобы цэрээмка могла сделать на их базе резюме.

- Да, Тигр, конечно. Мне надо отойти на пару часов, и в офис я, скорее всего, не вернусь. По рекламациям и багам я все понял, вечером из дома посмотрю.

- Эээ…

- Что еще?

- Череп, тут такое дело… В общем, прошу не сдавать меня, но если ты сегодня свалишь без предупреждения, Лень дико обидится.

- С чего это? – удивился я. – Чем сегодняшний день отличается от вчерашнего?

Тигр явно собирался с силами, и меня это удивило: вообще это был уверенный в себе, крепкий и умный тридцатилетний парень, из тех, которые в отличие от меня были на «ты» не только с кодом, но и с людьми.

- У тебя сегодня день рождения, - наконец сказал он. – И мы готовились к нему несколько месяцев. А у Лени все просчитано не только на офис, но и на после офиса, и потом все остальное, ну, ты знаешь.

И после сказанного лицо Тигра сделалось такое простое и беззащитное, как у ребенка. Потому что он понимал – если я вспылю, если замкнусь и свалю – а я мог, мы достаточно хорошо друг друга знали – то рано или поздно выяснится, что это он мне сказал, и тогда ему крепко достанется от Лени.

Которая хоть и считается его подчиненной, но с самого первого дня в компании смогла поставить себя так, что слово ее котировалось ненамного ниже моего, а в некоторых вопросах – тут надо признать – и значительно выше.

- Я тебя не подведу, - сказал я. – Поправлю немножко свой график.

Для кого-то другого забыть свой день рождения – вещь в принципе невозможная. И даже если вдруг такое случилось – интерфейс напомнит как минимум массой поздравлялок от родни, друзей и знакомых.

Но я не люблю и никогда не любил этот праздник. Для меня любой релиз, даже какой-то задрипанный бранч для следственного комитета – куда большее и яркое событие. Поздравления у меня в интерфейсе заблокированы: попробуйте поздравить меня с днем рождения, и вам придет ответ типа «Спасибо, [@никнейм]!», а я о вашем поздравлении так и не узнаю.

Интерфейс заботится обо мне, он знает, что я люблю – а что не очень. Поэтому он отсекает все, связанное с днем рождения, приходящее из реальности – а если бы я выставил заградиловку, отсекал бы и упоминания в реальности; и сказав мне «С днем рождения, шеф!» вы услышали бы от меня «Тебя тоже!», потому что интерфейс преобразовал бы вашу фразу в какое-нибудь «рад тебя видеть».

Но дополнение реальности – штука обоюдоострая, и хотя иногда мне очень хотелось настроить ее в некоторых вещах, я так и не решился на этот шаг, так как он мог постепенно выкинуть меня за рамки существующей реальности, разрушить мой круг общения и бизнес. Это только кажется, что пара правил ничего не значит – на самом деле правила множатся, усложняются, и однажды ты оказываешься в стерильном мире, не имеющем ничего общего с настоящим.

Я разобрал рекламации: и две новых – ничего серьезного, мелочи, с одной справится даже девопс, настолько новый, что у него еще даже прозвища устоявшегося не было; а вот вторая требовала вмешательства в код, хотя и без фанатизма.

И еще рассмотрел все шестнадцать рекламаций, считающихся незакрытыми. По семи стояла резолюция «Сделано. На проверке у Заказчика», - и надо было пнуть руководителей проектов, чтобы они заставили своих заказчиков закрыть обращения.

А оставшиеся девять были геморроем разного вида. Я с удовольствием окунулся в работу, разбирая их – читая комментарии разработчиков и аналитиков, проглядывая логи и куски кода.

По двум сделал пару замечаний – поскольку можно было решить их проще, чем предлагали наши специалисты. Еще по трем подтвердил ход мыслей аналитиков, а одну вынес в отдельную задачу, так как там маячил совершенно новый функционал, и за него пока никто не заплатил. И если руководитель проекта не докажет, что мы на это подписались, я предлагал немедленно перевести эту задачу в подвисшие, а заказчику ответить в том смысле, что идти бы ему куда подальше.

Внезапно выключился свет, и кто-то протяжно завыл. Я мысленно открыл дверцу сейфа и потянулся к инфразвуковому пистолету, подаренному мне полгода назад полковником Семцовым: эта штука гарантированно роняла на пол всех, кто мог стоять по другую сторону раструба в полутора десятках шагов от меня.

А потом пришло сообщение от Лени:

«Никакого оружия!»

И стало ясно: это поздравление. Ну конечно, пицца, кола и трехлитровая бутыль односолодового виски – это слишком пошло, и несколько месяцев на такое не тратят.

Я сунул пистолет обратно в сейф и откинулся в кресле. Из опенспейса раздался

приближающийся грохот, словно кто-то шел к моей двери, раскидывая кресла и кабинки с деками во все стороны.

Звучало это очень реалистично, а вкупе с затененными окнами будило внутри что-то по настоящему дикое, требовало каких-то действий.

Затем раздались громкие щелчки, и сквозь жалюзи я увидел вспышки – будто кто-то стрелял. Снова крики, потом все смолкло, дверь распахнулась – и в мой кабинет ворвалось несколько натуральных окровавленных зомби в оборванных офисных костюмах.

- Аааа!!! – заорал я, снова мысленно открывая сейф, но чувствуя, что уже не успею достать, взвести и выстрелить.

А затем зомби бросились на меня, и первый, с оторванной щекой и жуткими гнилыми зубами уронил меня вместе с креслом и прошептал в ухо голосом Лени:

- Хэппибездэй, шеф!

- С днем рождения! – заорали остальные, загорелся свет, и конечно же это все была постановка, грим и костюмы, и даже ребенок отличил бы их от настоящих зомби.

При включенном свете.

Мы, конечно же, выпили: совсем чуть-чуть, я не собирался напиваться. Меня тоже загримировали в зомби, дали рваный пиджак и пару гигантских, с ошметками пластикового мяса, ботинок, которые отлично налезли поверх мокасин.

И мы пошли по местным кабакам, пугая народ и угощая тех, кто пугался по-настоящему.

А вечером, точнее под утро, когда мы с Ленью, насытившись, медленно гладили друг друга в блаженной полудреме, Лень сказала:

- Ты меня убьешь, но я договорилась с ребятами. Мы тебя перепрошьем.

ТЗ

Я ее, конечно же, убил.

В том смысле, что выдал получасовую истерику, за которую потом мне было очень стыдно. Я орал, обвиняя ее во всех смертных грехах и требуя тут же рассказать, кому она выдала мои секреты, чтобы я прямо в эту же секунду уволил и ее, и всех их, внеся в пенсионное досье строку о служебном несоответствии.

Тут надо отметить, что моя контора никого не перепрошивает: мы просто делаем программное обеспечение, которое позволяет вносить изменения в память людей. В большинстве случаев процедура незаконна, но власть считает, что порой стоит скорректировать тех, кто этого заслуживает. Определенных преступников, некоторых свидетелей, отдельных жертв преступления.

А работают с нашим ПО целые команды специалистов – психологи, дизайнеры, контентщики, инженеры. На одну перепрошивку тратят несколько человеколет, месяцы работы группы людей. Я знаю о существовании одиннадцати команд, все они проходили стажировку у нас. По слухам, есть еще две команды, о которых даже я знать не должен – а может и больше.

Но основа – наша. Программное обеспечение, которое гарантирует, что в итоге человек не сойдет с ума, не вспомнит лишнее, и что его память будет хранить то, что туда внедрили, не отторгая чужое.

За восемь лет работы было перепрошито около четырехсот человек по всему миру, и даже я, создатель и главный гуру, не знал ни единого имени. Хотя нет, знал о шести смертниках, на которых мы вместе со следственным комитетом отрабатывали первые одиннадцать месяцев, и которые в итоге получили замену высшей меры на пожизненное.

Да и то, я не вчитывался в их дела, а интерфейс по моей просьбе вычеркнул всю их личную информацию из быстрого доступа.

В общем, даже если вдруг мне бы понадобилось, чтобы в мою голову влезли, это было бы слишком рискованно и уж точно – незаконно.

Лень, конечно же, предложила мне такое не с пустого места. В моей жизни был скелет в шкафу – жирный такой скелетище, наваристый, с него не одну тонну холодца можно было бы сделать, и моя расшатанная психика собственно именно тем и занималась.

- Я все продумала, - затараторила Лень, когда я выдохся. – Брата твоего вычеркнем, как будто его и не было. А то, как он над тобой измывался, перевесим на отца.

- Отца-то за что, Лень? – глухо спросил я.

- Он все равно уже двадцать два года как мертв, ему хуже не будет, - мгновенно ответила она. – К тому же от отца то, что у тебя происходило, испытывать не так страшно. И получится, что у тебя были проблемы только до двенадцати лет. А потом подростковый возраст, психика лабильна, интерфейс нейросетями вытянет. Будешь вспоминать как неприятные моменты, но без всей мути, которая тебе сейчас мешает жить.

Конечно же, я жалел о том, что рассказал Лени свою историю. Жалел уже даже в тот момент, когда рассказывал: но просто есть такие вещи, которые только ждут своего, правильного слушателя. Которые держать в себе слишком больно, а выплеснешь – и вроде легче.

Хотя кого я обманываю, не стало мне тогда легче. И если бы Лень не повела себя потрясающе корректно и спокойно, я бы в тот же вечер расстался с ней, а потом уволил бы и ее, и половину конторы.

Но она очень четко чувствовала грань: и тем более странным оказалось то, насколько явно и жестко она эту грань перешла.

Я вспомнил брата: Гришка, высокий, сильный, яркий. Он всегда был выше, ярче и сильнее. Мы оба были щуплые и мелкие, из серии «до старости щенок», но он – чуть лучше во всем.

Мать исчезла из жизни нашей семьи сразу после моего рождения, отец много работал, а потому занимался мною в основном Гриша. Когда я родился, ему было шесть лет, и он вынужденно готовил мне еду, менял памперсы, таскал на прогулки.

У него не было своего детства: только мое. Он никак не мог это исправить. И его это бесило. Настолько, что когда я вошел в тот возраст, когда его собственное детство полетело коту под хвост – то есть около шести лет – он начал отыгрываться на мне.

Он заставлял меня воровать нужные ему вещи в магазинах: одежду, книги, диски, заставлял подглядывать в магазинах коды на чужих банковских картах. Ставил меня в наказание коленями на колотый горох. Заставлял спать под его кроватью. Выкидывал что-нибудь ценное в окно и гонял за этим голым во двор.

Гришка был умным, очень умным. Он отлично кодил, под настроение делал скрипты, которые отслеживали нужные события в сети. В шестнадцать он умудрился украсть нейросетевую модель у поисковой системы, разобрал ее, понял алгоритмы и научился быстро выводить в топ любые сайты; связался с порноресурсами и онлайн-казино и сколотил свое первое состояние.

Я учился у него: я был талантлив и неглуп, я стремился догнать его и перегнать, но он был для меня недостижим. И Гришка все время повторял, что я обязан ему всем, а следовательно – должен подчиняться ему во всем.

Когда мне было двенадцать, умер отец, и восемнадцатилетний брат оформил опеку надо мной, получив практически безраздельную власть.

Он наказывал меня за любую мелочь, причем в какой-то момент ему стало мало нашего общества: он делал это при своих друзьях и подругах, небрежно, не заостряя внимания, а я внутри умирал раз за разом, теряя себя как личность.

Как я умудрялся при этом хорошо учиться – не знаю. Вся школа осталась мутным, блеклым, непроглядным пятном – но закончил я ее всего с двумя тройками, по физкультуре и по рисованию.

Когда мне исполнилось семнадцать, я сбежал в другой город. Сошелся там с Иркой, девчонкой, учащейся в «кульке», у нас была любовь – чистая и смешная, и все там было как надо. Иногда она вместе с соседкой прятала меня от комендантши под кроватью, днями я собирал дешевые сайты из конструкторов и писал простенькие скрипты для работы с базами данных, зарабатывая на этом какую-то мелочь, которой, впрочем, хватало на еду, кино и развлечения типа аренды коньков.

В моем коде были шаблоны, по которым Гришка легко нашел меня – когда ему наскучило отсутствие человека, над которым можно издеваться.

Он вообще был очень целенаправленным и умным, и потом рассказал, что с момента, когда он решил меня найти, и до момента, когда он, всучив комендантше небольшую взятку, поднялся на второй этаж и постучал в дверь к Ирке – прошло не больше суток, включая шестичасовую дорогу на поезде.

Я был под кроватью, когда он вошел. Он долго смеялся, а потом вытянул меня за шиворот, выставил за дверь пинком и потребовал, чтобы я ждал его у входа.

Через три часа, глубокой ночью, он вышел из общежития, подмигнул мне и к глубочайшему моему удивлению просто взял и ушел.

Я влез к Ирке в окно. Она была весела и смешлива, но когда я потянулся к ней с объятиями, оттолкнула меня и сказала:

- Почему ты не говорил, что у тебя такой классный брат?

Я не знаю, что там было, но знаю, что мы с ним похожи: я просто младшая версия, а он – старшая. С кучей отличных дополнительных функций.

Может быть, у них ничего и не было – тогда я был уверен, что она мне изменила, позднее Гришка клялся, что они просто поговорили. Он включил свое обаяние на сто процентов и выпихнул меня из ее жизни своей раздутой харизмой.

Ирка не могла говорить ни о чем, кроме него. Я для нее стал всего лишь бесплатным дополнением, дурацким аддоном, который вы получаете в довесок к основной программе.

В тот день что-то во мне окончательно сломалось, я понял, что моя жизнь не имеет смысла. Я сел на ближайший поезд и вернулся домой. Гришка воспринял это абсолютно спокойно, он даже не поздоровался со мной, открыв дверь, а просто сунул мне в руки пакет с мусором.

С того момента его издевательства постепенно сошли на нет: да, я делал работу по дому, исполнял какие-то поручения, но не было больше унизительных наказаний.

Но их больше и не нужно было. Я словно стерся, я стал ненужным даже себе. Плыл в реке дерьма, не пытаясь высунуть голову наружу дальше, чем это требовалось для редких вдохов.

Может быть, Гришка перестал издеваться именно поэтому: неинтересно наказывать того, кто не страдает от наказания.

А может, повзрослел и осознал. В то время он учил меня тому, чему еще не учили в университетах: работе с массивами нейросетей, созданию новых моделей обработки данных и алгоритмов доступа к ним. Он научил меня не разделять фронтенд с бэкендом, а видеть единую сущность.

И когда появился интерфейс, мы с ним были готовы: мы вошли в новую реальность, создав несколько программ, которые мгновенно стали топовыми.

К этому моменту моя апатия уже беспокоила Гришку. В это время он уже точно раскаялся, он пытался меня расшевелить. Водил к психиатрам, знакомил с девушками, организовывал для меня какие-то праздники.

Но я уже стух.

А Гришка не умел проигрывать. Он бился в меня как в стенку. Извинялся по несколько раз на дню, дарил безумные дорогие подарки, переписал практически всю нашу контору на меня, оставив себе жалкие два процента.

Я помню, как однажды он спросил меня: «Что нужно сделать, чтобы ты ожил?»

И помню, как я вынырнул на мгновение из себя и ответил: «Сдохни».

На следующий день он повесился.

Но мне это не помогло. Точнее – наверное, все же помогло, потому что все, что делал Гришка, автоматически перешло на меня. Все договора, обязательства, общение с десятками людей.

Они тыкали в меня палочками со всех сторон, пытаясь понять, сдох я или просто так выгляжу. За несколько месяцев я смог приспособиться. Нанял новых людей, принял и выполнил все старые обязательства.

Примерно в это время началась та история с форматированием памяти. Я думаю, мне это было нужно: понимать, что память можно изменить. Потому что иначе сложно объснить, как я зафиксировал все прибыльные и стабильные разработки и бросился в эту, непонятную и на тот момент казавшуюся совершенно фантастической историю.

Но мы вытянули ее. Через пару лет к нам пришла Лень, еще через год – Тигр, Мышь, Барон и Лего, и костяк сформировался. Дальше мне достаточно было просто поддерживать контору минимальными усилиями, в основном она жила сама за счет костяка.

Вот только сам я практически не жил.

- Мы вытащим тебя, технология-то отработанная, - частила Лень. – Все как положено: минимальное вмешательство. Вот смотри, у тебя были проблемы до семнадцати лет. До двенадцати вешаем их на отца, затем в тринадцать делаем тебе автокатастрофу, после которой ты четыре года в гипсе, потом в коляске. Негатив автоматически перейдет на твою физику, то есть на телесное. А с семнадцати брат тебя уже не трогал, сделаем тебе историю, где ты трудился на кого-то и постепенно перетащил контору на себя.

- Не сработает, - покачал я головой. – Для таких вещей нужно полностью менять окружение. Переезд, новая должность, новые знакомства.

- Это если человек был социализирован, - улыбнулась Лень, и я понял свою ошибку – начал с ней дискутировать, а значит, почти согласился. – А ты вообще ни с кем не общался. Поставим в твой интерфейс заглушки на реальность, за наших я вообще не боюсь – никто не сдаст. Соглашайся. Месяца два, максимум – три, и мы вытащим тебя. Ты наконец-то начнешь жить.

Конечно же, я отказался.

И конечно же, она не приняла отказа.

Внедрение

Интерфейс – штука обоюдоострая. Когда ее внедряли, считалось, что воздействовать через нее на человека невозможно.

Но все, у кого в голове больше одной извилины, прекрасно понимали, что если вам в организм вставили компьютер, который умеет общаться с вашей нервной системой на ее языке, общение это односторонним не будет.

Мы с братом поняли это одними из первых и сняли часть сливок: слова «контекст», «контент» и «лабильность психики» открыли нам тысячи дорог, и одна из них привела к возможности менять память.

Память – это всего лишь набор фактов, опирающихся на данные более глубинного формата. Голоса, лица, тактильные ощущения, крики птиц и пейзажи – все это можно исказить одним прикосновением, если знать, как и где.

А остальную работу доделают два помощника – нейросеть и интерфейс. Нейросеть подгонит под образец все старые нестыкующиеся данные, а интерфейс – все новые нестыкующиеся данные.

Но для этого нужно проделать гигантскую работу, создав непротиворечивую историю, под которую потом и будут подгоняться данные.

Два месяца я не ходил в новые места. Исключительно дом, работа и съемная квартирка Лени. На эти два месяца была придумана легенда с большим новым функционалом для нашей программы, и существенную часть кода для нее написал я, а остальное – Тигр, используя мои паттерны и фишки, благо, он мой «почерк» знал не хуже меня.

Мышка – наш дизайнер – отслеживала все изменения через мой интерфейс. Весь визуал и аудиал был на ней, она отстраивала мою память, делая так, чтобы после перезагрузки у меня не возникло ни единого сомнения; чтобы, вспоминая недавние события, я был уверен, что все выглядело и звучало так, как нужно, а не так, как было на самом деле.

Нейросети скормили легенду и дообучали на моих воспоминаниях за весь период жизни с интерфейсом, показывая ей, что нужно блокировать, а на чем делать акцент.

Сама операция должна была занять от суток до полутора, «гроб» и препараты были готовы заранее, на время процедуры всем сотрудникам в офисе – кроме Лени, Мышки и Тигра – купили билеты на Кипр за счет конторы.

Я был дома, когда Лень скинула мне последнюю версию скриптов для интерфейса. «Это бета, прогони ее на каком-нибудь месяце года два назад» - написала она.

Уютное кресло, бокал гранатового сока. Я загрузил скрипт в интерфейс, вошел в режим администратора, выбрал ноябрь 2032 года и запустил.

И он тут же выдал полторы тысячи ошибок. На этом месте я потерял сознание, а когда очнулся, обнаружил, что был в отключке около трех часов. Интерфейс явно глючил, были какие-то непрочитанные сообщения, которые я не мог открыть.

Я откатил ноябрь 2032 года назад, и он выдал еще четыре тысячи ошибок. А потом пошли ошибки за октябрь и декабрь, за январь 2033 и сентябрь 2032, и я прямо из режима администратора сделал то, чего не делал больше девяти лет: выключил интерфейс.

Я больше не чувствовал свою квартиру – не мог вытаскивать пуфики или управлять микроволновкой. Я потерял власть над миром – входная дверь и лифты, включение и выключение света стали для меня недоступны.

Раздался скрипучий звонок. Я, чувствуя, что что-то не так, что-то совсем не так, но, опасаясь копаться в этом, пошел к двери и обнаружил на ней пожелтевшую фотографию – двое парней, почти одинаковых, щуплых. Один смеется – тот, что повыше. Второй – угрюмо смотрит в камеру.

У меня перехватило горло: я раньше не видел этой фотографии, значит, интерфейс не отображал ее, значит, в нем был фильтр, который настроил… Кто? Гришка?

Скрипучий звук был настойчив, и я обнаружил, что это домофон: вещь абсолютно ненужная в эпоху интерфейсов. Скорее всего, когда я покупал квартиру, я брал ее «в полном фарше», и застройщик впихнул туда все, что можно, включая розетку для телефона и домофон.

Я нажал мигающую кнопку, и оттуда услышал задыхающийся голос Лени:

- Не делай ничего. Ничего не делай! Ты загрузил скрипт?

- Да, - сказал я, и поразился, насколько бесцветно прозвучал мой голос.

- Не откатывай его обратно!

- Уже откатил.

- Не выключай интерфейс!

- Уже выключил.

- Не включай обратно!

Я замер, размышляя, не стоит ли его действительно включить. Голова соображала с трудом: привыкший по несколько раз в секунду опираться на данные из интерфейса мозг, получивший внезапную свободу, работал вяло.

- Не буду. А что происходит?

- Я еду к тебе, дождись меня.

Проковыляв к креслу, я упал в него и прикрыл глаза. Память путалась: внезапно вспомнилась Ирка, как мы с ней весело болтали, как я рассказывал о жизни Паганини.

Но ведь я никогда не интересовался Паганини. Не знал о нем ничего особенного – только то, что был такой композитор, вроде бы капризы писал, хотя черт его знает, что это такое.

И тут меня нагнала паническая атака, настолько мощная, что я вывалился из кресла и растянулся на полу, не в силах даже вздохнуть.

Последним усилием я включил интерфейс, и в него повалились ошибки, захватывая уже не месяцы, а целые годы, а потом я вдруг смог вздохнуть – и даже выдохнуть.

Некоторое время я не мог открыть дверь в пустую часть квартиры – она оказалась заблокирована. Впрочем, перебрав свои любимые пароли, а нашел тот, который ее открыл – один из самых старых.

В комнате не было ничего, кроме толстого слоя пыли и раскрытой бумажной папки с документами. Я вытащил документы – свидетельство о смерти, какие-то полицейские протоколы, фотографии.

А на фотографиях – я в петле, я на полу, я в гробу.

То есть это, конечно, был не я, а Гришка. Вот только он был меньше меня. Чуть меньше. Чуть более худой, хотя куда уж дальше, чуть менее высокий, и выражение безысходности на лице – такое, до которого я никогда не доходил.

И в этот момент все встало на свои места.

Гришка – это был я. А умер Костя. От тоски, от безнадежности, от неумения жить с тем прошлым, которое я ему обеспечил.

Память, исправленная нейросетью, неохотно выдавала обрывки. Если бы не попытка вмешательства, которую обеспечили мы с Ленью, оно так бы и осталось там. Я встал на колени, по щекам катились слезы.

Я вспомнил, как вынимали Костю из петли, как я сказал, что это Гриша – потому что ощущение было, что умер я. Мы ведь так похожи, маленькие собачки без возраста.

Как я подписывал обязательство не покидать город на время расследования. Как седой подполковник бубнил, что все подтвердили то, что я очень хорошо обращался с братом.

Потому что никто из них не знал, что умер Костя, а не Гриша. Не знал, как я над ним издевался подростком и в юности. Как я сломал его, да так, что восстанавливать было уже нечего.

В следующий момент я обнаружил, что лежу уже на спине. Интерфейс сигнализировал – четырнадцать процентов восстановлено.

Я вспомнил, как начал работу. Даже сам не знаю, чего в этом было больше – желания наказать себя или прожить жизнь за него, жизнь, которую я так безжалостно уничтожил.

Двадцать девять процентов восстановлено.

Это была трудная и уникальная работа, такого никто ранее не делал. Соединить нейросети, человеческую память и интерфейс, сложить это в единое целое и выстроить на их базе нечто новое… Любой сказал бы, что это невозможно. Да еще в одиночку.

Но я не принимал поражений. Я не умел сдаваться. Я сделал это – и совершил невозможное, создав из палача жертву, которая должна была страдать всю свою жизнь.

Сорок шесть процентов восстановлено.

Теперь я точно знал, почему издевался над Костей. Дело было не только в том, что я менял ему памперсы. Причин было куда больше. Мама оставила нас из-за него – он вечно болел, больше чем я, и она тогда поняла, что не сможет ни сделать карьеру, ни что-то изменить – это со слов отца.

А еще он получал все самое лучшее в своем детстве. Игрушечный пистолет, о котором я мог только мечтать, отец подарил ему. Да, я забрал у него этот пистолет – но радости в этом не было, потому что его подарили не мне.

Ему шли самые редкие сладости, ему шли любовь и ласка отца, а мне доставались только упреки.

Потом отец устанет; отцу станет все равно. И тогда я начну заботиться и об отце, и о младшем брате, и младший будет требовать больше – а отец благодарить за каждую мелочь. И я начну вымещать все на младшем.

Шестьдесят четыре процента восстановлено.

Мне было уже двадцать три, когда он сбежал в Москву. Я нашел его – не потому, что хотел загнать, а потому что хотел убедиться, что у него все нормально. Мне, в общем-то, и без него оказалось неплохо – и даже лучше. Если бы он тогда остался в Москве, я бы и слова не сказал.

Я выгнал его, чтобы поговорить с Ирой, его девушкой, убедиться, что он смог устроиться. То, что она рассказала, оказалось даже лучше, чем я ожидал – Костя приспособился, ему было хорошо.

Да, я распушил хвост, рассказал о своих наработках, о том, что получаю неплохие деньги, есть своя фирма, квартира, машина… Хвастался эрудицией, наверняка несколько раз принизил Костю – мол, дурной пацан, говорить о нем нечего…

Но я действительно не ожидал, что она тут же решит его бросить, и это его сломает. Да, я относился к нему пренебрежительно, и впоследствии эти воспоминания угнетали меня. Но что я мог сделать?

И когда Костя повесился, я уже понимал: это моя вина. Я знал, что должен это как-то исправить. А когда я чего-то хочу, я всегда нахожу возможность.

Семьдесят шесть процентов восстановлено.

Теперь я вспомнил все, что пропускала или меняла моя память. Я не замечал своих – Гришиных! – знакомых, не отмечал ни свой, ни Костин день рождения, чтобы не вызвать воспоминания. Не слышал классическую музыку, вообще – чтобы не вызвать воспоминания о трех годах в музыкалке.

Я был на шесть лет старше Кости, но выглядели мы очень похоже. Я похоронил его как Гришу, а сам создал программу и скрипты, с помощью которых превратился в него. Долгие годы я убивал себя чужими страданиями и чувством вины от того, что мой старший брат повесился из-за моих слов.

Якобы старший. Якобы повесился.

Чувство вины – не за фальшивые воспоминания, а за настоящие – накрыло меня с головой. Я подошел к балкону, открыл его через интерфейс, распахнул створку.

Внизу – тридцатью этажами ниже – располагался газон. Я никогда его не видел, никогда не был с этой стороны здания. Впрочем, какая разница?

Я залез на перила, держась за створку, и закрыл глаза.

- Ты, мать твою, придурок! – заорала сзади Лень, и я по голосу понял, что она боится. – Ты тут выкопал свою вину и носишься с ней как с писаной торбой? Слезай оттуда, Череп!

- Я не Костя, я Гриша, - ответил я, не оборачиваясь.

- Да в курсе я уже! – она явно подошла ближе, и я приготовился прыгнуть. – Ты чего? Хочешь чтобы теперь я считала себя виновной в твоей смерти?

- А ты здесь при чем?

- Это я предложила поменять твою память. Я прислала тебе скрипт. А потом прогнала его на бэкапе, и обнаружила, что у тебя там кто-то уже понаставил скриптов… Восстановила чужие скрипты и поняла, что ты – Гришка, а не Костя, и что ты так себя наказал.

- Да.

- И если ты сейчас сдохнешь, то теперь я буду в этом виновата.

- Ты не виновата.

- Ха! Это только слова. - Она подошла вплотную, но не прикасалась. Я обернулся и увидел в ее глазах страх. – Если ты прыгнешь, станет хуже. Мне – точно. А ведь еще вскроется вся эта история с подменой памяти. Сяду не только я, но и Мышка, и Тигр. Вся твоя контора накроется медным тазом.

Я выдохнул и спрыгнул – внутрь. Затем обнял Лень – и от этого простого движения словно вся тяжесть этого дня свалилась с меня.

- Знаешь, а мне так даже больше нравится, - Лень отстранилась и улыбнулась – кривовато, неуверенно.

- Что именно? – спросил я.

- До сегодняшнего дня ты меня ни разу не обнимал, - ответила она. – Глядишь, так еще и в любви признаешься.

Я посмотрел на нее – ее трясло. Она вышла с балкона, приглашая меня за собой.

На полу валялись разбросанные документы и фотографии. Я собрал их в папку, вынес на балкон, поджег от встроенной пьезозажигалки и, дождавшись, когда огонь охватит папку, выкинул ее наружу.

Ветра не было, и легкая папка медленно опускалась вниз. На какой-то момент мне показалось, что огонь погас – но в следующее мгновение он вспыхнул сильнее.

До газона долетели только клочья пепла.

Сто процентов восстановлено.

Интерфейс, который раньше отображал сообщения для Кости, опомнился, и теперь показывал шесть с половиной тысяч неотвеченных.

Неотвеченных входящих для Гриши.

- Прыгать не будешь? – поинтересовалась Лень.

- Нет.

Она смотрела на меня, и я чувствовал – ей страшно. Она не понимает, как себя вести со мной – да и я тоже еще не понимал, как ощущаю себя, и вообще - кто я такой.

А потом она выдохнула, улыбнулась – светло, чисто и ярко. Так, будто ничего сегодня не произошло. Словно она просто собиралась пригласить меня на очередную вечеринку с настолками и пиццей:

- Тогда у меня для тебя неприятная новость. Это не на сегодня, но откладывать надолго нельзя. Мне нужно провести с тобой еще один раунд игры. Правила классические – берем по бутылке вина и говорим по очереди всякие случаи, приключавшиеся с нами. Начинаю я, если у тебя такого не было, делаешь глоток. Если же у тебя такое было, ход переходит, и уже ты перечисляешь случаи, заставляя меня напиваться.

- Заметано.

Я переключил скин квартиры с «Пещеры» на базовый. Базовый – даже в дорогом, шикарном жилье был слишком усредненным, слишком простым и скучным. Среди бесплатных скинов можно было найти что-то гораздо лучшее на любой вкус.

Но сейчас я переключил скин без колебаний.

Потому что чувствовал – время пришло.

Пора вылезать из пещеры.