Билл — герой галактики

Глава 1

Лопата входила в почву, как штык в тело солдата, принося такое же разорение. Червячки и прочая насекомая тварь без понимания извивались, разъятые по частям. Было время, старик заботливо выбирал их руками, не давая пропасть маленьким труженикам земли. Сейчас ему все равно.

Когда получилась яма, в нее полетел грузный мешок. Сверху — пара резиновых игрушек, потерявших надежные очертания, поводок, миска, кусок тряпья. Снова зашуршали комья, приветствуя свое возвращение в тесноту подземного общежития. Плотно засыпав яму, старик подкатил тележку с заранее подготовленным валуном. Краской аккуратно: «Альтаир».

— Спи, Альт, — отряхнул руки старик. — Отмучался. Жди хозяина. Недолго ему небо коптить…

Эти слова старик произносил не впервые. За Альтаиром, уже основательно погрызенные непогодой, жили другие камни: Арктур, Кастор, Спика. Они могли бы залаять в ответ, но крепко молчали, потому что хозяин приказал ждать.

На обратном пути старик взял в сторону. В последние годы он редко заходил в эту — самую дальнюю — часть сада, где одичавший без присутствия людей орешник организовал собственную страну и теперь ревниво стоял на страже ее границ. Но старику были ведомы контрабандные тропки; одна из них вела к залитой солнцем опушке и пряталась под чуть просевшую гранитную плиту. Надпись кое-где стерлась: «Марта Робертсон. 19**—20**».

Старик остановился и шумно вздохнул.

— Ну вот, Звездочка, и Альт ушел. Ты его не знала — а славный был пес! Такое вытворял — куда там угнаться! Ну да ничего — недолго осталось.

Это «недолго» приятно утешало его. В нем чувствовался заслуженный покой, радость старых друзей и одновременно что-то новое, большое, доселе не испытанное. «Недолго» значило «навсегда».

К дому старик подошел со стороны дороги. Из почтового ящика на полпальца выглядывала, свыкаясь с чужой обстановкой, пара писем.

«Клифф заезжал, — подумал старик. — Ах ты, не застал меня».

Зайдя в дом, первым делом набил трубку. Много раз бросал, да так и не бросил. Душа томила, просила чего-то, чего дать не мог, а от бурбона и табака чуть отпускала, успокаивалась. Благо все свое, кентуккийское.

Одно письмо оказалось видеооткрыткой. «Такого я уже лет двадцать не видел», — причмокнул старик. Елозя сухими, как сучья, пальцами и чертыхаясь, он не сразу запустил его. На экранчике возник улыбчивый малыш на фоне большой красивой ракеты, какие родители покупают своим чадам, чтобы те возились внутри и не мешали тому, что снаружи. Малыш то и дело косился на кого-то за кадром, однако рапортовал бойко и звонко:

— Здластвуй, мистел Билл! Дедуска много о тебе лассказывал. Когда я выласту, я хосю быть такой, как ты. Ты луссий. Тебя выблали из много-много селовек. Я тоже буду луссий и полесю к звездам…

Видимо, за кадром ему на что-то указали — малыш разом растерялся, поскучнел, но нашел силы закончить:

— До свиданья, мистел Билл! Это моя лакета… — видео оборвалось. Ни как зовут, ни откуда. На штемпеле только штат: Орегон. Билл не был в Орегоне. Он вообще мало где был.

Второе письмо пахло казенщиной. Солидный, как жена чиновника, цветной бланк с голограммой и гербом «ставил в известность», что, согласно постановлению бла-бла-бла-такому-то, Уильяму Робертсону, адрес, номер, ай-код такие-то, прекращается выплата правительственной пенсии в связи с расформированием Фонда Космических Исследований в связи с переводом всех космических исследований в Фонд Заселения Галактики в связи с… И в самом низу: обжаловать можно там-то и там-то до 31 июля сего года.

Билл развернулся к календарю. 10 августа. Всегда у них так. Да и стал бы он жаловаться? Не по его это нутру. Пора было все кончать.

Старик посмотрел в дом. Отовсюду: из хмурых углов и одиноких щелей, с тесных полок и сонных комодов на него глядели местные, сжившиеся с ним вещи — настороженно, исподволь, как заключенный ожидает приговора. Билл улыбнулся. Была однажды у него идея облить родное имущество керосином и красиво уйти в Валгаллу, заставив паршивых газетчиков заголосить о нем в последний раз. Однако глупость, мальчишество. Жизнь, какая ни была, состоялась, а в том, что состоялась она не так, как когда-то мечтал, его вины нет. Или есть?

Билл осторожно — старость не радость — опустился на колени и с видимым усилием откинул крышку потертого сундука. О, это был сундук с норовом! Доставшийся Биллу от просоленного моряка, он с подозрением относился ко всему сухопутному и соглашался присматривать только за самым ценным, чему явно не место на ненадежной тверди. Билл не перечил сундуку и содержал в зеленоватой глубине его отдельного мира только то, что было дороже всего, — свою память.

Сверху, на мелководье, плескалась всякая мелочь — справки, документы, завещания. Сколько раз он их переписывал! Сначала передавал ферму и сад Смитсоновскому институту, а когда из этой затеи ничего не вышло — «мы крайне воодушевлены вашим предложением музеефицировать место проживания настоящего героя Соединенных Штатов и всей Земли, но… но… но…» — пустился во все тяжкие: оставлял то разным космическим фондам, то семьям погибших астронавтов, то чужедальним родственникам, а то и вовсе первому попавшемуся. Стыдно вспоминать. Хотя что еще остается?

Следом выплыли фотографии. Марта, ферма, немногочисленные соседи и все его псы, с неподражаемой радостью гонявшие перепуганных посторонних зайцев по лугам и перелескам — тихая, обычная жизнь. Которая могла быть совсем другой, если бы…

На самом дне древними целакантами затаились толстые альбомы с газетными вырезками. Билл сначала собирал их все, потом бросил, но все же нет-нет да и вклеивал новые. Рука сама потянулась открыть. Ладно, в последний-то раз…

Вот одно из ранних сообщений, еще петитом:

«Профессор Накамура Симада убежден, что изобретенная им технология клонирования позволит сократить пресловутый человеческий фактор до минимума. Если выбрать самых сильных, самых умных, психологически устойчивых, морально ответственных и клонировать их, то мы получим отряд несгибаемых пионеров, которым будут по плечу самые фантастические задачи».

А это уже гремело во всех газетах:

«НАСА при поддержке правительства Соединенных Штатов объявляет всеамериканский отбор лучших из лучших! Победители пройдут всестороннюю подготовку и станут донорами, с матриц которых будут напечатаны во всем им подобные клоны. Этим клонам предстоит совершить невероятные космические подвиги, чтобы завоевать для человечества галактическое пространство!»

Вот это Билл когда-то совал под нос всем своим приятелям:

«Двадцатидевятилетний лейтенант Космического флота США Билл Робертсон выбран в числе пяти счастливчиков, которые отправятся в секретный центр НАСА, чтобы там научиться всему, что только может пригодиться их клонам на далеких планетах. Пожелаем Биллу с честью пройти все испытания. Америка гордится своим сыном!»

Или вот:

«Правительство окончательно решило, что не будет печатать клоны со всех пяти избранных, а ограничится одним донором, лучшим из них. В результате дополнительного отбора чистую победу по всем показателям одержал тридцатилетний Билл Робертсон, с чем мы его и поздравляем. Итак, определился тот, чье лицо будет представлять человечество на звездном фронтире и чьи глаза первыми, возможно, увидят инопланетные жизнь и разум!»

Билл часто вспоминал ту суматоху. Сколько над ним колдовали ученые, какое бесконечное число тестов пришлось пройти, пока наконец не была нажата заветная кнопка. Потом-то стало полегче: все внимание переключилось на «них», клонов. Но и Билл не сидел сложа руки: участвовал в проверках, психологическом контроле, моделях сравнения…

А потом — та-дам! — всепланетный праздник: «они» стартовали.

«Сегодня с мыса Канаверал отправился к Сириусу, альфе Большого Пса, первый межзвездный разведывательный корабль класса «тайфун». На его борту мы приветствуем Билла-пятого, созданного по уникальной технологии профессора Симады и воплотившего в себе все лучшее, что могло ему дать человечество. Ему предстоит лететь в космической пустоте и одиночестве тридцать лет, а затем основать научную базу на одном из спутников Сириуса и провести там остаток своих дней за изучением этой системы. Он знает, что никогда не вернется назад, но преисполнен решимости воплотить древнюю мечту человека о покорении звезд. Для этого его и готовили, в этом смысл его жизни. Ура герою!»

Затем были пуски к Проциону, Альтаиру, Фомальгауту… Технология работала бесперебойно. Билл какое-то время почивал на лаврах, пока о нем не начали забывать: так все носились с клонами. Тогда Билл подумал, к черту клонов, ведь он такой же, значит, тоже может лететь. Он сам хочет к звездам! Но его прошение отклонили, мол, не для того в проект вбухали кучу денег, к тому же ты наш единственный «родитель». Затем отклонили снова, еще и еще, наконец, просто прекратили принимать. Билл не из таких, чтобы сдаваться, не зря ж из миллионов выбрали именно его, — он дошел до президента, но и она сказала: Билл, ты лучший, и ты нужен нам здесь. А зачем, не пояснила. Билл до сих пор не понимает зачем.

С годами первопроходческий пыл угас. Газеты охотнее писали об очередном победителе Супербоула, чем о новой экспедиции к звездам. Билл все реже появлялся в НАСА; его жизнью завладела большая ферма, доставшаяся от родителей, чудесный ирландский сеттер и тихая заботливая Марта, которая безропотно вела разношерстное хозяйство и лишь изредка вздыхала по детям, на что Билл немного раздраженно просил обождать, ведь его могут позвать в любой момент! Как одержимый, он бросался к любому звонку и тут же разочарованно протягивал трубку жене, едва понимал, что говорят не из НАСА. С прочим миром общаться он не хотел. А прочий мир существовал своим чередом и о Билле предпочитал не думать. Мало ли у кого не задалось с планами!

А потом как гром среди ясного неба:

«Сенсация! Международная команда ученых под руководством русского физика Андрея Лобова представила работающий прототип гиперпространственного двигателя, способного практически мгновенно доставить космический корабль и его экипаж за десятки световых лет от Земли. Это настоящий прорыв в науке! Проходит эра мужественных одиночек — пионеров космоса, клонов небезызвестного героя галактики Билла Робертсона, близится эпоха настоящей колонизации вселенной!»

Вот так он оказался «небезызвестным»… Нет, конечно, он ринулся записываться в числе первых, благо знакомств осталось предостаточно, но его сразу осадили: какие полеты, еще десятилетиями будут обкатывать технологии, к тому сроку тебе уже внуков нянчить! А с внуками так и не задалось…

Билл стал нелюдим, пропадал с собакой в лесах. Его еще изредка звали на телепередачи, звонили на счет интервью, кто-то отчаянный даже совался в его кентуккийскую глушь — он всех отбривал. — Что, лекции о космосе для маленьких детей? Подите к черту! — Куда девалась пресловутая моральная ответственность, не говоря уже о психологической устойчивости и уме, «лучшего из лучших»? Жизнь утекала меж пальцев, а он и не пытался их сомкнуть. Венцом его ненависти к миру стали подаренные каким-то тупым вечерним шоу билеты на марсианский экспресс… — Как, вы не были на Марсе? Туда теперь ходят регулярные рейсы! — Я не был даже в Техасе, и зачем мне это? Дайте билет на Бетельгейзе! — В итоге на Марс летала Марта с подругой — а Билл даже не стал слушать ее рассказов, будто она сходила в сортир.

Время на ферме, среди забот и труда, живет не так, как в ваших городах. Здесь оно скорее деликатный приятель, чем дурной хулиган. С годами разгладилось сердце Билла, открылось простому чередованию зимы и лета, юности и старости, успехов и неудач. А если что-то и кольнет порой, всегда под рукой сигара и стопочка — домашней выделки. Так, без прежней обиды, встретил Билл известие, что первые гиперпространственные корабли стартуют покорять вселенную. Он аккуратно, попыхивая трубочкой, вклеил газетные вырезки на последние страницы альбома, глянул пару раз в пыльный телескоп на ставшие вдруг такими близкими звезды и — снял трубку телефона. Надо бы заказать удобрений, моркови что-то нездоровится. Морковь всяко ближе звезд…

Биллу тогда подумалось, что он готов без боли вспомнить о прошлом. Да и момент подходящий — новое воодушевление космосом, горящие глаза молодежи, единый порыв человечества. Может, кому-то будут интересны его мемуары? Но случилось странное: они оказались не нужны. Толстая книжка (Билл потратил на нее год и даже платил редакторам) прозябала на дальних полках магазинов, телепродюсеры мялись и мямлили, старые знакомые куда-то разом подевались. Люди, казалось, испытывали перед ним вину, чувствовали неловкость, затаенный стыд. Точно человечество изобрело бессмертие, а ему — единственному! — не хватило вакцины. Никакие слова тут не помогут, да и о чем говорить? Билл снова очутился в вакууме, и на сей раз не по своей воле. Но ему было не привыкать.

Когда Марта умерла (наследственный рак), дни совсем обесцветились. Билл пытался нанимать работников, но они не задерживались в тягостной атмосфере застывшего прошлого. Так жил он, просто потому что привык жить, потому что велики были резервы организма «лучшего из лучших», потому что рядом жила очередная собака, не мог же он ее оставить одну? Но теперь путь свободен, он наконец-то воссоединится со звездами. Неужели он был настолько глуп, что когда-то покинул их?

Здесь же, в глубоководном сундуке, дремал в мягкой рухляди старый добрый «смит-и-вессон»; ладонь привычно откликнулась на его очертания. Смазан, заряжен — уж с этим-то все в порядке у майора Космического флота, пусть и в отставке. Билл где-то читал, что такая смерть — единственно правильная, философская. Не тебя настигает судьба, ты сам набираешь ее номер, как давней милой приятельницы. — Привет, не заглянешь ли ненадолго? Зачем? Да так, по мелочи. Выпьем, былое помянем. И отряхнем его прах… Прах-бабах…

И тут действительно зазвонил телефон.

Билл лишь на седьмой-восьмой звонок сообразил, что происходит. По-прежнему левой сжимая револьвер, правой потянулся к трубке.

— Алло? Алло!

В трубке долго шипело и шкворчало, словно с ним пыталась поговорить яичница, потом далекий женский голос:

— Мистер Робертсон? Мистер Робертсон!

Кажется, он все еще мистер Робертсон.

— Я слушаю.

— Мистер Робертсон, они прилетают, прилетают! Теперь уже точно! Наш департамент поздравляет вас, мы всегда о вас помнили, всегда! Мистер Мюррей приказал, все, что понадобится, машина будет в понедельник, слышите, уже в этот понедельник! Вам еще позвонят…

— Барышня, какая машина? Кто прилетает? Вы не ошиблись? Я ничего не понимаю!

— Как же так, мистер Робертсон? — голос на том конце провода сменился с воодушевленного на плаксивый. — Вас должны были предупредить, это какая-то накладка… Мы все выясним, но машина будет уже в понедельник, в семь утра…

— Барышня! — Билл хотел привычно закипеть, но что-то сдавило грудь. — Объясните же, в чем дело, кто прилетает?

— Ваши клоны! Ну помните, была такая программа… Господи, конечно, вы помните! Они же раньше не могли вернуться, а теперь, с помощью гиперов… Вот же крепкие парни, столько сидеть там в одиночку! Представляете, они даже не хотели возвращаться, мол, мы созданы для звезд, мы умрем тут — какие герои! Но потом кто-то сосчитал, что в этом году исполняется семьдесят лет, как их создали. А поскольку их сразу сделали тридцатилетними, получается, им как бы сто лет, представляете? Так и вам, значит, тоже. Вам же сто лет, мистер Робертсон! Тринадцатого августа… — женский голос стал неуверенным и будто уточнял, действительно ли ему сто лет, действительно ли это тот самый мистер Робертсон и не напутал ли что-то, как всегда, мистер Мюррей, больше озабоченный ножками своих секретарш, чем исполнением прямых обязанностей.

— Да-да… — только и мог выдавить Билл. В голове шумело: «столько сидеть в одиночку», «мы созданы для звезд», «мы умрем тут» — про кого это она?

— Да-да, — полушепотом повторил он. — Я слушаю…

— Ну вот, — девушка обрадовалась, что все в порядке. — Сразу вспомнили про вас. Такое событие как пропустить! Вот они и прилетают — сорок шесть человек, представляете! С Сириуса, Проциона, Альтаира… Ну еще много откуда, да вы же все знаете! Говорят, ничего на Земле не интересует, только увидеть Билла… Ну то есть вас, мистер Робертсон… Насилу уговорили их на торжественную встречу. Будет мэр, представитель президента, мистер Мюррей, конечно. У нас обширная программа, я зачитаю, если хотите… — и, не дождавшись ответа, затараторила: — Воздвижение знамени… Салют памяти героев… Речь мистера Мюррея… Праздничный у…

Много еще замечательного было в той программе, но Билл не запомнил ничего: он плакал. Слезы одна за другой путешествовали по глубоким морщинам, заполняя их, как весенняя река каньон; горло душила какая-то неизвестная, невыносимая тоска, что сильнее радости; а сердце… Оставим сердце. Имеющий его — поймет, не имеющий — ничего существенного для себя не потеряет.

На следующий день курьер в спецовке правительственной экспресс-почты вывалил целый ворох бумаг, за которые заставил расписаться двадцать два раза.

— Я столько не писал со времен моей работы в НАСА, — немного жеманно сказал курьеру Билл, но тот лишь приветливо улыбнулся. Билл хотел было отругать себя за столь глупое хвастовство, но ничто не могло омрачить его невероятного — за много-то лет! — настроения. Он снова прогулялся по дальним закоулкам сада, посидел у Марты и собак, затем чрезвычайно внимательно, выудив из груды хлама очки, не ношенные бог знает сколько, разобрал присланные бумаги, всюду вникая в смысл, шевеля губами, точно пробуя слова на вкус, и напрягая старые мозги запомнить как можно больше. Были тут официальные приглашения и программы на цветных ламинированных бланках — даже их Билл изучил от заголовков до типографских данных; были красочные презентации от Фонда Заселения Галактики, совсем недавно так бюрократически лишившего Билла пенсии — но и это его нисколько не напрягало; было, наконец, самое интересное: сброшюрованные файлы его клонов — куда их послали, чем занимались, чего достигли — внушительный список побед (и потерь, конечно) героических первопроходцев, чье сияние теперь отчасти — почему нет? — освещало и его самого.

«Ведь, как ни крути, а они мои дети! — думал Билл так, как никогда не думал, с первых дней привыкнув видеть в них соперников, удачливых конкурентов. — От меня произошли, чертовски на меня похожи, воплотили мою мечту. Да найдется ли родитель счастливее?! Что же это я, родную кровь не признал? Дальних звезд добивался, а вот они — мои звезды!» Растроганный этими мыслями, всю ночь не спал, ходил вдоль пустого, гулкого дома и о чем-то снова мечтал. Уж таков человек, без мечты не живет, даже столетним.

Представительский лимузин не ехал — пел арию. Баритон двигателя и речитатив шин вторили щемящему романсу в душе Билла. Он надел парадный китель (висевший, надо признать, мешком) и взял подаренную НАСА на семидесятилетие трость — из дорогого, плотного, как металл, дерева с наконечником из сплава обшивки звездолетов «тайфун». Ствол трости кое-где пришлось подкрасить — когда-то Билл с досады зашвырнул неприятный подарок в заросли и с ним весело возилась собака, теперь же трость была извлечена из хлама, отчищена и заняла подобающее ей место в правой руке. Рядом странствовал другой предмет с эмблемой НАСА: большой портфель, набитый альбомами из глубоководного сундука. А в багажнике лимузина аккуратно уложены полсотни экземпляров Билловых мемуаров из нераспроданного тиража — вот как они пригодились, с ума сойти!

Везли в штаб-квартиру НАСА. Билл не был здесь — сколько же? —да почти полвека. Столица встречала какими-то затейливыми неоконструктивистскими небоскребами, которые показались Биллу похожими на устремленные вверх ракеты. Проехали Белый дом, монумент Вашингтону…

— Что? — очнулся Билл от голоса водителя. — А-а-а, да-да, я вижу, красиво…

Мыслями был далеко, нервы напряжены, сухие пальцы чуть дрожали… Непросто встретиться с самим собой спустя столько лет — спустя столько жизней…

Припарковались в глубине Саут-Уэст. Вылезая из машины, Билл заприметил маленькую белую собачку, лежавшую в тени деревьев рядом с мясной забегаловкой. Окликнул, помахал призывно рукой. Собачка неуверенно вильнула хвостом, но не двинулась — ожидала. Билл подошел, потрепал грязную шерстку, дал лизнуть ладонь. Собачка посмотрела на него взглядом, из которого сквозила бескрайняя тоска по чему-то такому, что больше всяких звезд. Но Билл не понял, не осознал этого взгляда. Он снова погладил собачку, поднялся и пошел за водителем, молчаливо терпевшим под грудой глянцевых книжек.

Распорядитель взял Билла под локоть.

— Мистер Робертсон, вам туда. Они все там, в большом зале.

— Не провожайте меня, — Билл резко повел тростью в его сторону. — Понимаете, — добавил он виновато, — мне нужно собраться. Я сам…

Сильно сгорбившись, словно все эти сто лет только сейчас впервые навалились на него, Билл побрел туда, куда указали. Тяжелый портфель бил по коленям. Сердце прыгало где-то в висках.

Что он им скажет, чем будет интересен? Эти люди видели невообразимое. Бездонный мрак космоса, огромные, во весь горизонт, пылающие солнца, чужие, нечеловеческие ландшафты планет, буйство красок, стихий, исполинских сил. Настоящая жизнь на краю невозможности! А у него — морковка, капуста, собаки да глупейшая роль вселенского неудачника, которого растили, учили, тренировали только затем, чтобы потом выставить в музей на потеху детворе: вот, мол, чучело производителя, который мог полететь к звездам, а сам дальше Балтимора не был. Поистине, чучело.

Делиться воспоминаниями о славных денечках в НАСА? Да и здесь он почти все позабыл. Мозги дряхлого старика порядком раскисли. Давно уж нет былого ума, смекалки, памяти — всего того, за что его в свое время так оценили. Еще когда книгу писал, удивлялся, что в официальной хронике многое отражено не так, как он, казалось, твердо знал, — память прихотлива и избирательна. Что уж говорить про теперь?

К тому же эти люди вообще не хотели возвращаться на Землю. Им ничего здесь не нужно — конечно, по сравнению с космосом-то! Билл? Пустое. Если бы не юбилей так некстати… Может, и клоны чувствуют вину — за то, что полетели они, не он. Ах, эта проклятая вина — как дурной запах, она тянется за людьми, отравляет беседу, гонит друзей… Но Билл-то чем виноват? Получается: больше всего именно он — невольный козел отпущения.

Билл взялся за полированную ручку. За дверью слышались сильные голоса. Внезапно взрыв мужского смеха, тут же новый рассказчик… Нужно глубоко вздохнуть и войти. Сейчас… Вот сейчас…

Билл повернул ручку и шагнул. Резкий, как в космосе, свет ослепил его. Он отшатнулся, неудачно поставил палку, чуть не упал — его подхватили. Множество мужчин разом окружили его, заговорили наперебой — что, Билл не слышал. Он крутил головой и всматривался в их лица, смотрел и не верил — как странно! Представляя себе эту встречу в деталях, Билл больше всего боялся неловкой ситуации: ведь клоны — точные его копии, пусть из-за эффекта относительности они остались существенно моложе, но оказаться в толпе одинаковых себя, пожалуй, пострашнее, чем в цирке среди кучи мертвенно-белых клоунов. Все, однако, было не так. Хотя и проступало общее сходство, но столь разные судьбы сделали из них действительно разных людей. У одного могучий шрам бороздил широкое мужественное лицо, другой отливал каким-то странным стальным загаром, третий зарос бородой и усами, пряча в них память о насквозь ледяной планете… И тем не менее они все по-прежнему оставались Биллом — тем рубахой-парнем, вечно улыбчивым лейтенантом, что так легко умел покорять сердца людей. Они чуть не подняли Билла на руки, дружески хлопали по плечам, гоготали, совали ему целую пропасть вещей… Билл не сразу разглядел, что там, а посмотреть было на что. Какие-то фантастические минералы, неземных расцветок раковины, засушенные стебли чудо-растений, совсем уж непонятные штуковины — а все вместе: дары звездных волхвов, частичка истинного космоса в его, Билла, ладонях… И снова Билл плакал, очищаясь слезами, и их земная влага орошала инопланетные диковинки, крестя их во спасение Билловой души…

Билл отпустил ручку и отшатнулся. Помотал головой: нет, нет и нет! Он не может войти. Некому входить. Нет больше того Билла, что грезил о звездах и был героем галактики. Будем считать, он не вернулся оттуда. Остался Билл земной, Билл-фермер, просто Билл. А ему нечего делать тут, в преддверии великого космоса, на встрече с его настоящими свидетелями. Оглашенные, изыдите!

Портфель недовольно шлепнулся на пол. Билл попятился, свернул за угол, просеменил по коридору. Здесь должна быть лестница, потом запасной выход. Так и есть, открыто. Горячий асфальтовый воздух ворвался в легкие. Билл повернул и покачиваясь, как зомби, пошел наобум. Вот та закусочная, и белая собачка на прежнем месте. Билл сделал два шага мимо, но остановился. Вокруг, пойманный на лету, замер город. Билл долго смотрел на пса, то ли приходя в себя, то ли что-то припоминая. Наконец присел.

— Эй, как зовут тебя? Уж, верно, не Процион. И не Фомальгаут. Значит, будешь Френдом.

Собачка положила голову на лапу и махнула хвостом, соглашаясь, что без имени никак нельзя, и она совсем не против, чтобы ее звали Френдом.

— Что, Френд, и ты не можешь войти? — Билл кивнул на витрину забегаловки, неоновая надпись на которой обещала «лучшие стейки по эту сторону Млечного Пути». Собачка ответила прежним таинственным взглядом, полным мировой тоски, но Билл теперь был готов истолковать его правильно.

— Ну пошли, купим тебе фунт сосисок, каких-нибудь «особых галактических». Но смотри, — Билл пригрозил собачке пальцем. — В последний раз! У меня на ферме, знаешь ли, все свое, без этих дрянных добавок…