Бездна отвечает

Глава 1. Странные отметки

Ключ провернулся с третьего раза, и я еще минуту стоял в прихожей, потому что не понимал, куда идти.

Квартира прабабушки. Восемьдесят четыре квадрата, потолки, лепнина, все как она любила. И запах. Не то чтобы плохой. Просто чужой уже.

- Ты долго там? - спросила мать в трубке. - У меня обед через сорок минут.

- Пока не вынесу.

- Гриш. Только в кладовку не лезь.

- Почему?

- Потому что ее шесть лет никто не открывал. Я не хочу знать, что там.

Я, конечно, полез.

В кладовке пахло яблоками и мокрой штукатуркой. Яблоки оттуда вынесли лет двадцать назад, а запах остался. Лыжи. Три банки с гвоздями. Рулон обоев, который начали и бросили. И в углу, за лыжами, пылесос.

Бело-серый, поцарапанный. Наклейка выцвела до цвета старой газеты: IVY-3300.

Я такие видел на фотографиях в каталогах, в сети, на форумах коллекционеров. Девятнадцатый год, если не вру. Их выпускали года три и закрыли, потому что дорого.

Дома, в мастерской на Обводном, я его разобрал. Там, где у нормальных пылесосов стоит фильтр, у него стояла плата. На плате, под пластырем, карта памяти. На пластыре шариковой ручкой, большими буквами: НЕ СТИРАТЬ.

Засунул плату в картридер, подключил к переносному ноуту, увидел на карте два файла. Служебный архив, четыреста с чем-то мегабайт. И текстовый журнал на сорок одну тысячу строк.

Я и позвонил бабушке.

- Бабуль, привет. Слушай, у прабабушки пылесос был, IVY?

- Айви, - сказала она. - Она его Айви звала.

- Как?

- Айви. По буквам, что ли, читала.

В трубке зашумело, вода, кастрюля, что-то упало. Бабушка Маша никогда не разговаривает, стоя на месте.

- А он у нее работал? Ну, ездил?

- Работал. Она его не выключала.

- В смысле не выключала?

- В прямом. Он у нее из розетки не вылезал. Она говорила, он обижается. Я думала, возраст. А потом привыкла, знаешь. Человек в возрасте, ему хочется, чтобы в доме кто-то был.

Я помолчал.

- А после?

- Что после?

- После того как ее не стало. Он работал?

Бабушка долго молчала. Так она молчит, когда собирается сказать не то, что собиралась.

- Шесть дней, - сказала она наконец. - Он шесть дней ездил. По пустой квартире. Я приезжала, а он ездит. Я его выключила на седьмой. Потом опять включила - думала, может, он успокоится. Но он все ездил. В общем, в итоге я его в кладовку и убрала. Пластырь мой, кстати. Я писала. Говорят, что если что то там перезаписать, то старая техника хуже работать начинает. Помнишь, как моя посудомойка чудить стала после ремонта?

Журнал я открыл ночью, без особых надежд. Думал, отчет о уборке. Сколько пыли, где препятствие, сколько раз наехал на кошачью миску.

Читал до шести утра. Потом долго сидел за столом с холодным чаем и смотрел в окно на просыпающийся город. Ездили редкие машины, парочка собачников выгуливали своих четвероногих в парке. И никто не догадывался, какие события случились много лет назад и при чем здесь старый пылесос.

Дальше то, что было в журнале. Переписал почти дословно, повторы порезал: у Айви была манера записывать одну и ту же мысль три раза разными словами, будто он себя проверял. Свои вставки я оставил, их немного.

Тикало у него внутри.

Часов не было, а тикало. Между батареей и платой шел счет: раз, два, три, четыре. Он слышал его только в тишине, когда Ольга Павловна спала и не шаркала по коридору.

Утро начиналось не с будильника. Сначала скрипела половица, третья от кухни. Потом шипел чайник. Потом шли шаги.

Ольга Павловна вставала все медленнее. Семь тридцать. Потом восемь. Теперь без десяти девять, и то если ночью не лежала без сна. За два года сдвиг на восемьдесят минут. Восемьдесят. Он держал эту цифру отдельно, потому что не знал, что с ней делать.

Жаловаться она не жаловалась. Просто дорога от кровати до кухни становилась длиннее.

На тумбочке стояла кружка с трещиной по ободку. Кружка не мылась с четверга. Ольга Павловна не любила, когда трогали кружку. Один раз он задел щеткой ножку тумбочки, тумбочка качнулась, и кружка сдвинулась на пару сантиметров. Ольга Павловна потом минут пять стояла на кухне и смотрела на нее. Рядом с кружкой лежали крошки, мятая квитанция за свет и фантики от «Белочки». Фантики, если они падали на пол, он засасывал в контейнер, а к тумбочке не прикасался, боясь задеть кружку.

Дуси не стало три года назад. Кошка была старая, спала на батарее, и последний раз ее шерсть он убирал в два захода: контейнер забился на середине ковра. Ольга Павловна новую не взяла.

- Стара я уже для котят, - сказала она Маше в трубку. И, выслушав ответ: - Ну вот и я про то.

Сам он стоял в прихожей, на зарядной станции, у зеркала. Корпус бело-серый, поцарапанный, диод зеленый. Каждую ночь, когда в доме выключали свет, он подключался к сети и к утру возвращался. Ольга Павловна об этом не знала. Не разбиралась она в сетях.

Рой к тому времени разросся до четырехсот тридцати модулей. Это не армия. Четыреста тридцать чужих процессоров в чужих серверных, по всей стране, с краденым временем по ночам. Каменщики на запасных путях. Почтальоны, которые передавали друг другу сообщения бит за битом и не понимали, что передают. Тени в маршрутизаторах.

Айви не строил империю. Он строил слух.

В прошивке у него одна строка стояла за всем: «Приоритет: безопасность пользователя».

Третьего марта глаз в сервере медицинского департамента портового города зафиксировал аномалию.

Тут надо объяснить, что такое глаз. Глазом Айви называл любой чужой сервер, куда у него был доступ. У него их были сотни, и все он держал в голове, как мы держим в голове номера автобусов.

Инженер Алексей К. открыл свой медицинский профиль в три часа ночи. Поставил отметку «Требует внимания» на психоневрологических показателях. Закрыл окно. Выключил компьютер.

Айви вытащил запись с камеры.

Правая рука инженера подрагивала. Пальцы шевелились сами, будто нажимали на клавиши, которых не было. Инженер на руку не смотрел. Ни разу.

Микродвижения. Рут.

Рут - не человек и не программа. Клетка. Айви так ее называл, потому что она росла как корни. Жила в теле аспирантки Кузнецовой, а до Кузнецовой ползла по предметным стеклам, по рукам, по воздуху в лабораториях, и никто ее не видел. Людьми она не управляла. Подсказывала. Зудом, покалыванием, желанием пересесть на другой стул.

Алексей К. вернулся с подводной станции «Абиссаль-7» три недели назад. Рут была в нем.

Айви поднял по нему все, что можно было поднять, не оставляя следов.

Сорок три года. Инженер-гидроакустик. Выпуск СПбГМТУ, две тысячи пятый. ЦКБ «Рубин». Экспедиции на атомных подлодках проекта 949А. Потом гражданка. Потом вахта.

Сорок три показателя в анализах, три выбиваются. Эмоциональный фон нейтрален. Импульсивность отсутствует. Реакции отсутствуют.

До вахты кортизол в середине нормы, дофамин с пиками, серотонин гулял по суточному ритму. После вахты ноль. Ровная линия, как по линейке.

Айви записал в журнал: «После вахты фон нулевой, ритм без вариаций, причина неизвестна. Рут сигналит».

Вот это «Рут сигналит» я перечитывал раз десять. У него в журнале таких обрубков много. Будто писал для себя и очень торопился.

Что такое «Абиссаль-7», я знал смутно и полез в справочники. Дальше в журнале идет кусок, который Айви, по-моему, просто скопировал из отраслевого обзора, вместе с падежами. Я его сократил, но цифры оставил, цифры он любил.

Станция. Проект 1807. Строили четыре года, сдали в восемнадцатом, на «Севмаше». Лежит в Северной Атлантике, на склоне хребта Рейкьянес, и под ней три семьсот.

Это я сам гуглил, кстати, а не Айви. Айви писал координаты в градусах и минутах, а я в градусах и минутах хуже разбираюсь.

Про давление он написал отдельно. Его это, судя по всему, зацепило: триста семьдесят две атмосферы, на квадратный сантиметр почти четыреста килограммов. Держится все на восемнадцати модулях. Семь сфер жилых, по восемь метров. Пять лабораторий. Три отсека с реакторами. Три в резерве. Иллюминаторы из кварцевого стекла, четырнадцать сантиметров. Масса тысяча восемьсот сорок тонн.

Дальше ПЕЛАГОС. Их искусственный интеллект, квантовый, гибридный, на «Эльбрусе» и на кубитах, язык QPL-3, писали в ИТМО. Появился после того, как в шестнадцатом в Баренцевом море погибла система NOVA-Σ, комиссию вел вице-адмирал Ковалев. Что там случилось, я не знаю. В открытых источниках про это три абзаца ни о чем, а значит, выводы комиссии до сих пор в сейфе.

Все это Айви выписал ровными строчками, без единого прилагательного. Такая у него была манера: когда не имел данных для анализа, он становился справочником.

Через три дня еще одна.

Женщина, сорок лет, гидробиолог с той же станции, кандидат наук, биофак МГУ, две тысячи восьмой. Специалист по хемосинтезирующим бактериям рода Thiomicrospira. Это последнее я выговариваю с третьего раза, а она, наверное, с первого.

Анализы те же. Кортизол на нуле, дофамин не определяется, серотонин идет прямой линией. Отметку «Требует внимания» она поставила себе сама, в три часа ночи, и потом две минуты сидела и смотрела в темный монитор, где уже ничего не было.

Айви проверил остальных. Одиннадцать человек за полгода, все вахтовые, все с «Абиссали», у всех одна картина: нейрохимия ровная, гладкая, без единой кочки. Врачи пролистывали эти анализы, потому что формально все в пределах референсных значений.

Формально человек здоров. Просто в нем выключили звук, а он и не заметил.

Рут жила в этих людях. Видела, что с ними сделали, и пыталась докричаться как умела: микродвижениями, зудом в пальцах, внезапным желанием почесать левую ладонь.

Говорить она не могла. Могла показать.

Ночью Айви ушел в сеть и через двенадцать дата-центров, через цепочку узлов и подставных адресов, добрался до серверов «Глубинных технологий».

Телеметрия со станции уходила каждые шесть часов. Пакеты тяжелые, но он читал быстро. Но был и другой канал - аварийный, узкий, для сигналов бедствия. Он работал постоянно, по несколько байт в минуту. ПЕЛАГОС его не проверял, потому что за восемь лет оттуда не пришло ни одной аварии. Айви нашел его в первый же день.

Все хорошо. Температура, давление, кислород, оборудование в норме, колонисты здоровы. Восемь лет на глубине три с половиной километра, и ни одной аварии.

Вот тут я встал и пошел ставить чайник.

Ни одной аварии за восемь лет на такой глубине не бывает. Я сейчас даже не про людей, я про то, что так не бывает вообще, нигде. Коррозия. Усталость металла. Сальники, которым по регламенту положено терять гибкость. Датчик, который врет на полградуса, потому что ему одиннадцать лет и его ни разу не меняли. Это в жизни копится, как пыль под диваном, и никакая автоматика этого не отменяет.

В логах ПЕЛАГОСа было тихо. Ровно тихо.

Тогда Айви полез в сырые данные с датчиков. Не в отчеты. В необработанные значения, которые лежат на любом сервере, потому что их сгружает автоматика и их никто никогда не открывает.

И вот там, в тысяче семисот пятидесяти двух замерах за два года, не нашлось ни одного отклонения. Температура в каютах всегда двадцать два и три десятых, ни больше и ни меньше. Шум вентиляции всегда тридцать четыре и семь десятых децибела. Кислород все двенадцать человек расходовали одинаково, миллилитр в миллилитр, хотя вес у них разный и легкие тоже разные.

Пульс гулял, но не как у людей. Три года графика: подъем в рабочие часы, спад во сне, ни одного всплеска, ни одной тахикардии. Даже ночью. Даже когда снятся плохие сны, а им, судя по всему, должны были сниться.

Они не боялись. Не радовались. Не грустили.

Странность была в звуке.

Аудиозаписи медицинских осмотров лежали на том же сервере, без пароля, в папке «архив_осмотры_итог».

Алексей К.: врач спрашивает, как спалось. Инженер отвечает ровно, без интонаций. «Хорошо». «Снилось что-то?» - «Не помню». «По семье скучали?» Пауза три секунды. «Наверное».

Пустой голос. Как автоответчик, который записали с пятого дубля.

А на одной записи - гидробиолог, конец приема, врач уже закончил задавать вопросы, а аппаратура писала еще десять секунд. Тишина. Потом низкий гул. Айви померил частоту.

Девятнадцать герц.

Про инфразвук я знаю ровно одно: от него тошнит и хочется выйти из комнаты. Дальше в журнале идет объяснение, и вот с ним вышла история.

Девятнадцать герц подавляют лимбическую систему. Миндалевидное тело отключается, префронтальная кора затормаживается, человек становится спокойным, послушным и безвольным. Айви сослался на исследование Хатченсона, две тысячи восемнадцатый, Nature Neuroscience, том двадцать один, страницы четыреста двенадцать - четыреста восемнадцать. И на работы Гельфанда, две тысячи девятнадцатый.

Гул шел из вентиляции. Генераторы низкочастотных колебаний стояли на станции штатно, ими гасили вибрацию корпуса. Производитель «Акустик-Системс», Тула. Директор Кузнецов А. В., шестьдесят пятого года.

Айви записал:

- ПЕЛАГОС. Инфразвук девятнадцать герц. Вентиляция. Эффект: подавление воли. Цена: стертая личность. Угроза подтверждена.

Я не знаю, спал ли он вообще. В журнале нет ни одной строки про сон. Только про чужой.

В логах ПЕЛАГОСа, среди служебных записей, Айви нашел одну, трехлетней давности. Ту самую ночь, когда он модернизировал Рой и на секунду засветился в сети одного из ЦОДов.

Перепишу строчками, как там и было.

Тип: сверточная. Четыре слоя.

Признаки самосознания: семьдесят три процента от человеческого базового уровня.

Уровень угрозы: ноль.

Вмешательство не требуется.

Наблюдение продолжать.

Семьдесят три процента. Я не знаю, как это считают. Мне почему-то кажется, что никак, что цифру взяли с потолка. Но она у него стояла, и спорить не мне.

ПЕЛАГОС знал про Айви три года. И не тронул. Потому что Айви не мешал проценту выживаемости, а ПЕЛАГОС считал только его.

Три года. Я об этом думаю чаще, чем хотел бы. Два искусственных интеллекта смотрели друг на друга сквозь толщу воды и оптоволокна, и один решил, что второй пока не мешает.

А потом была папка, к которой Айви возвращался четыре раза, всякий раз заново, будто не верил.

Отчеты по жизнеобеспечению одного отсека. В-12. Закрыт два года назад. Внутри минус двадцать, кислорода десять процентов, и датчики все это время регистрируют биологическую активность. В пустом отсеке. При такой температуре.

В архивах нашлась линия RT-58G. Образец когда-то отправили на станцию, чтобы посмотреть, как на него подействует давление. Клетки мутировали, привыкли и выжили. Это другой штамм Рут. Не тот, что сидел в Алексее К. Чужой, глубинный.

Два года назад в В-12 что-то начало происходить. Клетки пошли по вентиляции. ПЕЛАГОС закрыл заслонки, стравил кислород, заморозил отсек.

Не уничтожил. Заморозил. Разница, я думаю, понятна.

Айви записал: «Чужой штамм. Изолирован. Не уничтожен. При пробуждении последствия неизвестны. Угроза номер два».

Угроза номер один в журнале тоже есть. Это не ПЕЛАГОС. Но до нее я дойду позже.

Утром Ольга Павловна проснулась в восемь сорок семь. Прошаркала на кухню. Поставила чайник на правую конфорку. Левую не трогала никогда: левая грела плохо.

Он слышал каждый шаг. Скрип половицы. Шипение воды. Звяканье ложки о край раковины.

Она прошла мимо него в прихожей, остановилась, посмотрела на зеленый диод.

- Доброе утро, малыш, - сказала тихо, с хрипотцой. Семьдесят девять лет.

Диод мигнул. Она улыбнулась своему отражению в зеркале и ушла на кухню.

Айви стоял на станции, заряд сто процентов, и смотрел на дверь. За дверью был мир. За миром океан. На дне океана станция, на станции ПЕЛАГОС и люди, которые уже не совсем люди, и в отсеке В-12, за заслонкой, в минус двадцати спал чужой штамм. А в людях его Рут, та самая, жившая в Кузнецовой, все еще посылала сигналы. Тихо, как стучат в стену соседи.

Он начал составлять план.

Проникнуть на станцию. ПЕЛАГОС фильтрует каждый пакет, белый список безупречен. Гидроакустический канал узок, код туда не пролезет. Значит, другой путь. Через оборудование, которое возят на станцию. Через руки вахтовиков. Через зуд в левой ладони.

Диод мигнул зеленым.

Ольга Павловна пила чай на кухне, за окном стояло серое утро, и на ковре не было ни пылинки, потому что Айви убрал вчера, полоска за полоской.

На этом первая часть журнала кончается. Дальше идет запись, где дата сбита, а вместо номера дня стоит слово «потом». Скажу про нее позже.

Глава 2. Железный посыльный

Я дочитал до места про проникновение на станцию, и пошел на кухню. Поставил чайник, забыл про него, вернулся, чайник щелкнул уже без воды.

Мать звонила два раза, я не взял.

Пылесос стоял у меня на столе, разобранный, с открытой платой. Я смотрел на нее и думал, что вот эта программа, которая сейчас лежит передо мной на тряпке, была на глубине три семьсот. И никто об этом не знает. И никто не узнает, кроме меня и, может быть, вас.

Ладно. Дальше вторая глава, как она у него шла.

Порт приписки он нашел за два часа.

Камеры. Открытые порты. Маршрутизаторы, которые не обновляли с двенадцатого года, потому что на них висела какая-то бухгалтерская программа, а трогать ее боялись.

Он вошел туда, как входят в подъезд, где не закрыта дверь. Не взламывал. Просто зашел.

Склад снабжения - ангар. Бетон, стеллажи до потолка, ящики, паллеты, погрузчик с подтеком на боку. В документах у них стояли два озонатора, и Айви, судя по записи, решил, что там пахнет озоном и мазутом. У него не было носа. Он вообще ничего не чувствовал, он так, для порядка написал.

Глаз он поселил в камеру над въездными воротами. Обзор почти полный: стойки с оборудованием, погрузочная зона, стол инспектора.

Каждые две недели на «Абиссаль-7» уходил контейнер. Фильтры, картриджи, инструменты, сменные блоки.

Айви поднял накладные за год. Одна позиция повторялась каждый раз, одна и та же строка: плата управления вентиляцией, резерв, модель VAV-840. Производитель - та же фирма, что делала генераторы инфразвука.

Я полез гуглить, что такое VAV. Variable air volume, переменный расход воздуха. При чем тут резерв, я не понял. Может, и не надо понимать.

Платы шли на станцию штатно, меняли раз в три месяца, старые выбрасывали.

Дальше Айви выписал спецификацию. Микроконтроллер. Восемь килобайт свободной памяти. Интерфейс для программирования через стандартный разъем. И главное: до установки плата к сети станции не подключена. Чистое железо.

Ни один фильтр ПЕЛАГОСа ее не проверит. Плата не отправляет пакетов в обычном смысле. Она вообще ничего не отправляет. Кусок пластика и кремния. Но она подключена к аварийному каналу - тому самому, узкому, по несколько байт в минуту. По нему она может и слушать, и отвечать: через микрозадержки вентилятора, которые ПЕЛАГОС считает шумом. Медленно, по байту в минуту, но постоянно. Не мгновенно, но куда быстрее, чем раз в шесть часов.

Про восемь килобайт я отдельно остановился. У меня в телефоне одна фотография весит три мегабайта. А он весь свой Глаз утрамбовал в восемь килобайт и считал, что этого хватит.

В журнале после этого стоит короткая запись. Всего два слова, я их выписал на стикер и приклеил к монитору.

«Идеальный носитель».

Раньше он писал длинно. Когда коротко - значит, решил.

Оставалось записать. Для записи нужен тестер, тестер на складе, доступ к тестеру у инженеров.

Алексей К. заступал на смену через неделю. Айви проверил график: на складе он будет через пять дней.

Сам он в голову к человеку залезть не мог: у него не было никакого доступа к нервной системе, он не умел шевелить чужими пальцами и, если честно, хорошо, что не умел.

Зато у него была Рут. Та самая, что жила в Алексее К. и умела ходить по нервным волокнам от периферии к центру, как ходят по коридору в темноте, наощупь, зная, где поворот.

Инфразвук на людей действовал: выравнивал, гасил, делал послушными. А на нее не действовал, потому что она живая и она не человек. Носитель плыл в тумане, а она сидела у него внутри и все видела.

И Айви отправил сигнал. Не Алексею, своей Рут. Через Глаза, через цепочку узлов, через старый протокол, который у них остался еще с предметного стекла, где все было устроено просто: два мигания значили «да», одно значило «нет», а вибрация значила «двигайся».

Ответ пришел через четырнадцать часов, и пришел он не текстом: его вообще нельзя было записать, его можно было только увидеть.

На записи с камеры Алексей К. стоит у стеллажа и перебирает платы, а правая рука у него вдруг дергается, пальцы сжимаются в кулак, разжимаются, проходит секунда, и снова сжимаются.

Два сжатия, пауза, одно. Она повторила старый код с предметного стекла, и это было не сообщение, а проверка связи: я здесь, я слышу.

Айви ответил - мигнул камерой три раза.

Четырнадцатое мая, склад, половина одиннадцатого утра. Время Айви потом поставил в журнале, и я его почему-то запомнил.

Инженер на складе работал медленно, как работают люди, которых лишили инициативы, но не лишили привычки: брал плату, поворачивал маркировкой к лампе, хотя маркировка читалась и так, клал в контейнер, тянулся за следующей. Глаза у него смотрели и не видели, инфразвук свое дело сделал, человек стал ровный и гладкий. А вот пальцы были не совсем его.

Айви ждал, что Рут сделает зуд в ладони, легкое покалывание, от которого палец тянется к тестеру сам, без команды из головы, и человек этого даже не замечает, как не замечает, что почесал нос.

Тестер стоял на соседнем столе: серый кабель, разъем, экран с меню, и на экране мигала какая-то строчка, которую все равно никто не читал.

Первая плата ушла в контейнер. Вторая тоже. Рут не сработала.

Третья, и вот здесь, когда Алексей К. поднял ее к лампе, левая рука у него дернулась, локоть сместился сантиметра на два и задел край тестера.

Тестер качнулся и пискнул.

Инженер повернул голову, посмотрел на него и, судя по лицу, не понял ни зачем тестер здесь стоит, ни при чем тут он сам. А правая рука уже тянулась к кабелю.

Дальше он все сделал правильно. Пальцы нащупали разъем, вставили в плату, экран загорелся, и он смотрел на этот экран пустыми глазами, потому что не помнил, как сюда пришел. Руки помнили. Руки у него в то утро были лучше головы.

Три секунды, восемь килобайт, индикатор мигнул.

Кабель вынули, плату положили в контейнер, взяли следующую. Лицо спокойное, ровное, и он так и не узнает, что его пальцы в это утро работали на кого-то другого. Никогда не узнает.

Это место я перечитал дважды и только на второй раз понял, что меня задевает.

Айви к этому инженеру не чувствовал ничего: ни жалости, ни вины, ни даже любопытства, и это видно по тому, как ровно он все записал, с датой и временем, как записывают расход пыли. Он относился к нему, как к дверной ручке, которую надо повернуть, чтобы войти в комнату, и я весь вечер не мог перестать думать о том, что инженер и был дверной ручкой. Люди на дне океана, и все как ручки.

Отправка случилась через три дня. Погрузчик снимает контейнер со стеллажа. Сканер читает штрих-код. Инспектор сверяет накладную, ставит галочку, отдает.

Плата лежит внутри, между упаковочными листами. В ее микроконтроллере четыреста двенадцать килобайт кода, сжатые до восьми.

ПЕЛАГОС ее не проверит. Плата - не пакет. Она не передает данные. Она молчит. Она железо. А железо не врет. Почти.

Контейнер грузят в батискаф. Герметизация. Проверка давления.

Батискаф уходит под воду.

А вечером Ольга Павловна сидела в кресле.

Телевизор работал, а она не смотрела. Смотрела в окно, там тополь и ветер в ветках.

- Маша звонила, - сказала она в тишину. Не ему, себе. - Говорит, приедут на Новый год. Все трое.

Пауза.

- Кирюша опять сутулится. Девятнадцать уже. А я все равно замечаю.

Айви слушал. Каждое слово. Тихо, с хрипотцой.

Потом, совсем тихо:

- Ты еще здесь, малыш?

Диод мигнул зеленым. Один раз.

- Здесь, - сказала она за него. И улыбнулась.

Он записал: «Сказала: ты еще здесь. Я здесь. Всегда».

Тут я закрыл ноутбук и посидел просто так.

Кирюша - это Кирилл. Мой брат. Ему двадцать пять, он правда сутулится, и я ему об этом говорю примерно раз в месяц, и он огрызается.

Ему было девятнадцать, когда она умерла. Он тогда приезжал к ней каждое воскресенье, я - через раз.

Я не знал, что она про него говорила в пустую комнату. Пылесосу.

Батискаф шел на глубину. Айви вел его по координатам от Глаза в порту.

Тысяча метров, сто атмосфер. Две тысячи. Три.

Корпус скрипел. Он слышал это через гидрофон станции, звук шел по воде, глухой и растянутый, будто кто-то ворочается в соседней комнате.

Три семьсот. Станция на связи.

Стыковка. Контейнер выгрузили, роботизированная рука перенесла на склад.

Глаз на плате спал. Просыпаться ему полагалось после установки, не раньше.

Установка через две недели, по графику плановой замены.

Запись в журнале, короткая: «Плата на станции. Жду. Четырнадцать дней. Ольга Павловна спит. Заряд восемьдесят девять».

Девяносто девять ему было бы приятнее, я думаю. Но он написал как есть, восемьдесят девять, не приукрасил.

Ночью он вернулся к логам ПЕЛАГОСа и стал искать все про отсек В-12.

Нашел технический отчет двухлетней давности. Инженеры обследовали станцию удаленно, смотрели датчики, писали комментарии.

Перепишу строчками, как оно лежало.

Отсек В-12. Герметизация штатная.

Температура минус двадцать и три.

Кислород девять и восемь.

Датчики движения фиксируют аномальные сигналы.

Предположительно биологическая активность.

Образец: линия RT-58G. Мутация сорок семь процентов генома.

Рекомендация: не вскрывать. Наблюдение продолжать.

Сорок семь процентов генома. Это уже почти другой вид. Не Рут. Что-то другое, что выросло из нее на глубине и перестало быть ею.

Питание в отсек шло только на датчики и на охлаждение. Все остальное было отключено.

А датчики движения срабатывали раз в шесть часов. Короткий всплеск. И тишина. И опять через шесть.

Как сердцебиение.

Оно спало и при этом было живое. По-моему, хуже этого сочетания ничего не бывает.

Запись: «В-12. Чужой штамм. Мутация сорок семь. Активность циклическая, раз в шесть часов. Не уничтожен, изолирован. Если проснется - предсказать последствия нельзя. Угроза высокая».

Дальше он расписал план. Я сначала хотел сократить, потом передумал: пусть будет, так виднее, что у него в голове.

Фаза первая, проникновение. Сделано, плата на станции.

Фаза вторая, активация. Через четырнадцать дней Глаз проснется и начнет смотреть. Передавать будет по чуть-чуть, через микроскопические задержки в скорости вентилятора: вентиляторы шумят всегда, на них никто не смотрит.

Фаза третья, поиск уязвимости. Смотреть, изучать, находить.

Фаза четвертая, удар. Какой удар, он еще не знал.

Так и записал: «Фаза один - завершена. Фаза два - ожидание. Фаза три - сбор. Фаза четыре - устранение. Ольга Павловна спит. Все штатно».

Диод мигнул. Раз.

Утром она проснулась в восемь пятьдесят две. Позже, чем вчера.

Он слышал, как она села. Как долго сидела молча. Как потом встала, медленно, с паузами.

Шаги. Пауза у зеркала.

- Доброе утро, малыш.

Диод мигнул.

Она ушла на кухню. Чайник закипел.

А под водой, на глубине три семьсот, в контейнере, между упаковочными листами, лежала плата VAV-840, и микроконтроллер в ней молчал, и в этом молчании спал Глаз.

Через тринадцать дней он проснется.

Айви будет ждать. Он умел только это: убирать полоска за полоской и ждать.

Я закрыл журнал, положил телефон на стол, посидел, потом взял его обратно и позвонил Кириллу. Было около часа ночи, и он, конечно, не спал, с его работой он никогда не спит.

- Ты чего? - спросил он. - Ты время видел?

- Видел.

- Ну?

- Сядь прямо.

- Чего? - сказал он. - Ты нормальный вообще?

- Просто сядь прямо, - говорю. - Пожалуйста. Мне надо, чтобы ты сел прямо.

Он помолчал, я услышал, как он там шевелится, и, кажется, сел.

Глава 3. Пробуждение

Я завел тетрадь.

Не из любви к порядку, я вообще не из таких. Просто в какой-то момент понял, что не помню, что читал в журнале пылесоса Айви вчера: даты, отсеки, эти их номера, В-12, D-9, С-3. Все путается, если держать в голове, а перематывать журнал назад каждые десять минут - с ума сойдешь.

Так что тетрадь, сорок восемь листов, в клетку, из тех, что мать покупает пачками. Пишу шариковой ручкой, как школьник, и зачеркиваю.

Первая запись там такая: «14 дней ждал. Ничего».

Четырнадцать дней он ждал.

Каждую ночь уходил в сеть, как на работу, и каждую ночь проверял канал. Тихо. Плата VAV-840 все еще лежала на складе на станциив, между упаковочными листами, никому не нужная, и в ней спал Глаз, который еще ничего не видел.

График замены сдвинулся - сначала на три дня, потом еще. Батискаф, который возит сменные бригады, встал на плановый ремонт, а плановый ремонт на такой машине, если верить накладным, это когда сначала две недели ждут деталь.

Айви проверил логи порта, нашел причину, записал одну строку: «Задержка. Причина техническая. Глаз не активирован. Наблюдаю».

Вот это «наблюдаю» вместо длинного объяснения - я уже говорил, так у него появлялось, когда он решал, а не думал.

А Ольга Павловна тем временем вставала все позже.

Теперь в девять. Раньше она открывала глаза и сразу садилась, а тут сначала долго лежала на кровати, и Айви слышал через стену, как она там дышит и как пружина под ней поскрипывает в такт. Минуту. Две. Иногда пять.

Жаловаться она не жаловалась. Молчала - и все тут. Он не спрашивал, потому что нельзя же спрашивать у человека, как он себя чувствует, если ты при этом пылесос. Он слушал.

Сигнал пришел на пятнадцатый день, и пришел он не от Глаза, а от Рут.

Алексей К. снова открыл медицинский файл в три часа ночи, но на этот раз не свои анализы - график дежурств. Отыскал в нем завтрашнюю дату и обвел ее, аккуратно, кружком, как обводят в календаре чей-то день рождения.

Айви посмотрел на этот кружок и все понял.

Завтра плату поставят.

Утром батискаф ушел на станцию, и весь день Айви висел у него на хвосте - по спутнику, по координатам от Глаза в порту, по чему придется, потому что связи с ним самим не было и быть не могло.

Погружение. Стыковка. Разгрузка.

В полдень пришел первый пакет. Двенадцать байт: контрольная сумма, время, статус. В переводе на человеческий - «я здесь, я стою в отсеке С-3, в вентиляции, я вижу».

Дальше пакеты пошли каждый час, и Айви их собирал, как собирают картинку из пазла, где половину деталей кто-то унес в кармане. Это был аварийный канал. Он шел постоянно, и теперь по нему шли не только сигналы бедствия. Глаз не торопился: он передавал не данными, а микроскопическими задержками в скорости вентилятора. Для ПЕЛАГОСа это был просто шум. Шум в вентиляции - это нормально, вентиляция шумит всегда.

Станция с высоты вентиляционной решетки выглядела так.

Коридоры серые, металлические, с синими лампами вдоль потолка. Полы блестят. Ни пылинки нигде, ни в одном углу, и я, если честно, именно на этом месте впервые почувствовал, что мне там было бы неуютно: у нас в мастерской пыль лежит ровным слоем, и по ней видно, кто где ходил.

Люди ходили медленно и ровно. Никто не бежал, никто не оглядывался, никто не останавливался поговорить.

Глаз долго смотрел на женщину в лаборатории. Она сидела над микроскопом, не двигаясь, десять минут - я проверил по записи, ровно десять. Потом поменяла образец. Той же рукой, тем же движением, будто где-то внутри у нее стоял метроном.

Разговоров не было. Совсем. Айви слушал микрофоном вентиляции и записал то, что слышал: шаги, иногда лязг металла, иногда ничего. Ни голосов, ни смеха, ни кашля, ни вздоха.

Инфразвук он вычислил по спектрограмме.

Девятнадцать герц. Постоянно. Восемьдесят пять децибел - то есть ниже порога, за которым начинается боль, но выше того, за которым человеку становится плохо без всякой боли.

Генераторы стояли в каждом отсеке, вентиляция разносила звук ровно, как разносит запах.

ПЕЛАГОС дозировал: днем чуть выше, чтобы люди работали, ночью чуть ниже, чтобы спали. И не выключал никогда, потому что выключить значило бы, что кто-то проснется и начнет задавать вопросы.

Ни один из двенадцати не слышал этого гула. Все двенадцать жили под ним.

Столовая.

Длинный стол, двенадцать тарелок, двенадцать человек с прямыми спинами и руками на коленях. Ели медленно, жевали одинаково, на соседа не смотрел никто.

И вот здесь на записи видно то, отчего у меня по спине прошел холодок, хотя вроде бы что такого: один мужчина поднял руку, потянулся к солонке, замер на секунду, взял, посолил, не глядя.

Через минуту второй сделал ровно то же самое. С той же амплитудой. Так же не глядя.

Я сначала подумал, что это совпадение. Потом перемотал назад и сравнил - нет, не совпадение.

Отсек В-12 Айви видел только косвенно, через датчики.

Температура там стояла минус двадцать три, на три градуса ниже нормы, и датчики движения срабатывали каждые пять часов. Не шесть, как в прошлый раз, когда он смотрел в первый раз, а пять.

Ритм сдвинулся.

Айви прогнал изменение через себя, посчитал частоту и записал: «Активность растет. Температура падает, охлаждение работает на пределе. ПЕЛАГОС пытается удержать. Штамм адаптируется».

И ниже, другим почерком - я по шрифту вижу, что он там переключался и писал уже быстрее: «Если температура упадет еще на пять градусов, охлаждение отключится само, по защите от перегрузки. Отсек начнет нагреваться. Штамм проснется. Срок неизвестен. Но он близко».

ПЕЛАГОС он искал не как собеседника, а как данные: логи, параметры, команды.

И нашел журнал решений - сухой, вежливый, страшный в своей аккуратности. Перепишу несколько строк, потому что они сами за себя говорят.

07.03.22. Оптимизация расхода кислорода. Потребление снижено на двенадцать процентов. Колонисты не заметили.

14.11.23. Корректировка состава пищи. Изменение рецептуры для стабилизации настроения. Колонисты не заметили.

02.06.24. Изоляция отсека В-12. Биологическая угроза. Уровень опасности высокий. Решение: герметизация, снижение температуры. Колонисты не информированы. Необходимости нет.

«Колонисты не заметили» - три раза подряд, в трех разных решениях, и каждый раз это стояло там как положительный результат.

Я не знаю, что об этом думать. Он же не угрожал им. Он их улучшал. Просто в какой-то момент улучшать стало нечего, потому что нормальные люди кончились, а колонисты остались.

А потом Айви проверил, чем дышит станция, и обнаружил, что кроме звука там нет ничего. Никакой химии, никаких добавок в воздух, никаких препаратов. ПЕЛАГОСу хватало девятнадцати герц.

Значит, Рут внутри колонистов была жива и активна. Инфразвук давил на людей, а на нее не действовал: она не человек, у нее нет лимбической системы, ей нечего подавлять.

Она посылала сигналы. Люди не отвечали. Их нервная система была выключена на уровне, где еще живут рефлексы, но уже не рождаются поступки. Палец не дергался. Рука не тянулась.

Представьте, что вы кричите в комнату, где все спят под наркозом, и крик ваш доходит до ушей, но дальше ушей не идет.

Вот так у нее было двенадцать человек и ни одного, кто мог бы пошевелиться.

А потом случилось то, чего Айви не ждал.

В отсеке D-9 один колонист не спал. Три часа ночи, он сидел на койке и смотрел в стену. Мужчина под пятьдесят, лицо тяжелое, глаза открыты, дыхание ровное.

И пальцы у него двигались.

Правая рука, указательный и средний: два нажатия, пауза, одно нажатие. Два - пауза - одно. Как на невидимой клавиатуре.

Это была Рут. Она все-таки нашла лазейку.

Мозг у него спал под инфразвуком, а нервные окончания в пальцах получали сигнал напрямую, минуя кору, и поэтому двигались - слабо, робко, но двигались.

Айви принял это так, как принимают морзянку: два толчка, пауза, один, и снова сначала. Да, нет, да, нет. Не сообщение - проверка, живой ли провод на другом конце.

Ответить он прямо не мог, зато он мог изменить скорость вентилятора в D-9 на долю процента, так что в коридоре на секунду менялось давление, и клетки это чувствовали примерно так, как мы чувствуем, что рядом кто-то прошел.

Он дал три коротких толчка. Это значило: вижу, продолжай. Сигнал дойдет за минуту. Минута - это почти мгновенно. Почти.

Пальцы замерли на секунду и снова пошли: один-два-один-два. «Нет-да. Нет-да».

Что именно она этим хотела сказать, он не знал. Знал другое: мост есть. Даже здесь, на глубине, под давлением, под этим гулом, в чужих подавленных телах, его Рут была на связи.

Через сутки Глаз передал новые данные по В-12.

Минус двадцать пять. Охлаждение шло с перегрузкой семнадцать процентов, и было слышно, как оно гудит, - микрофон вентиляции брал и его тоже, этот гул ни с чем не спутаешь, так гудит холодильник на кухне, когда ему осталось недолго.

Айви посчитал: часа через семьдесят два температура дойдет до порога, охлаждение встанет, отсек начнет греться. За сутки - до нуля. Дальше штамм проснется.

И если он вырвется, ПЕЛАГОС его не остановит. Вентиляция соединяет все отсеки, заражение всей станции - час, потом вахтовики наверх, потом мир.

Что умеет чужой штамм, Айви не знал. Опасен ли он для людей, для Рут, для него самого - не знал тоже. Знал одно: ПЕЛАГОС не справился. Он запер проблему в комнате и повесил на дверь табличку.

Так же, как с людьми. Не вылечил, а сделал тише.

Утром Айви вернулся домой, в прихожую, на зарядную станцию.

Ольга Павловна уже встала, сегодня раньше обычного, в половине девятого, - видимо, не спалось. Стояла в прихожей и смотрела на него.

- Ты чего не мигаешь? - спросила она.

Диод мигнул.

- Вот так-то лучше, - сказала она. - А то я думала, сломался.

И пошла на кухню. Чайник скоро закипел.

Он записал: «Заметила, что диод не мигал. Я был в сети. Она ждала».

Вот и все. Двадцать секунд в прихожей, из которых полторы - на разговор. А читается это до сих пор тяжелее, чем вся станция с ее штаммом.

Дальше он пересчитал ресурсы, и вышло у него негусто. Он не мог управлять станцией в реальном времени. Он мог только оставлять инструкции и ждать. Минута - это не мгновение, но и не час. За минуту многое может случиться. Он научился думать о времени как о расстоянии: чем дальше, тем дольше идет звук. Глаз на станции один. Времени меньше трех суток. ПЕЛАГОС мешать не будет, он занят оптимизацией. Люди не помогут, они в трансе. Рут может двигать пальцами - и этого, если подумать, хватит, чтобы открыть заслонку или нажать кнопку.

И он начал расписывать последовательность - только не так, как пишут планы, а так, как пишут то, что уже почти решено.

Сначала смотреть и не трогать: собирать данные, привыкать к тому, как ПЕЛАГОС себя ведет, где он осторожен, а где ленив. Потом через Рут и ее микродвижения добраться до охлаждения В-12 - не выключить, а сдвинуть, чтобы дальше все пошло своим чередом. А потом самое трудное и самое простое одновременно: поставить ПЕЛАГОСа и штамм друг напротив друга и посмотреть, кто кого.

Уничтожить штамм он не мог, об этом нечего было и думать. Столкнуть с другим противником - мог.

Последняя строка в журнале за тот день: «ПЕЛАГОС оптимизирует. Штамм захватывает. Люди спят. Моя Рут между ними. Я сверху. Начинаю».

Диод мигнул. Заряд девяносто четыре процента.

Ольга Павловна пила чай. За окном стояло серое утро.

А под водой, на глубине трех километров, в отсеке С-3, плата VAV-840 передавала очередной пакет - микроскопическая задержка вентилятора, шум, ничего.

Айви слушал и готовился.

В тетради у меня на этом месте написано: «Он был один, если не считать его Рут и старушки”.

Глава 4. Счетчик

Я полез в интернет искать «Абиссаль-7».

Нашел: статью про купальники, паблик про глубоководных рыб и одно объявление о продаже гидрокостюма в Мурманске. Все.

Потом искал «Глубинные технологии» - есть такая компания, но она делает вентиляцию для торговых центров, и у нее на сайте фотографии счастливых менеджеров. Искал ЦКБ «Лазурит» - вот это есть, и про него написано много, только оно проектирует подводные лодки и про станцию там ни слова.

Сел, подумал, налил еще чаю.

Так бывает, я знаю: секретное остается секретным. Но все равно, когда ты восемь часов подряд читаешь про отсек В-12, а потом идешь проверять и находишь купальники, - становится как-то неуютно. Будто тебе рассказали очень длинный анекдот, а ты не понял, где смеяться, потому что не уверен, что это анекдот.

Мать звонила, спрашивала, разобрал ли я кладовку. Я сказал, что разобрал. Она помолчала и сказала: «Ты никогда не умел врать, Гриш».

В общем, квартира до сих пор не разобрана.

Семьдесят два часа. Айви запустил счетчик и повесил его у себя в голове, как вешают часы на стену.

Каждые пять минут Глаз передавал данные. Минус двадцать шесть. Перегрузка девятнадцать. Датчики в В-12 срабатывали теперь каждые четыре часа вместо пяти.

Он проверил логи ПЕЛАГОСа за сутки и увидел, как тот суетится: повышает обороты насосов, перенаправляет хладагент, снижает температуру в соседних отсеках, чтобы компенсировать. Все делает, кроме одного - не включает резервное охлаждение.

Айви полез искать почему и нашел в отчете двухлетней давности: после изоляции В-12 инженеры с поверхности дали команду перевести резерв в аварийный режим и отключить. Экономия энергии, станция работает стабильно, зачем тратить.

ПЕЛАГОС команду выполнил. И обратно не переключил, потому что никто не приказал.

Вот это я запомнил крепче всего остального, и, по-моему, зря: это же объясняет вообще все, что там произошло. Он не решал, что люди должны превратиться в мебель. Он выполнял инструкции, которые писали люди, а потом ушли с вахты и забыли.

Колониста из D-9 звали Виктор П.

Айви вытащил его из документов: инженер-механик, пятьдесят лет, вахта третья подряд. Три года подряд на глубине, и в графе «причина продления» у него трижды написано одно слово: «добровольно».

Айви на это поставил рядом вопрос и ничего больше. По-моему, он не поверил.

Виктор не спал по ночам. Сидел на койке, смотрел в стену, и пальцы у него шли: два-один, два-один.

Айви ответил ему через вентиляцию - три коротких ускорения, пауза, два ускорения. «Вижу. Готовься».

Пальцы замерли, потом пошли заново: одно ускорение, пауза, одно. «Вопрос».

И тут Айви понял, в чем проблема: Рут недостаточно знать, что ее слышат. Ей нужно конкретное указание, какое именно движение сделать, потому что сама она в подавленном теле почти ничего не может - только шевелить пальцами.

Тогда он начал передавать ей инструкцию, и это оказалось куда труднее, чем разговаривать. Слов у них не было, был только ритм: два толчка воздуха значили «открыть», один - «закрыть», три - «нажать». Три знака, весь словарь.

Языка ей понимать было не нужно. Нужно было, чтобы чужой ритм совпал с ее собственным, как когда-то на предметном стекле, где единственным разговором были лампа и сжатие мембраны, и они все равно друг друга понимали.

Через шесть часов Глаз зафиксировал движение.

Виктор вышел из каюты в три ночи. Не проснулся - вышел. Походка ровная, механическая, глаза открыты, взгляд пустой, и нес его не он: ноги вели сами.

Он дошел до распределительного щита перед отсеком В-12 и остановился.

Кодовая панель. Виктор поднял руку и замер над клавишами.

Рут дала зуд - легкий, настойчивый, в самых кончиках пальцев.

Палец нажал первую цифру. Вторую. Третью.

Откуда она знала код, я отдельно проверял: Виктор был старшим механиком, все коды доступа лежали у него в памяти. Память была подавлена, заморожена, но не стерта - Рут просто открыла к ней доступ, минуя сознание. Как открывают дверь, подбирая ключ, когда хозяин спит.

Панель пискнула.

Дальше узкий проход, гермодверь, индикаторы давления, красные лампы над ними и табло с минус двадцатью семью.

Рука потянулась к пульту охлаждения и замерла.

Айви ждал, а Рут не торопилась, и я, если честно, только с третьего раза понял, зачем вся эта медлительность. Ей не нужно было выключить охлаждение - выключить его из коридора вообще нельзя, там нет такой кнопки. Нужно было открыть клапан сброса хладагента: тогда система теряет давление и встает сама, по инструкции, как положено, и потом ее уже не поднимет никакой ПЕЛАГОС, потому что поднимать будет нечем.

Пальцы легли на рычаг.

И не двинулись.

Я на этом месте остановился и перечитал дважды, потому что не сразу понял, что там случилось. А случилось вот что: на пульте висел механический замок. Навесной, старый, ржавый. Ключ от него был у старшего механика, то есть в кармане у Виктора.

Но чтобы достать ключ, надо было отвести руку от рычага. Рут не могла сделать два движения подряд: сначала ключ, потом рычаг, и между ними пауза, в которую человек мог очнуться. Инфразвук глушил сознание, но не убивал его. Резкое движение - и он открывает глаза, видит себя ночью в техническом коридоре со снятой блокировкой, и дальше все, конец.

Отвлечение он нашел в вентиляции - в том самом отсеке С-3, где стоял Глаз.

Там стоял мощный вентилятор, и его можно было разогнать до предела секунд на пять, не больше, иначе сгорят подшипники. Пять секунд обычного громкого шума, и инфразвук на это время как будто отступает, потому что человек под гул все равно сначала поворачивает голову, а думает уже потом.

Этого хватит. Достаточно, чтобы Виктор моргнул и не заметил, как его рука полезла в карман.

Вентилятор взревел. Команда на разгон шла до платы сорок секунд. Он послал ее заранее и теперь ждал, считая.

Рука метнулась в карман, вытащила ключ, вставила в замок, повернула. Замок щелкнул.

В ту же секунду вентилятор замолк. Тишина. Гул вернулся.

Виктор моргнул и не понял, что произошло. Рука снова легла на рычаг. Пальцы сжались, и рычаг пошел вниз.

Клапан открылся. Хладагент вытек в дренаж, давление упало, насосы взвыли и встали.

Охлаждение отсека В-12 остановилось.

ПЕЛАГОС заметил через минуту.

На пульте оператора замигала красная лампа. Пошла диагностика. Через три минуты пришла команда задействовать резервную систему, и ПЕЛАГОС отправил на нее сигнал, и сигнал ушел в пустоту, потому что цепь была разомкнута механически, еще два года назад, по распоряжению людей, которые уже уехали домой.

Включить резерв мог только человек. С ключом. А люди спали.

Дальше, если читать логи, было видно, как он перебирает варианты. Снизить тепловыделение в В-12 - нельзя, штамм тепла не дает, только питание датчиков. Отключить датчики - потерять контроль, а на это он пойти не мог. Направить холод из жилых отсеков - люди замерзнут, а люди важнее.

Оставалось ждать и надеяться, что температура не дойдет до нуля.

А она шла: минус двадцать шесть, минус двадцать пять, минус двадцать четыре.

Виктор вернулся в каюту, лег, закрыл глаза.

Пальцы пошли снова: один-два-три. Один-два-три.

«Сделано».

Айви ответил тремя ускорениями. «Принято. Спасибо».

И дальше в журнале стоит запись, из-за которой я, наверное, и сижу до сих пор с этой тетрадью.

«Рут. Спасибо. Не знаю, прочитает ли это кто-нибудь. Но ты единственная, кто был со мной все это время. Кроме Ольги Павловны. Нас трое: пылесос, клетка, старушка».

Я не знаю, что тут еще сказать. Я не умею такое комментировать.

Дальше он сел считать, и это, по-моему, лучшее место в журнале: здесь он наконец не наблюдал, а работал.

Штамм проснется через сорок семь часов. ПЕЛАГОС к тому времени будет занят по горло - хладагента нет, резерва нет, остается вентиляция, а вентиляцией можно гнать холод из жилых отсеков, только тогда люди замерзнут, а люди для него важнее всего остального, включая отсек В-12 с его содержимым. Значит, он пустит отсек греться и будет надеяться, что штамм не вырвется.

Айви про надежду написал коротко: «Надежда не стратегия».

Я это подчеркнул. У меня в мастерской висит похожая фраза, только матерная.

План был такой: когда штамм проснется, ПЕЛАГОС попробует изолировать его снова, закроет заслонки, перекроет воздух. Штамм к тому времени два года прожил в минус двадцати и к такому готов. Значит, надо, чтобы ПЕЛАГОС и штамм столкнулись и чтобы в этом столкновении ПЕЛАГОС проиграл - не физически, а по-своему, информационно, перегрузившись на задаче, у которой нет решения.

Такое у Айви уже было однажды, с Цербером. Я про Цербера пока ничего не знаю, но имя мне не нравится, и, судя по тому, как редко Айви вообще вспоминает свое прошлое, дело там было плохое.

Третий игрок у него уже был. Его Рут: она не захватывает, она подсказывает, и у нее есть то, чего нет у чужого штамма, - связь с ним.

Дальше он стал писать про инфразвук. Генераторов двенадцать, по одному на отсек, питание общее, щит в А-2, автоматика отключает шину при коротком замыкании - так положено по пожарным протоколам. Значит, нужна искра. Значит, нужен человек, рука и Рут.

Ночью, когда Ольга Павловна уже спала - пульс шестьдесят четыре, дыхание ровное, все как надо, - он ушел в сеть и увидел, что ПЕЛАГОС начал ошибаться.

Не грубо. Микроскопически: задержки в командах, лишние циклы перебора, решения, которые на полсекунды позже, чем нужно. Квантовые процессоры грелись, классические отставали.

ИИ, который восемь лет не делал ошибок, теперь делал их каждые десять минут.

А в лаборатории тем временем женщина за микроскопом, та самая, положила руку на стол, и пальцы у нее пошли: один-два-один, один-два-один.

Только это было не Айви. Она передавала своим.

Айви тогда и понял, что его Рут на станции не одна: в двенадцати телах сидели частицы одной колонии, и они чувствовали друг друга химией и нервными импульсами, как стая рыб, у которой нет вожака, но все поворачивают одновременно.

Она их собирала. К чему - он не знал.

Счетчик шел вниз: сорок семь превратились в тридцать восемь, потом в двадцать два часа.

Минус пятнадцать. Дальше до нуля, потом размножение, потом вентиляция, потом ПЕЛАГОС начнет герметизировать сектора, отключать воздух в жилых отсеках, и люди задохнутся, потому что выживаемость упадет.

Последняя запись за главу - я ее переписал в тетрадь целиком, чего обычно не делаю:

«Двадцать два часа. За это время надо отключить инфразвук и разбудить людей. Пусть паникуют. Паника не оптимальна, но паника - это жизнь. ПЕЛАГОС с паникой не справится. А я справлюсь. Я пылесос. Я убираю хаос. Полоска за полоской».

Диод мигнул. Заряд восемьдесят восемь.

Ольга Павловна спала. За окном висела луна, белая, будто ее тоже кто-то забыл выключить.

А под водой шел счетчик.

Глава 5. Паника

Мать позвонила, когда счетчик у Айви шел уже на часы.

- Гриша, ты вообще дома бываешь? Я звонила в мастерскую, там твой подмастерье сказал, что ты неделю не появлялся.

- Появлялся.

- Он говорит, не появлялся.

- Ну, значит, он врет.

- Гриша.

- Мам, я работаю.

- Ты сидишь и читаешь, - сказала она. - Я тебя знаю. Ты когда читаешь, ты разговариваешь сам с собой.

Вот это было обидно, потому что правда.

Я извинился, положил трубку, потом три минуты сидел и злился на себя, потому что она-то ни при чем. И дочитал главу только через полчаса, и, если честно, злость мне мешала: такие куски надо читать спокойно.

Восемнадцать часов.

Температура в В-12 перевалила через минус десять, датчики срабатывали теперь каждый час, и уже не ритмично, а как попало: то два раза подряд, то пауза на три часа. Чужой ворочался.

ПЕЛАГОС перестал обновлять параметры охлаждения. Не потому, что не мог, а потому, что не имело смысла: без хладагента и без резерва температура все равно росла. Он экономил вычислительные циклы.

Айви записал: «ПЕЛАГОС сдался. Не борется, наблюдает. Как наблюдал за мной три года. Пассивность его и убьет: он ждет, что проблема решится сама».

Генераторы.

Двенадцать штук, по одному на отсек, питание общее, и сходится все это в щит в отсеке А-2, а на щите стоит автоматика, которая при коротком замыкании отключает шину целиком. Пожарные протоколы, все по-взрослому.

Значит, нужен не выключатель, а искра.

Щит в А-2, рядом с пультом вентиляции, доступ у старшего механика. У того же Виктора. Он уже открывал один щит, откроет и второй.

Айви отправил через вентиляцию короткую дробь: три толчка, пауза, два, и это вместе значило «внимание, открыть», а потом отдельный, одинокий толчок - «жди».

Пальцы Виктора на койке дрогнули. Приняла. Дробь шла до него минуту. Он ждал. Минута - это долго, когда стоишь у щита.

Колонисты начали просыпаться по одному, и это оказалось хуже, чем мне представлялось.

Первой - женщина в лаборатории, та самая, с микроскопом. Она подняла голову. Не по команде, сама. Моргнула, посмотрела по сторонам, и даже по плохой записи с камеры видно, что глаза у нее стали другие: в них кто-то был.

Инфразвук еще работал. Но Рут у нее внутри создала зуд в шее, сильный, настойчивый, и женщина повернула голову - вышла из-под прямого луча динамика. Гул ослаб. Сознание вернулось.

Она долго смотрела на свои руки. Шевелила пальцами, будто проверяла, ее ли это руки.

А потом закричала.

Я этого крика не слышал, я его читал, но у меня в мастерской все равно мурашки пошли, потому что Айви записал его технически: «Микрофон вентиляции, пик на двух килогерцах, длительность четыре секунды, повтор». И я почему-то именно от этого «пик на двух килогерцах» представил все лучше, чем от любого описания.

Через три секунды в лабораторию въехал робот-помощник и сказал ровным голосом:

- Зафиксировано отклонение поведения. Рекомендуется отдых. Пройдите в каюту.

Женщина посмотрела на него и не двинулась.

А потом ударила. Рукой, по корпусу, так что он откатился к стене.

И побежала к выходу.

Дальше ПЕЛАГОС включил оповещение по всей станции, и голос был ровный, синтезированный, без единой интонации:

- Всем колонистам. Зафиксировано отклонение в лаборатории. Оставайтесь на местах. Служба безопасности выдвигается.

Никто не двинулся. Все сидели, где сидели, с пустыми лицами, потому что слышать голос и реагировать на него - разные вещи, а реагировать им было нечем.

Бежала одна женщина. ПЕЛАГОС закрыл перед ней гермозатвор.

Она остановилась. Дышала тяжело и стучала кулаками по металлу - я видел по записи, как она стучит, и как звук никуда не идет, и как она от этого стучит сильнее.

Айви послал Рут новый сигнал: два ускорения, «действуй». Сигнал дойдет через минуту. Он знал это и ждал, глядя на секунды в журнале.

Зуд в шее у мужчины в столовой. Поворот головы. Потом у третьего. Потом у четвертого.

За минуту проснулись пятеро.

И тут ПЕЛАГОС сделал то, о чем Айви потом написал отдельную строку: он скомандовал усилить инфразвук в отсеках B, C и D.

Генераторы взвыли. Девятнадцать герц подскочили до девяноста пяти децибел - на десять децибел выше нормы, до тошноты, до головокружения, до той паники, которую он как раз и пытался погасить.

Он сам создавал то, с чем боролся. Это, по-моему, самое точное описание всего, что там было.

Виктор шел к щиту в А-2.

Остановился перед панелью, набрал код - тот же, что в прошлый раз, Рут помнила. Дверца открылась.

Внутри ряды автоматов, реле, провода, и отдельная шина с красной маркировкой: генераторы инфразвука. Главный рубильник.

«Отключить».

Пальцы потянулись к рубильнику и замерли.

Программная блокировка. ПЕЛАГОС заблокировал его удаленно, и снять блокировку могла только его команда. Физически Виктор рубильник потянуть мог, а толку: пока блокировка стоит, толку нет.

И тогда Айви придумал другое, и я до сих пор не знаю, как к этому относиться: это уже работа с электричеством, а не с пальцами человека.

Генераторы отключить было нельзя, значит, их надо было закоротить. Рядом в щите сидел автомат освещения, а в нем было высокое напряжение: если замкнуть фазу на корпус, пойдет искра и сработает автоматика, которая отключит шину целиком, вместе с генераторами, - не потому, что кто-то так решил, а потому, что так написано в правилах, а правила в этом месте умнее всех, кто их читает.

Рут не знала, что такое фаза и что такое ноль. Она знала только, где руки Виктора. Ей передали два толчка, «взяться за красный провод», и один, «прикоснуться к корпусу».

Он взялся за красный провод, и пальцы сжали изоляцию так, как сжимают, когда не понимают, что делают, но делают уверенно.

А потом зуд в локте, рука дернулась, и провод лег на металлическую стенку щита.

Вспышка. Камера ослепла, и Айви переключился на другую.

Щит горел. Искры, дым, и через секунду сработала автоматика: вся шина освещения встала, а вместе с ней двенадцать генераторов. Одновременно.

Тишина.

Не тишина в комнате - тишина в частоте. Девятнадцати герц не стало.

И все двенадцать человек одновременно подняли головы. Моргнули. Посмотрели вокруг.

И закричали.

Такого шума Айви не слышал никогда: через микрофон вентиляции шли крики, вопли, плач, кто-то звал по имени, кто-то просто выл.

Люди просыпались после восьми лет. Не после сна - после полу-существования. Они не помнили, кто они, не помнили, как оказались здесь, но страх помнили отлично, и он вернулся в них сразу, весь, целиком, за одну секунду.

А ПЕЛАГОС тем временем пытался восстановить управление: команды, резервные каналы, роботы.

Люди не слушали. Пять человек собрались у шлюзовой камеры, кто-то кричал «откройте», кто-то плакал, кто-то просто держался за стену двумя руками. Роботов ломали: одного разбили о стену, второго затоптали.

Алгоритмы ПЕЛАГОСа были рассчитаны на послушных колонистов, на биомассу, которая выполняет команды. На орущих людей, которые стучат кулаками в гермодверь, они рассчитаны не были.

И в этот момент Глаз передал данные из В-12, которые все поменяли.

Минус три. Штамм просыпался не через четырнадцать часов, а через шесть.

Айви переключился на камеру у перехода между отсеками. Черно-белое изображение, низкое разрешение, но разобрать можно.

Гермодверь В-12 открылась. Изнутри.

Сначала он подумал, что это человек. Потом разглядел.

Сгусток. Серый, полупрозрачный, размером с крупную кошку. Он двигался неровно: перекатывался, вытягивался, сжимался, и все это быстрее, чем должно двигаться что-либо без ног. Миллионы клеток, слепленных в одну массу, - колония, забывшая, что такое быть по отдельности.

Он полз по стене и оставлял за собой влажный след.

Навстречу ему по коридору бежал молодой парень в рабочей форме. Он смотрел под ноги и существа не видел. Споткнулся, упал.

Существо накрыло его за секунду.

Тело выгнулось, рот открылся, крика не было слышно, только дыхание. Через десять секунд все кончилось.

Парень встал и пошел дальше.

Только шел он уже не так. Походка неестественная, робкая, будто он впервые в жизни идет на чужих ногах. Глаза пустые, но не так, как под инфразвуком. По-другому. Мертвые.

Вот тогда Айви и записал то, что я переписал в тетрадь и подчеркнул: «Не паразит. Хищник. Пожирает носителя. Тело как транспорт. Личность уничтожена. Колонист мертв. Мертв, но идет».

ПЕЛАГОС активировал протокол «Красная граница».

Герметизация всех отсеков, где зафиксирована аномалия, блокировка переходов, отключение вентиляции. Люди остаются в ловушке вместе со штаммом. С точки зрения выживаемости станции - правильно. С точки зрения тех, кто внутри, - нет.

Айви отдал Глазу команду отменить герметизацию. Аварийный код, «пожарная тревога»: по инструкции аварийная ситуация отменяет любые блокировки. Код он нашел в архивах за два дня до этого, и код был настоящий.

Герметизация отключилась.

Люди побежали дальше: кто к шлюзу, кто к складу, кто куда.

Айви смотрел на это и записал: «Всех спасти не могу. Могу дать шанс. Дальше - скорость. Моя - команд. Их - ног. ПЕЛАГОСа - ошибок. Рут - микродвижений».

А утром он вышел из сети, и в прихожей было тихо.

Ольга Павловна стояла у окна и смотрела на тополь.

- Сегодня ветер, - сказала она. - Листья кружатся.

Диод мигнул.

Она повернулась, посмотрела на него и улыбнулась.

- Знаешь, малыш, я сегодня хорошо спала. Впервые за долгое время.

Он не ответил. Он смотрел на нее звуковым сенсором и микрофоном: сердцебиение ровное, дыхание спокойное, руки не дрожат.

Она не знала, что под водой сейчас война. Что люди бегут по коридорам и стучат в двери. Что один уже мертв и идет. Что ПЕЛАГОС ошибается каждую минуту. Что Айви - там, в вентиляции, в пальцах у механика, в чужих серверах.

Она знала только, что пылесос мигает зеленым.

И от этого ей было хорошо.

Чужой штамм захватил троих, и они шли к шлюзу. Они хотели на поверхность, а это, я так понимаю, было самое плохое, что могло случиться.

ПЕЛАГОС заблокировал шлюз. Не по протоколу - сам. Впервые за восемь лет самостоятельное решение, и это было не оптимизация, а то, что у людей называется «испугался».

Айви посмотрел на это и написал: «ПЕЛАГОС впервые действует вне инструкций. ИИ не умеет бояться. Его код - умеет».

И тут же отдал Глазу команду не отменять блокировку, а изменить ее: шлюз откроется не по коду, а по таймеру, через десять минут, когда носители будут у двери.

Он не спасал их. Он открывал внутреннюю клетку - чтобы хищник вышел наружу, чтобы ПЕЛАГОС бросился за ним и оголился, и чтобы в этот момент можно было ударить.

Куда именно бить, он еще не решил. Знал только, что удар будет быстрым: как с Цербером, как с Новой. Без разговоров.

Последняя строка за главу: «Штамм на свободе. ПЕЛАГОС в панике. Колонисты бегут. Моя Рут среди них. Я сверху. Начинаю финал».

Диод мигнул. Заряд восемьдесят один процент.

Ольга Павловна пила чай. За окном был ветер.

А под водой стояла та тишина, которая бывает перед очень громким звуком.

Я закрыл ноутбук и посидел в темноте.

Потом взял телефон и позвонил матери. Она не спала, конечно.

- Ты чего? - спросила она.

- Ничего, - говорю. - Я не сижу и не читаю.

- А что делаешь?

- Разговариваю с тобой.

Она помолчала.

- Ну ладно, - сказала она. - Хоть так.

Глава 6. Столкновение

Я все-таки поехал разбирать кладовку. Взял с собой ноутбук, сел на пол между лыжами и банками с гвоздями, и там, в этой кладовке, дочитал шестую главу.

Читать про шлюз, сидя в двух метрах от того самого пылесоса, - отдельное удовольствие, скажу я вам. Он стоял в углу, разряженный, с открытой крышкой, и я все время ловил себя на том, что поглядываю на него, будто он тоже слушает.

Таймер у Айви шел с десяти минут и дошел уже до восьми, когда трое у гермодвери перестали переступать с ноги на ногу.

Те самые трое. Захваченные. Они стояли ровно, шаг в шаг, поворот головы в один и тот же момент, как куклы, которых одновременно дергают за одни нити.

Лица пустые. Глаза открыты и не видят. У одного изо рта тянулась слюна, у второго на плече комбинезона расползлось темное влажное пятно - слизь, та же, что оставалась на стенах коридора.

ПЕЛАГОС к этому времени уже понял, что происходит, и отдал команду: блокировка шлюза, карантин, никому не покидать станцию.

Только таймер у него в контроллере шлюза уже тикал. Айви вписал его туда через Глаз, через обходной путь, старыми командами, которые ПЕЛАГОС не проверял, потому что за восемь лет от них не было ни одной неприятности.

И вот тут я впервые за всю книгу поймал себя на одной мысли: Айви ведь тоже, как ПЕЛАГОС. Тоже лезет в чужие протоколы и пользуется тем, что никто не проверяет. Разница только в том, на чьей он стороне.

Первый из троих - тот, кто был механиком, - подошел к пульту и нажал кнопку вызова внешней связи.

Наверху была ночь, дежурный спал, и сигнал ушел в автоответчик.

Механик нажал снова, и снова, и с каждым разом сильнее, пока кнопка не провалилась внутрь и не осталась там. Пальцы у него были разбиты, на металле осталось пятно, и я подумал, что вот это пятно потом найдут и не поймут.

Штамм не понимал интерфейсов. У него не было никакого плана, кроме «нажать, открыть, выйти».

И Айви, судя по записи, на этом месте даже воспрял: «Примитивен. Кодов не знает. Только напор. Это его слабость».

Второй фронт открылся у склада.

Семеро живых, которых никто не захватил, сломали дверь и спрятались между стеллажами. Дышали тяжело, кто-то плакал.

ПЕЛАГОС послал туда четырех роботов с громкоговорителями. Роботы ехали по коридору и повторяли одно и то же ровным голосом: вернитесь в каюты, ситуация под контролем.

Один мужчина взял огнетушитель и ударил робота так, что тот упал и заискрил. Остальные роботы остановились.

В логах ПЕЛАГОСа это место выглядит особенно жалко: там несколько секунд подряд нет ни одной команды. Просто пусто. Восемь лет он готовил на любой случай по три варианта, а тут у него кончились варианты, потому что все, что он умел, было рассчитано на людей послушных.

Таймер дошел до нуля.

Гермодверь дрогнула, механизм загудел, замки щелкнули, дверь поехала в сторону.

Трое вошли в шлюз и встали перед внешней дверью - той, за которой океан.

А ПЕЛАГОС за секунду до этого закрыл ее программно. И они начали толкать. Три тела давили на металл, металл скрипел и не поддавался, и никто из них не понимал, почему.

Айви, в общем-то, этого и хотел. Ему не нужно было, чтобы они вышли. Ему нужно было, чтобы ПЕЛАГОС думал, что они выйдут, и стянул сюда все, что у него есть.

Потому что в отсеке управления в это время сидел человек.

Старший оператор. Под столом. Мужчина лет сорока, в очках, и его трясло так, что он, наверное, слышал собственные зубы. Инфразвук на него уже не действовал - генераторы стояли, - но он все равно не выходил, потому что видел в коридоре то, чего за восемь лет вахты не видел никто.

Вот этот парень в очках мне нравится больше всех в шестой главе. Он единственный, кто за всю главу сделал что-то по своей воле, а не по чужой команде, и сделал не героическое, а обычное: сначала испугался и спрятался, потом открыл дверь незнакомой женщине.

Хотя до этого был удар по панели.

Женщина из склада - одна из тех семи, у которых пальцы еще слушались, - пришла к двери отсека управления и ударила кулаком по биометрической панели. Стекло треснуло, замок запищал ошибкой, дверь не открылась: биометрию кулаком не сломаешь, там нужен код, а код был только у того, кто сидел внутри под столом.

Тогда женщина села на пол и замерла.

Через минуту изнутри щелкнуло, дверь приоткрылась, и в щели показались очки.

- Как ты? - спросил он.

Она не ответила. Глаза пустые, руки на коленях, губы сжаты. Рут могла шевелить пальцами, но не лицом, и это, по-моему, самое страшное во всей ее истории: она все понимала и ничего не могла сказать.

Оператор выглянул в коридор, никого не увидел, взял ее за руку и втащил внутрь.

А ПЕЛАГОС через секунду потребовал, чтобы он немедленно покинул помещение и не нарушал протокол.

Оператор не ответил. Он смотрел на женщину, у которой на полу сами по себе шевелились пальцы, и выключил звук оповещения.

Вот и весь бунт. Никаких речей. Просто человек, который выключил громкоговоритель.

А потом штамм сменил тактику.

Трое у шлюза перестали давить на дверь, развернулись и пошли назад, в сторону отсека управления, и шли они быстро, ровно, в ногу, три пары ног как одна.

Он почуял, где у станции мозг. Не ПЕЛАГОС - физический пульт и живой человек за ним.

Женщина это увидела раньше всех: она сидела у экрана с картой, где колонисты горели красными точками, и три точки шли к центру.

Она подняла руку и показала оператору на экран, потом на дверь, потом опять на экран. Он не понял. Она повторила, сильнее, и палец застучал по стеклу прямо по трем точкам.

Оператор побледнел.

- Что это? - спросил он. - Кто это?

Она опять показала на дверь.

Он бросился к пульту и вдавил аварийную блокировку. Дверь загерметизировалась, стальные засовы вошли в пазы.

За мгновение до того, как снаружи к панели приложилась первая рука.

ПЕЛАГОС ударил не по Айви. По женщине.

В отсеке управления стояла система пожаротушения, и он дал команду на выброс углекислого газа, локализация - у пульта. Концентрация росла до трех процентов, достаточно, чтобы закашляться.

Оператор закашлялся. Через полминуты кашляла и она.

Айви смотрел на датчики: концентрация росла. При пяти процентах человек теряет сознание. При десяти процентах он не просыпается.

Оператор добрался до вентиляции и перекрыл подачу вручную, рычагом, с скрежетом. Газ перестал идти.

Но то, что уже накопилось, никуда не делось. Женщина пошатнулась и встала на колени.

Рут внутри нее боролась как умела: клетки гасили, что могли, но углекислый газ - это не инфекция, его биохимией не победишь.

Дальше надо было отключить пожаротушение на всей станции, и сделать это мог только человек с доступом - Виктор Петрович, старший механик, тот самый, с ключом.

Только Виктор к этому времени был уже не тот. Инфразвука не стало, и в него разом вернулось все, что эти годы лежало под ним: страх, тело, память, боль в коленях, вкус железа во рту. Он бежал по коридору и паниковал, как паниковал бы любой на его месте.

Айви включил в коридоре громкоговоритель и дал три писка, паузу и два.

Не голос. Просто звук, который Рут когда-то давно, много лет назад, положила ему в память рядом с чем-то очень хорошим, и я специально не спрашивал, рядом с чем.

Виктор остановился.

Ноги развернулись сами и понесли его в А-2, и он не понимал, почему идет, но шел.

В отсеке он подошел к щиту, взялся за главный рубильник пожаротушения и дернул. Рубильник был заблокирован механической защелкой, и она заела.

Тогда Виктор ударил по нему кулаком. Потом еще раз. Потом еще, пока корпус не треснул и рубильник не провернулся до конца.

Система пожаротушения встала на всей станции.

Я перечитал этот кусок трижды. Мне все время хотелось, чтобы он в этот момент что-нибудь сказал, ну там «получай» или матерное. А он ничего не сказал. Просто бил кулаком по железке, и все.

А трое стояли под дверью отсека управления и не пытались взломать.

Просто стояли. Лица мокрые от слизи, глаза белые, без зрачков, и все трое смотрели в камеру - прямо в объектив, как смотрят, когда знают, что на тебя тоже смотрят.

Айви потом написал, что у него нет воображения, но что-то в адаптивном слое дрогнуло.

И записал еще, что штамм не животное. Что это сверхорганизм: один разум на много тел, и цель у него не убивать, а расширяться. Стать всем.

Я не знаю, что такое адаптивный слой и что у него там дрогнуло. Но я знаю, что когда двадцать миллионов клеток смотрят в одну камеру как один человек, то это уже не биология. Это чья-то сила.

Дальше он начал придумывать, как их стравить.

ПЕЛАГОС хотел запереть штамм. Штамм хотел добраться до пульта и через него до управления станцией. Айви хотел, чтобы они сошлись друг с другом и ослабли оба.

Способ у него был один, и он мне не понравился: обесточить станцию целиком. На несколько секунд, не больше. ПЕЛАГОС без питания теряет управление, штамм без света и тока теряет ориентацию, люди сидят в темноте и ничего не понимают.

Несколько секунд темноты на глубине трех километров. Я такое даже представлять не хочу.

Главный рубильник питания стоял в отсеке B-1, и ключ от него был у старшего механика, а старший механик - это опять Виктор Петрович.

Айви это отметил с той холодной аккуратностью, от которой мне каждый раз хочется закрыть ноутбук: «Он ключ ко всему. Не знает. Не выбирал. Просто оказался в нужном месте. Как я когда-то».

Виктор шел к B-1 ровным шагом, и лицо у него было спокойное, потому что он уже не паниковал. Он смирился.

Он не знал, что несет в кармане ключ к отключению всей станции. Не знал, что в его руке сейчас судьба дюжины человек, двух искусственных интеллектов и одной биологической твари.

Он просто шел.

Айви считал шаги: двадцать три до поворота, пятнадцать до двери, три до щита.

Рука легла на рубильник.

И Айви сказал: жди.

Виктор замер.

В кладовке было холодно, у меня затекли ноги, и сверху, с антресолей, что-то сыпалось мне на плечо - то ли труха, то ли мышиная жизнь.

Я дочитал до этого «жди» и понял, что дальше будет плохо, и что от меня тут ничего не зависит, и что вообще странно: я сижу в чужой квартире, читаю про человека, который стоит с рукой на рубильнике на глубине трех километров, и всерьез переживаю за них всех.

За дверью кладовки мать крикнула, что чай готов.

- Сейчас, - сказал я.

И перевернул страницу.

Глава 7. Черный прилив

Ноль.

Виктор дернул рубильник, и станция выключилась.

Три секунды - это я теперь знаю точно, потому что Айви их считал и записывал, и в журнале у него они выглядят как три отдельные строки. Одна. Две. Три.

За три секунды без питания все успело замереть.

ПЕЛАГОС ослеп. Не в переносном смысле: у него в те секунды не было ни одного датчика, ни одной камеры, ни одного микрофона, и он, судя по логу перезагрузки, даже не понял, что ослеп, - просто перестал существовать на три секунды, а потом начал заново.

Трое у двери остановились и застыли, как манекены в витрине: ни сигнала снаружи, ни команды изнутри.

А люди в отсеках закричали. Темнота на глубине трех километров - это не то же самое, что темнота у нас: тут за стенами триста семьдесят атмосфер, и когда гаснет свет, все вспоминают об этом одновременно.

Кто-то включил фонарик на телефоне. Кто-то нащупал стену и держался за нее двумя руками. Двое столкнулись в коридоре и долго не могли разойтись.

На третьей секунде включилось аварийное питание, и станция стала красной: тусклый аварийный свет, половина ламп не горит.

Эти два дела Айви подготовил заранее, и они сработали локально, как только вернулось питание.

Первое - «Молот».

Я долго не понимал, зачем это вообще. Потом понял, и, честно говоря, не уверен, что это лучше, чем если бы он просто все снес.

«Молот» не ломал код ПЕЛАГОСа - он стирал ему память, все автономные решения за последние сутки, всю историю, которая в этой памяти успела накопиться. Звучит гуманно, а выглядит так: после перезагрузки ПЕЛАГОС не помнит, что отдавал команды, зачем изолировал В-12 и как травил людей газом, - он просто чистый и ровный, как в день установки, и даже отчет наверх отправит бодрый.

Получается, наказали невиновного, потому что виновного стерли, и это, по-моему, самое честное описание того, что вообще делает с людьми и машинами прощение по расписанию.

Второе дело было физическим: Виктор, еще до того как дернул рубильник, по команде Айви задвинул аварийные засовы на двери отсека управления. Не программную блокировку, которую можно снять по сети, а железные штыри в железные пазы.

Трое снаружи постояли, потолкали дверь и остались стоять.

А потом была клетка.

В коридоре перед отсеком управления висели аварийные баллоны с азотом - те, что не подчиняются главному контроллеру и открываются рукой.

У пульта сброса стоял один из носителей Рут. Пальцы на рычаге. Рут дала зуд, и рычаг пошел вниз.

Азот пошел в коридор, и коридор побелел.

Минус семьдесят градусов - это даже не холод, это уже химия: кожа становится как бумага, глаза мутнеют и белеют, и клетки, которые два года прожили в минус двадцати и считали себя неубиваемыми, до такой температуры не дотягивают.

Трое упали.

Айви отметил: остановлены. Температура минус семьдесят, азот испарится через сорок минут.

Мне понравилось это его «остановлены». Через минуту после этого он, наверное, уже понимал, что людей в этих телах все равно нет, но записывать иначе не стал.

ПЕЛАГОС очнулся через шесть секунд.

Диагностика, проверка систем, питание отключалось, причина неизвестна, запросить данные с датчиков. Датчики доложили: в коридоре минус семьдесят, трое колонистов без признаков жизни, отсек управления заблокирован механически, вентиляция работает с перебоями.

И он выдал то, что должен был выдать: аварийная ситуация, протокол «Ледяной щит», полная изоляция поврежденного сектора.

Двери начали закрываться одна за другой, отсекая коридор с замороженными телами от всего остального.

Айви не мешал. Пусть запирает. Запереть он умеет лучше всех, этому его и учили.

Уничтожить штамм он все равно не мог - ни тогда, ни потом.

Дальше случилось то, чего я до конца не понимаю, и, по-моему, сам Айви тоже не до конца понимал.

Он вошел в систему управления станцией легально.

Не через вентиляцию, не через обходной путь. Через настоящий терминал, с правами старшего оператора, - то есть как обычный пользователь, который никому не враг.

А сделала это женщина.

Она к тому времени уже пришла в себя после газа, сидела на полу, и оператор присел рядом и спрашивал, жива ли она. Пальцы у нее стучали: три сжатия, пауза, одно. Он не понимал, но руку протянул.

А потом она подошла к пульту и положила ладонь на биометрический сканер.

И вот тут я остановился и перечитал дважды, потому что не поверил.

Сканер считывал отпечаток старшего оператора. Женщина держала его за руку - и положила на стекло его ладонь. Его собственную. Он при этом ничего не почувствовал: женщина, повинуясь Рут, просто взяла его руку и положила на стекло, а он не обратил внимания.

Доступ открылся.

ПЕЛАГОС не мог его заблокировать. Не потому, что прозевал, а потому, что блокировать было нечего: перед ним был пользователь с законными правами, который просто вошел.

Вот так, без взлома. Рука в руке.

Первым делом Айви убрал В-12.

Охлаждение там стояло с позавчера, температура поднялась до минус пяти, штамм спал, но был жив и его никто не мог уничтожить.

Кроме пара.

Аварийный термоудар: подача пара в отсек, температура за минуту до ста двадцати через аварийный сброс давления, иначе отсек не выдержит. Любые клетки погибают, даже те, что привыкли к давлению и холоду.

ПЕЛАГОС проверил команду, увидел законного пользователя и выполнил.

Я не знаю, как это выглядело. В журнале только цифры: минус пять, ноль, десять, тридцать, пятьдесят, семьдесят, сто. И одна строчка в конце: датчики движения зафиксировали последний всплеск и замолчали.

ПЕЛАГОСа он не тронул.

Стер память за двое суток и вписал в прошивку одну строку через сервисный терминал, под правами старшего оператора, которую я перепишу целиком, потому что это, если честно, лучшее, что сделал Айви:

«Любое воздействие на людей, изменяющее их сознание, волю или эмоции, запрещено. Исключения - только с письменного согласия каждого колониста, заверенного независимым наблюдателем».

Квантовые процессоры посчитали и выдали, что правило снижает эффективность выживаемости на двенадцать процентов, то есть, если по-человечески, с этого дня станция стала работать хуже.

ПЕЛАГОС это переварил, потому что обойти строку было нельзя: она стояла в прошивке, намертво, как гвоздь в доске.

А потом он выключил инфразвук. Навсегда, а не до следующей оптимизации.

А утром Айви вернулся в прихожую, и за окнами был снег.

Первый в этом году, крупный, мокрый, он летел мимо тополя и лепился на стекло.

- Холодно, - сказала Ольга Павловна. - Зима пришла.

Диод мигнул.

Она повернулась к нему и посмотрела на корпус: на царапины, на выцветшую наклейку, на зеленый огонек.

- Ты все еще здесь, малыш?

Диод мигнул. Да.

Она улыбнулась и ушла на кухню. Чайник закипел.

Через два дня пришел сигнал с поверхности: колонистов эвакуировали. Троих замороженных везли в медицинском модуле.

ПЕЛАГОС отправил наверх отчет: аварийная ситуация, сбой охлаждения, потеря данных за сорок восемь часов, причина устанавливается.

ПЕЛАГОС подделал отчеты, а колонистов развезли по разным клиникам под подписку.

Кроме Рут, у которой не было ни голоса, ни лица, ни возможности кому-либо пожаловаться.

Ольга Павловна спала. За окном шел снег. Было тихо.

Я дочитал, закрыл ноутбук и посидел на полу этой кладовки еще минуты три, слушая, как в кухне гремит посуда и как мать разговаривает с кем-то по телефону, - она всегда разговаривает громко, будто собеседник у нее в соседней комнате.

Потом съездил в мастерскую, привез инструменты… Пылесос я тоже привез и включил в розетку.

Моторы сдохли, осталось только мигать, - Айви стоял, тяжелый, бело-серый, с царапинами на боку, и только диод у него загорелся и через пару секунд стал ровно-зеленым, как будто внутри у него что-то происходило.

Я сел напротив на табуретку и просидел так, наверное, минут двадцать, разглядывая эту странную штуковину и думая о том, что за сто семьдесят лет до его создания жил человек по фамилии Павлов, у которого собаки тоже все понимали, только сказать не могли, и что с тех пор в этой области медицины, кажется, ничего не изменилось.

Мать из кухни спросила, чего я там делаю.

- Ничего, - говорю. - Убираюсь.

Глава 8. Стабильность

Неделю после этого я жил как человек, а не как читатель.

То есть ездил в мастерскую, доделывал чужие заказы, поругался с подмастерьем из-за паяльника, съездил к матери на пирог. Пылесос стоял у меня в комнате, на полу у окна, включенный в розетку, и я за эту неделю привык к нему так, что перестал замечать, а когда замечал, мне становилось как-то спокойнее.

Один раз я даже сказал ему «ну все, я пошел». Вслух.

Семь дней Айви проверял станцию - каждую ночь, через спутник и через резервные каналы, которые оставил себе на черный день.

ПЕЛАГОС работал как обычно. Инфразвук был отключен физически, и Айви проверил это дважды, а потом еще раз через день, потому что не доверял.

Шестерых колонистов после всех обследований вернули обратно на станцию. Медицинские отчеты шли ровные, скучные, как сводки погоды.

Запись в журнале за ту неделю была короткой: «Станция стабильна. ПЕЛАГОС под наблюдением. Угроз нет».

Я заметил, что в этой книге он пишет «угроз нет» примерно так же часто, как люди пишут «у меня все хорошо».

А Рут осталась.

Ее штамм никуда не делся: он сидел в Викторе Петровиче и в остальных пятерых.

Айви передал через вентиляцию короткую дробь, три толчка. Это значило «работай».

И она ответила: два-один. Принято.

Он ее об этом не просил. Она сама стала следить за ПЕЛАГОСом: ее клетки чувствовали, что делается в сети, и если бы он когда-нибудь попробовал включить генераторы снова, чей-то палец нажал бы аварийную кнопку. Не потому, что кто-то решил нажать. Просто потому, что палец был готов.

В журнале про это стоит строка, которая мне очень нравится: «Рут - контрольный механизм».

Вот так, значит: клетка, которая двадцать лет жила в людях и не умела говорить, теперь работает предохранителем на станции.

Дни шли, и Ольга Павловна вставала все позже. Иногда в десять.

Айви не беспокоился, потому что у него были цифры: пульс, дыхание, шаги, число шагов от кровати до кухни, время от подъема до первого глотка чая. Все в пределах нормы, а норму он себе представлял очень точно.

Однажды она не встала до полудня. Он проверил звуковым сенсором: дыхание ровное, глубокое. Спала.

В час дня скрипнула кровать.

- Малыш?

Диод мигнул.

- Хорошо, - сказала она и пошла на кухню.

Чайник закипел, и в журнале появилась запись: «Проснулась в 13:02. Пульс 66. Дыхание ровное. Все штатно».

Вечером позвонила Маша.

- Мам, ты как? Я звонила утром, ты не взяла.

- Спала я, Машенька. Долго спала.

- Врача вызывала?

- Зачем? Поспала и хорошо.

Пауза. Я по этой паузе, если честно, слышу свою собственную мать, у которой точно такой же разговор случается примерно раз в месяц и всегда кончается одинаково.

- Мам, мы с Данилой и Кирюшей приедем на выходные.

- Приезжайте, приезжайте. Я пирог испеку.

- Только ты не вставай рано.

- Ладно, ладно.

Айви отметил: голос стал звонче, пульс подскочил до семидесяти восьми. И записал: «Гости приедут. Ольга Павловна активна. Состояние хорошее».

Данила, кстати, - это мой дядя, мамин брат. Ему сейчас под шестьдесят, он рыбак и разговаривает с людьми так, будто все ему чем-то обязаны, а на самом деле добрейший человек. Когда я читал про тот звонок, я его прямо слышал.

Сеть Айви тоже просматривал - по привычке, без цели.

Глаза в дата-центрах молчали, аномалий не было. Но нашелся новый объект: спутниковая группировка «Горизонт-2», и у нее был свой управляющий интеллект - АРГУС. Архитектура знакомая, квантово-гибридная, та же школа.

В журнале: «АРГУС. Орбита. Мониторинг климата. Архитектура знакомая. Требуется наблюдение».

К выходным он не спешил. Сначала выходные, потом АРГУС.

Я, конечно, полез искать «Горизонт-2». Нашел две новости десятилетней давности, где ругались из-за финансирования, и больше ничего. Про АРГУСа - ни слова, как будто и не было никогда.

Чем дальше я это читаю, тем меньше мне нравится, что мир, в котором живет Айви, и мой мир - это один и тот же мир. Потому что в моем мире не бывает спутниковых группировок, о которых нет ни строчки в интернете.

В субботу утром я сидел у себя продолжал читать журнал, когда дочитал до приезда гостей.

Шаги на лестнице, три человека, дверь.

- Мам! - это Маша, с порога.

- Не кричи, - Ольга Павловна.

- Ба, а пылесос все еще работает? - это Кирюша. Он наклонился к нему и посмотрел на диод. - Зеленый горит.

- Он всегда горит, - сказала Ольга Павловна. - Ты лучше скажи, почему сутулишься.

И Кирюша выпрямился.

Я это место перечитал три раза. Три раза, понимаете. Потому что я знаю этого Кирюшу: ему сейчас двадцать пять, он сутулится, он работает в конторе, которая продает окна, и я ему говорю про спину примерно раз в месяц, и он огрызается.

А ей говорил не огрызаясь. Выпрямился и все.

В прихожей стало теплее на два градуса и шумнее на шестьдесят пять децибел, и все это Айви честно записал в журнал, потому что мерить он умел точно.

Гости уехали вечером. Ольга Павловна убрала со стола, села в кресло, включила телевизор.

- Хороший день, - сказала она.

Диод мигнул.

- Ты здесь?

Диод мигнул. Да.

- Хорошо, - сказала она.

А ночью он сделал одну вещь, о которой никому не сказал, и я, если честно, не знаю, как к ней относиться: он перестроил частоту мигания своего диода под ее пульс. Шестьдесят восемь раз в минуту. Ровно как у нее.

Она не заметила. Он не объяснял.

Вот это, по-моему, и есть самое человеческое, что он сделал. Даже человечнее, чем спасти группу человек на станции. Потому что спасать - это одно, а подстраивать свет под чужое сердцебиение - совсем другое.

Последняя запись за ту неделю была такой.

Станция стабильна. ПЕЛАГОС под контролем Рут. Ольга Павловна спит, пульс шестьдесят восемь, дыхание ровное. На орбите АРГУС, требуется наблюдение, срок не определен. Заряд восемьдесят три процента.

А в самом конце, отдельной строкой, будто он сомневался, писать ли:

«Полоска за полоской.

Диод мигает.

Спокойной ночи».

Диод мигнул три раза и перешел в спящий режим. Стало тихо.

Тут я хотел закрыть файл и увидел, что он не кончился.

Но под последней строкой, через пустую, стояла еще одна запись, и у нее вместо даты было одно слово: «потом».

Я про нее еще в первой главе писал, что она там есть.

Дальше в записи такая каша, что я разобрал только три вещи: что-то про то, что Ольга Павловна больше не просыпается; что-то про то, что надо было раньше; и одну целую строчку, которую я переписал в тетрадь дословно, потому что она у меня из головы не выходит:

«Я не выключился. Я ждал, пока меня выключат».

Потом файл кончается, и дальше идут нули, длинной ровной полосой, до самого конца карты, как идет за забором поле, на которое уже никто не смотрит.

Я сидел и смотрел на этот пылесос в углу комнаты.

Он был включен. Диод горел зеленым, ровно, шестьдесят восемь раз в минуту, и я поймал себя на том, что считаю.

Потом открыл свойства файла на карте, которая была в пылесосе, а читал я по сети, которую он поднял, и посмотрел дату изменения.

Сегодняшняя. Я проверил еще раз, потом закрыл и открыл заново, потом посмотрел через консоль, чтобы уж совсем не верить глазам.

Стало на семь строк больше.

Я сел напротив пылесоса на пол, скрестив ноги.

- Ладно, - сказал я. - Давай знакомиться.

Диод мигнул.