Банка без крышки

Эпиграф

Я поля влюбленным постелю –

Пусть поют во сне и наяву!..

Я дышу, и значит – я люблю!

Я люблю, и значит – я живу!

В. С. Высоцкий

Пролог. Александр Беляев. Детские сны

Александру опять стали сниться детские сны. Не в том смысле, что они имели какие-нибудь примитивные, детские сюжеты – просто это были те самые сны, что он видел еще будучи ребенком. Никогда целиком, но даже по небольшим, очень ярким и удивительно реальным фрагментам он узнавал те странные, фантастические миры, что приходили к нему, спящему, в детстве.

Особенно часто снился «желтый поселок», как назвал его для себя Александр. Прямая, широкая улица с одинаковыми невысокими домами по обеим ее сторонам. Все здания – солнечно-желтые, равно как и пустая – ни машин, ни пешеходов – грунтовая дорога меж ними. Она то ли была посыпана песком, то ли такой цвет имела сама почва той местности. У зданий имелось еще две особенности. Во-первых, у них отсутствовали двери и окна, во всяком случае в стенах, обращенных к дороге. А во-вторых, крыши каждого из них имели форму огромных тарелок, повернутых краями к небу.

За последними домами поселка дорога уходила в лес. С того места, где стоял Александр, до него было далеко и рассмотреть, что за деревья его составляли, не получалось. Но ему все равно почему-то казалось, что с этими деревьями что-то не так, отчего смотреть на тот лес не хотелось. Поднимать глаза вверх у Александра также не было желания – глянув единожды, он заметил, что здешнее небо было не чисто голубым, а имело непонятный, трудноуловимый глазом, но все же вполне очевидный зеленоватый оттенок. Но самое страшное – в этом небе висело два солнца: одно вполне нормальное, а второе во много раз большее и, к тому же, тусклое и багровое, как налитый кровью злобный глаз.

Почти такими же были наполненные злобой глаза пьяного отца, который являясь откуда-то посреди ночи, рыча и оглушая маленького Сашу мерзкой бранью, набрасывался с кулаками на маму. От воплей отца, криков мамы, жутких звуков ударов, звона бьющейся посуды Александру становилось до того плохо, что хотелось не просто уйти, убежать, а вовсе исчезнуть из этого мира… Но все, что он мог – это закрыться в тесной кладовке и, зажав уши ладонями, вжаться в угол. Однако ненавистные звуки, хоть и приглушенные, все равно были слышны. И тогда Саша, прижимая к нёбу язык, принимался им изо всех сил щелкать: «Чок-чок-чок-чок-чок!» При этом в его мыслях было только одно: «Не хочу, не хочу, не хочу тут быть! Я хочу уйти-и-и!»

И однажды он действительно ушел, очутился в том самом «желтом поселке». Но в тот, первый раз улица не была совершенно пустой – по ней шли двое мужчин. Оба, несмотря на определенно летнюю погоду, были в длинных пальто – во всяком случае, именно так воспринял их одеяние маленький Саша. На головах у мужчин красовались шляпы, которые они, подойдя к мальчику, приподняли, блеснув одинаковыми лысинами, и тут же снова надели. Сами мужчины тоже оказались совершенно одинаковыми, да и голоса, когда они представлялись, звучали как один:

– Меткеу.

– Теткеу.

Впрочем, Саша тут же понял, что никакие голоса не «звучали», ведь рты у его новых знакомых оставались закрытыми. Хотя это его удивило не больше, чем само свое появление в столь странном месте, и он, как воспитанный мальчик, поздоровался и представился в ответ.

Он плохо помнил теперь, о чем с ним говорили близнецы (а кто бы еще мог быть столь похож друг на друга?), но в его памяти осталось ощущение страха, когда Меткеу и Теткеу предложили ему пойти в их замок, который располагался в том самом лесу, на который ему не хотелось смотреть. И тогда Саша, помотав головой, зажмурился, зажал уши (что было, в общем-то, бессмысленно, ведь близнецы общались с ним без помощи звуков) и снова «зачокал» языком. Открыв глаза, он увидел лишь беспросветную темень кладовки.

В следующие разы он тоже попадал в «желтый поселок», и даже встречал там раз или два Меткеу с Теткеу. Те спрашивали его о чем-то, но с собой больше не звали. Однако долго оставаться под зеленоватым небом с двумя солнцами Саше все равно не хотелось, и он почти сразу возвращался домой.

Другое дело, когда он попадал в «мир пузырей». Это был совершенно сказочный мир! В нем не было земли – одно только небо! Причем вовсе не зеленое, а самое что ни на есть голубое, родное и знакомое. И в этом бескрайнем голубом небе маленький Саша мог летать, как легкая, хоть и бескрылая, птица. В нем не было при этом ни чуточки страха – один лишь переполняющий душу восторг, от которого хотелось кричать, смеяться во весь голос и петь. Но в этом мире пели и без него. Это делали радужные пузыри – как совсем маленькие, может лишь чуть больше самого Саши, так и огромные, величиной с настоящие воздушные шары. Они водили в бесконечной небесной голубизне замысловатые хороводы, составляя постоянно меняющиеся сказочные узоры, и кружились вокруг Саши, словно призывая мальчика присоединиться к их волшебному танцу.

Но, к сожалению, в этом дивном мире не удавалось пробыть долго. В конце своего «выступления» пузыри непременно выстраивались в идеально ровную, уходящую, казалось, в самую бесконечность линию, и маленького Сашу выкидывало оттуда домой безо всякого «чоканья» языком.

А вот третий мир, куда порой попадал Саша, был непередаваемо жутким. Потому что этим миром было Ничто. Именно так, с прописной буквы. Потому что там не было не только земли и неба, не только верха и низа – там не было ничего. И там даже не было темно, потому что в этом мире не имелось такого понятия как свет, а значит не могло иметь место и его отсутствие. Но самое жуткое – там переставал существовать и сам Саша. У него больше не было тела. Он словно сам становился частицей этого страшного Ничто. Чем и как он все это осознавал было совершенно непонятно, но маленький Саша и не собирался это понимать. К счастью, ему удавалось быстро покинуть этот мир – столь силен был, наверное, охватывающий его ужас.

По разу или двум он перемещался и в другие миры, которые Александру запомнились меньше. Смутно всплывали в памяти отдельные картинки: совершенно ровная, как стол, каменная пустыня; что-то похожее на бесконечные соты из блестящего металла; океан, поверхность которого, выгибаясь, вздыбливалась кверху, образуя собой также и небо – там он, кстати, едва не утонул, точнее, как раз утонул, но при этом и оказался дома… А еще об одном мире, он, как ни силился, вообще ничего не смог вспомнить. Кроме того, что там с ним должно было случиться нечто очень ужасное, но появившиеся неизвестно откуда Меткеу с Теткеу в последнее мгновение выдернули его в «желтый поселок».

Конечно, теперь Александр понимал, что никуда он тогда не попадал, не перемещался ни в какие миры – ему все это попросту снилось. Помнилось, правда, как пару раз мама удивлялась, откуда на полу в кладовке столько песка, да еще какого-то странного, очень уж желтого… Но песок на полу уж никак нельзя было считать неоспоримым доказательством чуда.

Став взрослым, Александр смог объяснить свои детские «путешествия» очень легко: напуганный мерзкими выходками отца-алкоголика, мозг ребенка просто отключался, спасая неокрепшую детскую психику. А точнее, переключался, переходя в «режим сна» и показывая мальчику яркие картинки сказочных сновидений. Тем более когда через пару лет погиб под колесами автомобиля пьяный отец, прекратились и волшебные сны.

И вот теперь он стал видеть их снова…

Глава 1. Александр. Подсадка раз

Зябкую, хмурую морось и дождем-то назвать было трудно – казалось, этой суспензией пропитан сам воздух. Прятаться от нее под зонт даже и недостойно, да, наверное, и бессмысленно – одежда все равно пропитается влагой, хотя окончательно вымокнуть и не получится.

Поеживаясь, Александр топтался на остановке и злился на носителя за то, что тот засел в этой холодной северной дыре, вместо того чтобы переехать в Ростов-на-Дону, где его давно дожидалась оставшаяся в наследство от тетки квартира. Мало того, этот олух даже не удосужился обзавестись машиной! Тридцать семь лет мужику, думал он, зарабатывает прилично, жены-детей нет, куда ему с деньгами-то? Ладно хоть по миру во время отпуска ездит, но если бы своя машина имелась, то и эти поездки можно было сделать куда более удобными и интересными.

«Жена была», – невпопад подсказала вдруг память носителя.

«Была, была, – мысленно отмахнулся от ненужных воспоминаний Александр. – Да сплыла».

Собственно, Александром звали как раз носителя, но одним из главным правил у подсадок было максимальное отождествление себя с исходной личностью, включая, разумеется, его имя, которое на сутки становилось общим. Почти на сутки; если говорить точно – с момента пробуждения носителя утром до его погружения в сон ночью. Но не более двадцати часов – иначе рассогласование с Линией будет критическим – поэтому, если вдруг в это время носитель будет продолжать бодрствовать, заснуть ему придется помочь. Потому что именно в процессе сна в подсознании носителя включится специально внедренная «подпрограмма», которая согласует действия, произведенные подсадкой за день, с собственными воспоминаниями. И носитель будет помнить, словно он, а никто другой, вел себя в течение прошедшего дня именно так. Иначе выход из его сознания подсадки может оказаться весьма неприятным процессом. Для носителя, разумеется. Да и для следующей, завтрашней, подсадки тоже – взбаламученный рассудок может ее попросту отторгнуть. А вот тогда уже начнутся проблемы у обоих.

Эта подсадка к сознанию Александра была самой первой, или, как ее называли на Линии – «подсадка раз». Ментальная «дефлорация», как правило, проходила с некоторыми нюансами, не критическими, но не всегда приятными; сознание носителя, хоть и обработанное должным образом, присутствие «подсадки» на каком-то глубинном уровне все же «чувствовало», «пугалось» его и порой вело себя непредсказуемо. Сейчас это выразилось лишь несколько замедленной реакцией памяти носителя. И это было сущей ерундой. «Если это все, – подумал Александр, – то мне очень повезло». Однако он по собственному опыту знал, что непредсказуемых эффектов при первой подсадке обычно бывает больше одного. Три-четыре в лучшем случае. Поэтому быть первой подсадкой он не любил. Но о личных предпочтениях, желаниях и «любовях» его никто не спрашивал. «Не все по охотке делается, как говорила моя бабушка», – ехидно, зато на сей раз вовремя, высунулась память носителя. И это уже было нехорошим сигналом – носитель дважды за короткое время «заговорил» с подсадкой. А в идеале он не должен будет вспомнить ничего, относящееся к личной памяти подсадки. Существовали, конечно же, специальные «фильтры», не допускающие подобных огрехов, но следовало все же – и это было еще одним важным правилом – страховаться изначально и вести себя более предусмотрительно. Нет никакой Линии, нет никакой подсадки, и носителя никакого тоже нет – есть лишь обычный мужчина Александр Романович Беляев (полный тезка известного советского фантаста, кстати), возраст тридцать семь лет, рост сто восемьдесят два сантиметра, вес семьдесят восемь килограммов, волосы темные, глаза карие, русский, образование высшее, разведен, не состоял, не привлекался… Да, собственно, и все.

Мало того, подсадка понятия не имела, зачем именно этот носитель потребовался Линии, что конкретно вызвало к нему интерес – его работа, увлечения, друзья или что еще, совершенно непредсказуемое. Вплоть до его посещения пары раз в месяц сауны. И это правильно. Подсадка и не должна ничего знать. Ее дело собирать и накапливать информацию. Абсолютно беспристрастно. Всю, которая поступает в ее память. Как обычный флэш-накопитель этого мира. Ведь куда бы это годилось, если бы «флэшка» сама начала решать, чего ей хочется скопировать, а что, по ее мнению, никому не нужный хлам! Потому же, кстати, и принимать какие-то важные решения, либо совершать какие-то действия, не присущие носителю, строго-настрого воспрещалось. Сиди, смотри, запоминай и помалкивай – вот основное, что требовалось от подсадки. Впрочем, помалкивай тоже с умом. Будешь все время молчать – привлечешь к себе ненужное внимание. Так что помалкивай, когда тебя не спрашивают, а в остальном – веди себя по возможности так, как вел бы себя в данной ситуации носитель, благо вся его память в твоем полном распоряжении.

Маршрутка наконец-то подошла. Александр пропустил вперед себя трех женщин, занес над подножкой автобуса ногу и услышал от водителя:

– Больше мест нет.

Чертыхнувшись, Александр отступил назад, кляня себя за излишнюю галантность. В конце концов, если не удастся влезть в следующую маршрутку, то дело может кончиться опозданием. А за дисциплину в «конторе» последнее время взялись довольно жестко. За десять минут опоздания вполне можно лишиться половины премии.

– Саня! Беляев! – прервал его сетования окрик.

Александр завертел головой и увидел остановившуюся за остановкой светло-серую «Ауди» с приоткрытой дверцей. Оттуда показалась призывно машущая рука.

Александр спешно направился к машине, хотя голос ее хозяина он так и не узнал. Впрочем, все быстро разрешилось – за рулем сидел Сергей Маратов, совсем недавно принятый на работу в соседний отдел. Сергей был младше его лет на десять, по работе они не пересекались, так что Александр с ним даже не разговаривал толком ни разу – только здоровался при встрече. Но коли тот сам предлагает прокатиться, да еще так вовремя и кстати, то зачем же отказываться?

Когда Александр сел в машину, Сергей пожал ему руку и спросил:

– А ты что, где-то тут рядом живешь?

– Ну да, вон мой дом.

– Что, тачка в ремонте?

– Пока нет.

– А чего не ездишь тогда?

– Тачки пока нет, – пояснил Александр.

– А-а-а!.. – набрав скорость, обогнал давешнюю маршрутку Сергей. – Ну, выходи всегда примерно в это время, буду тебя забирать. Я все равно этой дорогой езжу.

– Ладно. Но специально не жди. А то у меня в одно время выходить не получается.

– Договорились, – кивнул Маратов и резко перевел разговор на другую тему: – Слушай, чего хотел спросить, у вашей Ирки, светленькой такой, есть кто-нибудь?

– У Ирки? Светленькой?..

– Ну, не совсем светленькой. Она русая, скорее. И у вас же одна Ирка.

– У Степановой, что ли? Понятия не имею.

– Ну, то есть, если я к ней подкачу, никому дорогу не перейду? Тебе, например, – нет?

– Мне – точно нет, – пожал Александр плечами.

– А что так? Нормальная девка, вроде.

– Вроде ничего, – снова пожал плечами Александр. – Но ты же сам хочешь к ней «подкатить», вот и давай.

– Ага, подкачу тогда. Спросил – а то мало ли…

– Нормально все. Действуй.

Зайдя в кабинет, Александр невольно бросил взгляд на Иру Степанову. Да, в самом деле, неплохая девчонка – высокая, стройная, вся такая чистенькая, ладная. И глазищи, вон, серые, как осенние озера… Но сколько ей лет-то? Двадцать два, двадцать три от силы, только универ закончила. У него как-то даже и в мыслях не было «обратить на нее внимание» всерьез, разница в возрасте все же вполне существенная. Хотя, если подумать, в наше время «неравные» браки вовсе не редкость. Пятнадцать лет, надо сказать, не такая уж и большая разница. Вон, недавно Светка из бухгалтерии за какого-то банкира выскочила, так тот, говорят, чуть ли не на тридцатник ее старше! Но там-то понятно, какой стимул – там девка за деньги замуж вышла, а в них не возраст важен, а количество. Впрочем, кто его знает, в жизни чего только не случается. Да и кто в данном случае вообще говорит о браке?

Александр снова взглянул на Ирину и неожиданно для себя подмигнул девушке. Та вдруг покраснела. Александра это слегка озадачило. Но не настолько, чтобы сев за стол и включив компьютер, не уйти с головой в работу.

Глава 2. Ирина

На обед они ходили в кафе через дорогу. Как правило, вдвоем – Ирина и Ольга. Сегодня было так же. И как раз сегодня это оказалось наиболее кстати. Ирине хотелось поделиться. Ольга была старше ее на четыре года, причем уже года два как жила с мужем. Ну, не совсем с мужем… То есть, как это теперь называется, у Ольги Слепневой с Матвеем Тарасовым был гражданский брак, но какая разница – все равно Ирина считала коллегу куда опытнее себя, а, возможно, в чем-то и умнее – не только, разумеется, из-за «семейного положения», – потому ее советы и суждения были для нее очень важны.

Едва они вышли из офисного здания под осеннюю морось, как Ирина, забыв даже раскрыть зонтик, ухватила Ольгу за локоть:

– Представляешь, ко мне сегодня Серега Маратов подъезжал!

– Когда это? – округлила глаза Ольга. – Не помню, чтобы он к нам заходил.

– Так он и не заходил. Он мне в «аську» написал! Предложил вечером встретиться.

– Вообще-то у нас в рабочее время запрещено пользоваться «аськой», – сделала строгое лицо Ольга, но тут же, впрочем, фыркнула, тряхнула тяжелой каштановой гривой, раскрыла зонт, зашагала в сторону перехода и, обернувшись к застывшей в растерянности Ирине, потребовала:

– Ну давай-давай, догоняй! И рассказывай, раз начала.

– Так а что рассказывать? – заморгала, догнав ее, Ирина. – Всё…

– Как это всё? Ты-то ему что ответила?

– Я ему ничего не ответила, сразу же «аську» вырубила.

– Почему?.. – на пару мгновений даже остановилась Ольга.

– Ты же сама говоришь – запрещено.

– Ну-ну, не придуривайся. И давай, колись! Я тебя за язык не тянула.

– Ну правда, Оль, – вновь ухватилась она за локоть старшей подруги. – Ничего я ему не ответила! И отвечать не собираюсь.

– Так почему, объясни! Парень-то ничего вроде бы. Не дурак, начальство хвалит; вон, даже вверх попер.

– А ты его глаза видела?

– Видела. Глаза как глаза. Красивые даже, с поволокой.

– Да с какой поволокой, Оля? Они у него глумливые! И смотрит он ими так, будто сожрать хочет. Прямо маньяк настоящий! Маньячина.

– Ну, насчет маньяка это ты перегнула. А что хочет – так это же хорошо. Причем, явно ведь не сожрать он тебя хочет-то. Разве что покусать чуть-чуть.

– Я так и знала, что ты смеяться будешь, – надулась Ирина. – Вот и делись с тобой…

– Ладно тебе, – толкнула ее локтем в бок Ольга. – Не нравится Маратов, и хрен-то с ним. Мне в нем, кроме глаз, тоже, говоря откровенно, ничего особо не нравится. И повышение его, я слышала… Впрочем, ладно, это не наше дело. К черту Маратова! Ты мне лучше скажи, чего это на тебя Сашка заглядываться начал?

– К-какой Сашка?.. – запнулась и сбилась с шага Ирина.

Теперь уже Ольга подхватила ее под локоть и, словно буксир баржу, потащила вперед.

– Не придуривайся. Сашка у нас один. Беляев.

– И-и… че-его?.. – неожиданно писклявым голоском заблеяла Ирина.

– Того. Похоже, и он тобой закусить не прочь.

– Так он же старый…

– Дура ты, Ирка. Тебе его жевать, что ли?

– Ты же сама говоришь… закусить… – Ее голос совсем растворился в шорохе дождя, но Ольга ее все же расслышала.

– Вот шутить у тебя получается плохо. Не твой это конек. Юмором тебе мужиков не взять, лучше и не пытайся. Распугаешь только.

– Но Беляев и правда старый. Ему уже под сорок где-то.

– Да хоть под пятьдесят! – рассердилась вдруг Ольга. – Не теми мерками ты мужиков меряешь. Возраст порой – это не минус, а плюс. Опыт, знания, прочный фундамент, ясные цели… Понятно, разумный предел быть должен, да и не ко всем это относится, но… К тому же Беляеву всего тридцать семь.

– «Всего»?! Он на пятнадцать лет меня старше!..

– Нет, ну ты и правда дуреха, – вздохнула, подойдя к ступеням кафе, Ольга. – Ты меня слушала хоть?.. Ладно, выбрось пока мужиков из головы, а то аппетит себе испортишь.

После обеда, вернувшись в офис, Ирина старалась не смотреть на Беляева. Не потому, что ей это было неприятно, а… Она сама не знала, почему. Но ведь зачастую бывает так, что если стараешься куда-то не смотреть, то глаза будто сами нацеливаются в ту сторону. В итоге получилось так, будто она специально пялилась на Александра. Пару раз он даже перехватывал ее взгляд, отчего Ирину окатывало волной жгучего стыда, что ее окончательно выбило из колеи, и остаток рабочего дня она провела практически впустую, не в силах сосредоточиться на графиках и таблицах. В конце концов она так разозлилась на себя, что дождалась, пока все уйдут, и осталась на работе еще на пару часов, чтобы не столько даже наверстать упущенное, как в наказание себе за идиотское сумасбродство.

Но от дурацких мыслей все равно никуда было не деться. Александр Беляев стал для нее той самой «белой обезьяной» из восточной притчи, о которой нельзя думать. Правда, Ирина успокаивала себя тем, что чувств она к своему коллеге по-прежнему не испытывала и все так же считала, что между ними по определению ничего не может быть, поскольку Александр слишком для нее стар. Что бы там ни говорила Ольга. Хотя тридцать семь – это, конечно, не пятьдесят… И хотя Беляев, оказывается, выглядит ничего себе так, на что раньше она даже не обращала внимания.

Тут Ирина снова спохватывалась, отвешивала себе мысленных оплеух и в очередной раз безжалостно выбрасывала Александра из головы. Но тот с маниакальным упрямством и ловкостью упомянутой обезьяны вновь забирался на обжитое местечко и продолжал оттуда пялиться на нее своими карими… гм-м… а ведь и впрямь карими!.. бесстыжими глазами.

По дороге домой Ирина зашла в магазин и купила бутылку пива. К спиртному она в общем-то относилась негативно, и уж тем более никогда не пила в одиночку, но сейчас неожиданно захотелось выпить. Пиво она посчитала приемлемым компромиссом между этим странным желанием и своим внутренним возмущением, однако ей хватило всего лишь неполного стакана, чтобы захмелеть и почувствовать неодолимую сонливость. Зато ее очень обрадовало, что с момента откупорки бутылки она ни разу не вспомнила о Беляеве. С этой радостной мыслью, наскоро раздевшись и побросав вещи как попало, она и залезла в постель уже практически спящей. И разумеется, ей тут же приснился он.

Глава 3. Александр. Подсадка два

Дождь с таким остервенением хлестал по окнам, что Александр, наскоро выхлебав большую чашку кофе, заменяющую ему завтрак, решил не рисковать, рассчитывая на вчерашнее обещание Сергея Маратова, а попросту вызвал такси.

«Ничего, не обеднеет, – подумал он о носителе. – Надо было машину покупать, а не жмотиться!»

Подумал – и укоризненно мотнул головой: нельзя думать о носителе в третьем лице. Да и вообще не нужно ни о чем подобном думать! Он теперь и есть Александр Беляев. То есть не только теперь, а всегда: был, есть и будет. Пока не помрет, естественно.

И все-таки подсадка номер два не удержалась, чтобы не вспомнить вчерашний день носителя: глянуть, много ли накосячил его предшественник. И сразу же усмехнулся утренним мыслям «подсадки раз» насчет отсутствия у носителя машины – здесь они оказались полностью солидарны. В остальном все выглядело пристойно и «чистенько», мелкие огрехи, учитывая первое внедрение, можно было не принимать во внимание.

Хотя… А вот эта самая Ирина… Чего это он вчера на нее пялился? С чего вдруг возрастами мерился? Ведь даже и сейчас, подумав о ней, у него внутри растеклось сладостное тепло. Ну-ка, а позавчера? Или еще раньше?.. Александр стал вспоминать. Ничего. Ноль. Девчонка и девчонка. Симпатичная, не больше. Соплюха, двадцать с хвостиком.

«Так-так-так-та-а-ак, – тревожно размышлял он, уже сидя в такси. – Это плохо. Это очень плохо. Подсадка воздействовала на чувства носителя! Причем так, что даже ночная коррекция не сработала!» – Он тоже невольно нарушал сейчас правила, думая обо всем этом «открытым текстом», но случившееся его и впрямь откровенно встревожило и даже напугало. Ведь ему нужно было выбрать теперь правильную линию поведения. Если это и впрямь накосячил его вчерашний предшественник, то следовало предпринять какие-то шаги, чтобы ситуацию выправить, пока дело не зашло слишком далеко, чтобы заинтересованность этой девушкой не переросла из состояния «она мне нравится» в очевидную влюбленность, а там, не приведи Линия, и в любовь! Однако существовала еще вероятность, что предшественник был тут вовсе ни при чем, что все это безобразие начало развиваться непосредственно у носителя, а тогда попытка «исправления ситуации» станет грубейшим нарушением, совершив которое, можно вполне поплатиться местом.

Страшно? Страшно. Еще как. Но это и хорошо, что страшно. Чувство страха присуще всем, это защитный регулятор живого организма, а в подсадки вообще не берут бесстрашных. Ведь если этот природный регулятор недоразвит или плохо работает, можно совершить такие ошибки, которые потом нельзя будет исправить никакими фильтрами.

Так что же теперь делать? Какая из двух версий наиболее вероятна? С одной стороны, это случилось именно вчера, в день первого внедрения. Совпадение? Их учили в подобные совпадения не верить, во всяком случае, относиться к ним настороженно, применяя правило «презумпции виновности». Опять же, подсадка была именно первой, а при этом неминуемо происходят какие-то сбои. Но, с другой стороны, ночной коррекции данного факта не произошло. Вряд ли «фильтр» не был настроен на подобные случаи. Значит, был сделан вывод, что это «родное» чувство носителя? Или же оно оказалось настолько сильным, что «фильтр» попросту не справился с ним?.. Но разве такое возможно? Ведь чувства-то, как такового, говоря откровенно, и нет… Так, и в самом деле лишь незначительный интерес к лицу противоположного пола, что, в общем-то, вполне естественно. И что, вероятно, именно таким – незначительным и естественным – и «показалось» «фильтру». Так что, может, все в полном порядке, и он поднял панику зря? Вон, и носитель уже явно насторожился, ладони сцеплены так, что пальцам больно. Как бы и впрямь из-за собственной повышенной мнительности не накосячить по-настоящему.

В итоге он принял решение не предпринимать вообще ничего и постараться без надобности не обращать на Ирину внимания. То есть вести себя с ней так, как это делал носитель… то есть он, Александр, раньше. И прекратить наконец эту панику! Страх страхом, но во всем следует знать меру. Позитива нужно больше, позитивчику! Как он любит. Кстати, о любви этой дурацкой – именно так и надо себя вести, с юмором. Сводить все подобные недоразумения к шутке. И пусть потом разбираются!

Кому именно была адресована последняя фраза, Александр не подумал.

Но легко рассуждать и принимать какие-то решения абстрактно, издалека. Хорошо «не обращать внимания», когда объекта этого самого внимания нет в зоне видимости. Но лишь только зайдя в кабинет, Александр невольно отыскал взглядом Ирину. Едва не чертыхнувшись вслух, быстро отвел глаза, но было уже поздно. Сердце предательски дрогнуло, сбилось дыхание – в общем, все указывало на то, что дело было неладно. Напрягала еще и небезосновательная тревога, что это может заметить сама Ирина. Да и остальные тоже. Женский коллектив – страшная сила. Пойдут домыслы и сплетни – ничем не остановишь, никакие оправдания не помогут. Нужно было срочно хоть как-то исправлять ситуацию! Что он там решил? Юмор? Вот и давай, юмори во спасение!

– Доброе утро, дорогие дамы! – дурашливо оскалился Александр. И тут же изобразил испуг, попятился к двери: – Ой! Простите, я, кажется, не туда попал…

– Чего ж не туда-то, Сашенька? – неуверенно заулыбалась сорокапятилетняя Зоя Павловна, повышенное внимание к себе которой он частенько замечал.

– А наверное мы для нашего Саши нехороши стали, – печально вздохнула ее подруга и ровесница Аделаида Петровна. Тоже, между прочим, любительница пострелять глазками. – Вот он нас и не узнает.

– Не узнаю, – прижал к груди ладони Александр. – Но как раз по другой причине. Вы все сегодня просто восхитительны! Неузнаваемо прекрасны!

– А вчера были узнаваемо страшны? – хмыкнула Ольга Слепнева.

– Что ты, Олюшка! – замахал он руками. – Вы для меня каждый день – словно новое открытие. Я влюбляюсь в вас снова и снова. Скоро в моем сердце не останется места…

– Ну, позвони в рембюро, оставь заявку, пусть тебе его почистят от спама, – лукаво прищурила синие, с искорками, глаза Ольга, – а оставят лишь ту, что нужней.

«Вот в кого надо было влюбляться-то!» – подумал вдруг Александр, почувствовав в шутке девушки то ли намек, то ли вызов. Но ему сейчас было не до тонких интеллектуальных игр, поэтому ответил он по-топорному прямо:

– Даже если мое сердце заново отформатируют, ты в нем все равно останешься.

Он уже направился к своему рабочему месту, когда Ольга бросила в спину, отомстив ему за неуклюжую уловку:

– Ну зачем же там я? Разве что вместе с Матвеем. Так не поместимся же втроем.

– Почему втроем? – попался он на примитивную удочку. Прикусил даже язык от досады, но поздно.

– А разве там никого больше нет? Мне показалось…

– Тебе показалось! – поспешно вставил Александр. Чересчур поспешно! И слишком эмоционально для того, чтобы эти слова не стали лучшим подтверждением Ольгиных слов.

Двинувшись снова к столу, он заметил, как переглянулись Зоя с Аделаидой и опустила глаза Ирина.

Работа у Александра не шла. Он снова поймал себя на том, что начинает паниковать. А паника никогда не бывает конструктивной. Поэтому нужно собраться и хорошенько подумать о сложившейся ситуации еще раз.

Александр, та часть его сознания, что принадлежала подсадке, уже не особенно шифровалась перед носителем. Во-первых, ситуация могла перерасти в критическую, и ему тогда грозили куда бо́льшие неприятности, чем нарушение некоторых не столь значительных правил. Во-вторых, происходящее в огромной степени касалось и самого носителя – Александр все сильнее склонялся к тому, что корни проблемного чувства все же росли из глубин «родной» беляевской ипостаси. А раз так, то противиться этому чувству не только не нужно, но и категорически недопустимо. Так что лучше всего и впрямь не предпринимать ничего, полностью затихариться и беспристрастно наблюдать за развитием событий. Что, собственно, и составляло суть его задания. На-блю-дать! Беспристрастно. Отстраненно. Так почему же он задергался? Почему возомнил, что это именно его предшественник, «подсадка раз», а не сам носитель начал влюбляться в Ирину? Не потому ли, что именно это случилось и с ним самим?..

Стоп-стоп-стоп! С ним самим этого не могло произойти потому уже, что он всего лишь несколько минут назад впервые увидел эту девушку. Непосредственно, своими глазами. Но, с другой стороны, то, что до него видели, слышали и воспринимали другими органами чувств носитель и первая подсадка, было сейчас и его воспоминаниями. И их чувства стали его чувствами тоже… Но ведь обычно подсадка легко может отделить свои мысли и чувства от носительских. Однако теперь с этим почему-то возникли сложности. А раз так…

Стоп и еще раз стоп! Александр почувствовал, что совершенно запутался. И решил отложить на время выяснение, кому же, в конце-то концов, принадлежат эти дурацкие чувства. Он решил трезво… ну, насколько это в данной ситуации возможно… разобраться с самими этими чувствами. Может, он вообще напрасно начал паниковать, а дело и выеденного яйца не стоит. Ведь это и впрямь черт знает, что такое – позавчера еще ни сном, ни духом, а вчера вдруг раз – любовь откуда-то прилетела! Ага, амурчик с крылышками. И – бац! – стрелой прямо в сердце. Разве так бывает? Ну, кроме слюнявых киношек и дамских романов.

Да и вообще, любовь ли это? И что за штука такая – эта любовь? Александр, полностью уже наплевав на запрет, на максимум «включил» сознание подсадки и постарался рассуждать как можно более отстраненно и хладнокровно.

Во-первых, ему захотелось узнать, что такое любовь в научном, так сказать, аспекте? Наверняка ведь ученые делали попытки разобраться с этим «феноменом»!.. Александр полез в интернет. Перерыл кучу вывалившихся ссылок, но каждый раз натыкался то на слюнявое словоблудие, то на откровенную порнуху, а чаще – на полную ерунду, от которой авторов подобных опусов хотелось не любить, а задушить. Лишь в одной «околонаучной» статейке он вычитал что-то похожее на разумное объяснение сути вопроса. В ней рассказывалось, как в одном американском университете проводили эксперимент, где головы студентов сканировали аппаратом для функциональной магнитно-резонансной томографии, пока те рассматривали фотографии своих возлюбленных. Оказалось, что при этом глубоко в мозгу, в зоне, которая называется «хвостатое ядро», вспыхивали «горячие точки». Причем, чем более сильные чувства испытывал человек, тем активнее было у него «хвостатое ядро». А оно, как удалось установить, оказалось плотно заполнено клетками, производящими допамин. Это химическое вещество способно вызывать чувство удовольствия. Однако в результате подобных экспериментов, но уже в Англии, удалось выяснить и то, что упоение любовью со временем проходит. Примерно после двух лет отношений влюбленной некогда пары ярких вспышек в «хвостатом ядре» у них уже не было. Правда, в той же статье говорилось, что ученые из Атланты вроде бы обнаружили «ген верности», при котором любовь не ослабевает с течением времени. Правда, пока у мышей… Ученые осторожно предположили, что подобные «гены верности» есть и у некоторых людей. Но их пока не нашли.

Александр раздражено фыркнул и щелчком мыши закрыл браузер. Ученые! «Хвостатое ядро»! Сами они дурни хвостатые, как их мышки любимые… Нет, полагаться на такие «открытия» не стоило. Да и что они могли сейчас ему дать? То, что любовь не может продолжаться больше двух лет?.. Верить в это совсем не хотелось. Да если даже и так, сейчас-то ему от этого было не легче.

В общем, Александр выкинул из головы интернетовские бредни и продолжил размышлять самостоятельно. Итак, подумал он, любовь существует. Это и без всяких ученых понятно. И неважно, в каком именно месте она «вспыхивает» и что при этом выделяет – допамин или непосредственно армянский коньяк.

Но в первую очередь хотелось бы выяснить вот что: любовь – это и впрямь дискретное состояние? То есть, вот сейчас не люблю, а в следующее мгновение – уже люблю. Так, что ли? Но что тогда является показателем этого «люблю – не люблю», чем его можно измерить и увидеть, как ноль сменился единицей?.. Вопрос открытый. Ну а если любовь – это все же аналоговый параметр, то какую шкалу можно изобразить для измерения ее состояния?.. Снизу вверх по оси Y – ненависть, неприязнь, отстранение; на пересечении с осью X – равнодушие; дальше вверх – приязнь, заинтересованность, влюбленность, любовь… Но только, опять же, как и чем измерять эти самые показатели?.. Кто-то сказал бы, наверное, сердцем. Ага, щазз!.. Что такое сердце? По сути, всего лишь насос для перекачки крови. Вот уж, в самом деле, достойное занятие – измерять чувства насосом! Может, тогда уж, для пущей точности, домкратом?..

Ладно, раз ничего более подходящего нет, измерим насосом. Плюс-минус валенок. Допустим. Но что в этом случае олицетворяет собой ось X? Казалось бы, по логике, – это временная шкала. Но тогда что является ее минимальным делением? Может быть, это… сутки? час? минута?.. А почему не мгновение, миг? То есть, по сути, вновь возвращаемся к утверждению, что любовь – величина дискретная, только что не было ее и – оп! – здравствуйте, я ваша тетя!

Хорошо, согласимся, любовь дискретна. Теорема доказана. Ага, как же! Дискретная!.. Включилась – и люби себе на здоровье!.. Но как же тогда быть со всеми этими: «Ты меня очень любишь?», «Я влюбляюсь в тебя с каждым днем все сильней!» и тэ пэ?

Так что же, выходит, все-таки аналоговая? Но почему тогда любящие еще вчера, казалось бы, люди, вдруг начинают испытывать друг к другу неприязнь, а то и ненависть, перепрыгнув сразу всю шкалу? Ведь так не бывает, что сначала любят, потом влюбляются, а затем начинают испытывать интерес. Но тогда никакой это не аналоговый параметр. И не дискретный. Или же и тот и другой одновременно? А так бывает? И где, еще раз вас спрашиваю, тот самый насос, которым эта любовь накачивается?.. то есть, пардон, тот инструмент, которым она измеряется?

Вопросов много, а ответов нет. И, наверное, быть не может. Потому что любовь эта проклятая (или, наоборот, благословенная – выяснение чего может привести к подобному безответному спору) – такой параметр, который измерить ничем невозможно, поскольку он не подчиняется никаким законам: ни физическим, ни законам логики. Что бы там эти «хвостатые» ученые не наоткрывали.

«А ты говоришь – юмор!» – устало вздохнул Александр.

Глава 4. Ирина

В этот день все пошло еще хуже. После того как ночью ей приснился Беляев, Ирина всерьез рассердилась и запретила себе думать об этом человеке, невзирая ни на каких обезьян – ни на белых, ни на черных, ни на серо-буро-малиновых в крапинку. Поначалу у нее это даже получалось – пока она приводила себя в порядок, завтракала и собиралась на работу. Но стоило зайти в кабинет, глаза сами стали искать Александра. И хотя того еще не было на рабочем месте, Ирина почувствовала, что краснеет. От стыда, от новой волны злости на себя и, пожалуй, от страха. И вот от этого самого страха, наплевав на неуклюжую тавтологию, ей стало уже по-настоящему страшно. Что же это такое?! Неужто и впрямь влюбилась?.. Нет-нет! Не надо! Только не в него!.. Он старый… Ну ладно, пусть не старый, но чересчур для нее взрослый, серьезный, нудный… Подумала – и оборвала себя: «Ну и зачем наговаривать-то на человека? Какой он тебе нудный? Ты с ним даже и не разговаривала толком ни разу. Серьезный – да. Так разве это плохо?»

И тут в кабинет вошел сам Александр Беляев. Она невольно вздрогнула, почувствовав, как затрепыхалось в груди сердце, и принялась перебирать лежавшие на столе бумаги, в надежде, что вошедший не заметит ее дурацкого волнения. Однако тот, лишь мельком зацепив ее взглядом, больше на нее совсем не смотрел, словно ее здесь и не было. Кроме того, он вдруг начал нести какую-то откровенную ересь, в корне разрушая ее недавние заключения о его серьезности. Сначала Александр в манерах самодеятельного клоуна начал источать комплименты – будто бы всем находящимся в кабинете дамам, но затем быстро переключился на Ольгу. Ирина почувствовала неожиданный укол ревности. «Ишь, как щурится на него, вся такая довольная, будто сытая кошка!» – с внезапной неприязнью подумала она о старшей подруге. И тут же устыдилась этих мыслей: «Да что же это я опять? Какое мне дело, к кому он какие чувства питает! И Ольга тоже… К тому же, у Ольги есть Матвей, так что…»

Словно подслушав ее мысли, Ольга Слепнева, продолжая шутить с Александром, сказала, что-то вроде того, что готова занять место в беляевском сердце только вместе с Матвеем. Но при этом заметила, что втроем они там не поместятся…

Ирина насторожилась. На кого это намекает Ольга?.. Впрочем, ясно ведь на кого – на нее, Ирину! Ведь не далее как вчера прошлись с ней по этой теме на обеде… Ну, подруга, вот уж спасибо тебе за «содействие»! Интересно, а как на это отреагирует Александр?.. Да никак не отреагировал. Спросил лишь: «Почему втроем?» Вроде бы совершенно искренне при этом удивился, так что…

Но тут вдруг Ольга выдала такое!..

– А разве там никого больше нет? Мне показалось…

– Тебе показалось! – прерывая Ольгу, выпалил Александр. Именно выпалил! Откровенно испугавшись, что коллега сейчас скажет такое, о чем посторонним лучше не слышать… Или – о чем лучше не слышать ей, Ирине?.. Ведь не Зою же Павловну с Аделаидой Петровной имел он при этом в виду!

Кстати, последние весьма многозначительно переглянулись – тоже, видать, сделали нужные выводы. Сама же Ирина уставилась на лежавший перед ней лист с какими-то графиками – только чтобы не встретиться ненароком взглядом с Беляевым. Потому что… Потому… «Потому что – караул! – мысленно вдруг завопила она. – Мама, я пропала!..»

От захлестнувшей ее паники, Ирину отвлек голос Александра:

– Коллеги! Признавайтесь, кто стырил мою гелиевую ручку?

Она подняла глаза и увидела, как синхронно-возмущенно замотали головами Зоя с Аделаидой.

Ольга фыркнула:

– Было бы чего тырить!..

И тогда Ирина, неожиданно для себя самой выпалила:

– Я могу дать шариковую. Насовсем. У меня две.

В кабинете почему-то вдруг повисла тишина. Может быть, поэтому Ирине показалось, что насмешливый голос Беляева прозвучал чересчур громко.

– Ир, если бы мне была нужна шариковая, я бы попросил шариковую. Но мне нужна именно гелиевая. Понятно?

Ирина, чувствуя, как глаза вмиг наполнились слезами, обреченно кивнула. Одна капля сорвалась и упала на лист с графиками. А неугомонный Беляев между тем продолжал, вновь перейдя на придурковатый клоунский тон:

– А вот как раз анекдотец в тему! Мужик простудился и пришел в аптеку. Дайте мне, говорит, чего-нибудь от кашля. Ему в ответ: у нас от кашля все кончилось, можем предложить слабительное. Мужик обалдел: чем же мне поможет слабительное, если я кашляю? А ему и говорят: ничего, выпьете слабительного – даже раз кашлянуть побоитесь.

Зоя Павловна с Аделаидой Петровной тоненько захихикали. Одобрительно фыркнула Ольга.

И только Ирина вдруг выпалила:

– Не смешно!

– Что, имеется опыт? – дурашливо вздернув брови, уставился на нее Александр.

Все три женщины так и грохнули разом. А у Ирины из глаз уже не закапало, а потекло ручьем. Она вскочила и выбежала из кабинета.

«Так тебе и надо, дура! – стучало у нее в голове, пока она – неведомо куда – неслась по коридору. – Дура, дура! Нашла в кого влюбляться! Ты для него лишь несмышленая дурочка. И всегда такой будешь. Потому что дура и есть!»

Захлопнув за собой дверь туалета – оказывается, ноги принесли ее именно туда, – Ирина разрыдалась в голос.

Пока ревела, не заметила, как в туалет зашел кто-то еще. И вздрогнула от прикосновения к плечу чьей-то руки. Подняла зареванные глаза и увидела перед собой Ольгу. Та выглядела чрезвычайно серьезно. Мотнула головой на туалетные кабинки:

– Есть там кто?

– Н-не з-знаю… – со всхлипом выдавила Ирина. – В-вроде н-нет…

– Тогда поговорим. То есть я буду говорить, а ты слушай. Так вот, то, что ты втюрилась, можешь даже не пытаться отрицать. Тем более сделала ты это весьма кстати.

– Кстати?.. – от удивления вмиг перестав реветь, разинула рот Ирина. – Тебе бы такое «кстати»…

– У меня свое есть, мне чужого не надо. И я просила тебя слушать, а не перебивать. Так вот, кстати ты это сделала потому, что Сашка сам в тебя втрескался по уши.

– К-какой Сашка?.. – вновь стала заикаться Ирина.

– Слушай, мать, не дури! И ты меня уже об этом вчера спрашивала. Или за сутки у тебя несколько Сашек завелось? Тогда – пардон, я не по адресу.

– Никто у меня не завелся, – шмыгнув носом, насупилась Ирина.

– На, вытрись, – протянула ей платок Ольга. – И слушай меня внимательно. Сашка в тебя определенно влюбился, это я говорю тебе точно. Поверь, у меня есть опыт. Ты сама-то не заметила что ли, как он себя сегодня ведет?

– Как придурочный клоун, – высморкавшись в предложенный платок, буркнула Ирина.

– Вот-вот! А ведь раньше его таким даже представить было бы странно. Вывод один: Сашка влюбился.

– Но почему именно в меня?!.. Может… я не знаю… – Ирина в отчаянье замахала руками.

– Вот и я не знаю. Других кандидатур. Тем более, смотрит он все время не на других, а на тебя. Так смотрит, – многозначительно выделила Ольга голосом первое слово.

– Как это «так»?

– Так это «так»! Чай, не дура, сама понимаешь.

– Еще какая дура… И потом, с какой такой любви он тогда издеваться надо мной начал?

– Вот-вот! Именно, что с любви. Именно над тобой. Потому что боится, как бы именно ты не заметила, что с ним творится. Знаешь, как он вспыхнул, когда ты убежала? Я думала, пожар случится.

– Но чего же ему бояться-то? – заломила руки Ирина. – Ведь я… ведь я…

– Это ты знаешь. И я. Ну, может, Зойка с Адкой дотумкали, хотя вряд ли. У них мозги замшелые, для них даже понятия такого, как «разновозрастная любовь» в принципе не существует…

– А он?.. А для него? – не выдержав, перебила подругу Ирина.

– Вот, похоже, что и для него тоже… Но скорее, для него-то как раз существует, но он думает, что не существует для тебя. То есть он наверняка считает, что ты думаешь, будто он для тебя старый – и все такое прочее, во что ты и в самом деле еще вчера по детской наивности верила.

– И как же теперь быть?

– А никак. Веди себя естественно. И не вздумай к нему первой лезть! Просто жди развития событий. Никуда он теперь не денется.

– Что-то мне… – неуверенно помотала головой Ирина. – И потом, как мне сейчас-то ему на глаза показаться?

– Очень просто, – протянула ей что-то в зажатом кулаке Ольга. – Дай ему вот это. С улыбкой. Скажи: «Судя по цвету лица, ты сам заболел, Санечка».

– Я его на «ты» не могу! – испугалась Ирина. – И «Санечкой» тоже… А что это, кстати, такое?

– Как что? Слабительное, конечно. Сам напросился.

Слабительное Александру Ирина, конечно, не предложила. Вернувшись в кабинет, она вообще боялась поднять глаза, не то чтобы заговорить с кем-то, а уж тем более с ним. Но, самое ужасное, ей этого очень-очень хотелось. Поговорить. Переброситься хотя бы парой слов…

И тут, вызвав у нее непонятное раздражение, на экран монитора выскочило окно сообщений внутренней почты – от кого-то пришло письмо. Ирина собралась уже было его раздраженно захлопнуть, но все же передумала: внутренней почтой настоятельно не рекомендовалось пользоваться для личной переписки, так что письмо, скорее всего, было служебным. И, вполне вероятно, могло оказаться весьма важным и срочным. Так что она постаралась, как смогла, погасить раздражение и, настроившись на рабочий лад, открыла письмо.

Открыла, да так и замерла, забыв выдохнуть из легких воздух… Письмо было… от Александра Беляева. Правда, состояло всего из двух коротких предложений: «Добавь меня в аську. Мой номер 18…04».

Словно загипнотизированная, Ирина щелкнула по асечной иконке, ввела пароль и нажала значок меню «Добавить/найти пользователей». Еще через пару десятков секунд Беляев оказался в ее списке. И почти сразу же «аська» призывно «квакнула».

«Извини, – судорожно выкрутив «на ноль» громкость динамиков, прочитала Ирина в окне диалогов. – Ага?..» И еще там был смайлик – потупленный, краснеющий, виновато крутящий пальчиком.

«Ладно», – отстучала она в ответ. Хотя едва удержалась, чтобы не написать каких-нибудь восторженных глупостей. У нее даже руки вспотели от этого невероятного по силе, да и по своей сути желания. Но удержалась и, лишь отправив нейтрально-короткое сообщение, сообразила, что опять забыла дышать.

«Чем я могу искупить свою вину?» – тут же ответил Беляев.

«Никакой Вашей вины нет», – написала она.

«Как это нет? Довел тебя до слез, идиот этакий…»

«Вы не идиот. Это я дура. Шуток не понимаю».

«Значит, я прощен?»

«Прощен», – отстучала Ирина и добавила улыбающийся смайлик. И лишь отправив сообщение, с ужасом заметила, что, а точнее, как она ответила Александру!.. Тут же послала вслед исправление: «Прощены».

И получила расстроенный смайлик с текстом: «Ну вот… А я уже было обрадовался… Может, остановишься все же на первом варианте?»

Ирина почувствовала, как у нее запылали щеки.

«Извините, – ответила она. – Я так не могу».

«Ладно, этот вопрос ПОКА отложим. А насчет прощения – с меня как минимум шоколадка».

«А как максимум?» – вырвалось у Ирины.

«А вот тут еще думать надо…» – многозначительно, с подмигивающим смайликом, ответил Александр.

Глава 5. Александр. Подсадка три

Под монотонное шуршание дождя за окном просыпаться было невероятно трудно. Обычно Александр вскакивал сразу, едва будильник мобильного телефона издавал первую ноту «побудочной» мелодии. Сейчас же настырная музыка все звучала и звучала, а сил, чтобы окончательно вынырнуть из сна и протянуть руку, так и не находилось. Причем Александр понимал, что именно упорно вытаскивает его из сладостной дремы; ему даже казалось, что он протягивает руку, чтобы успокоить беспокойный мобильник, только на поверку оказывалось, что она тянулась лишь в остатках его сновидений, а телефон все продолжал захлебываться тревожными позывными.

В итоге он все-таки проспал. Не заметил, как все же выключил будильник и вскочил лишь, когда тот повторно стал звонить через десять минут. В общем-то ничего особенно страшного в этом не было, он все равно успевал на маршрутку. Но пришлось выбирать между бритьем и кофе. Поскольку сонная одурь так и не покинула его окончательно, Александр выбрал кофе. «Не так уж сильно я и зарос за сутки, – потер он шершавый подбородок. – В конце концов, не целоваться же мне сегодня!» Подумал так и, раздраженно скривившись, прошипел:

– А ведь был бы не прочь, а?.. Старый дурак!

«Ну, не такой уж и старый!» – тут же возразил он себе мысленно. И только после этого спохватился, что невольно начал разговаривать с носителем. А это было недопустимо. Подсадка под номером три вообще была настроена действовать бескомпромиссно и жестко, с неприязнью «вспоминая» действия двух своих предшественников. Серьезных проблем они, к счастью, создать не сподобились, но дров наломать все же успели достаточно. Особенно с этой дурацкой любовью. Александр «Подсадка три» не был склонен верить в совпадения, а потому считал, что первоначально в Ирину влюбился все-таки не сам носитель. Хотя в любом случае он считал, что это навязчивое чувство являлось очевидной помехой, и поэтому с ним так и так нужно было завязывать. Александр искренне верил, что у него это получится. Во всяком случае, завтрашней подсадке будет уже куда проще довершить начатое. А послезавтрашняя уже и подавно не вспомнит ни о каких «шурах-мурах». Еще и посмеется над теми, кто в это вляпался.

Очнувшись от размышлений, Александр понял, что не успевает уже и попить кофе. Чертыхнувшись, направился в ванную, где наскоро умылся и, с трудом выдавив из тюбика остатки пасты, кое-как почистил зубы.

То, что день не задался с самого утра, разозлило Александра. Впрочем, это было даже кстати – во всяком случае, не думать об Ирине при этом получалось лучше.

Но едва он вышел из дому, как невезение кончилось – невдалеке от автобусной остановки стояла «Ауди» Сергея Маратова. Хотя… как сказать, можно ли было назвать это удачей… Александр при виде автомобиля коллеги почувствовал вдруг раздражение и понял, что не хочет сейчас ни с кем разговаривать, а с Маратовым почему-то особенно. Но тот уже заметил Александра и коротко ему просигналил. Делать вид, что он еще толком не проснулся, а потому ничего не видит и не слышит, было бы слишком по-детски, и Александр, вымучив улыбку, направился к машине Сергея.

Маратов глянул на него исподлобья и хмуро поздоровался. И, уже вырулив на шоссе, буркнул:

– Ну и чего ты мне очки втирал?

– Какие очки? – недоуменно посмотрел на коллегу Александр. – Ты о чем?

– О ком!.. Ты же мне позавчера говорил, что к Ирке можно подкатывать.

– Говорил. И что? В чем проблемы-то?

– Как это в чем?.. Ты же сам… с ней…

– Что я с ней?.. – развернулся к Маратову Александр.

– Что, что… То! Не придуривайся, все об этом только и треплются.

«Интересно, у кого это язык такой длинный? – неприязненно подумал Александр. – У Ольги, или у наших «тетушек»?.. И когда ведь успели, заразы!»

Вслух же он как можно более равнодушней процедил:

– Ну, насмешил! Треплются, видишь ли… Вот именно, что треплются. А ты уши развесил, бабские сплетни слушаешь.

– Так значит, можно? – оживился Сергей.

– Я же тебе сказал: можно, – вновь ровно устроился в кресле Александр. – Во всяком случае, с моей стороны никаких препон не будет.

– Ну ладно тогда, – шумно выдохнув, покачал головой Маратов. – А то устроили вчера шепталки: «Беляев со Степановой! Беляев со Степановой!..»

– Дуры, – отрезал Александр. – И ты дурак, что дур слушаешь.

– Ладно, умный, остынь! – широко улыбнулся Сергей. – Лучше скажи, как к Ирке ловчее подъехать? Что-то у меня с первого захода не получилось.

– Я-то откуда знаю? Я ей не кум, не брат. Подъезжай как хочешь.

– Может, нахрапом взять?.. Или нет, она такая скромная вся, еще испугается… Лучше измором попробую. Осаду устрою. А? Как думаешь?

– Слушай, Серега, отстань, а? – начал откровенно злиться Александр. – Устраивай ты чего хочешь, не надо только меня в это втягивать! Я в сводни не нанимался.

Маратов обиженно засопел и уставился на дорогу. А потом выдавил:

– Не зря все же девки болтали. Есть у тебя что-то с ней. Поцапались?

– А ну, останови! – дернулся Александр. – Я на автобусе поеду!

– Ладно, успокойся! – фыркнул Маратов. – На автобусе он… Сиди уж, не буду я больше про Ирку. Но только учти – ты разрешил, и я от нее не отступлюсь, так что потом бочку на меня не кати.

– Сам и катайся потом в этой бочке, – буркнул, отворачиваясь, Александр. – Вместе со своей Иркой.

Войдя в кабинет, Александр поздоровался подчеркнуто сухо – и сразу со всеми. Прошел к столу, глядя прямо перед собой. Сел, включил компьютер, опять же, глядя только на экран монитора. А пока ждал загрузки операционной системы, краем глаза заметил движение возле своего стола.

Александр оторвал взгляд от экрана. Перед ним стояла Ирина Степанова.

– Привет, – неуверенно улыбнулась она.

– Здравствуй, – кивнул он. – Ты что-то хотела?

Вопрос прозвучал слишком уж равнодушно; Александр недовольно подумал, что тут он явно переиграл. Однако Ирина, похоже, никакой фальши в его голосе не почувствовала. Покраснела, судорожно сплела пальцы и пролепетала:

– Я хотела спросить… где шоколадка?..

– Что? – вздернул брови Александр. – Какая еще шоколадка? Я ничего у тебя не брал. – Сказал и только тут вспомнил о вчерашнем обещании. Но отступать не стал, подумав, что так вышло даже лучше.

Ирина же едва заметно вздрогнула, еще больше покраснела и быстро вернулась на рабочее место.

Александр невольно стал коситься в ее сторону: как она поведет себя дальше? Снова расплачется и убежит?..

Но она не заплакала. По-прежнему пунцовая, принялась яростно стучать по клавишам, вперив взгляд в экран монитора. Он бы не удивился, если бы там оказалась его фотография, которую Ирина ожесточенно расстреливала в некоем подобии компьютерной стрелялки. Впрочем, что именно так захватило ее внимание, ему видно не было. Зато увидел, как свирепо зыркнула на него Ольга, покрутив при этом возле виска пальцем.

Он раздраженно дернул плечами и собрался приступить к работе, как на столе у Ирины зазвонил телефон. Она поняла трубку, и Александр невольно прислушался. Однако слушать особо было нечего. Подержав возле уха трубку, Ирина буркнула: «Я занята!» и вернула ее на место. Больше, до самого обеда, она не проронила ни слова. И это Александра вполне устраивало. К нему даже почти вернулось привычное рабочее настроение. Почти – потому что внутри все-таки саднило; совесть или что-то подобное, похожее на длинную зазубренную занозу мешало полностью расслабиться и забыть о том, с чем он решил покончить раз и навсегда.

Но после обеда произошло непредвиденное. Случившееся было таким мелким по сути, что Александр после не мог толком понять, как же оно смогло разрушить до основания весь его «великий план отступления». Однако же смогло. Да еще как!

С обеда Ирина вернулась заметно повеселевшей. Как обычно, она ходила в располагавшееся неподалеку кафе вместе с Ольгой Слепневой, и Александр сразу понял, что перемена в ее настроении случилась не просто так – определенно была результатом «обработки» старшей подруги. Ему даже стало смешно, что же такого наговорила Ирине Ольга, что та за каких-то сорок минут вновь стала прежней. Хотя нет, не прежней. На него она больше не взглянула ни разу, зато вполне дружелюбно перекинулась парой ничего не значащих фраз с Зоей Павловной и Аделаидой Петровной.

«Не больно-то было и надо», – с раздражением подумал он, и тут же дал себе мысленного тумака за такую реакцию. «Все, – сурово одернул он себя. – Все, забудь! Так и должно быть. Все идет, как положено».

Однако ничего забыть не получилось, потому что дальше-то все и пошло совсем не так, как надо. Дальше-то и произошло то самое «незначительное» событие. А именно, Ирина сняла телефонную трубку, набрала номер и через короткое время, расплывшись в слащавой улыбке, проворковала – приглушенно, но так, что он четко расслышал каждое слово:

– Сереж, ты не обиделся? Я просто не могла тогда говорить, тут рядом… слушали. Так что ты хотел?..

Она помолчала, продолжая по-идиотски улыбаться и кивая, словно китайский болванчик, а потом замурлыкала:

– Ну, сегодня не знаю, у меня уже есть планы, а вообще я не против… Нет, давай ты придумаешь сам… Мне все равно, лишь бы не очень много народу. И там, где не курят… Хорошо, я буду ждать.

Когда Ирина положила трубку, Александр заметил, как Ольга, глядя на нее, одобрительно кивнула и подняла большой палец. Определенно, это были ее козни, но ему это не принесло облегчения. Александр чувствовал, как внутри у него разгорается пожар такой необузданной ревности, что усидеть на месте он не смог – схватил со стола первые попавшиеся бумаги и ринулся вон из кабинета.

Забежав в пустующую комнату для совещаний он прижался лбом к холодному оконному стеклу и, глубоко дыша, чтобы восстановить бешеное сердцебиение, стал мысленно вопить, не особо выбирая при этом выражения. Самыми приличными из навешанных на себя ярлыков были, пожалуй, только «ср…я задница» и «долбаный м…к». А когда основная волна клокочущей ярости прокатилась, Александр рухнул в стоявшее возле овального стола кресло и обхватил голову руками.

«Что же это?.. Что же это такое?! – беззвучно шептал он. – Ведь этого не может… этого не должно быть!.. Так не бывает! Я не мальчишка, чтобы так потерять голову! Да и она… Кто она такая, чтобы у меня от нее напрочь сорвало крышу?!.. Соплюха, серая мышка!.. С серыми, как осеннее небо, глазищами… Что?!.. Тьфу!.. Идиот! Придурок! М…к!.. Но «Сережа», «ты», «я не против»… Оторвать бы этому Сереже кое-что лишнее!.. Ну, Маратов, сволочь предприимчивая! Времени зря не теряет!.. И ведь, главное, я это сам, сам утром сделал! Дебил покореженный!..» – Он вскочил, и все понеслось по второму кругу.

Глава 6. Ирина

Да уж, начало дня, что называется, «удалось»!.. Беляев вошел в кабинет сам на себя не похожий – угрюмый, насупленный, на нее даже не глянул… Может, случилось что? Или просто не выспался?.. Ну да, вон и побриться не успел – проспал, значит. А небритость эта ему даже к лицу… Ну а то, что угрюмый, так это же не она, в конце-то концов, его расстроила. Зато именно она может ему настроение поднять. Вот было бы здорово!

Ирина представила, как она скажет Александру что-нибудь веселое, приятное, как он улыбнется в ответ, посмотрит на нее влажными карими глазами – и все, мир вновь заиграет для нее… нет, для них!.. обжигающе-яркими красками!

«Дурочка! Вот ведь я дурочка! – защекотали где-то внутри нее маленькие звонкие колокольчики. – Ну и пусть! Ну и ладно! Не всем умными быть. Зато мне так сейчас хорошо! А будет еще лучше».

Ирина потянулась к мышке, чтобы открыть асечное окно, но тут же передумала.

«Лучше я скажу ему лично. Но что сказать?.. И веселое, и доброе, но в то же время и нейтральное, чтобы Зоя с Аделаидой ушки не навострили. Хотя… А что на них смотреть? Ну, подумают что – вот беда-то! Они уже свое отлюбили. Пусть теперь завидуют!»

Невольно произнеся, хоть и мысленно, «запретное» слово, Ирина задохнулась, с трудом перевела дух, но зато придумала, что можно сказать Александру. «Ведь он заикнулся вчера о шоколадке – обещал ее за мое прощение! Что ж, я простила, пусть теперь гонит должок!.. Да и не нужна мне шоколадка эта, но хоть повод есть его разговорить».

Обрадованная Ирина, выпорхнув из-за стола, быстро подошла к Беляеву. Но то, что случилось дальше, обрушилось на нее таким невероятным кошмаром, что поначалу она и впрямь было подумала, что спит и видит происходящее в тяжелом дурном сне. Александр… Лучше бы он обругал ее, снова зло пошутил, поиздевался – проявил хоть какие-то эмоции и чувства!.. Но он… Он был никаким. Вернее, нет – это она была для него никакой. Никем. Даже, скорее, ничем. А поэтому и для нее самой ничем стало все-все вокруг.

Ирина не помнила, как вернулась за свой стол, не понимала, что потом делала и не смогла бы ответить, делала ли что-то вообще. Запомнился лишь идиотский звонок Сергея Маратова с предложением сходить куда-нибудь вечером вместе, который окончательно выбил ее из колеи.

По дороге на обед на нее набросилась Ольга:

– Ты что творишь, дура?! На хрена ты к нему с этой шоколадкой полезла?! Не видела, что ли, какой он сегодня?

– Видела… – залепетала Ирина. – Вот я и хотела его… растормошить…

– Растормошила?.. Полегчало? Причем, обоим сразу?

Ирина в ответ лишь помотала головой, а потом зашмыгала носом.

– Ну, ну, – взяла ее под руку и слегка толкнула в бок Ольга. – Вот только реветь не вздумай. – Голос старшей подруги внезапно смягчился: – Перестань, ничего страшного не случилось.

– К-как не случилось?.. – уже с трудом сдерживаясь от слез, всхлипнула Ирина. – Он ведь… вон…

– Что он? Что вон?.. Блин, стихами уже с тобой заговорила!.. Ничего не «вон». Все в порядке. Мужики, они такие: чуть не в настроении – лучше их не трогать. Хуже детей малых. А тем более к Сашке я тебе еще вчера говорила первой не лезть! Еще какую-то дурацкую шоколадку придумала…

– Я не первая!.. И ничего я не придумала. Это он мне вчера первый в «аську» написал. Извинился, а в знак примирения шоколадку обещал. Вот я и…

– Ну и сидела бы на попе ровно, ждала свою шоколадку. На хрена полезла, когда он не в духе? Кстати, знаешь, почему не в духе?

– Почему?

– Потому что втюрился уже окончательно. Капитально увяз, по уши. Вот и злится на себя. Пытается таким образом от любви излечиться, дурачок.

– Зачем же от нее излечиваться?.. – испуганно заморгала Ирина.

– Потому что боится он этой любви. Никак не может поверить, что ты его сможешь полюбить. Небось, тоже про разницу в возрасте думает, навозводил всяких границ и рамок там, где их подавно нет.

– Так их и правда нет, я уже поняла! И я ведь его лю… – сказала и прикусила язычок Ирина.

– «Лю», «лю»! – хмыкнула Ольга. – Можешь продолжать. Чего уж теперь-то скрывать? Я ведь еще вчера сказала, что мне с тобой все понятно.

– Ну… – замялась Ирина. – Одно дело просто влюбиться, а другое – полюбить.

– Да какое там другое! – отмахнулась подруга. – Грань если и есть, то очень и очень тонкая. А у тебя она, похоже, и вовсе стерлась.

– И что же мне теперь делать?..

Они как раз подошли к крыльцу кафе и остановились.

– Пушкина помнишь? – лукаво прищурилась Ольга. – «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»… Как-то так.

– А это тут при чем? – удивилась Ирина. – Ты к тому, что ли, что из-за этого он так себя ведет?

– Это я к тому, что тебе так себя вести сейчас нужно.

– Так он ведь не женщина!

– Без разницы. Это в обе стороны играет. Стопудово. Пошли давай хавать, и я тебя научу, что нужно делать.

Вернувшись после обеда в офис, Ирина, как и велела ей Ольга, даже не взглянула на Александра, хотя и думала, разумеется, только о нем. Поэтому даже не расслышала, что именно спросила у нее Аделаида Петровна.

– Что? – повернулась Ирина к женщине.

– Я спрашиваю, как там на улице?

– А!.. Не знаю… Я не заметила.

– Да дождь там, что же еще? – посмотрев в окно, сказала Зоя Павловна.

– Наверное, – пожала плечами Ирина, потом рассеянно глянула на мокрый зонт в руках и кивнула: – Ну да, дождь. Он уже который день идет, я даже привыкла.

– Счастливые дождя не замечают, – хмыкнула Аделаида Петровна, и вернулась к работе.

Ирина вспыхнула, хотела было на это что-то ответить, но передумала, раскрыла зонт и поставила его в угол, рядом с Ольгиным. А потом с замирающим сердцем прошла на рабочее место.

Теперь нужно было осуществить то, что не просто посоветовала, а буквально приказала ей сделать Ольга Слепнева. Но делать это не хотелось ужасно, сознание протестовало, все в ней прямо-таки топорщилось неприятием, словно рассерженный ежик колючками. «И зачем я ей только рассказала про этот звонок?!..» – вновь и вновь укоряла себя Ирина. Но и не послушаться старшую подругу ей тоже неимоверно претило. Ольга непременно начнет фыркать, шипеть, ворчать, упрекать ее в слабоволии и глупости. Наверняка станет говорить что-то вроде: «Ты сама для своего счастья пальцем пошевелить не хочешь, а потом обижаешься на несправедливость судьбы!»

Набравшись наконец смелости, Ирина дрожащей рукой сняла трубку телефона. Маратов звонил ей последним, так что можно было воспользоваться функцией обратного звонка, однако она, желая еще хоть чуть-чуть потянуть время, набрала номер вручную.

«Хоть бы его не оказалось на месте! – молилась она при этом. – Хоть бы его куда-нибудь отправили до конца дня!..»

Но Сергей Маратов оказался на месте. Он был определенно удивлен; во всяком случае, голос его звучал так, будто позвонили ему не из соседнего кабинета, а по меньшей мере из приемной генерального директора.

– Ира?.. Ты?!..

Ирина, вспомнив наставления Ольги Слепневой, растянула губы в улыбке, представляя, как же она сейчас по-дурацки выглядит со стороны. А ведь тот, для кого предназначался весь этот цирк, на нее, скорее всего, даже не смотрит.

Она невольно скосила глаза на Беляева. Тот, уставившись в монитор, усердно трудился. Но по каким-то признакам, которые она сама не могла бы сейчас объяснить, а скорее всего неким шестым чувством, пресловутым женским чутьем, Ирина поняла: Александр навострил уши.

И она, таким слащавым голосом, что даже самой стало противно, негромко защебетала в трубку:

– Сереж, ты не обиделся? Я просто не могла тогда говорить, тут рядом… слушали. Так что ты хотел?..

– Я не обиделся! – буквально выкрикнул в ответ Маратов. Затем, уже тише, возбужденно продолжил: – Я не обиделся, что ты! Ты же там не одна, понимаю… Ну так что, давай куда-нибудь сходим сегодня вечером? Посидим, поболтаем. Познакомимся ближе…

Ирине вдруг сделалось настолько нехорошо, она почувствовала к собеседнику, а заодно и к себе такое отвращение, что едва не бросила трубку. Но вместо этого, уже «на автомате» продолжая улыбаться, закивала:

– Ну, сегодня не знаю, у меня уже есть планы, а вообще я не против…

– Отлично! Тогда завтра. Тебе какая кухня больше нравится: европейская, восточная, русская?.. Выбирай, куда пойдем.

– Нет, давай ты придумаешь сам… – ощущая уже реальный приступ тошноты, ответила Ирина. – Мне все равно, лишь бы не очень много народу. И там, где не курят…

– Ладно! – воодушевился Маратов. – Я придумаю!.. Тебе понравится, обещаю.

– Хорошо, я буду ждать.

Кладя на место трубку, Ирина чувствовала себя последней стервой. Ей было настолько гадко, что хотелось срочно пойти и прополоскать рот, в котором почти реально ощущался пакостный вкус тех слов, которые только что из него вылетали.

Она перевела взгляд на Ольгу. Ей хотелось подбежать к подруге, уткнуться той в плечо и рассказать, как же ей сейчас плохо. Впрочем, она тут же поняла, что Ольга ее жалоб все равно бы не приняла, поскольку, одобрительно кивнув, только что показала ей большой палец.