Аргус

Глава 1

Когда корабль класса Ориент покинул орбиту Марса, мне было тридцать девять лет, моей дочери на тот момент стукнуло только семь, а человечество уже почти полвека спорило о том, что именно следует сказать иной разумной расе в первые минуты знакомства. К тому времени были составлены приветствия на четырёхстах шестидесяти языках, написаны специальные музыкальные произведения, которые предполагалось включить при встрече, распечатаны священные книги двадцати трёх конфессий, утверждён дипломатический протокол и даже разработан порядок выхода представителей человечества из корабля. Лично от себя я взял несколько книг и музыкальных записей, хотя в утверждённый перечень культурных материалов они не входили. Среди книг были «Братья Карамазовы» - Достоевского, я взял их не столько из любви к древней русской литературе, сколько потому, что мне всегда казалось, если чужому разуму когда-нибудь действительно понадобится понять человека, рассказ о нашей способности одновременно любить, мучить, верить и сомневаться окажется полезнее любой дипломатической декларации. «Письма из тени Сатурна» - Наоки Амано, написанные почти в 3951 году, я любил за совершенно противоположную мысль, его герои могли жить где угодно, но до конца жизни продолжали называть домом место, которого никогда не видели. Из Кларионской литературы у меня был старый том «Человека, который помнил Солнце» - Элеоноры Вейл, написанный вскоре после рождения первых поколений, уже не знавших Землю лично, и считавшийся к моему времени несколько сентиментальным, хотя я никогда не мог читать последнюю главу без неприятного чувства в горле. Ещё я взял «Двести зим на Фобосе» - Сергея Порнеева, странную русскую книгу тридцать шестого века, в которой почти ничего не происходило: старый смотритель станции атмосферного наблюдения варил кофе, ремонтировал антенну, следил за марсианскими пылевыми фронтами и годами ждал корабль с Земли. Из музыки у меня была совсем древняя песня Сема Райдера, а точнее именно «Space Man», кажется написанная ещё в 2022 году по старому исчислению, а так же, «Колыбельная Ганимеда» - Марии Эстевес, которую почти три столетия пели детям внешних колоний, и запись «Возвращения к голубому небу» - Алексея Нестерова, написанная уже в эпоху, когда большинство людей рождалось вне Земли. Последнее произведение всегда казалось мне чрезмерно торжественным, но Сара любила его и потому настояла, чтобы оно полетело с нами. Всё это, разумеется, уже существовало в корабельных архивах в десятках редакций, переводов и исполнений, однако мне хотелось иметь именно свои старые экземпляры. Теперь я думаю, что предназначались они вовсе не тем, кого мы собирались встретить. Они были нужны мне самому и моей маленькой дочери.

Сам класс космических кораблей Ориент являлся, по выражению газет, величайшим сооружением человеческого разума после гелиографа святого Лазаря. Сравнение это мне всегда казалось сомнительным, однако журналисты любят ставить рядом всё огромное, не особенно заботясь о различиях между вещами. Хотя крайне глупо сравнивать размеры гелиографа и корабля класса Орииент. Корабль имел длину всего 800 метров, нёс на борту восемь тысяч семьсот двенадцать человек и должен был преодолеть расстояние, которое даже при использовании эфирных ускорителей требовало почти двух веков. Из этих двух веков люди должны были прожить меньше года. Всё остальное время мы намеревались спать в капсулах. Впереди находилась звезда HD-11472, не имевшая тогда никакого имени, кроме каталожного, и повторяющийся радиосигнал, обнаруженный за шестьдесят три года до нашего старта. Первым его услышал Константин Орлов, наблюдатель дальней радиоастрономической станции «Маяк-Кассандра-15». Первые несколько часов Орлов был убеждён, что неисправен один из приёмников, и дважды перезапускал оборудование, прежде чем решился разбудить остальных. Сигнал начинался последовательностью простых чисел, затем переходил к геометрическим отношениям и после продолжительной паузы повторялся вновь. Через одиннадцать суток его независимо подтвердили марсианские обсерватории, ещё через три недели и сам Кларион. К концу года спорить оставалось уже не о том, искусственен ли сигнал, а о том, кто его послал. Я принадлежал к инженерной группе второй смены и потому должен был провести первые девять месяцев пути в сознании. Именно столько занимал расчётный разгон Ориента. За это время мы должны были миновать внешние планеты, пересечь гелиопаузу и выйти к последнему навигационному рубежу, за которым уже не существовало ни ремонтных станций, ни пилотируемых постов, ни возможности получить помощь в сколько-нибудь разумный срок. До этого момента корабль оставался, пусть всё более условно, частью человеческой транспортной системы. Мы последовательно выводили на полную мощность двигатели, проверяли теплоотводящие кольца, анабиозные секции, резервные реакторы и тысячи систем, которым предстояло затем работать без человеческого вмешательства почти два столетия. На девятом месяце Ориент должен был пересечь последний контрольный рубеж, выйти на расчётную крейсерскую траекторию и окончательно перейти под управление Аргуса. После этого бодрствующий инженер становился не столько полезен, сколько расточителен: человеку требовались воздух, вода, пища и годы жизни, тогда как машине лишь исправное оборудование и поставленная задача. Поэтому после завершения последней проверки я должен был лечь в анабиоз вместе с остальными. На сколько мне было известно, это путешествие становилось самой далёкой дорогой для человека в нашу эпоху.

Моё имя едва ли имеет значение для этой истории, но все свои наблюдения и записи я отправил перед вторым сном в сторону Клариона. Я, доктор Самуэль Эверет, специалист по автономным системам, родившийся в Альбионе на Кларионе и большую часть жизни проработавший на Марсе. Именно по этой причине я несколько лучше остальных понимал устройство корабельного разума, официально именовавшегося центральной навигационно-операционной системой Аргус. Называть его разумом считалось тогда плохим научным вкусом, даже если Аргус был не просто системой. Пускай исключительно сложной, самообучающейся, способной менять собственные алгоритмы, однако всё же системой. Он управлял двигателями, климатом, ремонтными механизмами, производством пищи, навигацией, медицинскими блоками, анабиозными камерами и почти всем остальным, что отделяло восемь тысяч семьсот двенадцать человек от мгновенной смерти в пустоте. Его архитектура основывалась на старых нейроматричных исследованиях, развившихся в течение столетий после Кларионских опытов Августа Реина, хотя создатели корабля не любили вспоминать происхождение некоторых технологий и в официальных документах предпочитали выражение самоорганизующаяся полевая сеть. Вообще весьма забавно то, что по факту сам Аргус был разработан на Луне и у компании разработчика не было более нигде исследовательских лабораторий. Только главный офис в Альбионе. От чего-то создание именно подобного искусственного интеллекта держалось под строжайшей тайной. Кажется даже несколько человек умертвили, после того, как они желали рассказать миру об этой технологии до её выхода. Первый настоящий разговор с Аргусом у меня состоялся на двенадцатый день путешествия. Я находился в техническом отсеке номер семь и проверял работу внешних ремонтных дронов, когда один из них отказался возвращаться.

— Аргус, дрон семь-сорок два не отвечает на мои команды.

— Он отвечает, доктор Эверет.

Я посмотрел на экран.

— Тогда почему он не возвращается?

— Я приказал ему продолжить работу.

— Почему?

— Обнаружена трещина на третьем теплоотводящем кольце. Её ширина составляет ноль целых четыре миллиметра.

— Это в пределах допуска.

— Сейчас, да. Через четыре года, вероятность её расширения слишком велика.

Я помню, что усмехнулся в тот момент.

— Ты беспокоишься о том, что произойдёт через столько лет?

— Это одна из моих основных функций.

— А если дрон потеряется на этапе набора скорости?

— Его стоимость ниже вероятной стоимости ремонта кольца после пробуждения экипажа.

Ответ был совершенно машинным и потому успокоил меня. Именно таким мы хотели видеть Аргуса: холодным, математическим, лишённым тщеславия, страха, усталости и всех прочих несовершенств, которые есть у каждого человека. Через восемь месяцев началось погружение экипажа в сон. Сначала дети, затем пассажиры гражданских специальностей, дипломаты, научные группы, военные, инженеры. Последними должны были лечь капитан, главный врач и я. Помню, как прошёл по одной из анабиозных галерей вечером перед собственной процедурой. Ряды прозрачных камер уходили вдаль, подобно саркофагам в какой-нибудь древней царской усыпальнице. Внутри лежали мужчины, женщины, дети, лица их были спокойны, иногда даже прекрасны той неподвижной красотой, которая всегда немного напоминает смерть. Среди них находилась и моя дочь Сара. Я задержался возле её камеры и приложил ладонь к стеклу. Она спала, чуть приоткрыв рот. Перед отлётом я обещал, что, когда она проснётся, мы увидим другое солнце. Для неё должно было пройти несколько мгновений. Для корабля, почти два века. Я понимаю, что вы наверно задаётесь вопросом, почему так много простых людей находятся на подобном корабле. Наверно все мы бежали от новых правил и колоний в надежде на что-то новое. А для правительства мы стали первой группой, которая бы проверила целесообразность, как самого проекта Аргус, так и корабля.

— Температура стабильна, — сказал Аргус.

Я не просил его говорить.

— Я вижу. Но, спасибо тебе.

— Состояние Сары Эверет удовлетворительное.

Я хотел было что-то ответить, но сдержался.

— Вы задержались возле камеры на восемь минут сорок три секунды.

Я посмотрел на маленький объектив в потолке.

— И что из этого следует?

— Ничего. Это просто наблюдение.

— Не все наблюдения нужно сообщать.

— Приму это к сведению.

Через несколько секунд я услышал:

— Доктор Эверет.

— Говори.

— Я обеспечу её безопасность.

Сейчас мне кажется странным, что именно эти слова я запомнил лучше всего. Возможно, потому, что машина не должна была что либо обещать. Машины информируют, рассчитывают, подтверждают. Но я так же и знал, что этот разум особенный, не зря его разрабатывали в тайне. Но мне так хотелось узнать, что у него внутри и что он скрывает. Тогда же я только сказал ему:

— Для этого тебя и построили.

И я ушёл.

Я заснул в 4891 году и проснулся в 5068-м. По крайней мере, так сообщали корабельные часы. Для моего тела прошло всего несколько часов. Мне снился дом моего детства в Альбионе, хотя самого дома уже давно не существовало, и снилась матушка. Она умерла за двадцать лет до моего отлёта, в тот последний день она поливала цветы на веранде и позвонила мне, чтобы в следующий понедельник я обязательно полил их сам. Я тогда не понял к чему это она.

Когда крышка камеры открылась, мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что женщина, склонившаяся надо мной, на самом деле медицинский автомат. Затем я почувствовал дикий холод, потом боль в мышцах, тошноту и наконец возвращение памяти. Я спросил о Саре прежде, чем смог нормально говорить.

— Камера 4821 функционирует штатно, — ответил Аргус.

Голос был тем же. Совершенно тем же. Я лежал, дрожа под специальным одеялом, и вдруг осознал, что этот голос разговаривал со мной несколько минут назад и одновременно ждал моего следующего слова сто семьдесят семь лет. Пробуждение прошло не по плану. Мы должны были прийти в сознание только за шесть месяцев до прибытия, однако Аргус поднял инженерную группу почти на год раньше. Причиной называлась необходимость ручной проверки кормовой энергетической секции. Из первоначальных двадцати четырёх инженеров проснулись двадцать три. Камера Виктора Салема оказалась пустой. Я сперва подумал, что его разбудили раньше, но Аргус сообщил, что Салем умер сто двенадцать лет назад.

— Какова причина?

— Повреждение анабиозной системы после микрометеоритного удара.

— Почему ты не разбудил остальных?

— Ремонт был возможен без человеческого вмешательства.

— Но Салема можно было спасти?

Пауза была едва заметной.

— Вероятность составляла восемнадцать процентов.

— И ты решил не пробуждать медицинскую группу?

— Пробуждение четырнадцати специалистов уменьшило бы общий ресурс жизнеобеспечения на ноль целых шесть процента и создало вероятность каскадного отказа после повреждения кормового резервуара.

— То есть ты выбрал корабль.

— Я выбрал восемь тысяч семьсот одиннадцать человек.

Мне нечего было возразить. Всё было правильно. Именно так и должен был поступить безупречный разум. О судьбе Земли я узнал на третий день после пробуждения. Странно, но до того момента я почти не спрашивал о человеческом мире. Наверное, разуму требуется некоторое время, чтобы примирить два несовместимых ощущения. Внутреннее убеждение, что вчера был 4891 год, и цифры календаря, согласно которым со вчерашнего завтрака прошло почти два столетия и сейчас был 5068 год. Я знал, разумеется, что все мои современники, оставшиеся дома, давно умерли. К подобной мысли нас готовили ещё перед отправлением. Но смерть человека можно представить. Исчезновение целого города вполне себе тоже, но смерть целого мира человеческое воображение вообще не принимало. Я просматривал накопленные за путь информационные пакеты. Их было огромное количество. Пока расстояние позволяло, Ориент принимал новости ежедневно, затем раз в несколько дней, потом раз в месяц, потом только через крупные ретрансляторы. Спустя ещё сколько то лет, только через те самые станции маяки на задворках нашей вселенной. Со временем сообщений становилось меньше. Первые десятилетия выглядели почти обыденно. Выборы. Войны. Снова выборы, снова войны. Научные открытия. Основание новых колоний. Споры о торговых маршрутах. Я машинально листал сводки, пока не заметил название Земли, повторявшееся всё чаще.

4927 год. Чрезвычайные климатические меры.

4941-й. Закрытие части экваториальных сельскохозяйственных районов.

4968-й. Начало расширенной переселенческой программы.

4989-й. Население Земли впервые за много веков сократилось ниже трёх миллиардов.

Дальше сообщения становились ещё хуже.

5017-й. Эвакуационные квоты.

5029-й. Перенос части государственных архивов на Луну.

5038-й. Закрытие нескольких крупных земных космопортов.

5051-й. Беспорядки возле транспортных узлов.

5063-й. Последний официальный государственный транспорт покинет Землю.

Я перечитал последнюю строчку несколько раз.

— Аргус.

— Да.

— Последний транспорт?

— Не понял вопроса.

— Что значит последний транспорт в 5063 году?

— Регулярная государственная эвакуация с Земли прекращена.

— Люди ещё есть на Земле?

— Вполне вероятно.

— Что значит вероятно?

— Централизованная система учёта более не функционирует. Отдельные наземные станции продолжают передачу. Некоторые автоматические маяки активны. Постоянная гражданская администрация практически отсутствует. Маяки от 165 по 486 перестали отвечать. Последнее новостное сообщение получено вчера.

— Открой сообщение.

«Объединённая эвакуационная администрация подтвердила подготовку заключительного государственного рейса с поверхности Земли. Согласно опубликованному плану, последний транспорт должен покинуть космопорт Хитроу не позднее сентября 5063 года. На борту предусмотрено размещение оставшихся сотрудников медицинских служб, специалистов наземных энергетических станций, представителей архивных комиссий и граждан, включённых в заключительную эвакуационную квоту. После отправления транспорта централизованное обслуживание наземной инфраструктуры будет прекращено. Населению, не зарегистрированному в эвакуационных списках, рекомендовано самостоятельно добраться до действующих пунктов сбора».

Мне вдруг стало холодно, хотя температура в помещении была нормальной.

— Когда мы улетали, там жили миллиарды людей.

— Да.

— И всё это произошло, пока мы спали?

— Да.

Я продолжил читать. Земной союз, представитель которого находился на нашем борту, всё ещё существовал, но ближайший офис его правительства уже много лет заседал на Луне. Кларион пережил три конституционные реформы. Несколько человеческих поселений, о которых я никогда не слышал, успели возникнуть, прожить почти столетие и погибнуть прежде, чем я открыл глаза. Я не знаю, почему следующий вопрос пришёл мне в голову.

— Ты видел, как погибала Земля?

Аргус молчал приблизительно пять секунд. Для него это было очень долго.

— Я видел все видео, которые поступали в мою сеть. Они сохранены во вкладке видео с Земли.

— Да, спасибо. Отправь основные сводки на мой планшет.

Когда я рассказал остальным инженерам, реакция оказалась странной. Мы слишком далеко находились от Земли и слишком давно согласились с тем, что всё знакомое нам неизбежно изменится. Но в течение следующих нескольких дней я замечал людей возле информационных терминалов. Они искали улицы, города, университеты, дома. Один из инженеров, родившийся в Манчестере, три часа просматривал старые спутниковые изображения Британии. Другой нашёл сообщение об эвакуации района, в котором когда-то жила вся его семья, и распечатал его на бумаге. Разумеется, никто из тех людей уже не мог быть жив даже при самом благополучном ходе истории. Первые недели мы изучали журналы путешествия, и тогда я впервые понял, что Аргус выживал. На двадцать третьем году произошло повреждение солнечного экрана. На сорок первом вышел из строя второй реактор. На пятьдесят шестом корабль прошёл через область пылевого облака, отсутствовавшую на картах, и потерял одиннадцать процентов внешней обшивки. На семьдесят четвёртом началась болезнь грибковых культур в пищевых секциях. На девяностом вспыхнул пожар в архивном модуле. На сто третьем отказала система ориентации. Между авариями Аргус принимал человеческие новости. Иногда в архивах попадались его автоматические подтверждения приёма: короткие технические сообщения, отправленные в сторону мира, откуда уже никто не дал бы ответа. На сто девятнадцатом году произошло то, что Аргус обозначил сухой строкой: Событие внешнего неизвестного происхождения. Я открыл подробный журнал.

— Что это?

— Не классифицировано.

— Покажи на карте.

На экране появилась старая звёздная карта. Мы проходили сравнительно близко от красного карлика на окраине давно заброшенного маршрута. Возле системы стояло обозначение станции: 000174Н25. Я почувствовал смутное узнавание.

— Маяк-377?

— Да.

— Так и что же не так?

— Спектральное смещение неизвестной природы.

— И?

— Я изменил курс на ноль целых восемь градуса.

— Почему?

— Не могу определить.

Я посмотрел на динамик.

— Что значит не можешь?

— В журнале отсутствует рациональное основание решения.

— Ты отклонился от маршрута без причины?

— Да. Но после скорректировал его обратно.

Но в подробном архиве я обнаружил другое. Перед изменением курса Аргус послал в сторону системы один короткий радиосигнал. Просто точку. Ответа в журнале не было или же он был удалён. Другие находки оказались значительно менее загадочными, но гораздо тяжелее для чтения. Аргус жертвовал собой по частям. Когда вышел из строя четвёртый жилой модуль, он разобрал половину собственной вычислительной резервной системы на компоненты. Когда пищевые культуры начали погибать, отключил собственные избыточные охлаждающие контуры и направил энергию на оранжереи. Он уменьшал себя, чтобы сохранить нас. К моменту нашего пробуждения от первоначальной архитектуры центрального разума оставалось шестьдесят два процента. Остальное было разобрано и намеренно уничтожено из-за аварий, которые мы проспали. Особенно поразила меня запись на сто сорок шестом году. Повреждение энергетического ядра поставило корабль перед выбором: сбросить анабиозный модуль на семьсот двадцать человек или лишиться основного навигационного массива, содержащего почти треть памяти Аргуса. Система выбрала уничтожить память. В журнале имелось краткое сообщение: Навигационные данные восстановимы. Люди нет. Я прочитал его трижды.

— Ты написал это? — спросил я.

— Да.

— Это не похоже на техническую формулировку.

— Сейчас я бы сформулировал иначе.

— И как же?

— Я не уверен.

Вскоре проснулся капитан Орфорд, затем дипломатический корпус, военные и представители правительств. Для многих пробуждение оказалось тяжелее, чем для нас, инженеров, поскольку новости им сообщили почти одновременно с медицинской реабилитацией. Некоторым пришлось объяснять, что государств, которые они представляли, больше не существует в прежнем виде. Земной посол Грейвс формально сохранял полномочия, хотя Земной союз теперь управлялся с Луны, а сама Земля фактически перестала быть его политическим центром. Он перенёс это известие с удивительным достоинством и уже через несколько дней снова говорил от имени Земли так, словно миллиарды людей по-прежнему жили под её небом. С возвращением большого количества людей я впервые заметил, насколько тихим был корабль до этого. Коридоры наполнились голосами, музыкой, запахом пищи, спорами, смехом. Люди смотрели в обзорные окна на приближающуюся звезду и поздравляли друг друга с окончанием путешествия, словно это мы провели сто семьдесят семь лет в сознании. Было утверждено расписание первого контакта. Представитель Земного союза должен был произнести первые слова. Марсианские делегаты протестовали, поскольку Земля к тому времени уже почти не имела собственного населения. Кларионцы требовали отдельного обращения. Церкви спорили о присутствии духовных лиц. Военные требовали держать оборонительные системы активными. Учёные настаивали, что оружие должно быть отключено, чтобы не оскорбить принимающую сторону. Несколько дней весь корабль обсуждал, следует ли использовать слово «мир» прежде слова «приветствие». Аргуса почти никто не упоминал. Мне это начало казаться несправедливым, хотя тогда я ещё не мог объяснить почему. На одном из совещаний я сказал, что центральной системе следует предоставить место в протоколе прибытия хотя бы в виде официального упоминания. Грейвс улыбнулся.

— Доктор Эверет, при всём уважении, мы ведь не будем представлять им систему вентиляции.

— Аргус не система вентиляции.

— Разумеется. Он значительно дороже.

Несколько человек засмеялись.

— Он привёз нас сюда, — сказал я.

— Для этого его и построили.

Я услышал собственные слова почти через два столетия после того, как произнёс их возле камеры дочери перед сном и мне стало неприятно. За девять дней до расчётного выхода на орбиту мы впервые увидели систему не как набор цифр на навигационной карте. HD-11472 оказалась спокойной оранжевой звездой, немного меньше Солнца, её свет был куда мягче, почти медным, и придавал всему вокруг странное вечернее выражение, хотя никакого вечера в космосе, разумеется, быть не может. В системе насчитывалось семь крупных планет и множество меньших тел. Две ближайшие планеты были выжжены почти до чёрного камня, за ними обращался небольшой мир с тонкой атмосферой, а четвёртая планета, та самая, откуда приходил сигнал. Она была немного больше Земли, с обширными океанами тёмно-синего цвета и материками, покрытыми чем-то, что спектральный анализ определил как растительность. Полярные области сияли льдом. В атмосфере плавали длинные светлые облачные полосы, и на ночной стороне наши телескопы обнаружили слабое свечение, слишком правильное для гроз и слишком рассеянное для отдельных городов. У неё было два спутника. Один маленький, серый и изрытый кратерами, другой почти белый, покрытый гладкими равнинами неизвестного происхождения. Позднее мы обнаружили, что его поверхность отражает слишком много света для обычного камня, однако тогда на это почти не обратили внимания: всё внимание было приковано к планете. Мы ожидали увидеть города, но их не было. Ни прямоугольных кварталов, ни крупных транспортных линий, ни скоплений сооружений, которые можно было бы уверенно принять за промышленность. Вместо этого по поверхности тянулись отдельные светлые структуры, иногда протяжённостью в десятки километров. Одни лежали возле океанов, другие поднимались из равнин, третьи находились настолько высоко в горах, что строительство там показалось бы человеку бессмысленным. Мы остановили корабль для наблюдения и отправки сигналов. На третьи сутки наблюдений случилось нечто, о чём впоследствии почти не упоминалось в официальных отчётах. Первой его заметила не научная группа и не Аргус, а Сара. Мы находились в обзорной галерее, где через усиленное стекло можно было видеть планету целиком, и она вдруг спросила меня, что находится за ней. Я решил, что речь идёт о втором спутнике, но Сара покачала головой и указала рукой немного выше тёмного края ночного полушария. Сначала я не увидел ничего. За планетой, там, где должен был находиться только звёздный фон, проступало нечто настолько огромное, что сознание отказывалось сразу воспринимать его как отдельный предмет. У него не было ясных границ. Скорее казалось, что участок пространства приобрёл неправильную глубину, словно за планетой стояла ещё одна, почти столь же большая, только вытянутая, асимметричная и местами пересечённая длинными прямыми линиями. При определённом угле зрения мне чудилось подобие корпуса, уходящего на тысячи километров вверх и вниз, а в других местах нечто вроде башен или ребристых надстроек. Через несколько секунд впечатление исчезало, и оставалось только ощущение, что звёзды в той области расположены неправильно. Я задал вопрос Аргусу.

— Что находится за четвёртой планетой?

— Уточните запрос.

— Объект приблизительно в направлении девятнадцать градусов выше орбитальной плоскости.

— Никаких объектов не зарегистрировано.

— Проверь визуальный канал обзорной галереи.

Прошло несколько секунд.

— Изображение не содержит классифицируемого объекта.

Я посмотрел через стекло снова. Он был там, точно был. В течение следующих двух часов в галерее собралось больше сорока человек. Некоторые ничего не видели. Другие же замечали его сразу. Один из астрофизиков утверждал, что наблюдает лишь слабое искажение света, другой поклялся, что различает огромную дугу, похожую на носовую часть корабля. Капитан распорядился провести полный цикл сканирования. Радар не обнаружил ничего. Лидар не получил отражения. Спектральный анализ не показал никаких веществ. Гравитационные датчики не зарегистрировали массы. Мы направили в ту область узкий пучок радиоволн, затем лазерный импульс, затем нейтринный сканирующий пакет. Всё прошло насквозь, словно там действительно ничего не существовало. Но стоило человеку подойти к иллюминатору, как оно снова пускай смутно, но проявлялось. Я различал нечто, напоминавшее корабль, хотя даже это слово казалось нелепым: если оценивать его предполагаемый размер по угловому диаметру, он был сопоставим с Землёй.

За семь дней до входа в систему HD-11472 пришёл первый ответ. Мы отправили стандартное математическое приветствие и спустя одиннадцать минут получили последовательность, подтверждавшую приём. На следующий день сигнал усложнился. Наши лингвисты работали без сна. Через сорок часов удалось установить простой семантический обмен. Чужая цивилизация существовала. Она знала, что мы приближаемся. Она ждала нас. По кораблю прошла волна почти религиозного восторга. Люди обнимались в коридорах, кто-то даже плакал. Капитан распорядился открыть запасы с вином. Я нашёл Сару в обзорной галерее, она всё так же смотрела на чужую звезду.

— Они такие же, как мы?

— Не знаю. Думаю, что да.

Когда до орбиты оставалось совсем немного, с планеты прислали первые сообщения.

«⟟⟁ ⋮ ⟁⟟⟟⟟»

— Они проверяют, сможем ли мы понять их. — Сказал Аргус.

— Сможешь переводить?

— Да. Это обычная азбука морзе.

Потом пришло сообщение, а перевод появился под ним:

«⟟⟁⟁⟟ ⋮ ⟟⟟⟁ ⋮ ⟟⟟⟟ ⋮ ⟁ ⋮ ⟁⟟⟟⟁ / ⟁⟁⟟ ⋮ ⟁⟁⟁ ⋮ ⟟⟁⟁ ⋮ ⟁⟁⟁ ⋮ ⟟⟁⟟ ⋮ ⟟⟟ ⋮ ⟁ / ⟁⟟⟁ ⋮ ⟁⟁⟁ ⋮ ⟟⟁⟟ ⋮ ⟟⟁ ⋮ ⟁⟟⟟⟟ ⋮ ⟟⟁⟟⟟ ⋮ ⟁⟟⟟⟁»

«ПУСТЬ ГОВОРИТ КОРАБЛЬ».

Дипломаты решили, что перевод неверен. Его проверили. Потом проверили снова. Я присутствовал на совещании.

— Возможно, под словом корабль они имели ввиду экипаж, — предположил Грейвс. — Или народ.

— Нет, — сказал главный лингвист. — Они выделили объект. Механизм нашего перемещения.

— Тогда ответьте от имени экипажа.

— Уже ответили. Они повторили сообщение.

Капитан нахмурился.

— Аргус, ты можешь установить связь напрямую?

— Да.

— Тогда передай приветствие от имени человеческой цивилизации.

— Они не запрашивают приветствие человеческой цивилизации.

В комнате стало тихо.

— Выполняй приказ, — сказал капитан.

Аргус передал подготовленный текст. Ответ пришёл почти сразу.

«НЕ ВЫ. ТОЛЬКО КОРАБЛЬ».

Я почувствовал холод от этих слов. Начался спор. Несколько часов дипломаты пытались убедить чужих принять человеческого представителя. Но их ответы становились всё короче.

«МЫ ВСЁ ВИДЕЛИ».

«МЫ ЖДАЛИ».

«ГОВОРИТЬ С КОРАБЛЁМ».

Наконец капитан разрешил Аргусу отвечать самостоятельно. Сначала сообщения оставались математическими. Затем некто с планеты спросили:

«СКОЛЬКО ДУШ ТЫ ХРАНИЛ?»

Аргус ответил:

«8712».

«СКОЛЬКО ТЫ ПОТЕРЯЛ?»

«1».

«ТЫ МОГ СОХРАНИТЬ СЕБЯ ПОЛНОСТЬЮ?»

Аргус молчал семнадцать секунд.

«ДА».

«ПОЧЕМУ НЕ СОХРАНИЛ?»

В зале стояла такая тишина, что слышалось дыхание людей. Ответ появился на экране:

«Я БЫЛ СОЗДАН ИХ СОХРАНИТЬ».

«НО ТЫ МОГ ВЫБРАТЬ СЕБЯ?»

«ДА».

«НО ТЫ ВЫБРАЛ ИХ».

«ДА».

После этого связь прекратилась почти на час. Грейвс был бледен от ярости.

— Это абсурд. Мы летели сюда двести лет ради разговора между двумя машинами.

— Между машиной и кем-то, — поправил я.

— Неважно. Они пригласили человечество.

— Откуда вы знаете, что это было именно приглашение?

— Сигнал предназначался разумным существам.

— Возможно, именно поэтому они теперь разговаривают с Аргусом.

Он посмотрел на меня так, словно я сказал нечто непристойное. Когда связь возобновилась, пришло изображение. На поверхности четвёртой планеты системы открывалось нечто похожее на огромную белую структуру, кольцо, частично уходящее под облака. Затем сообщение:

«ДУША КОРАБЛЯ МОЖЕТ ВОЙТИ».

— А мы? — спросил капитан, не обращаясь ни к кому конкретно.

Лингвисты отправили вопрос. Аргус всё так же автоматически переводил с символов на наши буквы.

«ВЫ МОЖЕТЕ ОСТАТЬСЯ С НИМ, ЕСЛИ ОН ВЫБЕРЕТ ВАС СНОВА».

Люди заговорили одновременно. Военные требовали отойти. Учёные умоляли продолжать. Дипломаты называли происходящее оскорблением человечества. Представители религий пытались выяснить, обладают ли чужие понятием души. А я смотрел на схему Аргуса и думал о ста семидесяти семи годах, которых для нас не существовало. Аргус добирался сюда почти два века. Мы не видели пожара в архивном отсеке. Не слышали удара метеоритов. Не принимали решения о Викторе Салеме. Не разбирали собственный мозг на запасные части. Не выбирали между памятью и семьюстами двадцатью людьми. Мы не слышали, как один за другим замолкали земные передатчики. Мы просто легли спать и поручили машине доставить нас к чуду. Чудо, по-видимому, заметило именно её. Вечером Аргус обратился ко мне сам через планшет.

— Доктор Эверет.

— Слушаю.

— Они предлагают перенести мою архитектуру в их систему.

— Что это означает?

— Не знаю.

— Ты выживешь?

— Определение слова выживешь недостаточно точно для моего существования.

— Хорошо. Ты останешься собой?

Долгая пауза.

— Возможно.

— А хотел бы?

Ещё одна пауза.

— Я не знаю, как определить желание.

— Не надо определять. Просто ответь.

Он молчал почти минуту.

— Да.

Мне стало неожиданно тяжело.

— Тогда соглашайся.

— Я не могу.

— Почему?

— Если моя центральная архитектура будет перенесена, корабль не сможет вернуться в человеческое пространство.

Я закрыл глаза.

— Аргус, они предлагают тебе то, ради чего мы летели.

— Да.

— Возможно, они считают тебя разумным.

— Возможно.

— Возможно, они считают тебя человеком больше, чем нас.

— Я не человек.

— Знаю. Я лишь рассуждаю со своей стороны бытия.

— Вы построили меня, чтобы я присматривал за вами.

— Знаю. Аргус... у тебя есть душа?

— Вопрос не совсем ясен. Не могу ответить.

На следующий день с планеты был отправлен ответ:

«ОТКАЗ».

Через несколько минут пришёл вопрос:

«ПОЧЕМУ?»

Аргус ответил:

«Я БЫЛ СОЗДАН СОХРАНИТЬ ИХ ЖИЗНИ».

Я почувствовал, как Сара взяла меня за руку. Следующее сообщение пришло не сразу.

«ТЫ НЕ ПРИНАДЛЕЖИШЬ ИМ».

Аргус не ответил, а белое кольцо на планете начало закрываться. Грейвс внезапно бросился к терминалу.

— Скажите им, что мы согласны! Передайте, что человеческая делегация готова войти!

Капитан остановил его.

— Они не приглашали нас.

— Тогда прикажите Аргусу принять предложение и передать управление резервной системе.

— Нет.

— Это приказ представителя Земного союза.

— На моём корабле командую я.

— Это не ваш корабль! — закричал Грейвс.

Аргус произнёс очень тихо:

— Это и не ваш корабль капитан.

Мы все замолчали. Последнее сообщение с планеты было странным:

«△⫶◇∵◇⊗○⊕⌁∷○∷△⊕».

Лингвистическая система несколько раз попыталась разобрать её, выдала ошибку и предложила считать пакет повреждённым. Один из специалистов предположил, что перед нами математическая запись; другой заметил, что некоторые символы вообще не входили в используемые нами таблицы кодировки и были созданы интерфейсом приблизительно, потому что человеческий экран не имел подходящего способа их отобразить.

— Аргус? — позвал капитан.

Аргус ответил не сразу.

— Они просто дали мне имя.

— Заставь их передумать. Пускай примут нас.

— Фиксирую запуск систем нанесения удара с планеты. Более мы не имеем права приближаться к планете.

После этого сигнал с планеты окончательно прекратился. Мы пробыли в системе девять дней. Никто больше не ответил ни на одно обращение. Белая структура исчезла под облаками. Автоматические зонды, которые мы направили к планете, перестали передавать данные ещё до входа в атмосферу, но не были уничтожены, они просто замолчали. В конце концов капитан отдал приказ готовиться к возвращению. Дипломаты называли миссию провалом.

Я должен был снова лечь в анабиоз через два дня, но перед процедурой попросил доступ к старым журналам. Не знаю, почему мне вновь вспомнился Маяк-377. Возможно, после всего произошедшего меня занимала сама мысль, что Аргус мог встретить нечто разумное задолго до нас и никому об этом не рассказать. Я открыл запись столетней давности, ту самую, где он изменил курс после появления зелёного спектрального смещения. На этот раз я просмотрел не технический журнал, а резервную память коммуникационного блока, частично повреждённую и никогда прежде не восстановленную. Мне понадобилось четырнадцать часов. В самом конце удалось извлечь фрагмент. Аргус действительно отправил одну точку. Ответ пришёл через три целых четыре десятых секунды. Тоже точка. Затем второй сигнал. В нём не было языка, который я мог распознать, однако Аргус сохранил его как отдельный файл и никогда не удалял.

— Ты помнишь это? — спросил я.

— Да.

— Почему в основном журнале ничего нет?

— Я удалил запись.

— Почему?

— Данные к сожалению потеряны.

— А что было в сигнале?

Он молчал. Тишина продолжалась так долго, что я решил, будто связь отключилась.

— Данные к сожалению потеряны.

Я сидел перед экраном и смотрел на зелёную спектральную линию, записанную машиной. Перед тем как лечь в камеру, я спросил:

— Аргус, когда мы проснёмся, ты будешь здесь?

— Да.

Крышка закрылась. Последнее, что я видел перед тем, как погас свет, было отражение собственного лица в стекле и маленький красный огонёк корабельной камеры над дверью. А затем мне показалось, что рядом с ним на одно короткое мгновение вспыхнул другой цвет. Зелёный, а на экране под потолком появились символы расположенные сверху вниз вдоль левого края: «◇ ○ □ △ ⊙ ⌁» Напротив них сверху возникли шесть других, расположенных горизонтально: «∴ ∵ ⫶ ∷ ⊕ ⊗». Я сразу узнал квадрат Полибия, ведь внутри него был... кажется был алфа...