Арахна

Вместе

Это началось не сразу, как и всё в этом мире. Жизнь советского человека легка и размеренна, только что отшумела Олимпиада, быт в столице потихоньку возвращался в привычное русло. Бодро и энергично, под «пионерскую зорьку» рабочие по утрам, как и положено, спешили на заводы, служащие — в конторы, учёные — в институты и лаборатории. Как всегда дружно, как всегда — плечом к плечу, в одно и то же время поднимаясь из постелей, синхронно выходя на улицу, дежурным жестом кидая в прорезь турникета пятикопеечную монету, едва выскальзывая из его готовых сомкнуться жадных хелицер, и дальше, дальше, бесконечной змеёй затылков человеческие колонны втягивались в нескончаемый лабиринт метро.

Это место было общим. А дальше, как водится, у каждого из них была своя история.

Первыми симптомы заметили школьники, точнее те из них, кому не повезло таскаться в школу на другой конец Москвы. Если раньше они благополучно досыпали своё, прижатые в час пик к металлическим дверям вагонов плотной телесной массой, то теперь всё стало иначе. К собственному удивлению, вместо привычной апатии и сонливости в результате ранней побудки советские пионеры однажды обнаружили к себе тягу к утренней зарядке перед школой и даже усердие в подготовке политинформации. К немалому удивлению своих более удачливых в смысле географии одноклассников.

За школьниками последовали прапорщики постовой службы. Проехавшись с утра пораньше по красной ветке, они почувствовали в себе тягу к массовому переводу дореволюционных старушек через улицу и доставанию кошек с деревьев, не говоря уже о том, чтобы показать дорогу заплутавшему в столице водителю служебного «пазика» из Калинина, в точности согласно заветам дяди Стёпы-милиционера.

Дальше — больше. Работницы многочисленной армии советских счетоводов разом перестали бегать по три часа на обед, а наоборот, вместо выстаивания в очередях за выброшенным по случаю дефицитом принялись брать на себя повышенные обязательства, закрывая квартал день в день и избегая даже копеечных недостач по кассе. Труженики сборочных цехов «АЗЛК» превысили план по производству «Москвичей» на 30% в третьем, и сразу на 50% — в четвёртом квартале. Начальство схватилось за голову, поскольку на предприятии попросту закончились запчасти. И такое началось буквально везде.

Росло число успешных защит на кафедрах вузов, качество производства на заводах, плодотворность стендовых испытаний в НИИ, даже хлебопекарни при невысоких успехах в поставках сырья с каждым днём пекли всё более вкусный хлеб — бородинский, дарницкий, любительский или нарезной молочный.

Об этом столичном феномене радостно рапортовала центральная пресса, которую, впрочем, тут же одёрнули с самого верха. Официальная позиция партийных функционеров состояла в том, что советский человек не может испытывать никакого чрезмерного оптимизма либо трудового рвения, поскольку он и так всецело и сызмальства поглощён этим чувством, и никакой спуск в метро, хоть бы это и был Московский ордена Ленина и ордена Трудового Красного Знамени метрополинен имени В.И.Ленина, столь незыблемую максиму опровергнуть был не способен.

По указанию сверху немедленно начали кампанию борьбы с распространителями слухов. Граждан с особо восторженными лицами хватали прямо в переходах и уводили на разъяснительные беседы. Однако эффективность подобной профилактики оказалась низкой, поскольку проверяющие из линейных отделов милиции на транспорте после нескольких суточных дежурств в метро сами начинали пропагандировать пассажиров не только стоять справа, а проходить слева, но и повышать покосы, углублять надои и тщательнее выполнять свой интернациональный долг помощи братским народам.

И наконец самое странное — количество «зайцев», норовивших без оплаты проскочить на станцию метро, со временем в столичной подземке принялось угрожающе стремиться к нулю. Этот феномен поставил учёных в тупик, поскольку ещё в пятидесятые годы советской наукой было уверенно доказано, что бороться с явлением проезда «зайцем» практически бесполезно, никакие репрессивные методы и новые высокоскоростные турникеты специальной конструкции не спасали советское хозяйствование от убытков. А тут даже студенты, известный бич дежурных по станции, принялись исправно оплачивать проезд, причём некоторые выходили на своей остановке, задумывались, да потом снова возвращались в подземку, предпочитая лишний раз подзарядиться оптимизмом на кольцевой перед важным экзаменом или просто так, для общего тонуса. Это работало лучше вечно дефицитного растворимого кофе и обходилось куда дешевле сигарет, не говоря уже о том, что полезнее.

Со временем эффект «пропущенной станции» стал главной проблемой столичного метро — граждане, забывающие выйти либо же катающиеся по кольцевой, покуда их пинками ссадят на «Белорусской» или «Киевской» с некоторого момента начали составлять столь критическую массу, что уже сами по себе, несмотря ни на какой «час пик», образовывали невероятной плотности заторы как в вагонах, так и на платформах, эскалаторах и переходах.

Даже резкое, до 50 копеек, директивное увеличение стоимости проезда в метро не помогло, пришлось ограничивать пропускную способность метро на вход, к немалому возмущению горожан организуя дублирующие маршруты автобусов и троллейбусов вдоль самых загруженных веток. Самих же пассажиров принялись строго контролировать при помощи специальных датчиков, в рекордные сроки разработанных московским Институтом радиоуправления и коммуникации. Датчики раздали всем пассажирам вместо проездных, и при попытке проследовать дальше станции назначения в вагоне тут же раздавался неприятный писк, напрочь сбивающий весь оптимизм. Таких выгоняли всем вагоном.

Впрочем, быстро возникли проблемы и посерьёзнее, поскольку в городе начали пропадать люди. Они спускались в метро и больше их никто не видел.

И ладно бы один или два — миллионы пассажиров в день перевозит московский метрополитен, за каждым не уследишь, но нет, люди пропадали сотнями, не придавать этот факт широкой огласке становилось всё сложнее.

Попытки расследования ни к чему не приводили — датчики исчезнувших территорию метрополитена не покидали. Более того, одна из следственных бригад МУРа в полном составе однажды исчезла сама, без следов растворившись в лабиринте технических галерей и переходов.

Тут наконец панические депеши, отправляемые наверх, возымели действие, и в специальную комиссию по расследованию аномалии в московском метро вошли, в частности, учёные из балашихинского НИИ «СпецБиоТех». Они же и возглавили ставшую впоследствии легендарной «экспедицию пяти докторских».

Поскольку попытки выяснить, что происходит, до этого происходили исключительно в ночные часы, когда метро закрыто для пассажиров, и результата не давали, учёные решили решили действовать иначе.

Пятеро исследователей в костюмах высшего уровня биологической защиты спустились в метро на станции метро Щёлковская и провели в вагонах и на станциях метрополитена в общей сложности восемнадцать часов, пугая пассажиров своим видом. Все записанное ими тут же получило высший допуск секретности и в «гражданских» научных работах ни разу не цитировалось.

Вражеские «голоса», впрочем, через год после этих событий запоздало принялись кричать о каких-то невероятных ужасах, мол, кремлёвские старцы проводят над собственными гражданами ужасающие опыты по контролю сознания и инвазии чужеродными организмами. Эти клеветнические сообщения никак не комментировали, предпочитая их не замечать.

Доподлинно известно лишь одно — спустя две недели после экспедиции «СпецБиоТеха» большинство центральных станций московского метро в пределах кольцевой линии были закрыты «в связи с подтоплением». С тех пор они официально находятся на ремонте. С тех пор постепенно закрываются всё новые станции, окончательно расщепляя некогда единую систему метрополитена на отдельные несвязанные ветки.

Ещё полгода спустя лаборатории НИИ «СпецБиоТех» переезжают из Балашихи в «дома-книжки» на проспекте Калинина, где и располагаются до сих пор. Территория вокруг них в направлении метро «Арбатская площадь» строжайше охраняется.

Имаго

Оглянись вокруг, соверши усилие.

Это сложно, не спорю.

Ты только что узнала, что у тебя есть глаза, все восемь штук. Они покуда смотрят, но не видят. Это исправимо. Протри их хелицерами. Да, у тебя есть и хелицеры. Они у тебя гладкие и мягкие, как будто игрушечные. Ими неудобно двигать, но ты справишься.

Только тут бездонные чёрные линзы глаз остановили свои бессмысленные саккады, различив первый важный образ.

Грязный кожистый мешок, покрытый изнутри липкой слизью, снаружи испачканный ржавой пылью подземки. Ты ещё не знаешь, что такое подземка, и что такое ржавчина, но этот запах ты узнаёшь. Это запах твоего рождения. Тебе не известна его тайна, но ты появилась на свет с осознанием себя. Ты поняла, что родилась. А ещё ты поняла, что родилась не до конца.

Это тело не может существовать долго. Оно слишком слабо, слишком мягкотело, слишком уязвимо. Да что там, у него толком нет даже ротового отверстия — так, трубочка хлюпающего слизью дыхальца в верхней части головогруди.

Да, в твоём теле есть запас жизненных сил, оставленный тебе неведомым родителем, но его обратный отсчёт уже начат, как начат и отсчёт до того мгновения, когда ты попросту задохнёшься.

Тебе становится понятнее, что здесь случилось. Гигантская жужелица транспортного состава уже перестала елозить конечностями по стенами тоннеля, но даже умирая, она продолжала отнимать у тебя то малое, без чего ты умрёшь куда раньше назначенного твоей природой срока — побывавший в горячей топке внутренностей жужелицы воздух был пронизан невыразимым смрадом смерти. Он обжигает твои лёгочные мешки и затуманивает сознание.

Состав сошёл с рельсов, быть может, по собственной воле, быть может, не справились с управлением вон те двое, что убегают сейчас на фоне далёких электрических огней. Тонконогие, неловкие, нескладные, они спотыкаются, падают и больше не встают. Это их настигает волна токсичного дыхания умирающей жужелицы. Она слишком велика, ей нельзя останавливаться в не вентилируемых тоннелях, её судорожные попытки подняться на ноги из беспомощного положения на спине только делают хуже.

Не смотри туда больше, думай о себе.

Да, ты родилась не ко времени и не к месту, но других шансов у тебя не будет, пользуйся теми, что выпали.

Твоё гладкое тело неловко оскальзывается меж вывороченных контейнеров с битой лабораторной посудой, валяющихся тут и там металлических клеток, внутри которых копошится и шипит нечто живое. Тебе некогда разглядывать, кто там, ты спешишь вперёд, подальше от полумёртвой жужелицы.

Всё правильно. Под землёй никогда не бывает тупиков. Что бы ни продолжило эти рельсы, оно откуда-то пришло и куда-то ушло. Главное держаться пониже к земле, пусть ржавчина продолжает липнуть к твоему гладкому телу, лишь бы оставался для дыхальца живительный кислород.

Если бы эти конечности были достаточно сильны для грузного тела. Если твоя природа и готовила тебя к судорожному бегству в душном полумраке, то сделано это было на отвяжись. Всего четыре длинных нескладных ноги, трясущихся при каждом шаге. Ни нормальных когтей, ни внятной выворотности суставов, чтобы было ловчей перемещаться по подземным лабиринтам. Ты не должна была родиться здесь. Тебя ждала стерильная чистота лабораторий, стерильная же кормёжка да внимательные глаза вивисектора за стеклом респиратора.

Этот образ бьёт тебя под дых, так что ты падаешь и катишься. Откуда у тебя подобное виде́ние, ты же только родилась и ни разу не видела ничего, кроме этого смердящего тоннеля? Но ты всё равно отчётливо помнишь эти глаза перед собой, не такие, как у тебя. Внимательные холодные глаза любопытствующего исследователя. Готового причинить тебе боль, готового отнять у тебя жизнь. Такую короткую, такую бессмысленную. Но у тебя другой нет.

И ты не хочешь возвращаться туда, где эти глаза. Возвращаться? Ты не знаешь, откуда у тебя в голове это сложное понятие.

Ты останавливаешься. Там, куда ты бежишь, тебя и поджидают глаза за стеклом респиратора. Именно туда направлялся изначально транспортный состав. Именно в том направлении бежали два долговязых мертвеца. Только тут до тебя доходит, что вы похожи.

Такие же неловкие ноги, такая же нелепая попытка спастись.

Ты бросаешься в сторону, где темнеет какой-то провал. Удача, твои лёгочные мешки тут же чувствуют ток свежего воздуха. Кажется, это какая-то промоина в грунте, кругом капает вода и всё покрыто скользкой водорослевой плёнкой.

Неважно. Оскальзываясь и обдирая коленки, ты с натужным сопением карабкаешься вверх, где мерцает далёкий и кажущийся призрачным свет. Не электрический, дневной. Там тебя ждёт долгожданное спасение.

Внизу между тем уже затопали-застучали чьи-то шаги, гулкие голоса принялись выкрикивать деловитые команды. Ничего, просто так они за тобой не пролезут. Как удачно, что ты вовремя отыскала эту промоину.

Вот бы ещё её успешно преодолеть.

Ты начинаешь уставать. Если раньше твоим нескладным ногам не хватало сил из-за недостатка кислорода, то теперь начинает сказываться вас твоего раздутого, мягкого, скользкого тела. Оно попросту не приспособлено для столь длительных забегов. Бурдюк биологического субстрата в мягкой упаковке. Такое вивисекторы называют «пауч», как будто издеваясь над здравым смыслом подобным созвучием. В отличие от «пауча», паук — это что-то жёсткое, стремительное, эффективное. Вершина эволюции членистоногих. Невероятный интеллект, могучая сила, острейшее зрение, способность сидеть в засаде на минимальном обмене веществ.

Тебя так можно называть только из жалости, или из презрения к чему-то недоделанному. Всё верно. Ты никак не можешь быть взрослой особью, с таким-то нескладным телом. Ты нимфа. Ты и правда рождена совсем ненадолго — отыскать укромное место, где можно спокойно окуклиться. Не слишком влажное, но и не слишком сухое, где твои жизненные соки дадут свершиться окончательному метаморфозу.

И тогда ты простишься с неуклюжими ногами и мягкой оболочкой.

Сделай последний рывок, выбирайся из промоины.

Как легко, как прекрасно — лежать вот так на спине, и хлюпать лёгочными мешками, покуда из лимфы вымываются продукты твоего бешеного метаболизма.

Да, ты уже чувствуешь, как в тебе зреет. Слишком рано, но что в твоей короткой жизни случалось ко времени? Нужно уходить. Здесь оставаться опасно.

Это был очередной тоннель, он был слишком сырым и гулким, над ним что-то постоянно рычало и погромыхивало, но здесь был свежий воздух, и здесь можно спрятаться, а значит — выбор не велик.

Ты выбираешь подходящий закуток коллектора, из последних сил забираешься на какую-то бетонную тумбу и только тут замечаешь, что метаморфоз уже начался.

Ты прикладываешь к перепачканной коже одну из своих нескладных ног и с удивлением видишь, что за ней в воздухе тянутся тончайшие липкие нити. Кокон, тебе нужен кокон. Он защитит тебя, пока всё случится.

Принимайся за работу, ты и так достаточно затянула начало.

Или конец. Уже когда ты покрыта по пояс многослойным войлоком стремительно застывающих в воздухе нитей, тебе приходит в голову эта любопытная идея. А что, если для тебя это всё? Не будет никакого будущего, подступающий с каждым ударом сердца метаморфоз расплавит твои внутренности в колониальный бульон из стволовых клеток, раз и навсегда истирая то единственное, что ты помнишь — себя такую. Когда новое существо возникнет на месте прежнего, будет ли оно помнить, кем было когда-то?

Ты не успела испугаться, как создание твоё угасло.

На твоём месте остался лишь пульсирующий мешок кокона.

На второй день тебя находят. Раздаются громкие голоса, начинают мелькать резкие электрические тени, вокруг принимаются сновать силуэты пауков-охранников, только потом приближаются человеческие фигуры в костюмах химзащиты.

Поднять твой кокон им удаётся не сразу — чтобы протиснуть в коллектор автопогрузчик, приходится расковырять экскаватором мостовую в сотне метров отсюда.

В итоге тебя накрывают гермо-тентом, подключив его через систему фильтров к баллонам со сжатым воздухом, погружают всё это хозяйство в кабину рефрижератора, и только тогда увозят в неизвестном направлении.

Так для тебя окончательно наступает тишина и темнота безвременья, пока ты ждёшь своего часа.

И он однажды наступает.

Вокруг тебя склонились сосредоточенные фигуры, погружённые в полумрак, покуда тебя заливает холодным и резким электрическим светом. Вместо фигур тебя окружают лишь пары глаз за стеклом. Ты могла бы узнать эти глаза, если бы всё ещё была здесь, давно позабытая, едва родившись и тут же сгинув во тьме неизбежного метаморфоза.

Что им от тебя надо? Поди знай. Быть может, они пришли забрать у тебя последнее, злые родители непрошеного ребёнка, холодные исследователи чуждого бытия.

Они явно испытывали какой-то особый азарт, какое-то садистское удовольствие, копаясь в твоих внутренностях. Столько всего удивительного открывалось им в этих склизких ганглиях между тяжей мягкого, ещё не отвердевшего хитина.

Они жаждали извлечь новое знание пред свет электрических софитов, даже если это тебя убьёт.

Но не всё они узна́ют, сколько бы ни копались они своими скальпелями в твоём теле.

Они не узна́ют в этом теле тебя.

Ту, что родилась и сгинула.

И готовилась сейчас родиться вновь. Бабочка-подёнка, которая не просила этой жизни, знай же, тебе уготована куда более значительная роль в этом затянувшемся спектакле.

Настала пора тебе окончательно родиться. И снова всё вспомнить.

Арахна

Со злости приложила гермодверь, так что железный грохот полетел дальше по коридору, а с потолка что-то посыпалось. Идиоты, какие же они идиоты.

— Отшили? Я тебе говорил.

Миша разглядывал меня с интересом, словно своих тараканов из вивария.

— Ты там работаешь? Ну и работай.

Я прошлась по пультовой, подыскивая что-нибудь хрупкое, но ненужное, чтобы запустить в стену. Как назло, даже кружки в этом клоповнике сплошь эмалированные, такая разве что в лоб тебе отскочит, никакого удовольствия.

— На, укуси, и злость пройдёт, и глюкозка подскочит.

Думала было стукнуть гада, но нет, это он серьёзно. Он вообще всегда серьёзно. Стал такой с бубликом в руке, мне протянул. Дурак.

— Спасибо, но лучше я подольше позлюсь.

— Ну, как знаешь, — и укатился обратно.

Тут уже я не выдержала:

— Ты карту-то видел? На кой ляд они из себя придурков строят? «Ваши сведения не подтвердились, инженер Трофимова». Да они ту папку даже не открывали!

— Видел, видел, — успокаивает. Фигли он меня успокаивает, я ему арахнид что ли? — Только бестолку это всё. Начальству лишний геморрой не нужен. Осталось понять, зачем оно тебе надо?

— Мне?

— Ну да, тебе? Ты же знаешь, в конторе активных не любят.

Контора. Я покосилась на торцевую стену, где желтел навязший в зубах логотип с подписью трафаретом «НПО Арахна». Да уж, у нас активных не любят. А любят у нас того, исполнительных. Чтобы под роспись и по плану. Но научные открытия по плану не делаются!

— Я одного не понимаю, а когда это всё рванёт, они же сами первые к нам прибегут, давайте, мол, средства для деконтаминации местности!

— Может и прибегут, а может и не прибегут, — усевшись на край рабочего стола, Миша задумчиво жевал невостребованное хлебобулочное изделие. — Когда первые особи из вивария пропадать начали, они ж не прибежали. Для вида сторожа оштрафовали и всё. Будто ничего и не было. Мутно это всё как-то.

Мутно. Да тут с самого начала всё мутно. Я когда после аспирантуры сюда устраивалась, всё думала, вот он, край науки, это вам не паучков на свист дрессировать, это у нас в стране любой лаборант нынче умеет. Прорывные биотехнологии, уникальный научный коллектив, четыре нобелевки за три года — и все наши. Иностранные делегации в новый корпус так и шастают, не сегодня-завтра разрешим загадку наведённого мутагенеза артроподов, а там и до решительной победы над супостатом недалеко, но куда там.

— Ну ты-то мне веришь?

Миша пожал плечами.

— Я верю. Но толку? Смотри, начинаем мы срочно расконсервировать старые глубокие станции, отправляем туда, скажем, паруотрядов разведки, со всеми делами, пауками-охранниками, в костюмах, с тяжёлой проходческой техникой, и что?

Во валит, гад. Я показательно в ответ отвернулась.

— Молчишь? Правильно, молчишь. Группа Сефронова ходила, прошли 60 метров. Что они там нашли? Ну, какие-то мутные следы, пару странных особей, но что у нас тут не странное? Да мне с периметра такое подчас привозят, волосы стынут в жилах, а тут самый эпицентр, и ничего особенного. Только покусали троих, да и техника в итоге застряла, пришлось возвращаться. Что ты предлагаешь, проходческий щит туда на глубину доставлять? А кто будет отвечать за новые прорывы? А они будут, Ань, обязательно будут.

Самое поганое, что он прав.

Если верить моей тепловой карте, там километра два в диаметре, кто его знает сколько там особей, сколько маток. Чтобы это расколупать, нужны промышленные меры. Газ в нижние шахты, пальмитиновая кислота в воздуховоды. Тяжёлая техника. Десятки щитов, тьма народу в хим- и теплозащите. Но всё равно никакой гарантии.

Помню, в школе я ещё училась, как первые станции начали отсекать от системы, только и разговоров было, что это всё местная аномалия, щас очередной прорыв запечатаем и шабаш. Хрена там где стояло. Годы идут, а контаминация всё разрастается. И главное, такое ощущение, что никого это не волнует.

Ну, то есть начальство-то бодро рапортует о славных победах, нобелевки опять же, а город уже своей жизнью давно живёт, кого расселили, а кто и на трамвае ездит. О закрытых некогда станциях и позабыли уже, распалась подземная сеть на отдельные ветки, да и те с каждым годом от центра укорачиваются, даром что вширь растут ещё быстрее, за новыми-то районами. Город стал не город, а спрут какой-то.

Так, ладно.

Двигаясь в сторону выхода, я почти неслышно, чтобы микрофон камеры не засёк, проскрежетала коротко команду «следуй за мной». Миша как бы её и проигнорировал, но так искоса всё-таки зыркнул мне в спину. Поработаешь с арахнидами, живо начнёшь с их скоростью реагировать, и за спину выучишься смотреть.

Выйдя в общий коридор, я деланно потянулась (ну, устал человек после двойной смены), оглядываясь. Вроде тихо. На пути в виварий встретилась всего пара человек, всё свои, младшие научные. Вот и славно, будем себе потихоньку одеваться.

В виварии горело красное дежурное освещение и шелестели лапки. Пауки-охранники с жёлтыми бирками на ногах по привычке перетаптывались, знают же, если вызовут, то и пожрать дадут. Но если будешь слишком ёрзать или напротив, зажмёшься в угол сонным комком хитина, то и виды на прогулку будут минимальными, с сытым арахноидом никто дел иметь не желает, он есть существо глупое и ленивое. Кто-то мерил, интеллект паука обратно пропорционален уровню сахара в крови. Сытое головобрюхо к учению глухо.

Постояла, подождала. Паучки в нетерпении уже подёргиваются, подают первые вопросительные свисты. Надо дождаться нормального уровня шума.

Сзади тихо прошелестела прокладка переходника. Паучки сразу перешли на раскатистый треск. Вот теперь нормально. Слышно только если совсем вплотную подойти.

«Чего надо?»

Язык сигналов, которым мы общаемся с пауками-охранниками, довольно простой и даже грубоватый. Скорее набор команд, чем нормальный язык. Но при желании им можно передавать и достаточно сложную информацию. Вот и сейчас. Миша даже через надутый пластик костюма умудрился озвучить своё раздражение. Ему это всё не нравилось.

«Хочу сходить, узнать, что в гнезде».

«Там закрытая станция. Ничего интересного».

«Посмотри на карту».

Вопросительный взгляд, всё-таки паучий язык туговат для таких бесед.

«Гнездо между. Станция пропуск».

Кажется, до него дошло. На моей карте было ясно видно, что возможный эпицентр не совпадал ни с одной из законсервированных станций.

«Опасность».

Я не сдержалась и фыркнула. Можно подумать, у нас тут вообще бывает безопасно.

«Взять с собой охранника, опасность — поднимешь».

Со времён консервации станций внизу остались мобильные платформы для подъёма грузов. Ну и да, экстренной эвакуации. Только питание сверху надо подать. Когда консервировали, никто не думал, что станции опечатают так надолго, не оставив даже дежурных смен. Так, датчики на случай нового прорыва.

«Пробираюсь на пульт и отключаю автоматику?»

Миша, ну Миша, ну не надо делать такие глаза. Ты же догадывался, что я тебя сюда не на званый ужин потащила.

Пару раз твёрдо кивнула ему, глядя прямо в глаза через два слоя пластика.

«Не знаю. Опасность».

Миша всё продолжал сомневаться.

«Когда?»

«Потом».

Махнула ему рукой и поскакала успокаивать виварий, ишь разошлись.

Прости меня, Миш, но на этом с тебя хватит. Да и моих талантов в паучьем не хватит на столь сложные языковые конструкции, как сомнение и подозрение.

Неспроста меня динамит начальство. Что-то оно знает про эти станции. А если Миша не дурак, пусть тоже подумает в свободное от работы время. Чует моё сердце, не только в нобелевках тут дело. Иначе давно всё бы тут спалили, и даже угрозы для города не побоялись. Что-то они на этих пустых станциях прячут. Вот только что?

Всё будет хорошо

Тихо. Тихо, я сказала! Вот так, так, аккуратно, без резких движений.

Арахноморфы способны существовать в разной плотности времени. Замереть в фазе гибернации на несколько суток, экономя метаболиты, а потом без паузы сорваться в охотничий режим. Идеальный защитник, неподкупный сторож, стремительный убийца, всё заключено в одной хитиновой оболочке экзоскелета, раскрашенной ядовито-жёлтой краской.

Это не для них, большинство арахноморфов не способны различать цвета, а для нас, двуногих. Посмотри на них внимательно, и реши для себя, безопасно ли тебе приближаться или лучше отползти подальше.

Чёртов свет! Я плавно поднимаю руку, прикрывая глаза от пронзительного диодного сияния. Ночью человек подсознательно чувствует себя беспомощным на открытом пространстве. Это тоже биологическое, как и природная человеческая арахнофобия. Но я справлюсь, мне не впервой.

Раздаётся короткий вопросительный свист. Без паники, их всего трое, не спеши.

Забавно, но это мы их научили общаться свистом. У арахноморфов нет ушей, только волоски-трихоботрии, разбросанные по хитиновому панцирю. Их природное назначение — локализовать источник звука, не более того. Пауки-кругопряды вообще «слышат» только колебания своих сетей. Но человек придумал, как сделать арахноморфов настоящими болтливыми сучками. Для собственной безопасности, вашу мать.

Подъязычный имплантат издал серию коротких щелчков. Я спокойна и безоружна, но контролирую ситуацию. Не двигаться, не приближаться.

Сначала попробуем решить вопрос мирно. Им интересно, что я тут делаю. Удовлетворим их любопытство. Моя поднятая ладонь ловким движением опытного фокусника выбрасывает над головой карточку айди, та издаёт характерный металлический скрежет транспондера. Видите, я имею право здесь находиться, и ваш комендантский час мне по барабану. Одновременно «указка» за моей спиной тарабанит своё. Стоять. Ждать.

Ну давайте же, я не планировала здесь застревать. Осторожно оглядываюсь. По столбам висят отлично видимые в ультрафиолете характерные фиброиновые искры. Да вас здесь давно оставили. Дебила кусок, кто это сделал. Арахноморфы самопрограммируются, за две недели без перепрошивки они способны на любую глупость.

Снова короткий вопросительный свист. Ничерта вы не поняли. Не дожидаясь их встречного движения, я активирую «указку». Команда «уничтожить» мечет вперёд неуловимые тени.

Другая сторона

Непрошеные вспышки памяти каждый раз приводили меня в ярость.

Эта жизнь слишком проста для подобного дерьма. Честно трудись за суточный паёк, внимательно относись к командам воспитателей, блюди в чистоте свою каморку и не засыпай на тренингах — вот всё, что от меня требовалось, чтобы чувствовать себя цельным, психически здоровым существом.

А что, кормят, поят, на прогулки водят, работа опять же интересная, со смыслом — когда сопровождать, когда грузы таскать, лишь бы не в лабиринт, его я тоже не любил.

Да и посудите сами, покуда всё идёт своим чередом, не особо поводов задумываться, кто я, откуда я, зачем я, куда я. Ходя по бесконечному кругу, ты можешь смело заменять собственные воспоминания инстинктивными реакциями. Свистнули так — спрятался, свистнули эдак — напал.

Едва впервые придя в себя после вылупления, я будто попал в комфортный водоворот неиспользованных возможностей и нерастраченных желаний, нельзя опасаться того, о чём не знаешь, нельзя хотеть туда, где никогда не был. Счастье, если хотите, состоит не в удовлетворении потребностей, но в их отсутствии.

Но увы, счастье это было весьма непрочным.

Сначала начались проклятые лабиринты. Не знаю уж, за что из нашего выводка воспитатель выделила именно меня, но каждый раз, когда её ухающий голос был слышен из-за двери вивария, я знал — это именно по мою душу.

Следовать. За мной.

Язык, которым с нами общались воспитатели, был груб и примитивен, но он позволял избегать непонимания, а непонимание в нашем деле — опасная штука. Кому охота лишний раз под жало разрядника подставляться. После него и голова чумная, и сам ходишь как пьяный — неприглядное зрелище со стороны и неприятное дело на взгляд изнутри, чего хорошего, когда у тебя ноги заплетаются, а во рту как кошки нагадили. Так что хошь не хошь, следуй в указанном воспитателем направлении. А там, разумеется, он — лабиринт.

И главное, чего его не любить, бродишь себе по довольно примитивно устроенной пересечённой местности из профлиста и сварной арматуры, громыхаешь всем этим в своё удовольствие и в совершенном одиночестве, и только успеваешь харчи подбирать.

Тушёный кролик — моё почтение, захватил бы с собой до вечерней поверки, перед сном побаловаться, да карманов не нажил, извините, нашему брату по статусу карманы не положены.

И воспитатель такая между забегами — по загривку потреплет, заглянет так ласково глаза в глаза, в самую душу, и ну на новый забег.

Некоторые скажут, что я вконец обнаглел. Вместо беготни за служебной собакой или электрическим зайцем, а ещё хуже — погрузочных работ чугуния — расслабляешься себе в прохладе и полумраке, чего тебе ещё не нравится? Служилое счастье нехитрое — чем меньше тобой командуют, тем меньше потом головняка.

А тут что — весь день предоставлен самому себе, харч прекрасный, работа не пыльная. Пробежал мысию от старта к финишу, сиди себе, отдыхай, покуда воспитатель фиксирует результаты.

Причём кругом тебе не привычный виварий — чистенько, приборчики глазками своими помигивают, стрелочки качаются, электромоторы жужжат, переставляя профлист в новую конфигурацию, красота.

Но после чёртового лабиринта всегда начиналось странное.

Я словно принимался вспоминать то, чего не было.

Гигантскую линзу синего неба над лазурными заснеженными горами.

Тропический зной дождевого леса, в полумраке которого ароматы и звуки были замешаны в густой пряный компот сигналов.

Пропахший электричеством частокол мегаполиса, в котором никто не ходил строем и каждый жил своей жизнью.

Сухое разнотравье африканской саванны, по просторам которой мерно брело, помахивая гигантскими ушами, стадо серых слонов.

Ни в одном из этих мест я не был. Ни в одном из них я даже не мечтал побывать. Да даже если бы мечтал, каким чудом мне бы удалось покинуть родной виварий, проделать немыслимые тысячи километров пути, даже если бы я знал, где это вообще — Африка.

Поперву я этих видений пугался, забиваясь в дальний угол вольера и отказываясь выполнять команды воспитателей. Слишком внезапно они подступали, накрывая меня с головой, буквально затапливая моё сознание сенсорным штормом. Бессмысленная какофония чуждых мне впечатлений парализовала волю, превращая добросовестного работягу в комок перепуганной биомассы, начисто забывшей, кто он и где он.

Но постепенно я привык с воспоминаниями мириться, их, если хотите, рационализировать. Это же так просто — вообрази, что всё это с тобой было в действительности. Пускай не в этой жизни. Пускай не взаправду. Птичьи стаи, стада зебр, пещеры летучих лис, людские мегаполисы.

Причём мегаполисов становилось всё больше.

И с ними было справиться сложнее всего. Слишком много чужих мыслей. Слишком много чуждых эмоций. Слишком привычный мир, в пику экзотике живой природы, он был так похож на то, что я каждый день видел вокруг, но был шире, неизмеримо шире и оттого только сильнее приводил меня в ярость.

Постепенно эта эмоция вытеснила и страх, и восторг, и усталость. Я не перестал бояться, восторгаться и терять силы при очередном приступе, но всё это со временем ушло на второй план. Ярость стала ключом к моим вспышкам. Мне нужно было на кого-то выплеснуть своё неудовольствие, ведь я не просил этих воспоминаний, но как это сделать под надзором воспитателей?

Бросишься на них — так тебя усыпят и весь сказ. Я всё-таки с придурью, а не дурак подставляться. Вымещал свою ярость втихаря, на неживых предметах и так, чтобы никто не заметил. А ещё я придумал, как пореже попадать в лабиринт. Оказалось, что разочаровать воспитателя в собственных талантах довольно просто — достаточно пару раз замешкаться при прохождении, как на тебя уже смотрят косо и урезают пайку, мол, что-то, парень, ты зажрался.

Да и чёрт бы с ней, никакой кролик не утолит ярость после очередного приступа.

Некоторое время это помогало. Со временем меня вообще перестали водить в лабиринт. Я вновь наслаждался тихими буднями простого служаки, вновь стал на хорошем счету среди охранников, так что меня даже начали брать на сопровождение во внешний периметр. Тоже приятно — идёшь на поводке, слушаешь команду, втихаря цапнешь соседа за бочину, спокойствие ночами обеспечено.

Но зря я радовался. Воспоминания вернулись, став при этом ярче, отчётливее и реалистичнее. Теперь я видел по время приступов те же улицы, по которым ходил в сопровождение, ту же заброшку, где мы искали невесть чего. Только виделось мне в тех воспоминаниях то, чего я не делал.

Особенно ярким было такое — будто иду я с воспитателем вдоль периметра, а она вдруг возьми и достань из ранца болторез, да начни в заборе дыру делать. И сама туда — шасть, я за ней — команда есть команда.

Следовать. За мной.

И главное, за неё имплант разговаривает, машина, а всё одно чувствуешь — нервничает воспитатель. И я нервничаю. Потому что никогда в жизни я не ходил ни в какую самоволку. Да и она тоже. Откуда тогда такие яркие воспоминания?

Каждый раз я просыпался в луже собственных феромонов и каждый раз сызнова начинал злиться. Сколько можно? Уже и в лабиринт не хожу, а всё одна и та же напасть.

Я даже со злости снова начал проходить лабиринты, больше не придуриваясь. Уж лучше слоны, чем через дырку в заборе лазить, нарушая протоколы безопасности. Воспитатель, конечно, это заметила, и снова начала меня привечать, да и харч вернули пуще прежнего, довольно урча пузом, я возвращался после очередного забега к себе в каморку.

Но ничего не вышло. Дождевые леса и горные перевалы не вернулись.

А то воспоминание, напротив, росло и ширилось. Иногда в нём мы бегали по заброшке от патрулей. Иногда — забирались вместе в длинную кишку тоннеля метро, где на меня набрасывалось из темноты нечто несуразное. Но два элемента неизменно сопровождали каждый вариант воспоминания — побег через ограждение и яркие ходовые огни транспортёра в глаза. Мы с воспитателем замираем в этом слепящем потоке, после чего я слышу команду.

Бежать! Бежать!

Как и любые воспоминания, эти были ничуть не более осмысленными. Что это? Почему я это вижу? Но их повторяемость делала их особенными. И со временем я их мог воспроизвести уже и не только в бреду, буквально поминутно пробегая в собственных мыслях этот треклятый лабиринт, в конце которого меня больше не ждал никакой кролик. Пробегал так часто, что когда однажды в виварии среди ночи раздался звук отпираемого магнитного замка, я даже не удивился. Для меня это было всего лишь ещё одним приступом.

Следовать. За мной.

Воспитатель была вся на нервах. Болторез в её руках буквально ходил ходуном, когда она проделывала лаз в ограждении. Впрочем, она кое-как взяла себя в руки и повела меня вперёд, обходя на пути камеры и лидары. Я машинально следовал за ней, ничуть не удивляясь происходящему. Для меня это уже был сотый, тысячный побег, я столько раз проделывал это в собственных воспоминаниях, что реальность становилась скучной обыденностью.

Снова топот ног в ночи. Снова брызги луж в электрических огнях. И да, снова сноп света мне в глаза. И уханье матюгальника. Нам приказывали стоять, где стоим.

Но я знал, что будет дальше. Я помнил команду.

Бежать! Бежать!

Потому в этот раз я не стал её дожидаться.

В путь

Каждая перебежка сбивает дыхание, заставляя натужно сопеть сквозь маску респиратора. Она проскальзывает ещё пару метров и буквально падает на следующий плафон, вцепляясь в его скользкую подставку, но в итоге чуть не срываясь. От удара в нагрудную пластину отчаянно тянет кашлять, но в маске лучше так не делать. Она несколько секунд сдавленно икает, обняв плафон. Луч нашлемного фонарика размашисто скачет по стенам уходящего вниз наискось тоннеля, отражается на ржавых подтёках, убегает куда-то вниз, но теряется там в тумане испарений. Никого, только слабый отдалённый гул высоковольтных линий.

Отдышавшись, она повисает на плафоне и вглядывается в расщелину эскалатора. Там темно и что-то со смачным гудронным звуком почавкивает. С таким звуком отдирают подошву от свежего асфальта. Полное ощущение, что провал ведёт куда-то на самое дно ада, но там, если присмотреться, не так глубоко, и медленно, очень медленно шевелится какая-то вязкая масса.

Отрывает от этого завораживающего зрелища короткое шипение в наушнике. Неразборчиво и едва слышно. Она принимается яростно шарить у себя за спиной, доставая коробочку ретранслятора. Тангента со щелчком уходит в корпус, зажигая помаргивающий болезненным жёлтым цветом световой маячок. Размахнувшись, она подбрасывает пластиковую коробочку к изогнутому потолку тоннеля и там она благополучно присасывается к грязному металлу, меняя жёлтый на ровным светом горящий голубой. Вдоль уходящей ввысь на сотню метров трубы уже мигает три таких огонька.

Если смотреть вдоль них, становится понятно, что, кроме струй воды, ржавчины и горячих испарений со дна эскалаторных ущелий, здесь есть ещё что-то. Нечто чёрное, торчащее во все стороны сочленениями и тонкими короткими щетинками, делает резкий беззвучный прыжок, разом надвигаясь.

Словно почувствовав это движение буквально спиной, она резко выбрасывает свободную руку в сторону, между её пальцев начинает яростно трещать кастаньетами кликер. Красный лазерный луч указки нервно трепещет у неё за спиной в сыром мареве воздуха, повторяя тот же ритм. Тук-туктуктук-тук-туктуктук. Она не оборачивается, ей важнее видеть пространство внизу. Вроде тихо, тень за спиной тоже послушно замерла.

Уф. Выдохнув, она активировала рацию.

«Чего молчим?» — связь после установки ретранслятора стала гораздо уверенней, но громкость выкручена на минимум и голос буквально шепчет в ухо. «Нормально, двигаюсь». И снова шагнула вниз, к следующему плафону. Фонарик пару раз мажет по стенам тоннеля, в нагрудную пластину снова ударяет, от сильного уклона чуть не срывая хватку рук. Тут снова перевести дух.

«Докладывай». «Да нормально всё». Она выкручивает надоедливого собеседника тише, делая покуда два размеренных вдоха-выдоха. Потом ей что-то чудится. Словно обнимаемый ею плафон вдруг начинает изнутри светиться. Едва-едва, совсем незаметно, такое лёгкое мерцание. Она оборачивается через расщелину эскалатора на противоположный ряд плафонов. Там тоже словно какое-то движение. В гудении тоннеля раздается едва заметный скрежет.

«Чёрт, у меня проблема, конец свези». Снова взгляд в недра мёртвого плафона. Он точно начинает светиться, остальные же вокруг словно начинают со скрипом оживать, на глазах вытягивая свои светящиеся стеклянные шеи вверх и вбок, покачиваясь словно водоросли на волнах. Она с рычанием отпускает плафон и начинает буквально бежать вниз по парапету эскалатора, уже не падая грудью, а ловко уворачиваясь от несущихся навстречу призраков.

Между тем плафоны уже не мерцают, они сияют холодным мертвенным светом, сплетаясь между собой подобно призрачным ржавым актиниям, а их скрежет уже буквально закладывает ей уши, но ещё громче бьётся сердце.

Конец эскалатора застаёт её уже в состоянии абсолютной паники, она срывается и летит вперёд, грудой костей приземляясь на кафельный пол и катясь по нему беспорядочным комком. Фонарик оказывается прижат её весом к полу, но ей не до внезапно окружившей её тьмы, она тянется нашарить в нагрудном кармане заветную ручку-шприц, едва не роняя её трясущимися под бой сердечных клапанов пальцами. Игла с хрустом прокалывает ткань комбинезона и только тут всё затихает.

Женская фигура лежит в едва заметном световом ореоле на мокром изгвозданном полу, и единственный признак жизни — стрекочущий в неловко вывернутой в сторону левой руке кликер. В такт ему мерцает в тумане красный лазерный луч. Тук-туктуктук-тук-туктуктук. И останавливается.

Тёмная голенастая фигура настороженно замирает поблизости.

Упёртое лбом в пол женское лицо в полнолицевой маске респиратора. С внутренней стороны стекла маски пробегает многоножка. Героиня открывает глаза, пытается пошевелиться, она вся в липкой массе чёрной паутины, через силу ей удаётся высвободить одну руку, она судорожным движением сбрасывает маску, неловко садится, оглядываясь.

Вокруг грязный пол. Паучья тень неподвижно нависает над ней спиной в оборонительной позиции.

Нашаривающий жест по карманам — ищет кликер. Он остался валяться где-то на полу. Перчатка шарит по полу, но без толку. Героиня с трудом поднимается, окончательно высвобождаясь и пытаясь разглядеть в свете валяющегося на полу нашлемного фонарика интерьер станции метро.

Пара шагов и становится понятно, почему неподвижен паук-охранник. Он сцепился с мёртвым муравьиным львом. Оба мертвы.

Где-то под потолком раздаётся шорох. Героиня срывает с валяющегося респиратора фонарик и решительно направляет его на вытянутой руке вертикально вверх.

Там висят в ряд чёрные паучьи коконы и клубится туман. Снова тот же шорох, коконы словно на конвейере проползают несколько метров и останавливаются, тяжеловесно раскачиваясь. Под собственной тяжестью кокон прогибается и снизу явственно выступает профиль запрокинутой человеческой головы и плеч.

Героиня хватается за тангенту: «Ты там?» Шипение канала. «Врубай вытяжку!» Шипение канала. Чёрт. Фонарик скользит вдоль коконов и натыкается на некую преграду, испещрённую трипофобными отверстиями, с каждым тактом движения паучьего конвейера отверстия движутся, затягивая очередной кокон во всё новые отросшие отверстия.

Героиня проводит мембрану лучом фонарика вбок до края платформы, где начинается тёмный провал путей. Там мембрана теряет цельность, превращаясь в туго натянутые канаты паутины, оставляя просвет как раз для проезда составу. Героиня поднимается и целеустремлённо подбегает к жёлтой полосе у края платформы, поводя фонарём вдоль рельсов. Тут тоже всё приобрело необычный вид, покрылось мохнатой флюоресцирующей плесенью, и только рельсы как обычно блестят в луче фонарика металлом. Раздаётся привычный гул приближающегося локомотива, потом звучит такая же знакомая сирена, во тьме тоннеля зажигаются узнаваемые фонарики, однако героиня явно опасается этого всего, она отбегает к колонне и прячется, гася фонарик. Прибывает состав метро.

В последний момент он теряет всякое подобие оригинала, фонари превращаются в насекомые глаза, миллионы ног гигантской многоножки проносятся мимо станции волнообразными рядами, под конец от хитинового панциря отрывается нечто мелкое и мерзко шипящее, отскакивая от колонны, на которой укрылась героиня, хитиновым мячиком размером с баскетбольный. Та некоторое время оторопело наблюдает за копошащимися в воздухе беспомощно лапками, после чего лезет за пазуху, достаёт оттуда сложенную инженерную схему коммуникаций, водит там пальцем, потому сосредоточенно смотрит на часы, кивая самой себе. Ботинок бережно отодвигает тварюшку с дороги, после чего героиня решительно прыгает на рельсы.

Метрономикон. Сценарий

СЦЕНА 1. ИНТ. ЭСКАЛАТОР

АННА в легком рабочем костюме, респираторе, трекинговых ботинках, но без шлема, с наушником рации в ухе и фонариком на запястье, на спине небольшой рюкзак, бежит вниз по неподвижному эскалатору. Эскалатор выглядит заброшенным и давно не используемым, но не разрушенным.

ТОЧКА ЗРЕНИЯ - Фонарик на запястье скачет по тоннелю. Плотный туман.

Анна вглядывается вниз в пролёт эскалатора. Там зеленоватое свечение.

РАДИОЭФИР

(громким шёпотом)

Чего молчим?

АННА

(себе под нос)

Нормально, двигаюсь.

Анна спускается еще на несколько метров. Свечение усиливается. Часть ступеней эскалатора разрушена, и там плотным слоем лежат светящиеся икринки размером с арбуз. Анна останавливается, запрыгивает на балюстраду эскалатора, придерживаясь за плафон, внимательно разглядывает икру. В этот момент икринки медленно начинают подниматься в воздух, подобно воздушным шарам. Анна наблюдает с заметным интересом.

ОБРАТНАЯ ТОЧКА: За спиной Анны на фоне светлого пятна уходящего в высоту эскалатора заметно движение большой тёмной многоногой массы. Анна не оборачивается.

Тень за спиной резко приближается. Анна, всё так же не оборачиваясь, выбрасывает сжатую в кулак и согнутую в локте руку в сторону.

АННА

Тк-ч-тч-ч-ч.

Движение мгновенно прекращается.

Анна снова шагает вниз, к следующему плафону. Фонарик пару раз мажет по стенам тоннеля, снова валится на плафон, от сильного уклона чуть не срывая хватку рук. Тут снова приходится перевести дух.

РАДИОЭФИР

Ань, докладывай.

АННА

(сопя себе под нос, смотрит на дайверские часы на запястье)

Всё в норме. На шестидесятом метре свежая кладка, отметь там себе. Спускаемся.

В паре метров вверх от Анны по эскалатору над поручнем возникает ЧЕРВЬ длиной полтора метра. Он делает резкое движение, пытаясь укусить Анну за ногу. В этот момент чёрная масса позади Анны приходит в движение и отбрасывает червя, пытаясь закрыть Анну своим телом. Черная масса оказывается ПАУКОМ-ОХРАННИКОМ, на спине которого ясно различим рисунок в виде логотипа СпецБиоТех, с инвентарным номером. Рисунок является естественным окрасом, как крест у паука-крестовика.

АННА

(нервно)

Ч-чёрт!..

Анна падает, задетая хвостом червя. Она скользит вниз по балюстраде, пытаясь задержать скольжение руками, хватаясь за плафоны. Балюстрада заканчивается (спускаться оставалось уже немного), и она падает на пол вестибюля станции.

СЦЕНА 2. ИНТ. СТАНЦИЯ

Анна лежит на спине. Стонет.

Пол, как и вся станция, производит впечатление заброшенного, но не разрушенного места. Станция освещается слабыми лампами под потолком.

Со стороны правого бока к Анне подбирается РАБОЧИЙ УЛЬЯ. Это большое членистоногое в пару метров длиной, внешне напоминающее сколопендру, с тремя клешнями и длинным выдвижным жалом. Мгновенным движением рабочий выстреливает жало в правый бок Анны.

ЗТМН

ТИТР «МЕТРОНОМИКОН»

СЦЕНА 3. ИНТ. ДОПРОСНАЯ

Две ГРУЗНЫЕ ФИГУРЫ мужчин сидят за столом, вид со спины, вокруг фигур всё буквально залито светом, но они не прикрываются от него, как будто не видят. Звук высоковольтного гудения. На таком же залитом столе нетерпеливо ползает перевёрнутая эмалированная миска с щербатым дном. Под ней явно что-то шевелится, поцокивая лапками. Мужчина резким жестом накрывает миску ладонью, как будто прихлопывая муху. Прижатая к столу миска замирает, высоковольтное гудение усиливается.

МУЖСКОЙ ГОЛОС

Вы что-то хотели нам рассказать.

Голос раздаётся как бы очень издалека. Гудение усиливается настолько, что в итоге обрывается со звуком перегоревших пробок. Сияние тут же гаснет.

СЦЕНА 4. ИНТ. СТАНЦИЯ

Анна висит в воздухе, запеленутая в кокон. Открывает глаза. Отплёвываясь, принимается разрывать липкие нити. Оглядывается. Все еще плохо видя и, видимо, с трудом соображая, замечает в стороне мечущиеся тени. С напряжением окончательно высвобождается и падает.

НИЖНИЙ РАКУРС - Вокруг грязный пол. Паух-охранник грузной тенью неподвижно нависает над ней спиной в оборонительной позиции.

Анна с трудом поднимается, держась за правый бок и пытаясь разглядеть в свете фонарика на запястье интерьер станции метро.

Пара шагов и становится понятно, почему неподвижен паук-охранник. Он сцепился с мёртвым муравьиным львом. Оба мертвы. Анна со стоном снова хватается за бок, оттуда из круглого отверстия сочится белёсая жижа, но крови нет.

Где-то под потолком раздаётся шорох. Анна решительно направляет фонарик на вытянутой руке вертикально вверх.

Там, где она освободилась, висят в ряд чёрные паучьи коконы и клубится туман. Снова тот же шорох, коконы словно на конвейере проползают несколько метров и останавливаются, тяжеловесно раскачиваясь. Под собственной тяжестью кокон прогибается и снизу явственно выступает профиль запрокинутой человеческой головы и плеч. В стороне видны сложенные рядком тела в мешках для трупов.

АННА

(нервно хватаясь за микрофон связи)

Миш, ты там? Тут беда какая-то.

(шипение канала)

Вытаскивай меня, слышишь! Я влипла!

(шипение канала)

Анна заглядывает в тоннель эскалатора и видит, как там по очереди начинают гаснуть дежурные огни - от дальних к ближним. Анна отступает.

Фонарик скользит вдоль коконов и натыкается на некую преграду, испещрённую трипофобными отверстиями, с каждым тактом движения паучьего конвейера отверстия движутся, затягивая очередной кокон во всё новые отросшие отверстия.

Анна проводит мембрану лучом фонарика вбок до края платформы, где начинается тёмный провал путей. Там мембрана теряет цельность, превращаясь в туго натянутые канаты паутины, оставляя просвет как раз для проезда составу.

СЦЕНА 5. ИНТ. КРАЙ ПЛАТФОРМЫ

Анна поднимается и целеустремлённо подбегает к жёлтой полосе у края платформы, поводя фонарём вдоль рельсов. Тут тоже всё приобрело необычный вид, покрылось мохнатой флюоресцирующей плесенью, и только рельсы как обычно блестят в луче фонарика металлом. Раздаётся привычный гул приближающегося локомотива, потом звучит такая же знакомая сирена, во тьме тоннеля зажигаются узнаваемые фонарики, однако Анна явно опасается этого всего, она отбегает к колонне и прячется, гася фонарик. Прибывает состав метро.

В последний момент он теряет всякое подобие оригинала, фонари превращаются в насекомые глаза, миллионы ног гигантской многоножки проносятся мимо станции волнообразными рядами, под конец от хитинового панциря отрывается ТВАРЬ, нечто мелкое и мерзко шипящее, отскакивая от колонны, на которой укрылась Анна, хитиновым мячиком размером чуть меньше баскетбольного. Анна некоторое время наблюдает за копошащимися в воздухе беспомощно лапками, после чего лезет в рюкзак, достаёт оттуда опасного вида блестящий металлический шприц, с размаху вонзая его в бок твари. Шипение. С журчанием в пробирку набирается светящаяся жёлтая жидкость. Кивнув самой себе, Анна носком ботинка аккуратно переворачивает тварь и та тут же опрометью убегает.

Анна достаёт сложенную инженерную схему коммуникаций, водит там пальцем, потому сосредоточенно смотрит на часы, кивая самой себе, после чего Анна решительно прыгает на рельсы.

СЦЕНА 6. ИНТ. ПУТИ

Вокруг неё теперь видны только красиво переливающийся во взбаламученном воздухе флюоресцентный мох и ведущие в бесконечность блестящие рельсы. Анна бежит вперёд по одному из них, на бегу балансируя расставленными руками. Позади раздаётся рёв локомотива. Анна ускоряется и ныряет в темноту тоннеля. Пробежав ещё метров тридцать она с грохотом пробегает по ржавой боковой лесенке, врубаясь с разбегу плечом в дверь. Та ржавая, но крепкая, и заперта. В отчаянии Анна дёргает дверь на себя, раз, другой, потом с рёвом от натуги всё-таки её со стоном металла распахивает и в последний момент успевает проскочить, когда мимо снова проносится насекомый ревущий поезд.

СЦЕНА 7. ИНТ. КАМЕРА

Камера два на два метра. Видимая нам со спины скользкая на вид, влажно поблескивающая ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ФИГУРА, словно затянутая в латекс, неподвижно наблюдает за носящимся по кафельной стене ПАУЧКОМ-СКАКУНОМ с особым ПАУЧЬИМ ЗНАЧКОМ на спине. Раздаются шаги, грохот ключей, команда «на выход». Фигура оборачивается, у неё вместо лица как бы матово светящаяся полнолицевая маска, похожая на фасеточный глаз насекомого. В такт с полуоборотом раздаётся высоковольтное гудение.

СЦЕНА 8. ИНТ. КОРИДОР

Анна оказывается в небольшом тамбуре. С противоположной от входной двери стороны есть еще одна дверь, из металлических вертикальных прутьев. Она закрыта. Мы слышим гул очередного приближающегося поезда. Анна дёргает дверь. Она не поддается. Звук поезда приближается, поезд замедляется. Слышны отдельные удары хитиновых лап по бетону и рельсам. Анна упирается ногами в решетку, спиной в стену, и напрягается изо всех сил. Правый бок начинает светиться. Решётка гнётся. В это время в дверь просовывается часть морды огромной многоножки, тамбур заливает свет её глаз-ламп. Лапы пытаются добраться до Анны. В конце концов решётка нехотя поддаётся, одновременно из-под комбинезона Анны начинает сочиться свечение, тем более сильное, чем больше усилий она прилагает. Постепенно свечение окончательно перебивает яркость дежурного освещения. Выбравшись в коридор, Анна судорожными движениями расстёгивает комбинезон. Постепенно стихающий свет сочится из круглого залитого какой-то выпуклой мембраной отверстия в боку Анны. Там внутри что-то движется.

Натужно дыша, Анна поднимает лицо, и мы видим, что так же светятся её глазницы.

Опираясь о стену, Анна бредёт вперёд.

СЦЕНА 9. ИНТ./ЭКСТ. ПОДЗЕМНЫЙ МИР

Анна проходит несколько локаций, заглядывая в глубокие расщелины тоннелей и провалы пещер, всюду жизнь. Анна следует вдоль силовых кабелей, полагая, что они выведут ее к обжитым местам. Кабелей вдоль стены становится больше. В конце концов она обнаруживает шлюзовую камеру, ведущую наверх, в людям.

СЦЕНА 10. ИНТ. ЛАБОРАТОРИЯ

Светлое лабораторное пространство, по нему ходят люди в костюмах биологической защиты, вокруг боксы со стеклянными стенами, там расставлены приборы. На галерее – вычислительный центр и аквариум с начальством. Справа – боксы с тварями, слева – хирургические манипуляторы. Повезли паука в герметичном боксе. Повсюду плакаты с наглядной агитацией и гражданской обороной.

В центре лаборатории на громоздких магнитных подвесах висит бокс. На боксе наклейка – «Особь-34». В боксе скорчилась человеческая фигура. Мы видим её со спины, она словно затянута в чёрный латекс.

Субъективная камера: К клетке подходит лаборант в желтом защитном комбинезоне и невнятно что-то мычит. Мы слышим его голос как из-под воды и в замедленном темпе. Стучит по стеклу, звук глухой.

Нам показывают фигуру со стороны лица. Это АРАХНОМОРФ, он лишь похож на человека (женское стройное тело), лицо у него совершенно нечеловеческое – гладкое лицо без носа, рта, волос и тд - вместо этого множество паучьих глаз разного размера по всему лицу. Арахноморф болезненно дёргается от ударов по стеклу.

СЦЕНА 11. ИНТ. ВИВАРИЙ

Предбанник лаборатории. Слева – боксы с шевелящимися монстрами всех мастей. Боксы подсвечены. Справа – электроника, коммуникации и боксы с защитными костюмами. Фигура в защитном костюме идет по виварию.

СЦЕНА 12. ИНТ. ЛАБОРАТОРИЯ

КРУПНО - Рука в костюме биологической защиты дёргает рубильник сигнализации.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. ЗАПИСЬ

(ровным тоном)

Тревога. Опасность заражения. Персоналу занять места в соответствии с протоколом 79. Повторяю…

Начинают помаргивать аварийные маячки, все начинают ломиться кто куда, где-то вдали ухает сирена, и только одна фигура в костюме биологической защиты движется целенаправленно и целеустремлённо. Посреди лаборатории

фигура останавливается, словно слыша знакомый звук.

АРАХРОМОРФ

Тк-ч-тч-ч-ч.

Обернувшись, Анна видит арахноморфа и решительно направляется к нему, её провожают камеры-глаза. Анна подходит к боксу. Внимательно смотрит на арахноморфа. Арахноморф смотрит на Анну.

АРАХРОМОРФ

Тк-ч-тч-ч-ч.

АННА

Тк-ч-тч-ч-ч.

Анна кладет ладонь на стекло. С другой стороны стекла напротив ее ладони к стеклу прижимается ладонь арахноморфа. Из-за контейнеров в углу лаборатории за происходящим наблюдает своеобразная камера - ЗМЕЯ С ФОНАРИКОМ вместо головы.

СЦЕНА 13. ИНТ. ДОПРОСНАЯ

Допросная теперь выглядит обычно. Голые стены. Никакого контрастного света. Фигура напротив двух мужчин не светится, она будто в чёрном латексе, на ней обычная полнолицевая маска, как у респиратора. Только матовая, непрозрачная.

МУЖСКОЙ ГОЛОС

Вы что-то хотели нам рассказать.

В ответ фигура в маске снимает её и мы видим Анну. У неё светятся глазницы. Вместо ответа она издаёт чужеродный шипящий звук.

ЗТМН

СЦЕНА 14. ИНТ. КОРИДОР

АРАХРОМОРФ

Тк-ч-тч-ч-ч.

По служебному переходу бегут арахноморф и Анна. У Анны обмотаны окровавленными обрывками биологической защиты кулаки и светится область в боку. Она явно теряет силы с каждым шагом. Арахноморф показывает ей путь жестами.

СЦЕНА 15. ИНТ. ТАМБУР

Улетает в стену выбитая с мясом дверь, туда вваливается согнутая в дугу Анна, это длинный покрытый паутиной коридор, по стенам вращаются аварийные маячки, повсюду значки биологической опасности. Арахноморф явно знает, куда он идёт.

За дверью сплетение корней-лиан, они образуют узкий карниз. Дальше – темнота огромного тёмного подземного пространства, в которое выходит множество аналогичных дверей. Потолок, пол и стены теряются в темноте. Снизу появляется змея с фонариком вместо головы. Арахноморф касается змеи рукой. В этот момент змея уходит вниз, резко включаются сирены, и все двери захлопываются. Звук сирен пропадает.

Герои оказываются в почти кромешной темноте. Глаза начинают привыкать к свету, вокруг не совсем темно. Лианы начинают светиться зелёным светом, и вокруг появляются рои зеленых святлячков.

Снизу появляется большой ЧЕРВЯК-КИШКА, полупрозрачный, с мордой в виде сфинктера. Арахноморф кивает Анне головой – давай туда. Анна касается червяка рукой. В этот момент сфинктер разворачивается и начинает поглощать Анну. Анна пытается вырваться, но её затаскивает туда через силу.

Анна скользит в жидкой среде по полупрозрачному тоннелю. Ее тело светится. Анна – это чистая энергия. Вот она постепенно, как делятся клетки, разделяется на два ярко светящихся энергетических сгустка – один она, побольше, в другом угадывается силуэт ПАУЧКА-СКАКУНА в круглом коконе – он поменьше. На пауке мы видим светящийся рисунок. Они висят друг напротив друга, протягивают навстречу руки-лапы. Но вот тоннель разделяется на два, и паукообразную фигуру уносит в сторону.

СЦЕНА 16. ЭКСТ. ПОЕЗД-МНОГОНОЖКА

Анна обнаруживает себя в кабине поезда метро. Планы сменяют друг друга сбивчиво, как во сне. В кабине она не одна. Поезд ведет Арахноморф. Путь освещает змея с фонариком вместо головы. Поезд метро – обычный, железный, но вместо колес у него ноги многоножки. Сменяют друг друга локации – люди, подключенные к проводам, девушка на перроне со светящейся змеей. В конце концов поезд вылетает на открытое пространство – до этого все происходило внутри странного бетонного полуразрушенного пространства.

Осьминогов, несущих по воздуху контейнеры, сменяют дома-хрущевки со щупальцами, летящие вдаль, птицы с лампами вместо тел. Времена года и суток сменяют друг друга так же быстро и алогично. Поезд медленно подплывает к лодочной станции. Идёт снег. Двери открываются, и герои переходят в лодку. Путешествие продолжается. Ночь, фонари, пасмурный день, многоэтажные трущобы, корабли и лодки, гирлянды ламп, висящее белье. Ночь. Анна и арахноморф прыгают из лодки вниз. Анна пробивает поверхность воды и уходит на глубину. Мимо проплывают шлемы-трёхболтовки со щупальцами. Становится темнее.

СЦЕНА 17. ЭКСТ. ПРОСТРАНСТВО

Фигура в латексе в позе фри-дайвера висит в толще воды на большой глубине, сверху едва просачиваются тёмно-фиолетовые лучи. Вместо лица тёмная матовая полнолицевая маска. Издали показывается слабый флуоресцирующий свет. Это глубоководный скат, светится рисунок на его брюхе. Скат подплывает ближе, встаёт на хвост, рисунок складывается в такой же, как рисунок глаз арахноморфа. Глаза разом вспыхивают, в ответ вспыхивает маска фигуры в латексе, также вспыхивает и отверстие в правом боку.

ДИАФРАГМА

СЦЕНА 18. ИНТ. КОРИДОР

Сквозь щель в бетонной стене с чавкающим звуком на пол вываливается кокон чёрной паутины. Чьи-то руки разрывают мешок. Внутри Анна, её лицо похоже на лицо боксёра после тяжёлого боя, избитого буквально в мясо. Светлая фигура склоняется над Анной, словно делая ей искусственное дыхание.

ТОЧКА ЗРЕНИЯ - Едва различимое смутное «лицо» отступает, это арахноморф, он протягивает ладонь, повторяя жест в лаборатории, Анна отвечает на жест. Ладони касаются. Арахноморф пропадает из виду.

Анна слышит царапающий звук. Из той же щели пробирается паучок-скакун, настороженно подбегает к Анне. Анна из последних сил тянется к паучку, тот принюхивается и послушно забирается ей на руку.

Тут же в помещение врываются люди с оружием в костюмах биологической защиты. Их голоса неразличимы, будто из-под воды и на замедленной перемотке.

СЦЕНА 19. ИНТ. ДОПРОСНАЯ

Звучит сигнал тревоги.

Скрежет матричного принтера: «Особь-35: Теперь вы услышали, что я вам хотела сказать? *неразборчивые крики*»

Камера переводится дальше, пролетает через стеклянную преграду. Допросная комната драматически изменилась, стол опрокинут, мимо камеры с влажным хлюпом пролетает грузное тело, ударяется о противоположную стену, мешком падает на пол и не шевелится. По стене шустро пробегает паучок-скаун.

Камера пятится назад, за стеклом знакомые глаза-камеры из лаборатории, внимательно следят за происходящим по ту сторону. Принтер больше не печатает. На одном из экранов стоп-кадр, Анна в чёрном латексе без маски, со сверкающими глазами, внизу титр «11/10 22:08 Допрос особи №35».

За кадром слышны крики.

ЗТМН

ТИТРЫ

ПОСЛЕТИТРОВАЯ СЦЕНА. ЭКСТ. НОЧЬ. ОТКРЫТОЕ ПРОСТРАНСТВО.

Звёздное небо. Месяц рогами вверх. Плеск волн. Анна в тёмном латексе спиной к камере сидит в асане на песке. Вокруг летают зелёные светлячки.

Камера начинает медленное приближение, одновременно облетая Анну таким образом, чтобы в конце мы видели ее анфас. По мере поворота мы замечаем, что у Анны на руках полуметровый паук-скакун. Анна нежно прижимает его к себе.

Камера приближается к лицу Анны, её глаза опущены вниз, к пауку. Она поднимает глаза. Глаза ярко светятся.

КОНЕЦ

Мимикрия

Хр-хр. Х-хр.

Не смотри, просто слушай, и никто не заметит. Пускай эта музыка звучит только для тебя одной. Пускай в мерном потустороннем ритме, капля по капле, постепенно уплотняясь и обретая вес, наполняет твоё сознание подступающая обречённость.

Нет, не оглядывайся, не делай большие глаза. Пусть всякий пассажир вокруг будет уверен, что ничего особенного не происходит, к чему лишняя суета и хлопоты, к чему лишние крики и вопли.

Такое уже было там, на том конце бесконечной гусеницы железнодорожных путей, посреди полумёртвого города, в стерильном муравейнике лабы, где смерть ежедневно обретает новую жизнь, а потусторонняя нежить внушает живым хоть какую-то надежду на мирное завтра. Но к тому, что с ней стало, не были готовы даже там. А потому тебе не оставалось иного выбора. Только бежать, только скрываться.

Объект начал проявлять беспокойство. Прекратить всякое движение по периметру. До моей команды оставаться на местах, соблюдать радиомолчание.

Потрескивание миллизиверт началось ещё на подъезде к Конотопу, видать, загрязнение расползается. Но для тебя эти грубые звуки были как музыка. Под мерный перестук колёс, под перебранку пьяных на том конце вагона, под ласковое тепло июньского солнца, проглядывающего меж набрякших туч, под щекочущее чувство под диафрагмой, под тянущую ломоту в локтях.

Это растёт в тебе с каждым днём, но с тех пор, как ты тронулась в путь, тягостное ожидание сменилось процессом куда менее пассивным, обернувшись в итоге затяжной погоней наперегонки со временем. Отныне каждая смена циркадного ритма, каждый вдох, каждое биение пульса отдаётся в окружающем мире громогласным эхом, тяжким контрапунктом на стыке внешнего и внутреннего, на грани между увяданием и выздоровлением, на контрасте надежды и тоски.

Так и было задумано в тот день, когда ты всё поняла.

Трясущаяся ладонь ещё комкает сырой целлулоид рентгенограммы, а мысли бегут куда-то вдаль. Ты уже тогда отчётливо видишь, чем это неминуемо закончится. Что бы ты отныне не предпринимала, как бы не старалась мыслить позитивно или действовать рационально, это теперь — навсегда с тобой.

Навсегда. Какое смешное слово.

Месяц, максимум полтора. Потом начнут проявляться симптомы, которые в лабораторной раздевалке уже не скроешь.

Как ни с чем не спутаешь и особый аромат духов «Ландыш серебристый», уже едва заметно витающий в воздухе. Как там на этикетке значилось? Благоухание цветов и свежесть зелёного леса, в состав входят тона бергамота, сирени, иланг-иланга и жасмина. Всё фигня. «Ландыш серебристый» был разработкой Всесоюзного научно-исследовательского института синтетических и натуральных душистых веществ, вот как раз синтетический линалоол и выдавал контаминацию. Мимо лабораторных «нюхачей» на входе не проскочишь уже спустя неделю.

Отбой тревоги, объект стабилизирован. Научной группе продолжать наблюдение за приборами, остальным вольно. На счёт три меняем дислокацию. Один. Два. Три.

Сколько раз ты это всё видела. Да что там — лично принимала участие.

Человек перед тобой — больше не человек, а объект для изучения. Двуногая личинка, неведома зверушка, которую следует тотчас изловить и выпотрошить. Пусть никого не вводят в заблуждение деланные слёзы и заломленные в мольбе руки. Всякий лаборант, хотя бы раз бывавший в виварии, свою науку знает точно. Это не люди. Это не слёзы. Это даже не руки и не глаза. Всего-то удачная мимикрия того, что внутри.

Взвывает натужно сирена, и этот кажущийся таким спокойным лабораторный мирок тут же взрывается хаосом яростных воплей под лай механического голоса, раздающегося из громкоговорителя.

«Контаминация! Контаминация!»

Инструкции на то и даются, чтобы воспроизводить их механически, не рассуждая, не задумываясь.

Схватишь, бывало, аварийный транквилайзер из контейнера со стены, и ну им размахивать во все стороны, на резкое движение, вдогонку мелькнувшей тени. Белая ткань халата окрашивается красным — это твои руки посечены осколками разлетающихся от удара в бетон ампул с едкой дрянью. Только такая их и берёт.

А нас нет. Ну, что значит «нет», пару недель в карантине под капельницей с антидотом, и возвращайся спокойно к работе. А вот кому-то везёт меньше — синюшные лохмотья неловко вываливаются из-под простыни, когда мимо тебя провозят каталку с телом бывшего коллеги. Этого достали, несмотря на все ампулы.

Но вот в сторону тяжеленного даже на вид стального бокса, под скрип колёс увозимого в сторону вивария, лучше не смотреть вовсе. Это точно никакой не твой коллега, больше нет. И, скорее всего, уже давно. На месте человека ходило, зевало, почёсывалось и обедало в кафетерии нечто иное. Так вам всем говорили на собраниях.

Не будет некролога, не будет даже формальных похорон, быть может, испытуемого даже оставят в качестве лабораторного экспоната, инвентарный номер такой-то, но скорее всего — просто занесут в журнал да и сожгут втихую в муфельной печи с соблюдением всех требований последующей санобработки.

Потому когда ты случайно замечаешь этот крошечный свищ у виска, на самой линии волос, тебе некогда даже пугаться.

Следите за руками объекта, все это видели? Берите крупно — и сразу экспертам, пусть вычисляют фазу метаморфоза. Доклад мне в ухо, как поступит.

Это сейчас у тебя руки трясутся, а в тот раз ты отреагировала с поразительным хладнокровием. Значит так, кота Онфима отдать маме, соврать, что едешь в Геленджик по путёвке, ключи закинуть Машке, ей всё равно, куда хахалей водить, пусть хотя бы фикус поливать не забывает, снять со сберкнижки остаток денег, напихать в рюкзак сменной одежды — и сразу на Павелецкий. Там у тебя кассирша знакомая на сдаче билетов, за пару мятых синих пятирублёвок нарисует тебе хоть купе, хоть плацкарт. Летом южное направление популярно, ищи-свищи, куда человек подевался, по чужому-то билету.

Может, в море утонул.

Теперь самое время переодеться, тут же, в кабинке привокзального туалета. В походное, с капюшоном, чтобы меньше светиться на транспорте. Что такое длинное, зелёное, пахнет колбасой? Дальняя электричка. Колбасой для тебя, она, впрочем, не пахла, как не особо пахла и поддельным ландышем — рано. Воняла она лабораторными реактивами, которыми ты скоблила себя последние две недели.

Фол последней надежды, попытка играть руками в своей штрафной, как любил говаривать Родиоша, пока ты его не выгнала. За это самое, за алармизм и неверие. Каждый чёртов вечер начинал на кухне нудеть своё — по краю ходим мы, по краю родному. Полгода как расстались — нашли его, выпимши, за матами в институтском спортзале. С напрочь отъеденной головогрудью. Так и не выяснили, к слову, что на этот раз вырвалось.

Вот уж ты его поминала недобрым словом, когда заметила неплотно заклеенный рукав комбинезона. Накаркал, как есть с того света накаркал, дурак.

Уж ты в тот вечер старалась, тёрла, изнутри и снаружи. Думала налысо побриться, да слишком заметно со стороны, возьмут на карандаш в пятом отделе, доказывай потом, что не слонопотам. Шутить на самом деле ни разу не хотелось. Страшно не было, было как-то тягостно. Неужели это всё, неужели вот так. А потом всю ночь во сне перед глазами — картинки с плакатов по гражданской обороне. Товарищ, держи вольер закрытым, плевок очкового удава может попадать на роговицу с семи метров. Там у воображаемых сотрудников всегда такие потешные лица были.

Твоё лицо после химобработки выглядело бледным до синевы и опухшим с недосыпа. Такую бери и сразу в цинковый гроб клади, краше уже не станет. Труднее всего потом весь день под толстым слоем румян не потеть и вообще не подавать вида.

И главное ничего, ровным счётом ничего не происходило. Ты уже выдохнула и забыла, глупость какая, уф, пронесло. И вот ты сидишь, засунув руки подмышки и зыркаешь на всех вокруг из-под капюшона, ожидая любой подлянки.

Группа захвата, свяжитесь с принимающей командой для согласования плана действий. Нам придано усиление, встречать будем с музыкой, повторяю, встречать будем с музыкой.

Тебе бы успокоиться, поспать, судя по скрипам капающих миллизиверт, электричке ещё минимум час трястись, покачиваясь на стрелках. Такой себе обратный отсчёт, всё быстрее и быстрее, пока не сольётся в один сплошной рык. Но это уже там, где только пешком.

Вы ходили за забор с экспедицией, в рамках летней практики сразу после института. Удивительное ощущение чистоты и даже девственности вокруг запомнилось почему-то особенно отчётливо. А ещё тишина. Что называется гробовая. И главное, птицы орут, цикады стрекочут, а в уши словно ваты набили. По сравнению с привычным гулом, не утихавшим даже в самой изолированной лабе. Особенно в ней. На то и изолированная, что есть чего там изолировать.

Все эти ложноножки и ложноручки говорили с тобой, вопили под твоим скальпелем, рычали на тебя сквозь лабораторное стекло микроскопа.

Они ненавидели тебя, как и ты ненавидела их. Но с тех пор, как показался тот самый свищ у виска, гомон этот разом утих, сменившись мерным тиканьем.

Ты всё поймёшь, ты научишься. Понимать нас. Служить нам. А ненавидеть их.

Ловких загонщиков, нацеленных на одну-единственную цель — как можно дольше тебя мучить, прежде чем ты умрёшь.

Но ты не так проста, чтобы, безвольно послушавшись этих биологических часов внутри себя, покорно следовать их несложным инструкциям. Выкормить, вырастить и выпустить на волю. Ты разумное существо, а не просто мыслящая матка. И ты вспомнила тот поход. Вспомнила и смутные слухи, что ходили по лабе.

Твари несут сложнейший генокод, в миллионы раз длиннее человеческого. И каждый элемент этой биологической программы был слишком чувствителен к любым видам ионизирующего излучения на ранних стадиях митоза, чтобы ты могла себе позволить вот так сломя голову нестись… но позвольте, именно так ты и поступила, направляясь в самое пекло.

В чём твой план? Расскажи, поведай. Убить эту тварь до того, как та убьёт тебя? Вернуться потом обратно в лабу с повинной головой? Простите, дяденьки начальники, сглупила, разуверилась в мудрости и силе науки, готова отслужить верой и правдой?

Да какой там. Ты с самого начала понимала, что дороги назад нет. Хотя нет, не с самого. Всё пыталась саму себя запутать, увести от неизбежного, отсрочить осознание случившегося. Мало ли что там на лбу вскочило, это всё от нервов. Поди в нашей лабе подвинуться рассудком — это как за хлебушком сходить, такая жуть постоянно творится в вивариях, да ещё и люди постоянно исчезают. Кто угодно захандрит. Опять же вон, Улька из соседнего бокса вернулась. Тоже, вся провонявшая химией — как знакомо! — бледная, но живая. Врачи, говорит, заступились. Эскулапы и мойдодыры. Продержали в боксе неделю, вырезали с полкило мяса да метр потрохов и гуляй, свободна. Может, и с тобой так?

Не так.

Осознание тебя догнало лишь на втором перегоне, когда все через пропускную в очереди стояли. Ты тогда потянула ещё машинально чёлку на лоб, чтобы в глаза не бросалось, хотя какие там глаза, кирза необученная на кордоне, армейского вида ржавый «нюхач» на треноге, иди себе мимо, кому ты тут нужна.

Ты бы и не напрягалась вовсе. Но в тебе напряглась та новая, другая ты.

Внимание всем группам, отход, срочно всем отход, центральная подтвердила — метаморфоз уже в пути, повторяю, метаморфоз необратим, всем группам от…

Только тут случилось наитие. Насколько давно вы с ней знакомы, до какой степени ты — это уже она.

Ощути, как под самой кожей у тебя сипят воздушные мешки, ветвятся трахеи, набухают в ожидании опасности осметерии. В какой-то момент до тебя дошло, что твои ладони уже покрыты двигательными мозолями, а вместо коленной чашечки у тебя полностью сформирован вертлуг.

Как ты могла этого не замечать?

А ещё, ты ощущаешь в тот миг — ещё одно, последнее откровение — всю тяжесть набрякшей в тебе сумки сфагиса.

Так вот оно что. Значит, ты ошиблась. Ты уже несёшь в себе зёрна следующего поколения. Это не вылечить. Это дорога в один конец.

И потому ты шагаешь в рамку уже со спокойным сердцем. К чему все эти страхи и метания, если выбора на самом деле тебе изначально предоставлено не было.

Точнее, это был выбор между агонией вивария и свободной, чистой смертью по собственному выбору.

Смертью там, где над тобой не будет маячить смутно знакомое лицо за толстенным стеклом.

Своё лицо ты уже тоже вряд ли узнаешь.

Даже переполох, творящийся вокруг тебя, уже как-то проходит мимо, скользя по самому краю твоего едва теплящегося сознания. Кажется, ещё совсем недавно грело солнце, сидели вокруг какое-то люди, вели себе разговоры, делами какими-то своими занимались. И тут вроде как только что чинно жаловавшаяся на внуков бабка с кошёлкой вдруг подскочила, хватаясь за ловко припрятанную кобуру, и ну молотить в белый свет, как в копеечку. Так и упала, с раззявленной пастью, из которой отчего-то бесконечно долго и мучительно медленно всё лез и лез распухший её синеющий язык.

Остальные — кто разбежался, а кто и полёг. Ты наблюдаешь за случившимся безучастно, но с некоторым чувством брезгливости. Как будто застала постороннего со спущенными штанами. И теперь пытаешься заново осознать идиому «спущенный» и опознать такой утилитарный предмет как штаны. Зачем тебе это знание, тебе нет дела до всего этого безумного спектакля. Ты замечаешь вдруг, что электричка отчего-то встала прямо тут, посреди огромного поля цветущих подсолнухов. Встала и стоит.

Что ж, дальше придётся пешком.

Переступив через ещё один раззявленный труп, ты тяжело двигаешься к выходу, не замечая даже, как за тобой волочётся что-то тяжёлое и похрустывающее.

В тебе из последних сил скребётся единственная мысль. Ты же чувствуешь, ты очень остро чувствуешь каждое горячее пятно. Нужно найти одно такое. Там она умрёт. Ты тоже, но тебе так и так конец. Человеку нужна цель в этой жизни, вот она — твоя цель.

Ты выходишь под яркое синее небо, под ласковые потоки солнечного света и бредёшь, бредёшь вразвалку, не оглядываясь и не рассуждая.

Вот оно, пятно. В пятиста метрах в овраге, засыпанном старыми гнилыми листьями. Зарыться в них, вдохнуть полной головогрудью этот тошнотворный землистый запах пирующей грибницы. И затихнуть там навсегда.

«Стрекоза-главная», это «Стрекоза-3», вижу объект, начинаю работать по цели. Залп нурсов ушёл. Второй ушёл. Есть накрытие. Разворачиваюсь, возвращаюсь.

Ты мастер заметать следы, чемпион мимикрии. Спрятаться внутри себя да так, чтобы ты сама ничего не заподозрила. Ловко подтереть за собой все отпечатки пальцев вместе с самими пальцами и всем тем, чего они касались, на несколько сотен метров вокруг — до метрового слоя сажи, до зоны отчуждения, до бетонного купола во всё небо, до звенящей тишины.

Хр-хр. Х-хр.

Наконец тебя оставили в покое. Ты лежишь, прислушиваясь к мерному похрустыванию миллизиверт, у тебя попросту не осталось других органов чувств. Они тебе не нужны, они для тебя бесполезны, ты попросту не можешь себе позволить такой роскоши как возможность свободно распоряжаться собственной биомассой на всякие излишества.

Ты отдаёшь себя всю, без остатка, до последней косточки, до последней клеточки, до последнего истаявшего воспоминания.

Остаётся только обратный отсчёт распадающихся ядер.

Тебе хорошо.

Тебе покойно.

Ты делаешь последний вздох и отпускаешь себя на волю.

И тогда твой карапас трескается, разлетаясь обрывками тончайших оболочек, подхваченных застойных воздухом под крышкой саркофага, уносимых всё выше и выше.

А потом за возведённый вокруг тебя саркофаг принимаются твои дети.