Алкинды

Алкинды

-1-

«Свершилось! Мечта стала моим настоящим, и завтра… О, я слишком взволнован, чтобы думать о завтрашнем дне. Но он обязательно будет счастливым! Я поделюсь этой новостью с миром, я скажу им, что выносил идею, соединил с опытом и породил чудо! Ни один отец не может так гордиться своим сыном, как я могу гордиться с…», - на этом месте строки были совсем неразборчивые, чернила растрескались на пожелтевшей от времени бумаге. Тетрадь, когда-то в ярко-желтом переплете, сильно пострадала. Ее край обгорел, листы были смяты, кое-где на бумаге виднелись грязные подтеки от воды. Текст почти безнадежно утрачен. Впрочем, это совсем не важно. Вся история, записанная в этом дневнике, записана и в моем сердце. Воспоминания тридцатилетней давности тревожат меня, по сей день. Не утихает боль разочарования и утраты, утраты той самой мечты, о которой я так восторженно писал в ночь на 29 июня 2029 года.

Вся жизнь моя – сплошное заблуждение, страшная ошибка, которую, я уже бессилен исправить.

Финал, достойный гения и безумца – прозрение у последней черты и трагическая смерть, я же прозрел слишком поздно, за чертой, когда сама моя жизнь, равно как и смерть, стали бессмысленными.

Мой домишко стоит на окраине деревни, в живописной долине у подножья Альп, недалеко от городка Винер-Нойштадт. Ночью, когда восходит полная луна, тени гор почти касаются моего порога, а утром в окно спальни заглядывает солнце. И я радуюсь ему, подставляя лицо и ладони свету. С восхищением смотрю вокруг – на гряду гор, на птиц в небесной синеве, на пастухов и стада овец на зеленом холме - на чудесные творения мудрой природы и прошу прощения за творение свое.

Впрочем, солнцу все равно (или оно так великодушно, что согревает равно всех - и грешников и добродетельных?), а люди, возможно, простят меня или просто забудут, но история, история – нет, она не простит и никогда забудет. Я вписал в нее свое имя, и следствия дел моих земных еще долго будут влиять на ход событий.

-2-

Я поднялся без четверти шесть. Не говорю «проснулся» – я не спал практически всю ночь. Но, несмотря на это, чувствовал себя довольно бодро и слегка взволнованно.

Через тридцать минут быстрых сборов и дороги я был уже в лаборатории. В дверях меня встретил дежурный лаборант, доложил, что ночь прошла спокойно и актовый зал подготовлен к пресс-конференции.

-Где Келли? - спросил я.

-Она с ним. Всю ночь глаз не сомкнула. Зато он спал хорошо. Даже странно для младенца.

-Не забывайте, это необычный младенец. Он уникальный, пока единственный в своем роде, и, я надеюсь, идеальный.

Я набросил на плечи белый халат и пошел до боли знакомыми коридорами своего родного Института физиологии и медицины - филиала Берлинской Академии Наук, ФиМи, как ласково и сокращенно мы его называли. Из своих 40 лет жизни половину я провел здесь. Мне было двадцать, когда я пришел сюда лаборантом. Совмещая учебу с работой, я уже тогда твердо знал, что наука станет смыслом, необходимым условием всей моей жизни. Когда мои ровесники играли в регби и футбол, я занимался в научном зале библиотеки или смешивал что-нибудь в колбах и пробирках. В то время как мои сверстники с букетом цветов, на перекрестке дороги, с волнением ожидали подруг, я с таким же волнением стоял на перекрестке химии, биологии и медицины, с жадностью впитывал новые знания. К тому времени, когда они обзавелись семьями, детьми и стали отращивать пивное брюшко – я защитил диссертацию.

Вот и та самая дверь. Она стеклянная, и я вижу сквозь нее Келли – мою верную помощницу, склонившуюся над прямоугольной металлической емкостью, обвешенной датчиками, мигающими разноцветными лампочками и проводами. Никто бы и не подумал, что это была всего лишь детская кроватка, колыбель… новой, доселе невиданной жизни.

Келли обернулась, услышав шаги, и улыбнулась мне. Милая девочка! Она выглядела такой уставшей, что мне стало неловко и стыдно за ночь, проведенную дома, а не здесь, вместо нее.

Последние два месяца были самыми сложными и ответственными. Мы работали круглыми сутками, посменно - нельзя было допустить, чтобы такой ценный во всех отношениях эксперимент провалился. Все это тяжелое время Келли была для меня настоящим ангелом-хранителем. Она следила, чтобы я вовремя ел, заставляла меня спать хотя бы по пять часов в сутки. Именно по ее настоянию я ночевал сегодня дома, чтобы хоть немного отдохнуть перед пресс-конференцией.

-Доброе утро, Келли! - войдя в комнату, поздоровался я. - Как он?

-Доброе утро, доктор Штольц! - улыбнулась в ответ Келли. - Он настоящий ангелочек! Спал тихо всю ночь. Не кричал. Проснулся полчаса назад. Чувствует себя хорошо.

- Хорошо, хорошо! – повторил я за ней, наклоняясь к кроватке. Малыш очень внимательно, в упор посмотрел на меня своими пронзительно-голубыми глазами. Я смутился. Словно не я пришел посмотреть на него, а он на меня. Впрочем, скорее всего, мне это просто показалось. Ребенок как ребенок, не отличающийся от других детей ничем, кроме одного. Он был не рожден, он был клонирован.

- 3 -

Конференция была назначена на 10 часов утра, но многие приглашенные пришли за два часа до начала. Огромный актовый зал института быстро заполнялся людьми.

Суетились журналисты, операторы настраивали видеокамеры и проверяли микрофоны, заплетали пол сетью проводов от своей аппаратуры. Каждую минуту народу становилось все больше. Вскоре не только актовый зал, но и ближайшие к нему коридоры были до отказа заполнены людьми.

К 9.30 наш ФиМи был похож на растревоженный улей, даже воздух наэлектризовался от напряжения. Я к этому времени, вместе со своими ближайшими помощниками, был уже за кулисами, отдавал последние распоряжения и собирался с духом.

-Доктор Штольц! Вы это видите?! Настоящее нашествие! – волновалась Келли.

-Да, признаться я не думал, что будет такой ажиотаж. Может быть, они ожидают увидеть не меня, с моим научным докладом, а Леди Гагу?

Келли рассмеялась, но разрядить обстановку шуткой все же не удалось. Я сам нервничал больше, чем хотелось бы. Кроме того, мой друг обещал приехать сегодня на мое выступление. Но он опаздывал, а я не хотел начинать без него, так как очень нуждался в моральной поддержке. Я часто смотрел на часы и выглядывал в зал, слегка отодвигая портьеру. Все приглашенные сидели на своих местах. Лишь одно место оставалось свободным. Но вот в дверях мелькнула его черная ряса, и он торопливо прошел в первый ряд и занял свое место. Мне стало спокойнее. Можно было начинать.

Кулисы с шумом разъехались в стороны, и я шагнул на сцену. Двенадцать моих ближайших коллег, идейных братьев и сподвижников заняли места за столом, а я занял место за кафедрой.

- Уважаемые коллеги, представители прессы и телевидения, гости нашей сегодняшней пресс-конференции! Все вы, конечно, помните тот день – 23 февраля 1997 года, когда на свет появилась овца Долли. Это была первая большая удача современной генной инженерии, большой шаг на пути к давней мечте человечества - сотворению себе подобного, сотворению человека. Две недели назад, 29 июня 2029 года, в 2 часа 46 минут по Берлинскому времени, благодаря самоотверженному труду людей, сидящих сейчас перед вами, эта мечта сбылась...

Я говорил долго. Рисовал перспективы дивного нового мира, который я им сегодня дарил. В целом выступление было принято очень хорошо. Если и были в мой адрес не совсем нелестные отзывы, то они утонули в шуме аплодисментов. Конференция завершилась показом видеоролика, запечатлевшего минуты рождения младенца.

- Профессор Штольц, вы уже придумали ему имя? – задал вопрос из зала молодой кудрявый журналист. Я медлил с ответом. Имени у ребенка не было. И тут меня осенило.

- Да, - сказал я, - его зовут Алкинд.

- Странное имя, - не унимался кудрявый, - хотя нет, я понял. «Алкинд» означает ребенок Александра. Не так ли, профессор Штольц?

- Совершенно верно, - улыбнулся я, - вы очень проницательный молодой человек.

- 4 –

После конференции, которая длилась без малого четыре часа, страшно вымотанный, ослепленный вспышками фотоаппаратов, но совершенно счастливый, я поднялся к себе в кабинет. Там меня уже ждал мой друг, архиерей отец Никон, в миру Дмитрий Иванович Белов, не захотевший «принимать участия в этом шоу», как он назвал то, что началось после официальной части пресс-конференции.

- Ну, здравствуй, Саша, еще раз, теперь поближе, - произнес он своим богатым, звучным голосом, встал с кресла и подошел, чтобы обнять меня.

- Здравствуй, Дмитрий, здравствуй, дорогой! Я так рад тебя видеть!

Мы с Дмитрием до четвертого курса вместе учились на медицинском факультете в Московском государственном университете, жили в одной комнате в общежитии. Но потом наши пути разошлись. Я вернулся в родную Германию, в Берлин, и с головой ушел в науку, а он остался у себя на родине в России, и, не доучившись на медицинском всего один год, бросил университет (у преподавателей, да и у меня, был просто шок, когда он подал заявление об уходе, хотя учился на «отлично») и поступил в духовную семинарию. Но наша дружба, выдерживая испытание разлукой и временем, только крепла.

Я был очень привязан к Дмитрию. Хотя он был старше меня всего на два года, я всегда испытывал к нему почти сыновью почтительность. Высокий, статный, очень умный и проницательный человек, он всегда производил на меня впечатление. Еще в юные институтские годы, я почувствовал в нем какую-то особенную внутреннюю основательность, духовную силу. А сейчас, уже в зрелые годы, она проявилась в полной мере.

- Я боялся, что ты не прилетишь сегодня. Задержали рейс? – спросил я, собирая бумаги с рабочего стола.

- Нет, я прилетел вовремя, но по дороге попал в пробку. Иногда в Берлине такое ужасное движение, хуже, чем в Москве.

- Извини, что заставил себя долго ждать, эти журналисты…пока не выпотрошат из тебя вместе с кишками все подробности, не отстанут. Но теперь все закончилось, и мы можем ехать домой. Устал с дороги?

- Немного. Но это не помешает мне поехать с тобой, выпить чаю и поговорить обо всем. Но ночевать у тебя не останусь – я забронировал номер в гостинице.

Я был несколько смущен таким заявлением, так как был уверен, что Дмитрий как всегда остановится у меня. Квартира большая, и он бы меня не стеснил. Но, зная, что раз друг так решил - спорить с ним бесполезно, не стал возражать. Дома нас встретила Лая, обнюхала гостя, узнала его и перевернулась на спину, приглашая почесать свой белый пушистый животик в знак особого расположения.

- Свое сомнительное происхождение Лая полностью компенсирует добрым нравом, обаянием и редкой, даже среди дворняжек, сообразительностью, - засмеялся Дмитрий, наклоняясь к собаке.

Потом мы все втроем прошли на кухню. Я разогрел чайник и вытащил на стол все, что было в холодильнике. Спасибо, домработнице Мэри, что там что-то было. Без нее моя холостяцкая квартира превратилась бы в сарай. Непрактичный, рассеянный, совершенно не приспособленный к ведению хозяйства, я бы без нее просто пропал.

- Мариночка все заботиться о тебе, - сказал Дмитрий, - нет, чтобы жениться. Ведь пропадешь без женского присмотра! - У меня уже есть жена – наука. И я ей верен, - пошутил я.

- Так значит все твои опыты только ради науки?

- Все.

-И этот ребенок?

-Ну, конечно!

Дмитрий нахмурил брови.

- И я уверен, Саша, что это так. Я знаю тебя, ты породил это существо не ради славы, и не ради корысти. Но другие люди, не имеющие твоего ума и благородства, непременно захотят использовать это изобретение во вред. Ты не думал об этом.

Его слова больно задели меня. Он даже не спрашивал, думал ли я об опасности использования своего открытия во вред, а утверждал, что я не думал об этом.

- Я считаю, что человеку нужно просто доверять. Да и зачем кому-то использовать клонирование во вред? Человеческое сознание достигло новых рубежей. Люди двадцать первого века совершенствуются сами, расширяют границы привычного и творят. Творят себе подобных, проявляя, таким образом, силу своего разума, свою уникальность, божественность, если хотите! – начал распалятся я.

- Не хочу, - тут же возразил Дмитрий, - Бог здесь совершенно не причем. А вот ты, мой бедный друг, похоже, совсем не знаешь людей и жизни. Начитался книг эпохи романтизма и смотришь на мир сквозь розовые очки.

- Я давно догадывался, что ты не одобряешь клонирование.

- Церковь этого не одобряет. Я – обеспокоен. Причем и твоей судьбой, и судьбой человечества в целом… Саша, пойми, будут большие перемены и ты – их виновник!

В общем, тот разговор так ничем и не закончился. Я опять что-то возразил, а Дмитрий лишь высказал сожаление, что слишком поздно узнал о моей затее, чтобы остановить меня, все качал головой и хмурился. В девять часов вечера он попрощался со мной и уехал в гостиницу. А я лег спать.

- 5 -

Проснулся я знаменитым. Мне, не привыкшему к вниманию общественности, лишенному всякого честолюбия, было тяжело принять на себя груз славы. Но, спустя несколько дней, я уже с удовольствием и без смущения читал про себя заметки в газетах и давал интервью.

Через две недели я уже стал отказываться от половины интервью и читал лишь одни заголовки статей, а их было множество. От простых: «Чудо 21 века», «Эксклюзивное интервью доктора медицинских наук, профессора А. Штольца об успехах современной генной инженерии», до скандальных: «Александр стал папой», «Человек = Творец?!» и просто нескромных: «Алкинд – новая суперзвезда».

Огорчало только одно, что Дмитрий по-прежнему не разделял моей радости. «Возможно, тебе мешает слишком строгое, консервативное, почти пуританское воспитание. Это и понятно: дух семинарии чужд духу перемен», - не сдержавшись, я как-то сказал ему за совместным обедом. «Что ж, я буду очень рад, если мои опасения не подтвердятся», - с достоинством ответил он.

На следующий день Дмитрий улетел домой первым утренним рейсом. А я с удвоенным упорством продолжил работу.

Нужно было еще многое сделать. В научных кругах ждали от меня обстоятельного доклада. Требовалось так же обдумать предложение об издательстве книги на основе моей биографии и материалов исследований за последние годы работы. Да, и текущая работа в лаборатории занимала немало времени – младенец требовал постоянного наблюдения и заботы. Нет, конечно, я с ним не нянчился, этим по-прежнему занималась Келли. Я только приходил проконтролировать, проверить, как идут дела, просмотреть ежедневные отчеты, спросить, что он ел на завтрак, хорошо ли спал и сколько прибавил в весе. Ни разу у меня не появилось желание просто взять его на руки, погладить по голове. В душе я относился к нему как к подопытному кролику, а не как к ребенку, хотя имя «Алкинд» закрепилось за ним в тот же день, когда я, поддавшись эмоциям, произнес его.

- 6 -

Научный доклад был назначен на следующий вторник. Целую неделю я готовился, выверял расчеты, подготавливал к опубликованию медицинские отчеты, фото- и видеоматериалы о развитии плода по дням вплоть до его рождения. Но, странное дело, чем больше информации я доверял бумаге, тем большее беспокойство меня охватывало.

В пятницу поздним вечером я закончил работу. Чувствуя себя очень уставшим, я выключил компьютер и сразу же лег спать. Мне приснился странный сон. Как будто я стою за кафедрой и читаю доклад, и вдруг строки ожили и стали расползаться с листа бумаги. Я, пытаясь их удержать, стал перечеркивать их ручкой, и только те, которые успел перечеркнуть, оставались на своем месте, а остальные, шипя как змеи, расползались все дальше…

Я резко проснулся. Сердце колотилось в груди, я часто дышал - чувство, похожее на панику, ощущалось не только морально, но и физически. Я поднялся с кровати, подошел к столу, и вычеркнул из готового доклада главную формулу, а черновик – сжег. Это немного успокоило меня. И я снова лег и заснул, теперь уже без кошмарных снов.

Кроме того, рано утром, я специально съездил в ФиМи, и удалил формулу из всех документов, хранившихся в архиве лаборатории и в компьютере.

Теперь формула-ключ ко всей технологии клонирования человека, была только у меня, а точнее у меня в голове, а надежнее сейфа я не знал.

Как был наивен мой запоздалый правильный шаг!

- 7-

В назначенный день состоялся научный доклад. Мое выступление с самого начала не пошло гладко. Часть аудитории (причем весьма большая и уважаемая) резко выступила против самого факта клонирования человека. Другая часть (не менее большая и уважаемая), наоборот положительно и благосклонно приняла мой доклад, но именно эта сторона и вызвала мою особую досаду и раздражение.

Если первые говорили, что нельзя допустить, чтобы человек «разумный», пришедший на смену человеку «природному», нарушал жизненный закон и устанавливал свой, что человеческая история – это всего лишь летопись родового угасания, и я, своим открытием, ставлю в ней последнюю точку, то другие - не распылялись на столь грандиозные по замыслу, но довольно общие по содержанию фразы. Из их «благосклонных» рядов поступали в основном конкретные вопросы о возможностях практического использования технологии клонирования. Идея представлялась им чрезвычайно перспективной, они смаковали ее, придумывая все новые способы использования. Я в первый раз тогда серьезно испугался, когда понял, как собираются распорядиться люди «подарком».

«Использование достижений науки должно быть либо человечным, либо никаким», - я всегда придерживался этого тезиса. Но другие… я не мог заставить их. И если мои недоброжелатели открыто высказывали свое «нет», то те, что ратовали за научно-технический прогресс, уже загорелись идеей клонирования людей по заданным параметрам для различных целей – медицинских, военных и даже…технических.

Так мировая общественность разделилась на два лагеря – и я был в эпицентре событий. Утаив главную формулу, я лишь немного замедлил их ход. Как хитрый повар, раскрыв рецепт блюда, я утаил главную деталь его приготовления.

Сначала за эту «деталь» мне предлагали большие деньги, гораздо большие, чем можно было бы себе представить, всевозможные блага и даже место в парламенте. Несколько раз мой дом тайно обыскивали, выкрали несколько научных дневников, но формулы, естественно, так и не нашли. И, наконец, когда все это не помогло, мне стали угрожать физической расправой, в прямом и переносном смысле охотиться за моей головой.

Все это, за пару месяцев, довело меня до жуткого состояния. Из уважаемого всеми ученого, я на глазах превращался в рефлектирующего параноика. Закончилось это тем, что я «ушел в творческий отпуск», а проще говоря, заперся в своей квартире, поставил на окна решетки, провел сигнализацию и нанял частную охрану.

Но больше всего меня пугала та неизвестность, в которую я с каждым днем все больше и больше погружался. О, моя преступная недальновидность! Изобретатель водородной бомбы, наверное, тоже думал, что изобрел пиротехническую игрушку!

- 8-

Дверь в кабинет тихо отворилась и в проеме проявилась голова белого плюшевого медвежонка. Я сделал вид, что ничего не заметил и продолжал писать. Тогда дверь открылась шире, и рядом с медвежьей появилась еще одна белокурая голова с хитрыми веселыми глазами.

- Кто же это там пришел? Мистер Медведь? Ну, заходи!

Ребенок с медведем в руках стоял на месте и внимательно смотрел на меня.

- А у меня конфета есть, - соврал я, и это подействовало – белокурый чертенок взвизгнул от радости, бросил медведя и, за секунду преодолев расстояние от двери до стола, забрался ко мне на колени.

- Давай, - сказал он и протянул ладошку.

Я засмеялся и обнял его.

- Алик, сынок! Конфеты на кухне, пойдем туда, - я работал с утра, мне давно нужно было сделать перерыв, и Алик был прекрасным поводом для этого.

С тех пор, как я забрал его к себе, прошло уже два года. До трех лет он жил в лаборатории под строжайшим наблюдением и присмотром Келли. Но слишком большой и «нездоровый» интерес общественности к нему и постоянная угроза, что его заберут «в собственность государства» или просто выкрадут для целей, о которых я даже боюсь догадываться, вынудили принять особые меры. Келли и еще двое моих ближайших помощников помогли инсценировать смерть Алкинда – выдав за него мертвого ребенка, который умер накануне из-за врожденного порока сердца. Этого ребенка помог нам достать мой хороший знакомый и по удачному (если здесь вообще уместно такое слово) стечению обстоятельств – заведующий центральным городским моргом.

Так клон Алкинд для всех официально умер, а у меня, закоренелого холостяка и одиночки появилась семья - для Алика, через подставных лиц, были сделаны подложные документы и свидетельство о рождении, и я его официально усыновил. Поначалу я боялся ответственности за ребенка, но Келли поддержала меня в этом решении и обещала помогать мне. Она сдержала свое обещание, и с тех пор, как ребенок стал жить у меня, помогала постоянно и приходила почти каждый день.

Келли была очень привязана к ребенку. Ей было все равно кто он, что он такое. Она просто его любила. Признаться, мне даже было странно видеть, что молодая незамужняя девушка, которой нужно думать не только о науке и своей недописанной диссертации, но и о создании собственной семьи, проводит столько времени со мной и с этим ребенком. И уж, конечно, я совсем не предполагал, что и я так полюблю его. Не как свое создание, не как удавшийся опыт, а как настоящего ребенка, как свое дитя.

Он изменил меня. Я стал чувствительней, сентиментальней. Нет, не то. Я стал лучше, глубже, внимательней к миру, ко всему, что окружает меня.

Мир, тем временем, тоже сильно изменился…

Я заронил семена в благодатную почву, и человечество уже вкушало первые, увы, горькие плоды. Я с ужасом смотрел, что сделали с моей Мечтой, как до неузнаваемости исказили Идею, но был уже бессилен что-либо сделать.

Собственную методику клонирования разработали и в России – обошлись и без моей формулы.

С момента рождения Алика им понадобилось на это всего три года. А мои германские коллеги (жаль, что написанный текст не может передать тот иронический оттенок, с которым я произношу теперь это слово), к этому времени продвинулись еще дальше – полностью заменили использование суррогатных матерей на специально разработанные для этой цели искусственные «утробы» – особые капсулы с белковой массой внутри, в которых теперь и «вынашивали» клонов, поставив, таким образом, клонирование людей на поток. Символично, что этот момент совпал по времени с моментом, когда я забрал Алика к себе. Таким образом, когда я окончательно признал свою ошибку и захотел вырастить, воспитать клона полноценным человеком, люди окончательно запутались, высчитывая прибыль, которую принесет отказ от человеческой природы и уникальности и переход к штампованию тел на заказ.

Во всяком производстве имеется брак. Так и в клонировании, в этом кощунственном пародировании, появился брак. Так мстила сама природа за извращение и искажение прекрасной картины мира.

«Неудавшиеся» клоны (а их было множество, так как формула, которую они вывели самостоятельно, вместо моей, содержала ошибки) часто умирали сразу при рождении, но многие из них и выживали. Уродливые создания с серьезными умственными и физическими отклонениями, «отходы производства», как их метко прозвали в народе, грозили стать серьезной проблемой для общества, которое было не готово принять таких детей. И тогда был найден самый безнравственный, но самый легкий способ – убивать их с помощью эвтаназии. Остальные «удавшиеся» клоны росли в специальных лабораториях, окруженные медицинской аппаратурой и людьми в белых халатах. Они еще не знали своей судьбы, которая была предрешена.

- 9 -

Алику исполнилось восемнадцать. Я вспоминаю с содроганием этот год отчаяния и роковых событий. Возможно, лучше мне было бы погибнуть тогда на площади, под ногами обезумевшей толпы, но судьба давно отвернулась от меня, и даже смерть не принесла бы теперь успокоения…

В Германии клонирование для различных целей с самого начала было разрешено совершенно официально.

Россия, подтянувшийся к лидерам Китай и еще несколько стран к этому времени так же приняли соответствующий закон.

В Германии была даже разработана двухлетняя государственная программа замены контрактной армии, постоянно действующей армией, состоящей из клонов. Да, именно двухлетняя!

Еще в феврале 2040 года ученым удалось значительно улучшить существующую технологию клонирования. Они свели к минимуму появление бракованных клонов, а также ускорили процесс их создания. Теперь для появления на свет клона требовалось всего лишь семь месяцев, а не девять, как обычно, и рождался такой клон уже взрослой особью: по своим физическим параметрам новорожденный клон соответствовал двадцатилетнему человеку. Правда, мозги такого «скороспелого плода» соответствовали, в лучшем случае мозгам десятилетнего ребенка, но зачем что-то улучшать, если и так сгодится?

Для будущей армии из инкубаторов, которых в Германии к этому времени действовало уже около десятка, выбирали клонов с лучшими физическими данными, развитой мускулатурой, и отправляли в специальные лагеря, где готовили из них будущих универсальных солдат. Как дрессировкой ломают характер служебных собак, так здесь ломали характер несчастных созданий, выбивая из мозгов зачатки интеллекта, а из сердец – способность испытывать эмоции. «На команду у солдата должен срабатывать рефлекс – «выполнять», как сказал один генерал, выступавший по телевизору. Слепо действующие по приказу зомби – вот армия завтрашнего дня.

Другие клоны, не попавшие в «элитный» отбор, сортировались, в свою очередь, и, достигнув 2-х летнего возраста, распределялись по СПТУ – специальным профессионально-техническим училищам. Никакой начальной школы – из «инкубатора» сразу в СПТУ. Один год обучения за казенный счет – и принудительное прикрепление на работу. В химической промышленности, в тяжелой металлургии и в шахтах с удовольствием брали таких работников. А то, что при этом обычные люди оставались без работы, вообще никого не интересовало.

Прибыль за эксплуатацию труда клонов была несравненно больше, чем расходы на их содержание. Кроме того, человека не заставишь работать по четырнадцать часов в сутки, а клона – запросто. Жилье предоставляет предприятие, вместо заработной платы – талоны на питание, обувь и одежду, на руке – выжжен штрих-код, заменяющий паспорт, по которому тебя найдут где угодно, гражданских прав – никаких. Куда уж тут денешься?

Единственной существенной статьей расходов по содержанию клонов был федеральный налог на использование в промышленных и прочих целях клонированных особей. Проще говоря, все клоны являлись собственностью государства, и за их эксплуатацию нужно было платить. Но предприятия легко шли на эти расходы, так как клонированные работники полностью их окупали.

Конечно, многие простые люди были крайне возмущены таким беззаконным отношением к клонам. Но были и те, кто равнодушно относился к их судьбе или даже одобряли новые правительственные законы. Ведь это так удобно – иметь слуг и рабов!

Была также еще одна группа клонированных особей. О ней «стеснялись» говорить вслух, но она существовала. Эти клоны оставались в лабораториях и служили «рабочим материалом» для опытов или использовались для пересадки органов.

Банкиры, миллионеры! Не хотите ли удовлетворить похоть плоти?! Как вам идея вечной жизни, клеточного бессмертия? Заманчиво? В 21 веке это реально. Добро пожаловать в нашу клинику по трансплантации! Любые органы на выбор, натуральные, свеже-выпотрошенные! Поменяем вам сердце, легкие, почки, печень – и живите себе, радуйтесь, плюйте на смерть и, заодно, на чужую жизнь…

«Ремонт» человека с помощью запасных частей?! Не пора ли и на слове «человек» поставить кавычки? - писал в одном из своих писем Никон. Он с последней нашей встречи приезжал только два раза – на мой день рождения и на прошлогоднее рождество, в основном мы поддерживали связь по телефону и постоянной перепиской, - Должно быть бессмертие души. Бессмертие тела нарушает нравственный порядок. Смерть – это венец жизни. Именно перспектива смерти учит человека беречь жизнь и жить достойно». Конечно, я с ним полностью согласен, но мы живем в падшем мире, где возможности превышают ответственность. И теперь я наблюдаю, как люди создают себе подобных не по призыву любви, а по призыву своих низменных потребностей, для утилитарных целей.

Помню, как однажды подошел ко мне Алик. Я сидел в гостиной и пытался сосредоточиться на чтении газеты. - Пап, смотрел новости? В Москве был скандал: вместо рок-звезды на концерте выступал ее клон. Ведь он копия – внешне не отличишь, а пел под фонограмму, точнее только рот открывал. В общем, никто бы ничего так и не узнал, если бы уже после концерта кто-то из охранников «звезды» не проговорился.

- И что же, «звезде» предъявили иск за фактически сорванный из-за подлога концерт? - спросил я.

- Гораздо проще – просто разгромили кассы и половину концертного зала заодно, требуя немедленно вернуть деньги за билеты. А потом разбушевавшаяся толпа вылилась на улицу и устроила беспорядки.

- Да, вот что значит толпа – неуправляемая стихия, слепая сила. Так и вся человеческая цивилизация, развиваясь по собственным законам, а не по законам природы, выходит за пределы разумного и становится неуправляемой в своем развитии.

- А я уверен, что толпой можно научиться управлять и направлять ее в нужную сторону. - Какое-то время – возможно. Но не постоянно. Стоит вожаку потерять бдительность, допустить хоть один промах – стадо разбежится или уйдет за другим вожаком.

- Если этот вожак, про которого ты говоришь – настоящий лидер, он не потеряет контроль над ситуацией, - возразил мне Алик, и, явно довольный тем, как отпарировал мне, направился к двери, - А что касается клонирования – ты все правильно сделал. Просто люди исказили твою идею... Но, все еще можно исправить, поверь мне, – произнес он как-то странно, глядя мне прямо в глаза, и вышел из комнаты.

Мой милый мальчик! Стоило мне тогда внимательней отнестись к его свободолюбивым настроениям и к его словам. А я лишь радовался, глядя на него, как настоящий отец гордился своим умным, славным сыном – исключением из всех правил!

Признаться, я считал своей заслугой, что я его создал и воспитал его именно таким, мне это льстило, но и лишний раз убеждало во мнении, что человек не может создавать что-либо, не зависящее от своих целей. Просто цели могут быть разными, но суть проблемы – одна.

Итак, Алкинд быстро взрослел, опережая своих ровесников. К своим 18-ти годам он великолепно знал математику, физику, биологию, историю и литературу, в совершенстве владел тремя иностранными языками, превосходно играл на фортепьяно. Интересовался он так же и политикой. В наше время нет человека, который был бы совершенно аполитичен, а в обществе профессора и включенного весь день телевизора, тем более невозможно было оставаться вне политики. Только одного он до сих пор не знал – истинной истории своего происхождения, которая, как и прежде, тщательно скрывалась.

По вечерам Алик стал уходить из дома на несколько часов. Сначала я спокойно отнесся к этому – он был веселым и общительным юношей, и у него были друзья. Но однажды он задержался допоздна и на вопрос «где был так долго?» ответил довольно невнятно. Все что мне удалось от него узнать, это то, что причиной частых отлучек из дома была какая-то молодежная общественная организация. Мне было досадно, что Алик, с которым у нас всегда были доверительные отношения, стал от меня что-то скрывать.

- Пап, не волнуйся. Это просто молодежная организация, можно сказать клуб по интересам. Мы там общаемся, немного спорим о политике, так, ничего особенного, - успокаивал меня Алик.

- Сначала немного политики, немного общественно-полезных дел, потом немного джина и рок-н-ролла… В купе с горячими сердцами и недозрелыми мозгами из этого всего получается гремучая смесь, готовая взорваться при первом же колебании извне, - проворчал я, удаляясь к себе в кабинет. - Именно из таких молодых и чересчур горячих и получаются народовольцы, декабристы и прочие строители баррикад.

- Рок-н-ролл сейчас уже не слушают, - возразил мне Алик.

- И это все, что ты услышал из сказанного мною!? - покачал я головой.

Одним словом, наш разговор так и остался незавершенным. Поворчать я поворчал, но мер, чтобы прекратить посещение этого «клуба», никаких не принял. Видимо, в душе я все же не верил, что Алик может зайти слишком далеко, да и потом не хотелось лишать его общения со сверстниками.

- 10 -

Тридцатого сентября пришло очередное письмо от Дмитрия. Нехорошие вести из России: люди, недовольные политикой правительства в отношении клонирования – всего около двух тысяч человек, собрались на одной из центральных площадей Москвы и пошли маршем с самодельными плакатами в руках по новому Арбату, прямо по проезжей части, остановив движение машин. Они требовали от правительства немедленного прекращения экспериментов над человеческими генами, а за уже созданными клонами закрепление полноценных гражданских прав и свобод.

Сначала демонстрантов попросили мирно разойтись – не помогло. Обстановка накалилась, и тогда к милиции подтянулась группа ОМОН и людей стали разгонять дубинками и водой из брансбойт. Люди оказали сопротивление. У них, как оказалось, имелись с собой бутылки с зажигательной смесью и оружие. Через несколько часов сопротивление было полностью подавлено.

По официальным данным шесть человек было убито, пятнадцать ранено. В письме Дмитрий сообщил так же, что в целом он согласен с требованиями демонстрантов (гуманность никто не отменял), но его сильно обеспокоило требование демонстрантов разрешить клонам креститься и причащаться. «Это значит, что церковь должна сначала признать клонов настоящими людьми! Что же это за святотатство! Уже в кошмарном сне представляю себе, как на исповеди я обращаюсь к прихожанам: «сын мой», «дочь моя»… «клон мой», - писал Дмитрий.

Испуганный за будущее церковных основ, как он выразился: «за последнее пристанище света и разума в этом безумном мире, в которое может проникнуть зло», он сообщал о своем решении приехать в Германию, где, по его сведениям, тоже назревало что-то подобное, с намерением не допустить распространение этих кощунственных идей. Он писал, что уже связался с нашей епархией, с которой Московская патриархия имела давние связи, и через неделю вылетает в Берлин.

О демонстрации в Москве я знал немного из скупой сводки телевизионных новостей. Подробности, эмоционально описанные другом, сильно повлияли на меня. Мне передалась его тревога - самые страшные мои опасения начинали сбываться, а через пять дней ушел на свое очередное собрание и не вернулся домой Алик.

Я терпеливо ждал его до одиннадцати вечера. Но когда он не пришел и в двенадцать, я не выдержал - обзвонил всех его друзей - половины из их тоже не оказалось дома, а другие не знали, где он.

Я с ума сходил, ломая голову, что случилось. Звонить в полицию, естественно, не хотелось. Начнут разбираться: кто да что. Не дай бог выяснят, что документы фальшивые и кто он на самом деле…

И вдруг я понял – как ударом, хватило меня по голове, в глазах потемнело. Помню, как судорожно я сжимал телефонную трубку, как нервно, сбиваясь, набирал номер Келли, как, наконец, услышав на другом конце провода ее голос, закричал срывающимся голосом…

…Мы колесили по городу всю ночь. В том месте, где обычно проводилось собрание, никого не оказалось, где еще его искать, я не знал.

- Проворонил, недосмотрел! Старый дурак! Где ты, мой мальчик? Где ты? – причитал я, всматриваясь в ночную темноту. Келли успокаивала меня, как могла и вела машину. Разбитый, в растрепанных чувствах, я вернулся домой лишь под утро. Келли не хотела оставлять меня, но я настоял, и она уехала к себе, а я, не раздеваясь, упал на кровать и погрузился в тяжелый сон. Около десяти часов утра меня разбудил телефонный звонок. Я вскочил с кровати.

- Алик?! – неуверенно спросил я.

- Да, пап, - ответил, давно ставший родным, голос.

- Алик! Сынок, ты где?! Что случилось?! – со смешанным чувством беспокойства и облегчения спросил я. - Пап, ты только не волнуйся, все нормально. Извини, что я раньше не позвонил. Я не мог. Тут есть одно дело, оно требует моего присутствия… В общем, я жив, здоров. Ты не волнуйся, - ответил Алик.

- Возвращайся домой, я…

- Пап, - прервал он меня, - я сегодня не приду домой, потом все объясню… извини, мне пора, меня ждут…Я… я люблю тебя…

- Алик! Алик!! – закричал я, но трубку уже повесили и в ответ были только гудки.

На следующий день в восемь часов утра на площади перед домом правительства стал собираться народ.

- 11 -

Любопытные выглядывали из окон, собирались маленькими кучками у обочины тротуаров по обе стороны площади. В центре площади, на самодельном дощатом помосте, была установлена трибуна (ее притащили, как только начало светать), возле нее суетились какие-то люди.

К девяти, когда я, наконец, добрался до площади, она была уже заполнена до отказа.

О том, что клоны и многие люди не вышли сегодня на работу и собираются устроить несанкционированный митинг протеста против использования клонирования в корыстных целях, я случайно узнал по радио из сводки утренних новостей.

Мой утренний кофе так и остался недопитым, а лицо – невыбритым. Так, в одну минуту, я сменил уютный домашний халат на жиденькое осеннее пальто, а домашнее тепло – на лед страха и отчаяния, и сейчас растерянно стоял, у края моря из колышущихся тел и озирался вокруг.

Серая масса колыхалась и шумела, словно море перед штормом. То там то здесь мелькали плакаты и транспаранты: «Клонам – свободу и гражданские права!», «Нет – экспериментам над человеческими генами!», «Биоэтику – в массы!», «Скажем «нет» – рабству в 21 веке!», «Клоны – свободные граждане, а не собственность государства!», «Требуем запрета государственной программы клонирования!». Небо в свинцовых облаках усиливало гнетущую атмосферу.

Наконец, не видя другой возможности добраться до импровизированной сцены, которая маячила вдалеке, я решился и нырнул в гущу толпы.

С неимоверным трудом я протискивался к цели. А толпа становилась все плотнее и плотнее. Я уже не чувствовал осеннего холодка, наоборот, в толпе было очень душно.

Когда до деревянного помоста оставалось не больше сотни метров, я увидел, как к трибуне вышел человек. Мое сердце замерло, а потом снова бешено заколотилось – я узнал в нем Алика. Его встретили очень бурно. Еще выше поднялись над головами плакаты, еще сильнее толпа подалась вперед. Но когда он начал говорить – все смолкло. И только его голос, еще не окрепший и иногда по-мальчишески срывающийся от волнения, да стук собственного сердца слышал я теперь...

Не помню, как мне удалось пробраться к помосту. Сознание вернулось, когда я заметил, что ногтями судорожно скребу деревянную сваю, поддерживающую этот самый помост. Что дальше? Я сам не знал, что собирался сделать. И вдруг с той стороны площади, откуда я пришел, послышались выстрелы. Потом крики и еще выстрелы.

Люди с тревогой и недоумением стали поворачивать головы назад, толпа стала как-то медленно и странно разворачиваться, а потом разделившись на двое, резко двинулась в разные стороны. «Беда, беда», - пронеслось у меня в голове. И в это время, где-то совсем близко, раздался еще один выстрел.

- Алик!! – мой голос сорвался на крик, и я вбежал по лестнице на помост.

- Алик, - повторил я шепотом… Но он уже не слышал меня – он лежал на спине, раскинув руки, его белые волосы и лицо было в крови. А я упал на колени, обнял его, и, глядя в широко открытые голубые глаза, все звал и звал его по имени…. Мне не достался даже его последний вздох. Пуля прошла навылет, задев мозг. Никакого шанса. Никакого последнего «прости».

Комедия переросла в фарс, фарс – в трагедию. Занавес.

Едкий газ, разъедающий глаза и легкие, вернул меня к действительности. Люди, закрывая лицо платками или просто руками, метались по площади, с трех сторон их теснили отряды полиции. А я сидел посреди всего этого безумия, на дощатом полу, скрытый от посторонних глаз широкой трибуной, на помосте, ставшим минуту назад эшафотом. Затем я с трудом поднял тело Алика и пошатываясь стал сходить по лестнице с помоста, и тут меня кликнули. Я вздрогнул и остановился – убежать со своей ношей я все равно бы не смог. Ко мне подбежали двое.

- Доктор Штольц! Вы нас не узнаете? - спросил один из них.

Я вгляделся в лица стоявших передо мной молодых людей в запыленных куртках.

- Кевин! Рей!

Это были ближайшие друзья Алика.

- Отдайте, - сказал Рей, протягивая руки, чтобы забрать у меня тело Алика, - Мы позаботимся о нем, а вы уходите. Нельзя терять время, они уже совсем рядом.

- Но как же?! Нет! Я не могу его оставить! Алик…

- Уходите, профессор! Бегите пока не поздно!! – в сердцах крикнул Рей, - Спасайте свою жизнь, она еще вам пригодится! Нельзя допустить, чтобы такие светлые головы, как ваша, погибали в этой свалке! А о нас не беспокойтесь – мы выберемся. Но я так и стоял в растерянности, не зная, что предпринять.

Тогда Рей и Кевин решительно развернулись и двинулись по направлению к городской ратуше, со стороны которой еще не подоспела полиция.

- Стойте! – закричал я. Они остановились на мгновение и вопросительно посмотрели на меня. Тогда я подбежал к ним, снял с шеи медальон, который мне подарила мать на мое восемнадцатилетние и одел его на шею Алику, в последний раз поцеловал его в лоб, а после отвернулся и быстро, не оглядываясь, зашагал прочь.

Мне чудом удалось покинуть площадь и затеряться в узких улочках близлежащего квартала.

Трудно выразить словами то состояние, в котором я находился. Где я ходил, что делал – не помню. Помню только, что очнулся оттого, что услышал радом с собой звон упавшей монеты. Оказалось, что я сижу теперь уже на каменном полу в переходе, в разорванном грязном пальто нараспашку. Прохожие принимали меня за нищего, просящего подаяние, и бросали мне монеты. Видимо, я долго просидел здесь в забытье – уже набралась приличная горсть мелочи. Я поднялся, кое-как отряхнулся, застегнул на оставшиеся пуговицы пальто и, стараясь больше не привлекать к себе внимание, побрел домой.

Было уже около пяти часов вечера, когда я добрался до дома. Точнее до того места, где он стоял…

Пепелище, черное пепелище – это все, что я увидел, это все, что осталось от двухэтажного кирпичного здания на тихой уютной улочке, в котором я прожил практически всю свою жизнь. Дом сгорел. Дотла.

Я даже не задался вопросом: когда и как это случилось. Просто принял это как данность, как неотъемлемое звено цепи роковых событий, как последнюю каплю в переполненном до краев океане горя, как последнюю пронзительную ноту, которой как раз не хватало, чтобы окончательно оглушить меня.

Медленно, как будто боялся резким движением всколыхнуть пепел, я осмотрелся вокруг. Мой взгляд упал на обгоревший металлический сейф, в котором я хранил документы. Я подошел к нему и попытался открыть. Выгнувшаяся от высокой температуры пламени, дверца поддалась не сразу. Но мне все же удалось открыть ее.

О чудо – все документы сохранились! Только края целлофанового пакета, в который они были завернуты, оплавились, да край желтой тетради немного обгорел. Я достал тетрадь из сейфа, прижал ее к груди и сел на балку, торчащую из-под кирпичных обломков и еще утром служившую перекрытием второго этажа. Больше я никуда не торопился. Да и вообще идти мне было некуда.

Начинался дождь. Колючий осенний дождь. Первые капли упали на бумагу, а через минуту уже было не разобрать, где слезы его, а где мои…

Машина резко остановилась.

-Вот он! Наконец нашли! – услышал я знакомый баритон.

-Боже, отец Никон, посмотрите в каком он состоянии! – печально и мелодично прозвучал не менее знакомый голос. Я повернулся к людям, приближающимся ко мне.

- Друзья мои! Мэри! Дима, ты прилетел! Я не встретил тебя в аэропорту… Дима, ты знаешь? Алик убит!

- Я все знаю. Тебе сейчас не стоит говорить. Главное в данную минуту – успокоиться. Пойдем скорее в машину – ты совсем промок.

Он накинул мне на плечи свой плащ, обнял за плечи, и мы пошли к машине. Мэри, с заплаканными глазами, неслышно шла рядом и несла надо мной раскрытый зонтик. В машине, как оказалось, нас ждала Келли. Она сидела за рулем. При виде меня, она не стала всплескивать руками как Мэри, только внимательно, понимающе посмотрела на меня и кивнула головой: «Всё. Поехали. Разговоры – потом».

- 12 -

Через час я уже сидел в мягком кресле, укутанный пледом, с чашкой горячего кофе в руках, который приготовила для меня заботливая Мэри. Голова все еще гудела и почему-то болело плечо. Я чувствовал себя безумно уставшим от жизни и состарившемся лет на десять.

Мэри, убедившись, что мне уже лучше, вскоре ушла, а Келли и Дмитрий остались сидеть за столом поодаль. Они о чем-то тихо беседовали, то и дело поглядывая на меня. А я из своего угла поглядывал на них, не пытаясь что-либо спрашивать или прислушиваться к их разговору. Потом их фигуры поплыли у меня перед глазами, я их закрыл и открыл уже на следующее утро в кровати, куда меня спящего, по всей видимости, перенес Дмитрий. Как-то неловко, даже стыдно мне стало за то, что я, после всего, что случилось, вот так просто взял и заснул.

В гостиной работал телевизор, и я, накинув халат, вышел из спальни. Дмитрий сидел на маленьком диванчике спиной ко мне и смотрел новости. Увидев меня, он приветственно кивнул головой и жестом пригласил сесть радом.

Хроники вчерашних событий вновь оживили весь ужас пережитых событий и увеличили мое отчаяние и грусть: «…Несанкционированный митинг…перерос в столкновение с властями. Клоны оказали жесткое сопротивление. В перестрелке погибли десятки людей. Данные уточняются…», - надрывался телевизор.

- Какая же это перестрелка!? - не выдержал я, - Это же был настоящий расстрел мирных демонстрантов! Дмитрий успокаивал меня, как мог, а из телевизионного эфира на нас лился поток все новых подробностей: «Власти приняли решение ужесточить условия содержания клонированных особей и усилить штрих-код контроль. «Бродячие» клоны будут взяты под арест. По словам главы федеральной службы безопасности, нарушители благополучия и спокойствия жителей будут строго наказаны. Главарь и зачинщик всех беспорядков убит прямо у трибуны, а из его преступной группировки уже арестовано восемь человек…»

По другому каналу дядечка с бородой-клинышком умно рассуждал: «Клоны в общей своей массе тупы, трусливы и злонамеренны. Они не ценят всех благ, которые дает им государство. Им, можно сказать, подарили жизнь в обмен на их труд во благо общества – полноценный обмен! Но клоны слишком ленивы, чтобы работать, и, как оказалось, слишком амбициозны, чтобы признать себя созданиями второго сорта, какими и являются. И вот вчера этот «суррогат» посмел выставить счет обществу людей, и этот счет был нами оплачен, правда, совсем не так, как они того ожидали (дядечка интеллигентно хмыкнул в свою козлиную бородку). Особенно прискорбно мне было узнать, что главарь клонов и почти половина митингующих были люди. Их привело на площадь чувство сочувствия и жалости к клонам. Конечно, сами чувства сочувствия и жалости не плохи, но не в данных обстоятельствах, не к полулюдям, которые и понятия не имеют о социальной справедливости и гуманности, о которой разглагольствуют с трибуны…»

- Мерзавец! – все, что я смог процедить сквозь зубы. Мы выключили телевизор и сели за стол. Я попытался позавтракать, но кусок не лез мне в горло. А Дмитрий вообще постился. В общем, завтрак не задался. Я ковырял вилкой в тарелке, а друг просто сидел, подперев кулаком подбородок. Через некоторое время, он первый нарушил молчание: - Не горюй, Саша! Все когда-нибудь образуется!

- Прости, что не слушал твоих слов, когда возомнил себя выше Бога!

- Бог простит! И рассудит тоже он, не я. На все его воля и тогда была, и сейчас. Все, что нам остается – верить, ну и делать что-то по мере сил.

- Что, например?

- Тебе – ничего. А я попытаюсь – ведь для этого сюда и приехал. Главное теперь – предотвратить войну.

- Какая война?! О чем ты? Это был просто митинг протеста. Алик убит, его единомышленники арестованы…

- Я уверен, что это еще не конец. Я интуитивно чувствую - что-то назревает. А интуиция меня еще никогда не подводила. Да, это была правда. Что касается его предсказаний – то они всегда сбывались. Сердце мое снова больно сжалось в груди.

- Что ж, если начнется война, то это, в первую очередь, моя война…

- Нет, Саша, тебе нужно уехать. В место подальше и поспокойнее. Сегодня ночью отходит твой поезд. Вот билет. Через Прагу доедешь до Вены, в Вене тебя встретит мать Келли – будешь жить какое-то время у нее, мы с Келли вчера обо всем договорились.

- Почему вы решили все за меня!? И почему это я не могу остаться?

- Тебе здесь грозит опасность. Ты задавал себе вопрос – почему твой дом превратился в груду пепла? Думаешь, это случайный пожар? Вовсе нет! Ты вчера уже спал, когда передавали последние новости (что-то последнее время, я все время узнаю о тебе по телевизору). Так вот. Алкинд представлялся по документам, которые вы тогда ему сделали (не зная, конечно, что они подложные) и унес с собой тайну своего рождения, о которой и сам не подозревал. Его принимали за человека и ни у кого не возникла мысль, что это тот самый первый клон. А вот тебя многие видели на площади и сразу признали «того самого» профессора, зачинщика всего этого безобразия с клонированием. Так что к дому твоему подошла уже организованная группа ослепленных злобой людей, а не стихийно собравшаяся толпа. Это был не случайно устроенный пожар, а намеренный поджог. Не случайность в ходе беспорядков, а целенаправленное действие… И еще, не знаю, как тебе сказать… В общем, ты официально числишься в списках погибших. Сначала тело твое искали на площади, естественно, не нашли, и окончательно склонились к версии, что ты заживо сгорел в собственном доме.

Я молчал, не зная, что сказать, а Дмитрий продолжал:

- Мэри надежная женщина. Я уверен, что она никому не проговорится, что видела тебя живым. Дежурному по этажу гостиницы я сказал, что ты мой брат и договорился, чтобы он позволил, так сказать, «нелегально» остаться тебе здесь на одну ночь. Но дольше рисковать не стоит – это обязательно вызовет подозрение, и тогда уже не хватит никаких денег, чтобы заставить его молчать.

- Тогда мне нужны новые документы, - обречено сказал я.

- Келли как раз сейчас занимается этим вопросом. Обратилась к тем же людям, которые делали паспорт для Алика.

- Да, эти люди проверенные, не должны подвести, - согласился я, а про себя горько усмехнулся: получался разговор не церковного служителя с ученым, а двух подпольщиков каких-то.

- Вот и хорошо. Значит, мы все решили. Сегодня в ночь ты уезжаешь.

Я покорно кивнул головой, не в силах больше сопротивляться роковым обстоятельствам.

- 13 -

Ночь. Вокзал. В руках у меня средних размеров чемодан из коричневой кожи, один из трех любимых чемоданов Дмитрия, за пазухой – желтый дневник, в душе – груз боли и воспоминаний. Вот и весь мой багаж. Вот и все, что нажил к 58 годам. Я покидаю поля боя, где «искусственные» дети Александра будут сражаться за место под солнцем с детьми, созданными самой Природой.

Алик, конечно, не думал, когда сплотил вокруг себя единомышленников и выступил за права клонов на площади, чем все это обернется. Не каждому дана такая дальновидность, тем более мальчишке восемнадцати лет. Даже если бы он остался жив, он не смог бы контролировать ход событий. Но тему злого дня он затронул, всколыхнул, взбудоражил город, словно бутыль с молодым вином, вот и выбило из нее пробку, пролилось красное вино на землю…

Я уезжаю, точнее бегу. Раздавленный, опустошенный.

Вот, вдалеке раздался пронзительно-тоскливый гудок, а через пару минут показался сам поезд. Он медленно подполз к вокзалу, протягивая и расставляя свои бесконечные вагоны вдоль перрона.

Торопливое прощание, последние объятия и вот уже поезд снова трогается в путь, и я прислоняются лбом к окну, чтобы в последний раз взглянуть на своих друзей. Дмитрий кивает мне и по-отечески провожает взглядом, Келли машет рукой, видно, что она еле сдерживает слезы.

- 14 -

Eparx_Nikon@mail.ru

19 окт. 2047г. 20.12 Дорогой друг! Прошла неделя со дня твоего отъезда. На следующий же день, как ты уехал, я связался с Берлинской епархией. Старые знакомства помогли мне выйти на людей, которые, так же, как и я, очень обеспокоены сложившейся ситуацией. Надеюсь, совместными усилиями с божьей помощью мы сможем что-нибудь сделать. Как я и опасался, дело не закончилось разгоном митингующих и уличными беспорядками. У клонов появился новый предводитель (свято место пусто не бывает). Стычки с правоохранительными органами продолжаются и принимают все более серьезный оборот. Несколько зданий сожжено повстанцами (теперь их уже так называют), почти во всех магазинах, находящихся в центре города, разбиты витрины, по ночам на улице слышны выстрелы. На сегодняшний день это все. Мэри и Келли передают тебе привет. Будут новости – сразу напишу. Д. Eparx_Nikon@mail.ru

30 окт. 2047г. 19.35 Сделать ничего не удается. Разгорелась настоящая война, а я зашел в тупик: категорически отвергая позицию властей по отношению к клонам, я уже не считаю правильным помогать и повстанцам. Их цели изменились на 180 градусов. Им уже не нужно просто хорошего отношения к себе и гражданских прав, им теперь самим захотелось власти. Зло всегда порождает зло! Фактически рабы, они уже желают стать не просто равными с «господами», а занять их место, получить «контрольный пакет акций» от жизни. Клоны дошли до того, что провозгласили «новую религию», в основе которой лежит утверждение, что клонирование – есть ничто иное как непорочное зачатие (!) и, следовательно, все клоны – святы!! Даже создание Богом Евы из ребра Адама они трактуют как клонирование! Какое кощунство! Предел безнравственности! Святотатство!! Естественно, многие люди, ранее сочувствующие клонам, отказались помогать им дальше. Но оружие и взрывчатку, которой они ранее снабдили клонов, назад уже не забрать. За меня не волнуйся. Береги себя. Д. Eparx_Nikon@mail.ru

06 нояб. 2047г. 23.05 Вчера клоны с боем ворвались в Дом правительства, но охрана показала себя на высоте – нападавшие погибли все до одного. Однако этого хватило, чтобы перепугать парламентеров до такой степени, что весь «дом» опустел добровольно уже через час. Забрав своих жен, детишек, дипломаты и мусорные ведра для бумаг, они на личных самолетах благополучно вылетели в Брем, бросив город на растерзание озверевшим недочеловекам. Скоро Берлин будет полностью занят клонами. Почти все учреждения, включая центральный почтамт, не работают. Думаю, что и телефон не сегодня, так завтра отключат. Аэропорт и вокзалы закрыты. Поезда проходят через Берлин на повышенной скорости, не останавливаясь. Люди, которые не успели или не захотели покинуть город, в страхе сидят по домам. Клоны грабят, жгут, убивают. Мэри, по моему совету, уехала из города 2-ого числа, когда еще было возможно, а Келли наотрез отказалась уезжать и оставить меня одного. Главарь клонов прекрасно осведомлен о проекте и явно не лишен ума и лидерской хватки. Как только городское правительство капитулировало, он занял не Дом правительства, а ваш ФиМи (!). Теперь это штаб главного клона, откуда он собирается руководить действиями «своих братьев и сестер», как он их называет и координировать работу инкубаторов Берлина, а в ближайших планах и всей Германии. Я разделяю опасение Келли, что это ему удастся, если не помешать. Мы уже связались со штабом сопротивления, спешно организованным берлинцами в первые дни войны. Я хочу попытаться вступить с главарем клонов в переговоры. Конечно, я понимаю, что клоны асоциальны – их не воспитывали в обществе как настоящих людей, поэтому они не понимают (и, наверное, не могут понять) человеческих норм морали и этики. Они действуют, как им подсказывает инстинкт, инстинкт зверя, загнанного в угол. Но все же, я хочу, с божьей помощью, попытаться – ведь и животное понимает доброе слово. Ведь так? Мне хочется верить, что это так. Д. Eparx_Nikon@mail.ru

Это электронное письмо было последним. Сам я ни дозвониться, ни отправить письмо не смог. В телефонной трубке сообщалось, что абонент временно отключен или недоступен, а Интернет отшвыривал мои письма назад. Воспользоваться обычной почтой тем более было бессмысленно.

Я сходил с ума в беспокойстве и терялся в догадках. Священник и хрупкая женщина собрались помешать клонам!? Да они сошли с ума!

- 15 -

Прошел ровно один месяц и десять дней, как я покинул Берлин. С тех пор я так и не разобрал свой чемодан. Вынул оттуда только любимую ручку фирмы «Паркер» и электробритву. Все дни, что я находился в Вене, проходили так: я метался по комнате, бросая взгляд то на включенный телевизор, то на фонарный столб за окном, то на чемодан в углу. Мать Келли, наполовину немка - наполовину австрийка, аккуратная маленькая женщина лет пятидесяти, тревожилась и не спускала с меня глаз. Мое намерение было бы, наверное, не скрыть даже от слепоглухонемого. И я бы поехал в Берлин, несмотря на всю глупость и безрассудство затеи, если бы накануне не слег в лихорадке с температурой под сорок. Я и не знал, что способен переживать так, чтобы заболеть, хотя всегда замечал за собой прямую зависимость физического состояния от душевного.

…Плохо. Очень плохо. Туман. Муть перед глазами. Кровь как будто закипает в жилах. Пошевелиться не могу, тело горячее, воспаленное. Такое чувство, словно белки глаз вот-вот сварятся вкрутую. Как яйца…Ужас…

Кто-то в белом зашел и остановился у моей кровати – последнее, что воспринимает мой мозг, прежде чем отключиться…

…В комнате темно. Только на столе горит лампа, освещая совместными усилиями с камином, небольшой участок. Наверное, уже ночь…

…Вижу свет. Нет, не лампа. Дневной свет из окна. Прислушиваюсь – тишина. Проваливаюсь в сон снова….

…Снова темно. Странно. Неужели опять ночь? Дышать уже легче, но еще знобит…

…Опять как будто рассветает. Который час? И сколько я спал? Тело затекло, но чувствую себя уже намного лучше. Интересно, смогу я шевельнуть рукой? Так, хорошо. А теперь головой… Я медленно повернул голову в сторону двери… В дверях стояла Келли.

Сначала я решил, что это плод моего воображения. Но она, поймав на себе мой взгляд, тихо, как тень, отделилась от темноты дверного проема, прошла через комнату и села на стул возле кровати. Выглядела она ужасно. Лицо осунулось и как-то посуровело. Черное платье еще больше усугубляло это впечатление. Правое плечо было туго перебинтовано. Я не сразу заметил это, потому что поверх платья на плечи она накинула кофту.

Келли молчала. И я молчал. Я боялся спросить, она боялась ответить. Так прошло несколько минут. Наконец, я решился нарушить тишину: «Что случилось, Келли? Как ты здесь оказалась? И где Дмитрий?». Она отвернулась к окну, больше не в силах выдерживать мой взгляд.

- Его тело покоится в земле, а душа, без сомнений, в раю, - сдавленным голосом произнесла она.

- Когда это случилось? – прошептал я, судорожно до боли сжимая пальцы в кулаки.

- Два дня назад. Дмитрий и еще двое человек из штаба сопротивления пошли на переговоры с клонами. Но все попытки убедить решить конфликт мирным путем или хотя бы не убивать без причины простых горожан, привели клонов в такое негодование, что…что…Дмитрия и двух его сопровождающих просто заживо разорвали на части…

- Нам отдали их окровавленные тела, - продолжала Келли срывающимся дрожащим голосом, - Дмитрий еще дышал, когда я подбежала к нему. Его последние слова были адресованы тебе: «На все воля божья. Молись и верь и все образуется», он просил передать тебе вот это, - Келли протянула мне на ладони большой красивый крест с рубином на перекрестье, и я прижал его к груди.

- На следующую ночь небольшая группа людей попыталась проникнуть в здание ФиМи, чтобы вывести из строя сервер компьютерного центра, контролирующий работу инкубаторов. Мне удалось провести их через вентиляционную систему, но в саму лабораторию мы не попали – клоны успели установить там неплохую систему защиты от взлома. В общем, сработала сигнализация, нам с большим трудом и потерями удалось уйти оттуда…

Прости, мы не могли иначе. Нужно было срочно что-то предпринять, мы не могли знать, что на следующий день в город войдут правительственные войска и освободят город, и, соответственно, не могли надеяться на их помощь! Я помню, как у меня обмерло все внутри, защемило грудь, и как я потом тихо заплакал...

А Келли медленно, не спеша, подошла к камину, достала кочергой из огня уголек, а потом долго неподвижно стояла и наблюдала, как он тлеет.

- 16 -

Две смерти таких близких людей за такой короткий промежуток времени! Ох, как дорого мне пришлось заплатить за свои ошибки! И Алик, и Дмитрий погибли фактически из-за того, что пытались их исправить.

Эта война длилась еще шесть месяцев, с переменным успехом, прежде чем закончилась окончательной победой людей. Когда, наконец, на улицах потушили все пожары, оплакали всех погибших и перебинтовали все раны, люди оглянулись назад и окончательно поняли – распространение какого зла они предотвратили. Жаль, что они поняли только это.

Они не поняли главного: что и сами не выдержали искушение клонированием, морально развратились, и, если бы «злые игрушки» не взбунтовались, продолжили бы эту опасную игру.

Я прожил у матери Келли до конца апреля. Келли тоже жила это время с нами. Только сейчас я понял, насколько к ней привязан.

Как-то вечером, мы сидели с ней у камина, чтобы отвлечься от грустных мыслей, я рассказал ей, как белил стены в лаборатории после своего неудачного химического опыта.

- Мне было тогда уже за тридцать, представь себе – доктор наук, солидный человек, ночью, тайком, чтобы никто не узнал о том, что он «нахимичил», белит стены.

- А я все думала, что случилось? Почему во всем ФиМи такая серая и безобразная стена есть только в нашем отделении! - Келли от души рассмеялась.

- Откуда ты знаешь про эту стену? Ведь из той лаборатории мы переехали в другую сто лет назад!

- Не сто, а всего лишь двадцать семь. Я как раз за неделю до переезда пришла в твой отдел практиканткой. Ты не помнишь? Жаль…, впрочем, это не важно – ты всегда был рассеянным, как и подобает профессору.

Неужели? Да, да. Теперь припоминаю! Тоненькая девушка в синем платье с красной папкой в руках. Действительно, то была она – Келли. Как странно! Я всегда воспринимал ее как данность и привык, что она рядом со мной всегда. А когда познакомился с ней – не помнил. Оказывается, я знаком с ней почти двадцать семь лет! Двадцать семь лет!

Первый раз за все это время я посмотрел на нее другими глазами. Ни как на помощницу, ни как на старшего научного сотрудника института генетики и генных технологий, ни как на «боевого товарища», а совсем иначе. Я посмотрел на нее как на женщину, которая практически была спутницей моей жизни…

- Прости. Я, действительно, многого не замечаю, - вконец смутился я.

- Это точно, - как-то странно и очень грустно произнесла Келли. Ее выразительный взгляд сказал все остальное. Келли, Келли! Я слепец! Оказывается, я потерял не только сына и друга! Я потерял и свою любовь...

Но уже было слишком поздно начинать историю о нас и складывать то, что само не сложилось.

- 17 -

В первых числах мая мы с Келли вернулись в Берлин. Она, чтобы начать жизнь сначала – без меня, без ФиМи, без тяжелых воспоминаний о прошлом, а я, чтобы по просьбе российской епархии позаботиться о перевозе тела отца Никона в Москву для перезахоронения со всеми почестями и регалиями. Это были последние дни, которые мы провели вместе. После похорон в России я сразу вылетел в Австрию. Но не в Вену, а в Винер-Нойштадт.

В Винер-Нойштадте я пересел в поезд до Терница, а из Терница попутной машиной добрался до одной альпийской деревушки, в которой на свои сбережения приобрел небольшой домик – больше я не видел для себя будущего в большом городе и хотел уединиться. И это мне удалось. Я попал в уютную зеленую глухомань с населением от силы в пятьдесят человек и теперь пытаюсь «переквалифицироваться» в фермера. Честно признаться, получается пока плохо.

Днем я часто гуляю по окрестным местам, дышу светом, растворенным в горном воздухе. Вечерами сижу на веранде и любуюсь звездами.

Но что-то надорвалось во мне с тех пор, отмерло и теперь лежит на дне души тяжким грузом. Я боюсь, что это еще не конец.

Программа клонирования человека была закрыта во всех странах, испугавшихся за возможность повторения германских событий на их стороне, инкубаторы ликвидированы, файлы засекречены.

Все без исключения клоны, не погибшие во время войны, были принудительно высланы из городов в специально созданные для этого закрытые поселки без права выезда оттуда, где теперь и доживали свой срок.

Но мне страшно от мысли, что, когда заживут все раны и отболит вся боль, какой-нибудь человек снова захочет сравниться с Богом в своем могуществе, и снова встанет на опасный и заведомо проигрышный путь.

Память часто, пересекая горы, возвращает меня к прошлому. И тогда я беру в руки свой желтый дневник и задумчиво перелистываю его потертые страницы, вновь и вновь мысленно переписываю их для тебя – мой невидимый читатель, в надежде, что, когда ты прочтешь все до конца, ты сам поставишь в этой истории точку.