Алка торда
Глава 1
- Вы не понимаете, мы не хотели сначала идти на этот концерт, - продолжил говорить Синюхов своему соседу, знакомому ему «твердотельщику», с которым оказались рядом за длинным столом (вернее, профессор Синюхов подсел, - людей тогда было ещё мало, а знакомый – только этот). Разговор на отвлечённые темы резко пришлось завершить, потому что в конференц-холл, - или просто большую длинную комнату (видимо, когда-то бывшую лабораторным залом: заседание проводилось в одном из секретных НИИ), - вошёл, можно сказать, почти толстяк, не начавший искать свободного места, которых, к слову сказать, практически уже не осталось, а сразу вставший во главе стола. Общий шум-разговор стих, и на какое-то время речь человека даже как-то по-спортивному взбудоражила аудиторию, хотя, если отвлечься от перешёптываний, а потом и вопросов к толстяку, речь его была совершенно неэмоциональной. Похоже, ему действительно хотелось побыстрее закончить этот семинар с учёными-физиками, потому что, имея изрядный опыт подобных встреч, он знал, что ничем «вечеринка» не кончится: сначала интерес, - особенно к уже проведённому анализу материалов, - обсуждение, когда выдвигаются всевозможные гипотезы, а затем прощание и расползание всего этого сборища (на которое, кстати, не так-то просто было всех стащить из разных институтов). Даже секретность не предполагалось вводить в виде письменных обязательств, а было решено (с начальством) ограничится просьбой к профессуре «не болтать лишнего, так как, если надо, мы всё равно узнаем, откуда сильно фонит».
Длинный лакированный стол застелили, развернув рулон полиуретанового коврика, - непосредственно на нём оказался двухметровый искорёженный кусок металла, видимо не очень тяжёлый, глядя на то, как его, пусть и с натугой, притащили два помощника толстяка, водрузили на стол и сняли закрывавшее полотно.
- Радиоактивности нет, химически нейтрален… В смысле, те смывы, пробы, которые брали с разных частей… Состав сплава… Вот отсюда отпиливали… Где этот канал, или как труба… И вот отсюда… где похоже на обмотку… - толстяк достал из внутреннего кармана пиджака сложенные листы записей и начал зачитывать.
Для толстяка, Петра Фёдоровича Зубричева, аналогичные демонстрации обломков НЛО были, пусть и сказано с натяжкой, делом обычным, хотя далеко не частым, но в чине генерала (не хала-бала), он, уже немолодой, курировал этот вверенный ему участок интереса спецслужб давно – с удовольствием, но безуспешно (если взглянуть с юмором). Собственно никто никакого успеха от таких исследований серьёзно и не ждал, - обломки и обстоятельства их обнаружения чаще всего мало походили друг на друга, - но всё-таки да: повод для оптимизма каждый раз появлялся, - ан нет: сценарий имел всегда одно и то же завершение – театрально развести руками да пожать плечами.
Час, не меньше, ушёл на вставание с мест, вышагивания вдоль стола, разглядывания с разных ракурсов этого металлического «безобразия» - объединённым сообществом физиков, посвящённых в тайну находки, сделанной где-то на Дальнем Востоке и уже достаточно углублённо проанализированной спецслужбами, но в частностях. А теперь речь зашла об обобщении, о попытке понять целое, - из которого эта часть была выломана какими-то обстоятельствами: все сходились на аварии. В данной ситуации версия об аварии всех устраивала, да и вопрос этот не был принципиальным – для данного собрания учёных. Тем более что геологи отметили признаки обрушения пород, причём не слишком давние, а годиков сто назад, на склоне горы, где недавно начались работы по строительству дороги и сейчас приступили к вырубанию полки. Обломок ушёл в гору глубоко, потому что склон здесь геологически сформировался пещеристым, и обнаружили-то эту железяку в дальнем конце естественной полости да ещё упавшей в подобие колодца. Обрушение тогда, видимо, закрыло и место входа обломка в гору и осложнило доступ, - для несомненно искавших компроментирующий мусор «хозяев», потому что обследование территории на предмет других обломков, хотя и не выявило подозрительных нарушений грунта, в качестве следов выкапывания, но и никаких мелких, родственных кусочков на других участках земляных дорожных работ тоже не ущучило. Были какие-то ещё кандидаты для зоны разброса обломков в виде недалёких участков бурелома, - дело-то касалось тайги, - но: ничего, и вопрос о дате крушения остался привязанным исключительно к упомянутому камнепаду столетней давности. Говорить о людских свидетельствах в такой глуши не приходилось – не о вчерашнем дне шла речь, целесообразность опросов посчитали ничтожной.
- Ниобиево-оловянные соединения… Мы и сейчас о них кое-что знаем, - профессор-криогенщик Трындин говорил довольно громко, но объединяя в разговоре лишь несколько человек, включая Зубричева.
- Да тут любой скажет, что это похоже на электромагнит, - прокомментировал стоявший в этом же кружке профессор Синюхов.
- Результаты анализа внутренней стенки трубы, - Зубричев обратился к профессору Фогту, специализирующемуся на полупроводниках, - Там состав… иттрий, кремний… в общем, вроде бы, как у солнечной батареи… Я хочу передать вам, что у нас есть, - из внутреннего кармана извлёкся файл с несколькими листами и был вручён Фогту, - Вы посмотрите на досуге, без суеты… Я перезвоню…
Фогт хотел было что-то сказать, но потом лишь улыбнулся и забрал файл.
- Ладно, охлаждали и делали высоко эффективным удержание чего-то… Или при разгоне как в сверхпроводящих циклотронах… Но вы-то пытаетесь, - поднял брови Катранов, тоже профессор, но только не физик, а заведующий одной из кафедр Авиационного Института, - Вы-то пытаетесь встроить эти феномены в теорию полёта? Вы точно знаете, что это была часть чего-то летающего?
Зубричеву осталось растянуть улыбку, закрыть глаза и какое-то время помолчать.
- Ну, как вам сказать… - Зубричев теперь говорил прицельно только с Катрановым, - Да, можно так… Мол, это часть блефа… Мы не знаем, что эта металлоконструкция от НЛО, которое кто-то видел летающим... Нам, якобы, надо понять, какая это его часть, и как она работает, чтобы построить такой же летающий НЛО… Но если всё-таки не блеф, то, смотрите… У нас есть свидетельства нескольких крушений НЛО, от которых нам достались лишь небольшие фрагменты, видимо, обшивки… Или каких-то внутренних устройств… Всё остальное исчезало бесследно… Ну, то есть, практически бесследно… У них… Скажем так, у них… тоже не всё идеально с подчисткой… Так во-о-от… Материалы, сплавы совпадают… А тут, вроде как, из тех же… их же.. сплавов, но уже конструкция… Разве это блеф?
Маленькую речь Зубричева слушали уже все учёные, подтянувшись к исходной группке. Дискуссия оживилась, вновь многие заговорили о сплавах, но, в конце концов, разговор пошёл по кругу, потому что новой информации не подкинули, и новых идей никто, соответственно, не высказал. Зубричев хорошо представлял динамику обсуждения и, будучи сам физиком по образованию, сделал для себя всё-таки позитивный вывод: хорошо уже, что все сошлись на электромагните вокруг какого-то полого стержня – или электромагнитах, во множественном числе, если этот стержень-труба был протяжённым… Возможно, тут ускоряется какое-то топливо… Да, и эффективность электромагнитов из ниобиево-оловянных проводников… Такая эффективность требует, если брать по максимуму, жидко-гелиевых температур… Во всяком случае, составить отчёт будет – без проблем… Работа есть работа. Зубричев знал, что НЛО существуют. Он не знал только, что такое эти НЛО, и почему они летают. Он подходил к проблеме как к будничной работе, без страсти. Потому что не верил, что «те», кто на этих НЛО летают, когда-нибудь дадут ключ к своим знаниям. Получив лопатку от турбины и канистру керосина, древние египтяне не смогли бы запустить производство турбореактивных двигателей.
- Да, тут можно усмотреть… Из-за вот этой многослойности… Кожухи охлаждения… Вроде как две такие…полости… Защита одного уровня – другим… Жидкий гелий, положим, жидким неоном… - высказывался профессор Стражелюк, тыча пальцем в какие-то погнутые «жабры».
Зубричев вспомнил, что должен выступить экскурсоводом, имея на руках данные осмотра специалистами из собственной лаборатории – вот в каком аспекте: обломок, будучи довольно крупным, резать не решались, но по полостному стержню (куску трубы, попросту говоря) прошлись эндоскопом и сделали видео.
- Мы тут… перед этим… осмотрели изнутри, - Зубричев указал рукой на зияние, - Отсюда… С той-то стороны, там смято… Удобнее было отсюда … эндоскопом естественно…
Зубричев достал свой мобильник с довольно крупным экраном, нашёл файл и повернул телефон к сгрудившейся аудитории.
- Там… Наверху… На этом участке… Может, там дальше, где сплющено – второй… Наши говорят, что это, по всей видимости, датчики…
- Если датчики, то, наверно, какого-то излучения… возникающего в этой трубе… Может, каналы ввода,… - порассуждал профессор Синюхов.
- Если распилить, - предложил кто-то, стоящий во втором ряду этой маленькой толпы.
- Ну, это следующий этап… Мы пока ограничились образцами с поверхностей и осмотром, - ответил Зубричев.
- А рентгенология?.. По структуре… хотя бы из чего там… что… - подхватил тему расчленения профессор Трындин, занимающийся сейчас низкими температурами, но вышедший из научной школы по металловедению.
- Было дело… делали, - промямлил Пётр Фёдорович, - Но наши… кто смотрел… На что-то… особо интересное не сориентировали… Снимки, видео я могу переслать…
- Если нужна будет консультация… Я… И с металлургами… - дал заднюю Трындин, машинально кивая, будто прощаясь.
Зубричев поймал себя на том, что все эти учёные, - да и он в том числе, - не то, чтобы слишком быстро стали безразличны к артефакту на столе... Все добросовестно выказывали любопытство, не отмалчивались… Но все, сразу почувствовав неразрешимость задачи, подсознательно уже повернулись к жизням своих кафедр, институтов или семей… Им только что показали головоломку, и они сразу поняли, что никто её не разгадает, - уж точно не сейчас (может, какая-нибудь мысль и придёт в голову – потом), и: хорошего понемножку… Снова Пётр Фёдорович ощутил демотивирующую скучность, - как это уже начало появляться до того, как он освежил атмосферу показом эндоскопии обломка. Подошло время – к «выпадению осадка» внимания. И уже, не борясь с этим закономерным процессом, вполне решительно объявил – что? – благодарность за принятие участия, типа «не смею больше задерживать». Зубричев встал в дверях и персонально за руку – со всеми; а знал он всех в лицо и по персональным делам, - как и уйму ещё учёного люда, - без спутывания и предметно. Спецслужбы всегда выискивали в народе обладателей некоторых цирковых талантов, - будь то память, лучше чем у рядового гражданина, - или сродство к экзотическим языкам, - или способность к перемножению больших чисел, - таким феноменом выступал и Зубричев, легко запоминавший и долго помнивший всякие досье, портфолио, анкеты. Он, ни много ни мало, генерал, кроме аномальных явлений, ещё и буднично имел отношение к отделу кадров, где его способности эксплуатировались в полной мере.
«Изгнание» не ожидалось долгим, но сформировалось «бутылочное горлышко», за которым маленькая толпа, со стороны опустевшего зала, загораживала взгляд Петра Фёдоровича, то и дело, выцеплявшего обломок НЛО, которым надо было сразу заняться, а значит, кликнуть ребят, которым полагалось поджидать где-то тут же, у дверей. С последним рукопожатием Зубричев, в противоположность намерениям, закрыл дверь изнутри и направился к профессору Урывскому, одиноко сидевшему за столом и явно ждавшему, когда к нему подойдут. Не прикладист, а из физиков-теоретиков, погрязший в эйнштейновской индексной математике, - казалось, зачем он здесь? Но физика-космолога тоже нельзя было не пригласить, коль «сыр-бор» возник вокруг НЛО.
- А вы так-то… прибавили в весе… Не помню имени-отчества, - и как бы задал бровями вопрос - сидящий.
- Пётр Фёдорович… Виталь Витальч… - Зубричев не добавил «если не путаю», потому что – почему-то – паспортно-биографическую справку, казалось, имел всегда перед глазами, - Да я тоже помню вас тогда… когда этого, - Зубричев постучал по выпуклому животу, - Не было… - и сел на ближайший стул.
- Я, кажется, знаю как… оно… работает, - Виталий качнул головой в сторону металлоконструкции.
В этот момент дверь приоткрылась, и заглянул в зал один из помощников, - уносить обломок, - но Зубричев отрицательно помотал головой.
- Вы, вроде бы, вообще не высказывались в процессе… так сказать, общих разговоров…
- Да я и сейчас воздержусь от высказываний… Вы не удивляйтесь. Я нормально… нормально хотел бы помочь. И коль у меня есть кое-какие мысли, а у вас есть заинтересованность, то вы могли бы кое-что сделать… Я тоже… в чём-то разбираюсь, а в чём-то нет…
- Вам нужен доступ к какой-то…
- Нет, совсем не в этом дело… Найдите спеца по ускорителям, такого, который сам их строил, сам гонял те же пучки протонов. Их, кстати, гоняют до двух трети световой… Я не знаю, может, это окажется не один человек… А именно к вам просьба, потому что… А то я бы и сам что-то мог из любопытства… Но если дело дойдёт, то вокруг должны быть… надёжные люди…
- Вон вы куда… На нашем языке это называется, вы строите интригу… И, в принципе, правильно делаете…
- Да я и сам не знаю… чтобы обнадёживать… В смысле, каких-то догадок… Я всем этим, - Урывский опять мотнул головой в сторону обломка НЛО, - не хочу заниматься… профессионально. Здесь явно высвечиваются другие узкие области… То есть без набора разношёрстных профессионалов тут даже не сформулируешь задачу…
- А чего вы хотите от этого… по ускорителям?
- Собственно всего лишь расспросить… Понять сегодняшние возможности, сегодняшний уровень… Если он скажет, что то, как я вижу проблему, это сейчас неосуществимо, то на том можно и закончить…
- Ну, и давайте, попробуем… Почему нет? Я попытаюсь найти… Перезвоню…
Оба как по команде встали, пожали друг другу руки, и Виталий Витальевич быстро исчез за дверью. Зубричев снова сел на стул.
Неожиданно… А почему неожиданно? Всё-таки результат от проделанной работы.
Глава 2
Квартира располагалась где-то высоко, окнами – над лесом; дом – в микрорайоне Новой Москвы. Зубричев попросил, чтобы ни Урывский, ни Урюпкин не приезжали на своих машинах, и забрал обоих в разных местах столицы, сам повёз за МКАД. Пётр Фёдорович - тогда ещё – быстро выполнил своё обещание и подобрал кандидатуру из Дубны; знал, что встреча двух учёных состоялась, но по телефону Урюпкин, - а звонил Зубричев потом дважды, с несколько-дневными интервалами, - сначала попросил дать ему результаты экспертизы Фогта, а затем, после того как Зубричев переслал их в виде бытовой смс, и Урюпкин уже имел возможность что-то сказать, - возникла пауза: Урывский комментировал её так, что товарищ из Дубны не всё ещё посчитал, не всё выяснил… Пётр Фёдорович вообще-то специально послал в этом смс, можно сказать, белиберду, - выборочные данные, не дающие картину, но словесное резюме Фогта не переврал. Спецслужбы всегда любят перепроверять тех, с кем имеют дело; однако, не хотел давить на физика из Дубны; впрочем, когда с ним знакомился, умело дал понять всю важность требуемой консультации вкупе с заинтересованностью «органов». Поэтому следующим ходом, по законам жанра, надо было собрать участников, - без лишних глаз, отвлекающих внимание, и «открыть карты». Зубричев сам должен был оценить, если не собственно значимость информации, то уровень консультации, аргументированность выводов, и сам должен был принять окончательное решение. Тянуть до бесконечности не имело смысла.
- Ведь как Виталь Виталич поставил вопрос? – это пошёл уже ответ на обращённые на Урюпкина взгляды двух других компаньонов, засевших, как и Урюпкин, в комнате с диваном, двумя креслами и журнальным столиком: средь голых стен казённой квартиры.
- Чтобы был маленький, тридцати метровый, диаметр ускорителя! Он же даст сильное синхротронное излучение. Из-за поворотов пучка. Большие потери мощности… А Виталь Виталич ставит вопрос о субсветовых скоростях…
- Всё это известно, Антон Ильясович…Вы ответьте, Фогт что-то дал вам с точки зрения этих потерь… Там же, вроде, световые панели внутри канала?
- Это да… Хотя я в этом его заключении, которое вы переслали…Там только по составу элементов… Структуру-то стенки не анализировали… Идея использовать потери для возврата… В смысле, при повторной генерации мощности…
Урывский до этого только слушал диалог, но теперь пошёл в атаку, - ведь это он в своё время сказал, что «якобы знает, как оно всё».
- Это только в пользу того, что НЛОшникам надо было разогнать пучок до вертикальной ветви функции Лоренца, до ощутимого роста массы.
- Ну, и зачем? – спросили Урюпкин и Зубричев одновременно.
- А я Вам что, обещал теорию? Аргументацию?.. Я всю жизнь занимаюсь теорией относительности, и я вижу, что за этим устройством стоит намерение… всеми силами… достичь данного участка функции… Я не знаю, что они там на нём делают… И как вы понимаете, прямой связи… уже с общей теорией относительности, с гравитацией… тут нет… Но она есть… То есть, её нет в наших знаниях… И в моих тоже… Я говорю… на уровне интуиции. То есть, если учитывать, что та вещица летает…
Ничего, кроме молчания не могло последовать – на какое-то время. Зубричев встал и подошёл к окну. Небо было классически обычным – голубизна и немного равномерно разбросанных облаков.
- Я вот тоже стою на позиции, что они летают, - сказал Зубричев, не оборачиваясь, и задумчиво добавил, выговаривая почти по слогам, - Виталий Витальевич…
- Ну тогда, значит, надо выйти на этот участок функции Лоренца… И поискать там, неизвестно чего… Но так, чтоб летало, - по-детски просто резюмировал Урюпкин.
- Так вы хотите сказать, Антон Ильясович…
- При наличии средств можно собрать такую установку и посмотреть, во что мы упрёмся… Ведь тут как… Все ускорители предполагают вывод потока. Либо который разгоняют, либо поток синхротронного излучения… А здесь надо просто крутить и всё. А эти световые панели… Может, это слив побочного продукта… Если, например, у НЛОшников избыток энергии, и им надо только преобразовать её… Пусть даже неэкономно… небольшую часть…
- А у нас? У нас её избыток или недостаток? Вы обещали как раз это подсчитать, - Урывский почувствовал какое-то движение вперёд.
- Да, кстати,… - Урюпкин полез в задний карман джинсов, вытащил оттуда сложенный несколько раз лист бумаги, - Если интересует, вот тут…
- Вы на словах, - Зубричев вернулся в кресло.
- На словах… Порядка полмиллиона киловатт, если в пересчёте на энергоснабжение… В смысле, электричества… Это приблизительно одна турбина какой-нибудь серьёзной ГЭС, типа Красноярской или Саяно-Шушенской.
Зубричев, как бы по инерции разговора, собирался удивиться, но привычка – сдержала. Урывский спокойно перекосил лицо улыбкой.
- Полтора ледокола… Ну, атомных… То есть, реально… А вот сверхпроводящие электромагниты? Мы производим?
- Так-то, для науки, штучно, - Антон Ильясович повернулся к Зубричеву, - А вот для медицины, в онкологии, там должны бы уже что-то промышленное наладить… Но, насколько я помню, там ниобиево-титановые, ниобиево-медные…
Пётр Фёдорович понял, что это вопрос к нему и, в данном случае, ответил стандартно и просто, - что, мол, надо запросить соответствующее ведомство, ведь ясно, что много в таких вещах секретится… Вылез и более глобальный ответ, который возник параллельно и сразу: Зубричев понял, что развитие ситуации повернуло не в сторону угасания и написания отчёта, отправляемого в архив, а в сторону сбора информации, организации проекта и, в первую очередь, в сторону, где не обойтись без консультации с Кузьминым. А это уже было как бы личное, потому что сначала - мимо руководства ФСБ.
- Ну что, господа учёные, - решил сворачивать разговор Зубричев, - Я не бюрократ, чтобы… как бы это сказать… чтобы пустить на самотёк… и заболтать… Но что я могу? Кое-что… Но немного… Могу, разве что, залезть в верхи и узнать, получится ли выйти на проект… соответственно, на финансирование… Естественно, результатов сейчас никто не знает… Ну, а вы сами? Вы хотели бы? Ведь надо, как говориться, всё бросить… Нет, можно, конечно, набрать и другой коллектив…
Молчание оказалось очень логичным, так как оно перекладывало тяжесть решения - с Зубричева, который уже взялся за материальную, инфраструктурную сторону ещё несуществующего проекта, - на плечи будущих исполнителей, на них как исследователей, «стремящихся познать неведомое»: смещало акцент с пробивной силы чиновника – на подвижничество учёных.
- Ладно, давайте, не будем забегать вперёд, - Зубричев решил снять остроту, действительно ненужную на данном этапе; вернее, нужную, но лишь в качестве осознания того, куда, в какой творческий ад, все они будут вынуждены спуститься, - Вы, как договаривались, об этом лишнего… не того… даже дома…
Завершение встречи, - выход из квартиры, поездка в сторону Москвы, - эти действия проходили под аккомпанемент уже каких-то отвлечённых тем, практически бытовых; и покинули зубричевское авто оба учёные не вместе, - что могло бы произойти, если бы предмет основного разговора показался им близким к чему-то реализуемому на практике; тогда бы им захотелось поговорить о деле - уже без этого ФСБэшника.
Пётр Фёдорович же не переставал думать, «под каким соусом» надо ненавязчиво подкатить к Кузьмину, чтобы договориться о встрече. Миша ему бы не отказал в любом случае, но он был всё-таки Премьер-министром, а в этой роли ты не всегда сам себе хозяин, да и вообще «доступ к телу» сильно контролировался той же службой безопасности.
Оба они - не москвичи, но выходцами оказались из одного города. Нет, за партой вместе не сидели, и ходили в разные школы, но, почти одногодки, пересекались в городских тусовках. Шапочно дружили. Далее дороги их скрылись от глаз друг друга, но все руководители министерского уровня (кем поначалу стал Михаил Дмитриевич Кузьмин), не могли пройти мимо неких курсов на базе спецслужб, обращающих «простых смертных» в посвящённые «косаемо всяческой секретности знаний». Случай свёл этих двух людей снова, - вернее, не случай в виде однократной встречи, а именно эти курсы, к которым Зубричев имел тогда непосредственное отношение. Общение возобновилось, выйдя и за рамки учебного процесса, но позже, за годы, не удержалось на прежнем уровне, и вновь почти загасло, хотя жизнь счастливо давала поводы созвониться и встретиться – уже чисто по работе. Последняя такая встреча состоялась, правда, ого-го – года два назад. Зато «Кузя» уже сидел тогда в премьерском кресле, покинув Счётную палату.
Формально Зубричев не имел права проявлять инициативу, минуя, как минимум, один уровень вверх в своей родной Конторе, поэтому намечаемая Петром Фёдоровичем встреча могла иметь исключительно статус частной беседы (что всё равно можно было бы рассматривать как нарушение порядка), но Зубричев действительно, как сам о себе сказал, не слыл бюрократом, а тематика НЛО, в своё время ставшая его увлечением, и когда-то, даже, можно сказать, в решающий момент его карьеры, остановившая наметившийся рост в более серьёзные начальники, теперь уже гарантировала отстранённость от «большой игры». Контора, ясное дело, была осведомлена об их дружбе, - Пётр бывал у Кузьмина даже на домашних днях рождения, хотя случалось такое – до - премьерства «Кузи», - и частный звонок, частный визит товарища Пети к товарищу Мише вряд ли возбудил бы особый интерес, но, наверняка, был бы зарегистрирован.
Квартира Кузьмина не считалась уже ведомственной, а давно - его собственной, но несла дух правительственного аристократизма, - как и полагалось для чиновника такого ранга (будь то где-нибудь в Европе или во времена Брежнева здесь, на родине). Существовал, как будто вне времени, кабинет с тяжёлыми креслами, и велась беседа людей, которые казались малоинтересными друг другу – сегодняшние, но которые с удовольствием вглядывались друг в друга, и как будто смотрели в зеркало, где видели самих себя – тех, молодых, которым улыбалось будущее…
- И что же у нас получается… Это целый проект… Нацпроект… Такие деньги надо проводить через бюджет… То бишь, заранее…
- Ты думаешь, я этого не понимаю? Но если там есть зацепка, то её найдут другие. И нам опять придётся догонять… В этом-то и смысл риска…
- Понимаю… Понимаю и другое, что никаких гарантий… Тут единственно, чем можно прикрыться, так это секретностью…
Дальше Михаил Дмитриевич не хотел договаривать, - какая такая связь между секретностью и большими деньгами? А связь была простая: деньги, ушедшие в секретность, да деньги исследовательские, их трудно отследить, – что и куда конкретно ушло. Кузьмин не был вором, но как в любом большом хозяйстве, у премьера были и провальные, - или, скажем так, «сдвинутые вправо», - начинания, которые не хотелось бы обнародовать, и в первую очередь перед народом в лице Президента. Это были программы, которые можно подправить, подтолкнуть. Но как? Вовсеуслышанье или, как будто, оно само?
- Ты говоришь, что там нужен целый агрегат, например, Красноярской ГЭС? Так это только значит, что площадку надо вынести куда-то туда же, в Сибирь. Кстати, там на Саяно-Шушенской есть резерв мощности… Ну, это частности… А ты своё начальство, как я понимаю, ещё не уведомил… Да-да-да… Но сделай как-нибудь деликатно, возможно даже, не упоминая нашу встречу… Убеди пустить дело по стандартному пути, а если мне получится протолкнуть, то ускорим…
Предмет разговора для Кузьмина, когда он уже сам для себя прокручивал, какой стороной надо проект подать Президенту и Министру финансов, оборачивался всё больше схемой латания дыр в других проектах, чем ожидание чудесной отдачи от этого; но тем основательнее следовало бы разрекламировать перспективность и срочность начала работ по обломку НЛО. Ворочаясь среди ночи, Михаил Дмитриевич мысленно возвращался к разговору с Зубричевым. Желая уже со своей стороны, уже якобы убедив Президента и Минфин завтра же запустить проект, сам он, Кузьмин, будто настаивал: «Ну что, возьмёшься, Петя, стать вторым Берией для этого атомного НЛОшного проекта?»
Параллельно с правительственной инициативой Петра Фёдоровича произошла встреча Урывского и Урюпкина, но не совсем «по свежим следам» (иначе они бы просто покинули зубричевскую машину вместе - тогда). Встреча не была организована по типу той, замкадовской, научно-консультативной в весьма общем виде; эта же, нетерпеливо-инициативная, имела направленность чисто научную, выразившуюся в форме вопроса, который Урывский не мог задать никому, кроме Антона Ильясовича. Пересеклись они в какой-то забегаловке, где просто оказалось удобно обоим, то есть без всякой там конспирации, но, тем не менее, отказавшись от обсуждения по телефону.
- Сразу быка за рога… Всё-таки я не имел дел с ускорителями как вы… Вопрос такой, можно ли разгонять какие-нибудь макро-объекты?
- Почему нет? Подвесить в магнитном поле шарик, и если у него будет положительный или отрицательный заряд, раскручивать в режиме переключения… А потом чего этим шариком? Стрелять?
- Да я тут вспомнил экспертизу Фогта. Помните, на внутренних стенках трубы были следы присутствия вроде бы светодиодов… Я что подумал… Может, это что-то разбилось и размазалось по стенкам? То, что раскручивалось в трубе?
Урюпкин хлебнул пива из высокого стакана и начал чистить большую креветку. Съел, ещё сделал глоток.
- Вообще цепочка получается неплохая… Пучок протонов на малом диаметре ускорителя… Много синхротронного излучения… Оно уже работает через фотодиодность… А попросту говоря, фотон выбивает электрон и делает заряженным этот фотодиод… И он крутится вместе с пучком протонов… Или рядом…
- Что-то в этом роде… Просто это может быть не шарик, а какой-то микроскопический объект… Микро… световая панель… Пылинка… Или целое облако…
- И тогда на вертикальной ветви, ну, лоренцовой функции, будет крутиться уже не квантовый объект… А макро-объект…
- Я думаю, может, эти пылинки и размазались по трубе изнутри? Когда всё развалилось.
- Хотите сказать, вырисовывается их какая-то технология? Но опять же, зачем? Вы чего-то ждёте, когда масса начнёт расти? Вы же представляете, какие это энергии, чтобы продвинуться по скорости! И удастся-то увеличить массу… Наверно, совсем на немножко…
- А я и не говорил, что я знаю, зачем… Но и наоборот, притормаживать проток частиц… это будет выливаться в излучение… По диапазону, наверно, от рентгеновского до радиоволн…
- Это если без столкновений… Пока мы знаем релятивизм только квантовых объектов… А если у вас тормозится макро-объект? В какие формы энергии будет сбрасываться импульс? Заметьте, не только от скорости, но и от массы…
- Да-да, от уменьшения и скорости, и массы… В чём выразится?
- Ну, да ладно… Это дело эксперимента… Я о другом… Ваш этот Зубричев… Да и вы, Виталь Виталич, расспрашиваете… довольно конкретно… Какие-то здесь… фантазии?.. С другой стороны, вон… элементы секретности… Или намечается… программа… разработка?.. Я до конца так и не понимаю, к чему всё это?
Глава 3
Недалеко проходила мощная ЛЭП от одной из самых крупных гидроэлектростанций, и хотя мощностей этой ЛЭП, если забирать даже приличную часть, всё равно не хватало на расчетные величины, то через вышки можно было быстро – и скрытно – добавить линию дополнительно. Особенно удачно получалось спрятать, потому что исторически через эти вышки шло питание заброшенного военного аэродрома, расположенного, можно сказать, прямо в глухой тайге. Само собой, автодорога к аэродрому тоже была – сделанная по-советски добротно, - но всё равно, без ухода, обнаружилась в растрескиваниях и заросшая лесом. Аэропорт «подскока» (дозаправки, подзагрузки) оказался ненужным в более позднюю эпоху – или считался законсервированным до лучших времён, - но видимо настала его пора. Правда, не совсем по назначению. Авиационную сторону всё равно восстановили, за считанные месяцы, - и взлётную с рулёжками, и ангары, и шоссе к авиабазе. Именно как будущую авиабазу (возможно, с ремонтными цехами), - так стали расценивать иностранные наблюдатели со спутников начавшееся обустраивание заброшенного объекта, причём, если смотреть со спутников, то речь могла идти о ремонте, модернизации аэродрома, но никак не о смене профиля. Наверно, было замечено и то, что вместо старых ангаров (высотой с двухэтажный дом), появились сомкнутые новые – вернее, появился один большой, - высотой с девятиэтажку или даже выше, а длиной – больше, чем стадион; в ширину сооружение вполне подходило для грузовых Илов, которые действительно стали регулярно садиться и взлетать: ожил аэродром. Предназначение ангара не вызывало сомнения, опять же, глядя со спутников: Илы нередко затаскивались, якобы для профилактики или ремонта, в дальние ворота ангара. Отремонтировали и диспетчерскую башню, сделав её повыше и с довольно длинным и монотонным как двухэтажная казарма жилым пристроем. Торец нового ангара оказалась теперь в полусотне метров от башни, и их соединили подземным переходом – не столько из соображений что-то спрятать, сколько ради централизации комплекса, что считалось удобным в сибирские холода. Ну, или ещё, если в ангаре что-то случится непредвиденное, - подземный переход имел помещения с защитой от агрессивных факторов и с пунктом связи.
Для полноты картины следует чуть подробнее обрисовать ангар. Будучи немного длиннее стадиона, а шириной, как было сказано, вполне для грузовых широкофюзеляжных самолётов, он, разве что высотой, казался немного неадекватным для ангара – метров двадцать пять. Изнутри часть, дальняя, имела пару ворот и вообще сразу стала работать именно как ангар, а вот две трети сооружения, отделённые перегородкой были превращены в этакий лабораторный корпус. Его обшили изнутри полуметровым слоем стекловаты и полиуретана, а почти посередине в бетонном полу, где была предусмотрена неглубокая, диаметром метров тридцать яма, вскоре расположились крупноразмерные, похожие на сковородку, пьезо-весы. Если не считать обогревателей, вентиляционных коробов и многочисленных кабельных вводов для подключения электрооборудования, – а всё это как бы прижималось к стенам, - то внутренность выглядела намеренно пустой как огромный пузырь. Непонятность объёма этой пустоты ещё долго оставалась резать глаз, даже после того, как на «авиабазу» заехал десант учёных и лаборантов, инженеров и техников, которые и начали строить внутри, «на сковороде», нечто, напоминающее циклический ускоритель. После прибытия стало понятно, что большая часть диспетчерской башни и вся двухэтажная казарма задуманы, - предназначены, - для жизнеобеспечения полутора десятка переселившихся сюда мужчин, даже, скорее, стариков.
Для подбора персонала (собственно исполнителей да и «инфраструктурников»), - если дело касается секретности, - то критерии смещаются с одарённости к не совсем понятному с точки зрения этимологии слову «неприкаянный». Человек должен быть, само собой, грамотным, опытным в плане своей специальности, но он должен быть сломан жизнью, - либо давно и надолго, либо находиться на стадии, когда это свежо, и рубца ещё не образовалось (второй вариант встречается чаще, но такой вариант транзиторен, и персонаж может захотеть вернуться из монастыря в мир). По сути говоря, секретная служба ищет учёных и инженеров, склонных к отшельничеству – либо от рождения, либо после сложившихся обстоятельств. Это собственно и есть армия, - но не генералы, которых обычно один-два. Генералы – они сами по себе «психи», то есть по-хорошему фанатики. Они неуправляемы, но они-то и тянут проект: проект, в котором ни «наверху», ни «внизу» по-настоящему, - чтобы иметь полный набор информации и видеть курс, - другие люди не разбираются.
Генералом был Урывский (естественно, чисто гражданский человек). Зубричев тоже имел черты энтузиаста, двигателя проекта, но он, хотя и был физик по университетскому образованию, не чувствовал необходимости погружаться в материал. Урюпкин, наоборот: у него с погружённостью всё было на уровне, но, неспроста Зубричев по просьбе Урывского искал именно «долгоиграющего» консультанта, а не ткнул тогда пальцем в первого попавшегося, который бы высказал своё мнение и свалил. Зубричев уже с самого начала, - может он сразу и поверил в проект, - стал искать спеца, которого можно при необходимости выдернуть из привычной жизни: якорей у такого не должно было быть.
А ведь все якоря, - или если брать шире, то слабые места, - касались стопроцентно личной жизни. Диссидентствующие субъекты отвергались сразу, и вычислять таковых аппарату ФСБ предназначалось основной работой, а вот что делать, когда присутствовали дети, жёны и у кого какие оставшиеся небезразличные субъекту родственники, – тут уже приходилось браться психологу. У Урюпкина фигурировали в прошлом жена и сын, но жена после развода удачно вышла замуж за иностранца (удачно, так как там не развелась и жила-поживала с ним уже пятнадцать лет), а сын стал правоверным американцем. Такой бэкграунд мог бы показаться, наоборот, подозрительным, если бы не пятнадцать лет (большой всё-таки срок) и полное отсутствие посещений (только телефон), как нечто доказанное (в институте, где работал Урюпкин, тоже бдили). Зато настоящее Антона Ильясовича выглядело вполне оптимистичным – именно в «якорном» плане. Квартира на Песчаной осталась Антону (покойный папаша жены – был в чине, а приезжий небездарный студент-физик окрутил в своё время «высокопоставленную» дочь), и Антон нашёл себя как неисправимый «ходок», которого однако бросали сами бабы. Видимо потому что он никогда не позволял очередной гостевой супруге оставаться у него в квартире в его отсутствие, - когда сам, а делал он это регулярно, уматывал в Дубну на два-три дня. (Там безотказно принимала ведомственная гостиница - для таких как он, хотя чаще это были люди из Сорова, Новосибирска или ещё откуда). Зубричев тогда сразу просёк нестандарт личной жизни Урюпкина, просматривая его персональное дело. Но пришлось навести справки, не гомосячит ли этот весьма подходящий специалист. Нет, оказалось, вроде бы, без всяких там перверсий.
Если уж речь зашла о личном, то семейный обоз «генерала» Урывского, - не выбранного же, не отобранного, - приходилось принимать натурным. Как по заказу, здесь тоже наметилась тенденция к отшельничеству, только с весьма трагической доминантой. Дочка-даун умерла лет десять назад в подростковом возрасте, а сын родился дебилом (врачи не рекомендовали жене сохранять беременность, но вроде бы были шансы). Виталий с женой вырастили его до условно школьного возраста, но тут фатально одна из относительно безобидных сезонных инфекций осложнилась у мальчика энцефалитом, и мальчик перестал узнавать родителей. Дело кончилось интернатом для психохроников, а у жены вскоре выявили онкологию. В период намётки проекта было уже ясно, что спасти её не удастся, а если забегать вперёд, то к моменту коллективного заезда учёных и инженеров на почти обустроенную сибирскую авиабазу Урывский овдовел.
Начало монтажных работ, - якобы для очередного ускорителя, - совпало с вхождением в резко-континентальную зиму с удручающими дебютными морозами, делающими вылазки на природу просто опасными. Даже завоз и приёмка оборудования, чтобы оно появилось в ангарном тёплом главном корпусе, заканчивалось уходом в диспетчерскую башню и жилой пристрой на какой-нибудь придуманный полдник. Интересно, что в тон к морозам и замкнутости мирка явилось анти-табу на алкоголь (к морозам, по правде говоря, мало имеющее отношение, - скорее, как знак свободы). Каждый «деятель» имел право пить – когда он хочет и сколько он хочет. Да, это касалось непосредственных участников: «думающих» физиков и инженеров, а также – тоже физиков и инженеров, - но находящихся на должностях лаборантов и техников. Все тут были люди дисциплинированные и ответственные, но психических срывов Зубричеву, как куратору Бериевского типа, не простили бы наверху, - как и нарушения секретности, а ведь первым делом секретность обеспечивала информационная закрытость. Никаких интернетов и телефонов. Чтобы связаться с «большой землёй» надо было прийти в подземный переход (между диспетчерской башней и ангаром) в так называемую радиорубку и обговорить то, что будет обговариваться: после этого только - контакт.
Глухая закрытость нередко ослабляет секретность, потому что люди-участники всё-таки выдернутыми оказываются с корнем из реального мира, где есть друзья, знакомые, а, следовательно, и слухи. Оптимальным вариантом, - а именно, равновесием, - между закрытостью и секретностью является, как известно, вахта. Но под колпаком. Что, конечно, для спецслужб всегда обременительно; однако, если недельные отпуска после месяца в тайге выдавать деятелям не всем сразу (даже троим – это уже много), а в идеале поодиночке, то «колпак» вполне мог отслеживать контакты и контакты проверять. (На практике, когда отслеживаемые – не новые люди, то вести одновременно можно уже и больше; стандартная команда соглядатаев – приноравливалась.) Спецслужбы не дураки анализировать, чего не хватает, и куда рвутся отпущенные на недельку; статистика показала (а речь идёт не о данном, конкретном, проекте, а об опыте - нашем и заграничном), чем же является ожидаемый, и не очень, результат среди первых двух мест по активности. Женщины и церковь. Причём, первое и второе места в разных исследованиях чередовались, а также альтернативным оставалось в умах оценщиков, что в этой паре считать естественным, а что необычным. Надо напомнить, какой контингент анализировался. Рассматривались мужчины-натуралы, возраста чаще за пятьдесят, и потерявшие связи – или потерявшие интерес к связям, - с бывшими семьями, включая детей (этих слабых мест у отбираемых не должно было быть). Вот у такого, уже само по себе, необычного контингента учёных и инженеров – дефицит театров, концертов, спортивных соревнований и курортов был обгоняем, оказывается, вышеуказанным тандемом запросов. Для понимания вышеизложенной приоритетности следует добавить, что эти учёные и инженеры, - уже не через собственно отбор, а как следствие отбора, - все без исключения попадали в разряд, не то чтобы неудачников, но людей, застрявших внизу или на середине карьерной лестницы, и параллельно имевших за плечами рассыпавшийся или не построенный «надёжный тыл». Мужчины предпенсионного возраста – грамотные специалисты, но выдохшиеся, что ли, - всё ещё «женихи», но «наевшиеся семьёй» и уже без интереса к перспективе построения новой ячейки общества, - их тянуло и в церковь (просто постоять, когда идёт служба), и их тянуло к общению с женщинами, даже чаще к каким-то своим старым подругам. Без некоторых авантюрных знакомств – тоже не обходилось (новизна вахтового образа жизни – как тут без свежих лиц). Контора этому не препятствовала, но отслеживала интересующихся новизной, само собой, тщательнее.
Организация подобного рода секретных проектов отрабатывается по-разному, и в каждом индивидуальном случае эпоха выдвигает много специфики. Времена «туполевских шарашек» канули, как и принцип безвыездности из закрытых городов, и на место этой жёсткости встала высокотехнологическая слежка (от спутников до видеокамер и жучков, если уж полностью уйти от мобильной связи и интернета). А ещё, чтобы не выдёргивать из трудового графика (которого по сути не было, а имелась полнейшая ненормированность), вводилась, - максимально без сбоев, - логистика поставок оборудования плюс отсутствие явных искушений (искушения логично завязывались с логистикой поставок и вынужденным бездельем). В пику анти-сухому закону учреждалась практически однополость состава на «авиабазе», как среди самих учёных и инженеров, так и среди «инфраструктурщиков» (личная жизнь – на частых коротких выездах, сколько влезет). Всё же, чтобы не резало глаза, несколько откровенно неэстетичных тёток, безусловно сотрудников ФСБ, были поставлены ургучить на кухне и в прачечной. И будто по закону жанра (например, написания киносценария), среди этих тёток всё-таки нарисовалась одна привлекательная, и она действительно сыграла свою роль, - непринципиальную для работы над проектом (хотя… как сказать, учитывая её связь с Урывским), но послужившую неким удачным поворотом для создания «этикетки» проекта.
Пока же, говоря о сборе – именно ансамбля – из представителей от разных узких областей знаний, а также о реконструкции и оживлении самой «авиабазы», потребовавшей вполне умеренных затрат, как по деньгам, так и по времени, время и деньги уже начали тратить и непосредственно на исследования. Надо было определиться с теми объектами, которые предполагалось разгонять: ориентироваться приходилось на образцы со стенок части канала, или трубы, того обломка НЛО, уже распиленного и более тщательно изученного. Строго говоря, ничего нового, кроме более точных количественных оценок в сплавах или каких-то покрытиях «судебно-медицинское вскрытие» не принесло, но в отношении присутствия на стенках трубы чего-то похожего на элементную базу световых панелей, светодиодов, - тут, правда, стало ясно, что вряд ли это часть стенки. Возникло пожелание создать собственные объекты, приобретающие поляризацию под действием ионизирующей электромагнитной волны, длину которой предстояло ещё подобрать, с учётом синхротронного излучения. С задачей вышли на подходившего по зубричевским критериям инженера – по фамилии Гандурин. Он возглавлял отдел на производственной базе одного из НИИ типа «почтовый ящик», и через министерство обороны удалось туда дать директиву срочно разработать новую тему – прицельно дав заказ гандуринскому научно-производственному отделу. Афанасий Афанасьевич Гандурин, после беседы с консультантом, Антоном Ильясовичем Урюпкиным, которого начальство представило как «заказчика» из МО, прекрасно понял, что от него хотят, - вернее, что хочет этот физик, пытающийся что-то усовершенствовать в ускорителях. «Сверхзадачу» от использования положительно заряженных светодиодных пылинок, дающих вместо электрического тока никому не нужные выбитые электроны, он и не пытался додумать: привычка, выработанная служением в секретных полу-заводах полу-институтах.
О личности, - или даже о личностных качествах, а может, и физиологических качествах, - А.А.Гандурина упомянуть необходимо, потому что из-за них и нарисовалась его кандидатура как игрока в будущей зубричевской сборной. Образ жизни пятидесятипятилетнего человека напоминал бомжевание и наркоманию, только наоборот, - этот русский тип (не поворачивается язык сказать «алкоголик») просто постоянно выпивал: с утра, на работе и после, - но терпеть не мог пьяниц: что называется, органически не переносил вида и поведения, если у «квакнушего» появляется шаткая походка, и заплетается язык, уж не говоря о буйстве, или чтобы уснуть в канаве. Жена от него ушла давно, снова вышла замуж, и они не общались; дочь и внуки в его жизни иногда давали о себе знать, но они, затерявшись в столице и будучи настроены по отношению к Афанасию с опаской, воспринимали его существование, будто он жил где-то заграницей, а не в ближайшем Подмосковье (где, кстати, размещался производственный отдел оборонного НИИ). В квартире убирала приходящая «бабуля», она же командовала и стиральной машиной. Претендентки на роль будущих жён безусловно появлялись, но они не выдерживали его алкогольного медитативного забытья, в которое он погружался ежевечерне после работы и круглосуточно в выходные. Можно подумать, что ему подошла бы какая-нибудь пьющая дама, но такие женщины либо спиваются (как, впрочем, и большинство мужчин, пристрастившихся), либо на дух не переносят такой перманент употребления (а это полторы поллитровки коньяка в день – Черчиль какой-то). Гандурин при всём при том не любил праздничные застолья, - ему периодически подливали, а он постоянно отказывался с кем-то выпить: не терпел увеличения дозы. Несмотря на бездеятельность, в которую он погружался вне работы, Афанасий позволял себе (если не сказать, заставлял себя), - а это активная позиция, - гулять по подмосковному городку, естественно поддав; считал необходимым выглядеть, если не как дэнди, то вполне аккуратным и ухоженным. Зарплаты ему хватало на всё – на недорогой коньяк, на приличную одежду и на весь быт, включая стоматологию как разорительную статью (начал ставить импланты – возраст). А так-то Гандурин был очень здоровый человек, про болезни только слышал.
Тематикой А.А. увлёкся. Световые микро-панели спроектировали и сделали их достаточную партию – таких, как казалось, было нужно. Однако, ещё до запуска ускорителя на сибирской «авиабазе» Урюпкин испытал изделия на расчётные нагрузки, которым они будут подвергаться при значительных скоростях, и стало ясно, что такие крупные сооружения (размером с пылинку) не сохранют свою структуру и разрушаются. Для Гандурина задача усложнилась, потому что стало ясно, что надо опускаться до молекулярного уровня. В принципе кристаллическая решётка позволяла не совсем уж мельчить, но надо было найти оптимум. Опять же по расчётам оптимум нашли, и сделали партию, но к этому времени стало возможным раскрутить микро-панели уже непосредственно на ускорителе, а вот там они опять начали разрушаться, не дотянув и до половины светового предела. Другое дело, что сама проверка непосредственно на ускорителе уже была удачей, потому что конструкция световых микро-панелей состыковалась с обновлённой конструкцией ускорителя, где отказались от синхротронного излучения как непосредственного источника ионизации, а сконструировали систему, поглощающую его и затем излучающую через инжекторы – волны не короче светового спектра (уже произвольно изменяемой длины). Там же, в канале ускорителя, поставили и индикаторы выбиваемых электронов, и Урывский с Урюпкиным сразу увидели сходство такой конструкции с тем, что можно было разглядеть на исходном обломке НЛО. Подобрали частоты фотонов для микро-светопанелей, как предложил Гандурин, и прокрутили микронную пыль аж выше полусветовых скоростей. Дальше, правда, дело не пошло, так как «панельки» опять начинали разрушаться, и Гандурину пришлось теперь постоянно мотаться между Подмосковьем и Сибирью, чтобы продвинуться в миниатюризации и упрочнении своих изделий. Дело шло туго, да и с ускорителем возникли проблемы в системе охлаждения сверхпроводящих электромагнитов…
Чётко выверенная организация труда, выстроенная Зубричевым, охватывала много предприятий по стране, и заказы выполнялись быстро, как и доставлялись они быстро – грузовой авиацией. Речь шла не о массовости – нужны были единичные экземпляры новых частей для единственного прибора, чтобы его постоянно перестраивать, да и сам прибор не имел циклопических размеров, иначе бы требовались значительные сроки для каждого усовершенствования. В единичных экземплярах у нас «кулибины» сделать могут всё (вот с масштабированием всегда сложней, но здесь оно и не было нужно). Так что через несколько месяцев и у Гандурина появилась сверхпрочная, - уже нано-пылинка, - а сверхпроводящие магниты на гелии укрыли дополнительным неоновым контуром. В рабочий график теперь на первое место поставили раскручивание модернизированной дисперсии, для ионизации которой надо было вновь подбирать длину волны фотонов, как и по-новому детектировать энергии выбиваемых электронов.
Догнали скорость до субсветовых значений и вышли на поворот функции Лоренца. Вроде бы, цель была достигнута, но что с результатом делать дальше, по большому счёту, не знал никто. Тем не менее, именно с этого момента проект стали расценивать как небезуспешный, - в узких кругах, в которых видели тут только «пробный шар».
Глава 4
- А мы и не знаем, что там происходит… Это если элементарные частицы, то они же не меняют структуру… Они просто экспрессируют добавленную энергию… в виде синхротронного излучения… А возьми не квантовые объекты, они же от избытка могут, например, деформироваться, то есть, по сути, поглощать…
- В принципе, да… Но, как версия, что они могут тоже… и излучать… Конечно, неизвестно, какой длины волны… А значит, будет ли эффективной ионизация… В нашем случае…
- У нас там нет датчиков… не то, что на весь спектр… Но ведь мы здесь, Виталь Виталич, не исследователи… Нам поставили цель. Вы же, кстати, и поставили… цель… А коль мы её достигли, то что там происходит в трубе? Это же не к нам?
- Господа дорогие, может всё-таки немножко отвлечёмся… Я одна пить не могу… Да и с Виталей вдвоём оно как-то… А вот когда гость…
- Я прямо с таким удовольствием у вас всего поел, - Антон Ильясович разулыбался и потянулся за бутылкой с сухим вином, которое они пили втроём, весь вечер.
- Не обижайте нашу столовку… Хотя, конечно, я Виталика подкармливаю…
Женщина одета была по-домашнему, и если выйти в коридор, чтобы зайти за чем-то к себе, в такую же стандартную малосемейку в другом крыле этажа, то для кого-то встретившегося «здрасьте-здрасьте» заинтригованность бы не появилась. Все знали, что мадам проживает с Урывским, но любой встретившийся по привычке прорефлексировал бы ситуацию на себя – ему-то, случись, перечеркнули бы. Случись. Но тот же встретившийся понимал, что случиться не случилось бы: кроме этой, женщинами назывались ещё всего-то две толстые «бабки» из пищеблока, сращённого с прачечной: там работники могли подменяться по кругу, включая и нескольких мужчин – техников и поваров; да и уборкой помещений занималась вся эта команда целиком. Любой встретившийся имел право, как впрочем и Урывский, на неделю – куда хочешь, через каждый месяц пребывания на «авиабазе». Урывский не выпячивал, но и не скрывал совпавшее с началом проекта своё вдовство, а слухи про несчастья с детьми просочились ещё тогда, вдогонку; сближение же - диссонирующей задумке Зубричева по формированию коллектива - привлекательной женщины и далеко не красавца, да уже явно стареющего учёного, всем показалось естественным лишь потому, что Виталий Витальевич перестал уезжать. Надо повторить, что молодых, то есть до пятидесяти, среди участников проекта вообще не было, но сматывались еженедельно по своим домам или пристанищам - все очень активно, практически поддерживая тот свой образ жизни, который существовал до «вахты», и который предполагалось ими продолжать после. А вот Урывский решил как бы осесть, и кроме личной причины отгородиться от прежнего социального антуража (пусть на время), аргументом для не покидания «авиабазы» народ видел то, что Виталия заставила пристегнуть себя здесь - роль руководителя и координатора. Народ судил, в том числе, и по поведению регулярно приезжавшего Зубричева, который, в первую очередь по приезде, беседовал только с Урывским, наедине.
- Сталина Осиповна, а что у нас будет завтра на обед? – решил гость ввести в беседу и присутствующую.
- У меня с завтрашнего дня прачечная.
- Виталь Виталич, у вас тоже на завтраки и ужины только закуски, без горячего?
- А каши вы не считаете за горячее? Всегда есть одна с мясом, - насмешливо возмутилась женщина, вступая в игру: что якобы этим затронули её честь и достоинство.
- Давайте выпьем, - продолжил объединять беседой Урюпкин, - за то, что на обед вы ходите как и все. Мы все вас там видим и сидим вместе…
Заулыбались и чокнулись бокалами.
- А вы, любезный Антон Ильясович, - обострил пикировку хозяин комнаты, - Вы что думали, я не буду пользоваться некоторыми своими преимуществами? А с другой стороны… Я очень люблю каши. У нас же тоже – каши. Чем им-то не угодили каши?
- Все эти грибы и икры, - Сталина качнула головой в сторону стола, - Это что же, каждый день? А, хотите, я принесу ещё баночку чёрной?
- А хотим, - рассмеялись из-за одновременности ответа оба мужичка.
Комната имела одно окно, хотя это была не комната, как все здесь называли свои индивидуальные квадратные метры, а по типу малосемейки (то есть плюс туалет, душ, смесь кухни и прихожей). В двухэтажном здании, пристроенном к диспетчерской башне, как и в самой башне, балконов не предполагалось. За окном – ничего кроме леса, но сейчас в темноте и леса не было видно. Днём ещё увидишь, немного сбоку, дорогу – с этой стороны «казармы»; а с другой – углом вылезал ангар.
Уходящая женщина с обозначенной одеждой неплохой фигурой, - вид строго сзади, - остановила взгляды сидящих, и видимо некоторый эротизм впечатления затянуло молчание уже после того, как дверь закрылась.
- Бренявичуте знает своё дело, - сказав это, Урюпкин понял, что немного перегибает и переключился, - Я думал, может, коньяк, водку… А действительно… с сухим очень хорошо… Даже грибы…
Родилась она ещё в советской Литве, и дед у неё был – из высших чинов КГБ. Да и родители – кадровики, а потому пришлось сматываться более чем поспешно в связи с распадом страны. Дед оставался сталинистом, даже когда при Хрущёве и Брежневе генералиссимуса не жаловали. Но в органах, наоборот, фанатизм ценили, особенно если речь шла о национальных окраинах, и убеждённых - продвигали. Сын воспитался без увлечения Западом, и вся семья оставалась проникнута духом если не коммунизма, то советскости. Отсюда и – если правильно произносить, то Юозефовна, а не Осиповна, - да и Сталина, само за себя говорит. В общем, девушка тоже пошла в разведчицы и довольно долго прожила в Друскининкае, крутясь в санаторно-гостиничном хозяйстве этого курортного городка; шпионила там в отношении натовцев, начала попадать под подозрение, и, к счастью, вышла из игры, избежав казематов. На «авиабазе» Сталина Юозефовна Бренявичуте появилась – почти – с самого начала организации, чего вообще бы стопроцентно не произошло (а работала бы здесь в прачечно-столовско-гостиничном хозяйстве ещё одна непривлекательная тётка). Но почти с самого начала комплектования «авиабазы» овдовевший Урывский перестал хотеть брать недельные отпуска и безвылазно погрузился в работу. Что шло на пользу дела, не столько потому что он был какой-то универсал и разбирался во всех дисциплинах, а сколько потому что он был единственным учёным, который тут всё время присутствовал и через которого можно было координировать усилия, когда один-два-три сотрудника выпадали. Даже без учёта его лидерства в самой идее проекта.
- Я тут попросил посчитать Александра… ну, Юрича… ну, который всё время классическую музыку слушает… - Урюпкин вымазал кусочком хлеба остатки чёрной икры в банке и некоторое время жевал, - Есть там какая-то потеря заряда при повторных разгонах…
- Я помню, не секрет… Гандурин предупреждал.
- Гандурин вообще молодец. Нашёл же структуру, которая сохраняет способность терять электрон… Но когда в этой мельнице… Да, он говорил. Оно просчитано. Что какие-то микро-куски кристаллической решётки не сохранят способность к поляризации…Это да…
- Я понимаю… Теперь вы можете говорить, что делается при повторах…
- Во-во… Ну, там процент небольшой… Но доля всё равно выбывает… Рабочая, имеется в виду…
- Будем считать, естественный процесс… Вы хотите сказать, что надо добавлять в канал?
- Во-о-о! Именно! А у нас это не предусмотрено. И добавлять в процессе… А значит там где-то скапливается неработающая масса…
- Бренявичуте, кажется, идёт…
Она вошла, держа в руке стопкой две баночки. Среди прибалтиек и немок редко встретишь красивые лица, а вот с правильными чертами лица, типа симпатичных парней, -таких полно. Тут было то же самое.
- Они маленькие, - сказала она про банки, когда каждый из мужчин взял по одной открывать.
В рабочей обстановке, днём, все носили халаты поверх одежды, в том числе и обслуживающий персонал. Но бэджики с фио имелись только у «инфраструктурников», учёным и инженерам не полагалось, как элемент секретности, видимо. Интеллектуалы же, как известно, чувствительны ко всяким терминам, в том числе, именам, фамилиям, и Сталину Осиповну между собой чаще стали звать посредством фамилии – звучно, несмотря на заковыристость.
- Артамас, та гераишь семигоэ? – [Уважаемый, как вы выспались? - по-литовски] – съёрничала, вставая с кровати Сталина: тогда, после первого раза их с Урывским «переночевания».
- Чего?
- Только никогда не называй меня Стешей.
- А как? Юозофовной?
И Урывский вернулся к укоренившемуся среди полутора десятка коллег упоминанию, если что, - «Бренявичуте»: этими звуками действительно хотелось как-то побренчать.
«Генерал», безвылазно засевший на «авиабазе», сохранил в свои подшестьдесят удовлетворительные мужские качества, - со слов той же Сталины Осиповны, - и сей факт сделал её повторную беседу с толстяком Зубричевым более предметным. Основная-то работа относилась не к текучке в прачечной и столовой, а к контролю «генерала» на этом острове, - ведь он не попадал под колпак ФСБ, как все остальные, которые выезжали «на недельку до второго». Большой нужды контролировать контакты здесь, на месте, не было (в том числе и у остальных), но – коль у человека нет контактов, то надо ему создать контакты, и такие, которые были бы уже непосредственно в интересах безопасности.
- Но ведь эта перемолотая неработающая, непо-ля-ри-зу-ю-щаяся, масса… Она ведь и не крутится как рабочая… - продолжил беседу Урывский, как бы не заметив паузы с приходом Сталины и открыванием банок.
- Ну да… Должна… типа оседать… Сепарироваться…
- А коль она мало-эне-рге-тична, она может засасываться… этими, поддерживающими вакуум… насосами…
- Неплохая мысль… У нас насосы стали перегреваться… Ну, давайте, выпьем, за что?
Бренявичуте встала, держа бокал, и затем, глядя куда-то немножко вверх, торжественно и почти серьёзно произнесла:
- Давайте выпьем за то, что мы живём в стране, где можно делать одно общее дело, которое мы здесь и делаем!
Она выпила до дна, села, продолжая держать бокал почему-то уже двумя руками, и засмеялась.
- А что? Неплохо сказано, - улыбаясь, прокомментировал Антон Ильясович, но тут же вернулся к разговору с Урывским, - Слушайте, дорогие… Я наверно, пойду… Посмотрю, кто у нас сейчас в форме… Можно вполне… да… отключить один насос и разобрать…
Здесь все не стеснялись работать, когда хотели. Ненормированность рабочего дня, тем не менее, совершенно не исключала ежедневные сборы по утрам на «пятиминутки» и осуществление каких-то плановых монтажных работ или всестороннее отслеживание запущенного эксперимента. Но, собравшись, небольшие группки могли что-нибудь затеять и по вечерам, и среди ночи.
- Гандурин же здесь… Сначала зайду… Можно будет даже количественно оценить… Всего хорошего, спасибо за угощенье!
Зубричев не требовал от Бренявичуте каких-то конкретных действий и, тем более, письменных отчётов. Когда приезжал, а это практически всегда было связано с хозяйственными аспектами самого проекта (например, затор в поставке оборудования или материалов, потребность в увеличении энергопотребления, - что требовало затем посещения Зубричевым непосредственно заводов или министерств), он всегда дополнял такие транзитные визиты на «авиабазу» общением с людьми: индивидуальными беседами со всеми сотрудниками. У всех очерчивались сферы наблюдения помимо основной работы, и все, будучи по совместительству «конторскими», к этому спокойно относились и ни в коей мере не любопытничали у таких же как они, чем те занимаются. Все понимали, что «перетеканий» и «сливов» между своими не должно быть.
В ангаре не существовало светового дня, и уже под утро, по часам, Урывский и Гандурин сидели в закутке, но недалеко от ускорителя, – практически ожидая обговорённый с лётчиками вылет Гандурина в Москву. У ног Афанасия Афанасьевича стоял контейнер с той самой пылью, что они с Урывским, и ещё одним сотрудником, вытрясли из разобранного насоса. Контейнер, увесистый за счёт свинца, предполагал защиту от слабо радиоактивного содержимого, - использование стандартного контейнера выглядело просто формальностью: содержимое-то и не дотягивало до радиоактивного, - хотя фон, было дело, когда они работали, слегка повышался.
- Если бы мы поляризацию создавали простейшим путём… Ну, жёстко ионизировали, гамма или рентгеном, то там всё бы крутилось, это понятно… Как это у нас и было… за счёт естественного синхротронного излучения… Широкоспектрового…
- Ну, извините, НЛОшники не дураки. Они не лезли в радиацию, и главное, вы ведь лучше меня знаете, что, как макрообъект, такая пыль быстрее… значительно быстрее бы… разрушалась… Не от взаимных ударов на субсвете… Они все летят… так сказать, бок о бок… на одной скорости… и никаких ударов… Избавились же мы от сильно ионизирующей части синхротронного… А видимая часть спектра не так, сама по себе, разрушительна…
- Может, из этих соображений, тогда длину волны… взять длиннее… Если её энергии хватит, чтобы выбивать электроны… Но если идти по проторенной дорожке, то частички пыли должны оставаться, получается, световыми панельками… И я вот сейчас думаю, как их сохранить… Как… в них… ещё сохранить… Свойство…
- Было бы неплохо…
- Всё-таки не будете? А я вот… - Афанасий откуда-то из внутреннего кармана куртки – или вязаной кофты – что под халатом, достал плоскую фляжку, медленно отвинтил пробку и сделал пару глотков, - А вообще, зачем нам, чтобы крутился макрообъект?
- А кто его знает? Честно говоря… Копируем, что у НЛОшников… Вон удалось выйти на вертикальную ветвь функции… Разогнать не элементарную частицу, а макрообъект… Уже хорошо. А там посмотрим… Вот вы сейчас будете улучшать кпд этой пыли, этих микро светопанелек… Улучшите, не улучшите… Всё равно остаётся пока только анализировать, куда будет сбрасываться импульс при замедлении… Когда масса должна снова уменьшаться…
- А кто её знает… Может, и не должна… Ведь закон сохранения импульса…
- А что? Остановили ускоритель, а там частицы пыли с кулак? Вот и сохранение... А энергию, которую затратили… если исключить ту, что затратили на скорость… вы получите в виде увеличенной массы?
- С точки зрения сохранения… да… Но ведь эта масса должна обрести форму. Вы думаете, это будут световые панели с кулак?.. Или нано-пыль будет расти в количестве… будто размножаться… и заполнять весь канал?.. Неопределённость же… Природа вряд ли пойдёт по такому пути… Во всяком случае в макромире неопределённость не приветствуется…
Афанасий Афанасьевич сделал из фляжки ещё пару глотков, завернул пробку и убрал фляжку во внутренний карман.
- Вон эти идут, наши эскулапы… Значит совсем утро… Да нет, нет, всё нормально, мы проверили, - Гандурин обратился к одному из двух мужчин, тоже одетых в белые халаты. Эти двое выполняли роль дозиметристов, хотя по основной должности проходили как врачи.
- Да ладно вам… Нам тоже надо отчитываться… - сказал тот, который похудее и пожилистее.
Глава 5
Тимакин и Раухвергер составляли врачебную бригаду авиабазы, обслуживая, если строго по регламенту, лишь учёных и инженеров проекта, - но, если что, могли оказать помощь и лётному составу. Раухвергер, - повыше ростом и как-то порыхлее, поразболтаннее в походке, - чем по-военному собранный, скупой в движениях, его напарник Лёша Тимакин, - Игорь Робертович, анестезиолог-реаниматолог, в своё время работал в авиационной медицине в подмосковном Лыткарино, откуда, кстати, и ушёл на войну, в эвакуационный госпиталь (то есть не совсем рядом с фронтом). Тимакин же, Алексей Алексеевич, не имел классического высшего медицинского образования; он как-то «незаметно для себя» сначала получил среднее (фельдшер), а позже довёл, тоже как-то автоматически, до высшего на факультете, - сейчас есть такие, - где главных и старших медсестёр со стажем доучивают с административными целями,- чтобы на этих должностях сидели люди с дипломами о высшем. Ему, Алексею Алексеевичу Тимакину, относительно молодому ветерану войны, да с непростым ранением, шли навстречу всегда, и не только исходя из закона, а по-человечески. Если листать личные дела, оно вырисовывалось – подобие судеб этих двух непохожих людей. Тимакин был профессиональным военным лётчиком (точнее, вертолётчиком), и на войне оказался по приказу, в самом начале. И его сбили – тоже в самом начале. В госпитале он отлежал полгода, а потом ещё с перерывами год, ложась на повторные операции по пластике, и осознавал всё яснее и яснее, что летать больше не будет, не пройдёт комиссию. Авиация для него погасла, - а «где-то около» он быть не хотел. Жизнь, может быть, и заставила бы ради заработка, – и ему бессомненно помогли бы неплохо устроиться, - но в госпитале, ни с того, ни с сего, Лёше понравилась работа врачей, медсестёр, - он начал даже помогать на ролях санитара, - а потом взял и поступил на курсы среднего медперсонала, там же при госпитале, в филиале медколледжа, и даже отказался от прохождения реабилитации в санатории. Выучился по ускоренной программе, имея высшее военно-техническое, и история могла бы показаться нереалистичной, если бы не особенность ранения, - Алексею разворотило малый таз, и хорошо, что удалось сохранить функцию тестис за счёт какого-то кусочка, иначе Алексей Алексеевич быстро превратился бы в евнуха. На пластических операциях формировали максимально физиологичное мочеотведение, - и если физиологичней, циничней, то и минимальное спермоотведение (при отсутствии простаты), - но ни о каком восстановлении половой функции речи не шло. Тимакин снова ушел на войну (несмотря на ранение, он настоял), теперь добровольцем, уже став фельдшером, и, ни много ни мало, полгода проработал в полевом госпитале, пока однажды сам не оказался среди раненых после обстрела. Контузия оказалась не тяжёлой, но именно она сказала «стоп» в вопросе, вернуться ли на фронт, и Алексей сразу после выписки пошёл зачисляться в один провинциальный медуниверситет, где имелся факультет по доучиванию среднего медицинского персонала, - о существовании такого до-образования Алексей узнал как раз во время последней госпитализации. Вопрос о взаимоотношениях с женским полом встал во весь рост именно в этот период, когда, так сказать, и раны затянулись, и фронтовой адреналин перестал застилать глаза. Будничность требовала найти какое-то своё решение при совершенно нетипичных вводных. Варианты: монашество, смена ориентации… Лёша, не будучи никогда женатым, тем не менее, с подростковости твёрдо уверился в женском образе как неотделимой части этого мира, если хотеть в этом мире оставаться. И вот это позднее студенчество, которое свело его не с какими-то недавно бывшими игривыми школьницами, а с делающими карьеру немолодыми одногруппницами, трижды семейными и потерявшими привлекательность, оно послужило пинком для молодого ветерана Тимакина, - сначала потолкаться среди молодух с других факультетов (но те хотели полноценного секса), - и даже не столько затем искать продажные отношения, сколько выторговывать в этих отношениях право пользоваться женским телом «по своему»: имитировать доведение женщины до оргазма – всячески; проститутки естественно просто подыгрывали, «за ваши деньги». Как это ни грустно, - а, может, и совсем не грустно, так как результативно, - игра позволяла ему чувствовать себя мужчиной, и испытывать, пусть и суррогатное, но несомненно мужское удовлетворение от тесного общения с противоположным полом, что и стабилизировало психику.
Игорёк Раухвергер, - и когда ему было несколько лет, и когда лет десять, - плохо представлял, мальчик он или девочка. Родители – тоже; да и туда же - наблюдавший его педиатр. Если вы сталкивались с детской эндокринологией, то вы в курсе, что гермафродитизм не такая уж феноменальная редкость, и что корректировать эту патологию надо, дождавшись пубертата, так как неизвестно, по какому пути организм захочет развиваться дальше. А до того, остаётся наблюдать за ребёнком и пустить на волю волн, куда начнёт склоняться психика ребёнка: будет он играть в войну или в куклы. Игорёк стал играть в «войнушку», и одевать его стали как мальчика. Но где-то в одиннадцать оказалось, что все просчитались; переубедить же сознание «сорванца» в таком возрасте уже, в большинстве случаев, не представляется возможным. Началась гормонотерапия, относительно удачная, хотя бы в том смысле, что в девушку Игорь Робертович не превратился. Поначалу - в какого-то рыхлого увальня, но позже этот увалень оспортивился и предстал миру даже с элементами растительности на лице, кою он в последующем всячески лилеял. Важно, что он сохранил социальную вписанность как существо мужского пола и в юности, без всяких там комплексов, ходил на танцы, ухаживал на девчатами и целовался. Способный ученик, он поступил в медицинский, и видимо в этот период – уже чисто профессионально, - всё-таки начал впадать в тревожную мрачность, осознавая фатальную недоразвитость половой функции. (Ранее, на военкоматских комиссиях, все эти анатомические особенности, при неизбежных сравнениях, как-то не терзали.) Молодой холостой врач анестезиолог-реаниматолог из Подмосковья почувствовал нужду, - оказавшись вне родительской опеки (хотя родители тоже жили в Подмосковье), - воспитывать в себе… дух мачо, что ли… У Игоря появился мотоцикл, и, считай, молодой мужик вполне логично примазался к обществу байкеров. У него также появилась не какая-то там дорогая, но полуспорт хёндаевский, и в этих ипостасях человек окунулся в выяснение своего статуса среди двуполых существ. Весь этот тестовый режим длился несколько лет и выразился не вполне подозреваемым провалом, но всё же не тем, чего, наверно, ожидал полноватый мужчинка в косухе - поначалу.
В байкерской среде дополнение женским персоналом не сводится только к почитательницам брутальности, сидящим на «багажнике», но есть и процент мужеподобных девиц, которые газовую ручку крутят сами, - они обычно из контингента несостоявшихся спортсменок. Эти по молодости тоже «потерялись» среди двух полов, но позже, как ни странно, дезориентированные вполне удачно находили пару, - там появлялся или самый дремучий бородач, или, наоборот, мягчайший ботаник. Эвелина (она же Элеонора), было дело, почти профессионально – когда-то - занималась парашютным спортом, но ушла на покой (работала, кстати, в аэропортовской службе); по-прежнему не чуралась адреналина – теперь гоняла на мотоцикле. Широкоплечую мрачноватую молодую женщину нормально тянуло в общество мужчин, и тусовка в ближайшем подмосковном байкерском кафе её привечала. Но – призраком из прошлого на пути к счастью встал, знаете ли, вагинизм. Консультировалась, пыталась лечиться, - однако, постель так и не стала для неё притягательной. Забавно, что сама девушка, да и врачи, предполагали причиной – травму при парашютировании (имевшуюся в анамнезе), а работать Эвелину-Элеонору всё равно тянуло – кем-нибудь в аэропорту; правда, и жила она тут под боком, около «имени Жуковского».
В общем, находят люди друг друга, как поётся в песне… Образ какой-то одной, или даже избранной, женщины-партнёрши не обозначился у Игоря Робертовича, - в том числе и как у завсегдатая байкерского кафе, ибо как он был анахоретом в сфере полового сближения, так он им и остался при всей разнузданности нравов (рискованных гонок да кутежей), которую, совсем не паинька, разделял. Жизнь приобрела полноту вкупе с неким успокоением, и, так сказать, вошла в русло, пока не схлестнулся байкер-реаниматор с Элей-Эвой. Знакомы-то они были уже относительно давно, по клубу – хотя клуба, как такового не было, было кафе. Тут, однако, случилась командировка на военные действия, - а Раухвергер волею судеб работал в ведомственном авиационном госпитале, пусть и не военном, но в таких учреждениях, гораздо чаще, чем в чисто гражданских больницах, собирают бригады в помощь фронту (в виде командировок), - система подчинения в ведомственных медслужбах несколько иная. Полгода, - хоть и не в полевых госпиталях, а уже ближе к тылу, - то есть под обстрелы несколько раз Игорь всё-таки попадал, - обернулись не усталостью и хныкающим неудовольствием, а наоборот, оптимизмом и жаждой жизни. У него, в процессе присутствия на множестве калечащих хирургических вмешательствах, подсознание, видимо, понизило ранг его собственных дефектов. Но, главное, всё время будоражила память о женщине со странностями. Не столько вспоминал он о женщине, сколько о странностях, которые и позволяли им обоим общаться подолгу и на предельно близком расстоянии, без намёка на финишную прямую; а доходило и до голых ласк в темноте, - притом, что женская рука не пыталась за что-то ухватиться. С фронтовой командировки Игорь вернулся весёлым.
Зубричев натолкнулся на личные дела Тимакина и Раухвергера среди отобранных уже отделом информации (по зубричевскому запросу, выделявшему нужные параметры биографии) – из армейского контингента, - людей, недавно прошедших через боевые действия. Среди таких часто попадались кандидаты в те или иные секретные службы, а там, кроме лояльности политике государства, требовалось, чтобы кандидаты были «трудношантажируемые». За этим требованием стояли уже специфические особенности свалившихся обстоятельств, а Зубричев как раз и имел нюх на такие вещи, и успешно зацепил для курируемого им проекта аж несколько человек из бывших армейских. И необязательно это были те, кто оказался не у дел после фронта, - что, без сомнения, повышало вероятность согласиться на секретность; не менее важной была какая-нибудь индивидуальная «ахиллесова пята». Чуть поподробнее – о фигурирующих персонажах и, соответственно, об интересующих нас двух случаях. Тот же Раухвергер, реаниматор, - он вырос в благополучной, даже состоятельной, семье (в роду – кто-то из немцев); был единственным ребёнком, но родители, живые и пусть и не совсем здоровые пенсионеры, не претендовали на избыток внимания со стороны сына. Они даже радовались, зная его перестроенную ориентацию, что он теперь так самостоятелен и живёт не под боком, а в другой части Подмосковья, работает и увлекается всякими авто-мото. Странно, но престарелые родители – вообще, - никогда не рассматривались спецслужбами как объекты шантажа. Вернее, ничего странного: старики могли как бы естественно исчезнуть из этого мира, да и сами старики (были случаи, шантажировали и их) могли легко пойти на пожертвование собой. За что же мог тут зацепиться Зубричев, чтобы привлечь на свою сторону человека, честно отработавшего свою командировку в прифронтовом госпитале - вернувшегося на прежнее рабочее место? Зубричев сразу усёк и связь безбрачия с историей в отрочестве, и увлечённость недешёвыми аксессуарами байкерства и автолюбительства – как решение каких-то нестандартных проблем, а потому дал задание проверить этого типа детальней. Вскоре уже не было секретом для Петра Фёдоровича, что если предположить, как результат особенности недоразвития, весьма особое – по всей видимости, завязанное на деньгах отношение к жизни и к женщинам, - то на этом можно было сыграть: предложить Раухвергеру адекватные средства, причём, без обязательств работать на спецслужбы вечно (хотя это было блефом, все остаются под колпаком). Работа в режиме вахты, - которая бесспорно имела приемлемые послабления (та самая неделя в месяц, в качестве отпуска), - создавала иллюзию свободы, так как сроки окончания проекта указывались весьма расплывчато. Казалось бы, тут речь идёт лишь о том, что можно просто купить, зная слабость человека к каким-то вещам, но Пётр Фёдорович, если и покупал, то человеческое безразличие к ценностям, которые удерживают человека в обществе: он не работал с людьми, которые дорожат тем, что цементирует это самое общество.
Случай Тимакина был близок, но тоже - вряд ли мог быть отнесён к перверсиям. Алексей в прошлом представлял собой полноценного мужчину-холостяка, не чуравшегося случайных связей. Назвать это гусарством, помятуя о его военной карьере и казарменном быте с курсантских времён, - почему бы нет? Видимо, как раз поэтому заново осознать своё мужское естество получалось через опыт случайных связей. Относительная свежесть и незабытость всего разнообразия действий, заученного благодаря агрессивным «учительницам», дали возможность выделить ту часть дуэтов, которую он мог воспроизвести сейчас, в рамках возникших анатомических ограничений. Получается, что способный к активным действиям, чтобы разбудить в женщине страсть, - он собирался каждый раз вовремя «отъехать», дополняя для себя картину фантомными ощущениями из былого. Вряд ли, пользуясь таким подходом, приходилось рассчитывать даже на подобие романа: ведь положившись на цинизм продажных услуг, - тут тебе, конечно, всё позволят и даже не рассмеются, - Алексей не мог рассчитывать на по-настоящему чувственный ответ со стороны дамы. Он прекрасно знал, что проститутки – народ закалённый, их заводить – всё равно, что дрыгать стартёр заглохшего мотоцикла. Но поиграть в такую игру – можно. Даже деньги тут не нужны какие-то великие. Есть смысл поискать «чудачку», которая была бы и эстетически приемлемой, и, может быть даже, сочувственно-внимательной.
У Зубричева в команде появилось два медика с высшим образованием, - пусть и с разными профессиональными навыками и разноплановым опытом, - но они-то нужны были просто, чтобы бдить за состоянием здоровья, заметим, немолодых деятельных единиц (учёных и инженеров), и вовремя эвакуировать таковых в медцентры при нужде (благо авиация находилась в постоянной полётной готовности и активности, что являлось как имитацией работы расконсервированной авиабазы, так и, без всякого прикрытия, логистической тропинкой для неизбежных контактов с заводами и НИИ по всей стране). Лёша и Игорь (а их часто так называли, поскольку они были на поколение моложе «деятельных единиц») несли вахту то вдвоём, то поодиночке, - когда недельные отлучки окунали их в обговорённые заранее сессии со специфическими возлюбленными. Обговорённые не по телефону и интернету, которые здесь не функционировали, - намеченные встречи, чтобы не срывались, требовали всё-таки звонков, и оба молодца в обязательном порядке уезжали, бывало, наземным транспортом (пару часов пути на попутке, якобы чего-то подкупить) в зону, к населённым пунктам, где связь работала. Что, конечно, контролировалось службами, - и отчётами доносилось Зубричеву. Зубричев, ни в коей мере, контактам не препятствовал, - хотя контроль не ослаблял, потому что так, ради телефонных звонков, поступали и многие другие из персонала (люди, скорее, нанятые, чем завербованные), а перегибать палку пока что не было повода: серьёзных результатов, ради которых следовало бы увеличить степень секретности, ещё не вырисовывалось.
Алексей Алексеевич уезжал на свободную неделю (по факту сроки удлинялись, так как дорога в расчёт не бралась) в свой родной город, ранее носивший красивое название Мелекес, - хотя родился он в недалеко расположенном посёлке с не менее красивым названием Чердаклы: семья перебралась, когда Лёша был маленьким, в населённый пункт покрупнее. Там же родители и переругались, и развелись, и поделили квартиру. Лёха как раз поступил в военно-авиационное училище, а родители уехали в разные города, создали новые семьи, а квартиры в Димитровграде продали и купили каждый себе в своём новом городе, - соответственно, Тимакин-младший остался без собственного жилья. Но как бывает иногда, судьба подкинула – конкретные квадратные метры, откуда не ждали. Сестра матери, то есть тётка, смолоду проживавшая в этом же городке Ульяновской области, - незамужняя и бездетная, - она часто забирала мальчика, когда в его доме подолгу длились ссоры. К ней, кстати, Лёша и приезжал позже со своих военных учёб и служб (к родителям – реже), но тётка померла, великодушно оставив однушку племяннику. В этой однушке, затерявшейся в середине длинного девятиэтажного параллелепипеда, - вроде бы, окончательно после мытарств осевший, - Тимакин начал погружать себя в досуг из нащупанных им «не обоюдных» сексуальных контактов, теперь начиная пользоваться продажностью – именно женского тела (тела, а не услуг по удовлетворению традиционных мужских потребностей). Последние мытарства, где он, - так сказать, факультативно, - и познакомился с уготовленной ему участью хитро-мудро подтверждать свою принадлежность мужскому полу, приходились на Ижевск, а конкретнее, - на общежитие медуниверситета: тогда-то он и почувствовал, что можно не доигрывать до конца в сексе, а «возбудить и бросить» - на что студентки обижались. Именно там, в одной из столиц оружейников, где с особым пиететом относились к служивым, ему сразу предоставили возможность дополучить высшее медицинское, на имевшемся факультете, где и не надо было становиться врачом, а так - лишь руководителем для младшего и среднего медперсонала. Здесь учились тётки, уже сидевшие на хороших должностях, но такой как он, относительно молодой, повоевавший и с ранением – дело святое, - его сразу взяли; только должность потом предстояло, по идее, найти уже самому, но и тут, наверно, тоже помогли бы. Факультет этот проходил как вечерний, - что заведомо отличало от исключительно очного медицинского обучения, - но ведь те, кто доучивался, должны были сохранить свои неслабые должности, а значит, должны были ходить на работу. Алексей Алексеевич же ни на какую работу не ходил, а с удовольствием штудировал учебники, и даже записался в кружок на одной из клинических кафедр (делал там доклады, наряду с другими членами кружка). Тем не менее, времени было – вал, а к алкоголю студент не имел избыточной тяги со времён ещё курсантства (иначе бы и в лётчики не взяли). Вот по бабам, в те времена, бегать, будь здоров, бегал. Возможно, он бы и остепенился со временем, - как происходит практически со всеми вдоволь наигравшимися в молодости, - и встретил бы какую-то «понимающую», трансформировавшую его в семьянина, - но судьба перелопатила естественный процесс, а нерастраченная сексуальность стала напоминать лицо, прижавшееся к стеклу, о которое расплющились и извратились черты, прежде совершенно обычные.
Раухвергер и Тимакин жили на авиабазе в отдельных комнатах-квартирках, и даже не соседних. Общались в медпункте, но не так, чтобы трепаться дни напролёт. Кроме чисто медицинских обязанностей, касавшихся профилактических осмотров некоторых сотрудников с хроническими болезнями, с целью, например, контроля поддерживающей терапии, оба доктора перед началом своей деятельности прошли, по протекции Зубричева, специализацию в сфере радиационной медицины и химзащиты, и на них повесили проведение регулярного дозиметрического и химического контроля при работе ускорителя. Соответственно – отчёты. Так что от безделья не изнывали и не были привержены избыточному общению, чтобы скрашивать досуг. Оба замкнулись в себе – ясно, что ещё до работы на авиабазе, - и естественно они не распространялись об особенностях своей анатомии и физиологии. Они и друг с другом-то никогда не делились этими подробностями, а представлялись убеждёнными холостяками, дошедшими в контактах с женщинами до «всяких вещей, которых многие не поймут».
Глава 6
- Это надо говорить с Ереськиным… Он же ещё не приехал?
- Тьфу ты, да на днях будет. Даже, может… не знаю… послезавтра… - Урывский ответил Урюпкину, а сам повернулся к подошедшему к ним Гандурину.
- Три раза, да? Я только на третьем… - Гандурин характерным для него жестом потёр шею, - А программист этот наш… Савелич… Ереськин… Без перепрограммирования… вручную… это ерунда…
- А чего он сейчас-то уехал?
- Да ему всё это вообще… до лампочки… Он же всё чётко ввёл, как, кстати, вы, Афанасий Афанасьевич, задали параметры… на приостановку снижения скорости… из-за роста излучения…
- Всё прекрасно сработало, - Урывский встрял в разговор, - Никаких же повреждений вашей пыли не возникло? Вы же, когда третий раз качнулось, и как в первые разы было…
- Не-не, здесь всё нормально… Наш Савелич чётко задал миллисекундный сброс скорости и сразу возврат, подъём… как задумано... Там излучение-то, грубо говоря, на пол-фотона выскочило…
- Нет, конечно, надо перепрограммировать… Чтобы не самим… каждую осцилляцию… Но весы… три раза… А? Так просто… Не-е-ет…
У Ереськина родное официальное имя было Сысой, и никто не знал как его, - чтобы звучало прилично, - звать. Само вышло, что стали звать по отчеству. Савелич вернулся из своего недельного отпуска действительно через день, и его сразу впрягли в работу. Ереськин не был единственным программистом, ещё был Шурик, - так звали крайне немолодого, почти дедушку, - тем более, что он был с седой бородой. Однако, этот дед, - который был совсем не дед, но нравился ему, видимо, этот образ, - он ещё меньше интересовался проектом, а проводил время, часто и рабочее, слушая классическую музыку, - и уезжал на свою законную отпускную неделю в столицы, на концерты. Там же, в столицах, закупал билеты для следующих выездов. Шурик попадал, даже по должности, в номер два, - и таких ребят, по разным, особенно инженерным, специальностям, набиралось больше, чем несколько: грамотные исполнители, но не элита. Однако, Шурик, - он же Александр Юрьевич, - в силу участия программистов во всех процессах и этапах, - перешёл вскоре в разряд приближённых, - может, ещё и потому что Зубричев подсадил в его лице своего человечка, именно его, Юрича.
А произошло тогда, через несколько дней после того, как уехал Ереськин, вот что. Там было не всё так безопасно, когда снижали скорость с субсветовой, и когда, до этого возросшая, масса начинала возвращаться к исходной. Если быстро снижать, возникающее электромагнитное излучение, хоть и с максимумом где-то на середине диапазона, то бишь включая световой, - а не на сильно ионизирующем рентгене или гамма, - сжигало вращающуюся нано-пыль. Снижали скорость медленно, и тогда всё проходило успешно и безболезненно: масса пыли снижалась до исходной, - это было видно по весам (тем огромным, но чувствительным, в виде сковородки, на которой стояла смонтированной вся установка). Датчики регистрировали излучение, - спектра, характерного для темпа снижения скорости крутящейся в ускорителе пыли, - излучения, не несущего разрушения этой самой светодиодной пыли. На сём тогда и застопорилось исследование, потому что, в общем, всё было ясно, как ведёт себя, хотя и нано-, но всё же макро-объект, на субсвете, при росте и снижении массы; соответственно, те несколько учёных, перед которой стояла задача связать результаты с фактом существования НЛО, обломок которого выступил отправной точкой, оказались в тупике. Неплохие учёные, они знали принципы продолжения копаний: надо заняться экстремумами. Отсюда и родилась идея попробовать быстро снизить скорость, но и быстро вернуться, ускориться. Бред, конечно, - ждать тут чего-то сверхестественного, вернее, кроме того, чего можно и так представить, - в голову не приходило. Собственно, так и вышло – Ереськин спрограммировал ряд режимов торможения и ускорения, но таких, чтобы заведомо не угрохать всю гандуринскую пыль, - и укатил в отпуск, который ему зачем-то срочно понадобился. Шурик, на этом этапе, вполне мог его заменить. И всё пошло-поехало как и ожидалось: то излучение - на грани с разрушительным, то амплитуда осцилляции - слишком мала, чтобы излучение вообще появилось. Дошла очередь до режима с приличной амплитудой и очень быстрой сменой торможения и ускорения. Как и ожидалось, возникало излучение, - сильное, но существующее слишком короткий промежуток времени, чтобы спровоцировать разрушение нано-пыли, - этот режим тоже был бы зачислен в разряд с предсказуемым результом, если бы Шурик не спросил сонным голосом:
- Ну и чего у нас там с весами?
А именно он спросил, во-первых, потому что у него на один монитор были выведены все параметры (в зале параметры отслеживались на отдельных мониторах, хотя их все можно было охватить взглядом), а во-вторых, потому что Урывский попросил Шурика не отпускать палец с клавиши – ну, чтобы режим повторялся наподобие осцилляции (уж коль сам режим оценили как неразрушительный). Масса, по показаниям весов, уменьшилась, - хотя правильнее говорить, что это всё-таки вес, а не масса, если апеллировать к измеряющей вес сковороде, - но на лоренцевой-то кривой увеличивалась (а при торможении – уменьшалась), строго говоря, масса, и осцилляция «увеличение скорости – замедление скорости» варьировала всё-таки массу. Вопрос: если эти «туда-сюда» делать очень быстро, то, может, это весы - оказывались слишком инертной, нечувствительной, системой?
Приехавший Ереськин сразу понял, чего от него хотят, и они с Шуриком замкнулись на себя и на компьютер ускорителя. Коллектив сделал паузу на день, расслабившись, но активно обсуждая в столовой, или друг у друга в гостях, выявленный феномен, и только Афанасий Гандурин, - расслабляясь по обыкновению коньяком, и взяв в напарники инженера-монтажника, - решил опять раскрутить один из насосов, чтобы собрать образцы вышедших из циркуляции пылинок. В общем, через пару дней все вновь собрались в операционном зале, чтобы продолжить эксперимент, – и на новых режимах ускорения-торможения исследовать зоны отчётливого выхода на вертикальную ветвь функции Лоренца. Народ собрался отслеживать какие-то тонкости в поведении то ли весов, то ли массы крутящейся пыли, - при варьировании частоты осцилляции (то есть осцилляции ускорения-торможения вращающейся нано-пыли): народ настроился на атмосферу или интересного симпозиума, или театрального действа, и нечто в духе ожидаемого, хотя и не такое интеллектуальное, но произошло. Просто после введения первого, довольно жёсткого режима, послышался, правда, несильный, но всё же грохот со стороны ангара, - где собственно и стоял ускоритель, - и хорошо, что Ереськин каким-то чудом не отключил осцилляцию вообще, а перевёл на меньшую частоту. Со стороны ангара всё затихло, но по приборам было видно, что ускоритель работает, и что вращение пыли то ускоряется, то замедляется, - со стабильной частотой, с частотой длинных радиоволн… Излучение в канале, - индуцированное толчками торможения, - было минимальное... Глаза бегали по деталям, пока все разом не уставились на показания весов. Там светились нули.
- Стоп… Подождите… Прежде, чем лезть туда, надо бы измерить фон и всё такое. Кто из дозиметристов? Или оба здесь, на базе?
- А на камерах-то – всё, вроде… Как обычно…
Присутствующие видели изображения с четырёх камер, которые, правда, не давали общей картины, - они стояли на проблемных местах ускорителя, и только на одной, - и то по записи, - увидели падающую сверху трубу-штангу, которая затем исчезла из поля обзора. Записи последних минут крутили, пока ждали дозиметристов.
На авиабазе вообще-то присутствовали переговорные мобильные устройства (коль телефоны были запрещены), но ими никто не пользовался, - поэтому за врачами-дозиметристами просто побежали, и те пришли быстро, уже одетые в костюмы типа химзащиты и обвешенные ящичками приборов. Хорошо, что существовал тамбур, вроде бы герметизируемый, но никто не проверял, ведущий непосредственно в ангар, так что коридор, – подземный переход между диспетчерской башней (где располагался опер-зал) и ангаром, - решили тоже перекрыть. Раухвергера и Тимакина запустили в этот коридор, а весь коллектив, - все, якобы учинившие какую-то аварию, - остались смотреть на нули весов.
- Вы с какой частоты вообще начали? – Урюпкин вернул деятелей к теме.
- Как и полагается, с минимальной, - Сысой ткнул пальцем в экран своего монитора, - Но чтобы был резерв для манёвра, чтобы ещё меньше… С частоты средних радиоволн, и правильно сделали, кстати… Ушли на диапазон длинных, и всё стабилизировалось…
- Нет-нет… Это грамотно, - Урюпкин сейчас взял, как-то автоматически, на себя роль руководителя, хотя и Урывский был рядом, но пока только слушал.
Самое интересное происходило перед прозрачными забралами костюмов химзащиты, когда Игорь и Лёша, задраив тамбур, - в герметичности которого никто не был уверен, хотя в подземном коридорчике (ребята замерили фон и кое-какую химию) было чисто, - вошли в ангар. Они вошли, не очень-то оглядываясь по сторонам, - ведь для них этот интерьер не был привычным, они тут редко бывали, и любые перестановки для них не выглядели пугающими. Они начали выполнять свои прямые обязанности: проводить измерения, на тех или иных расстояниях от условно активной зоны, где должен был бы находиться ускоритель. То, что тридцатиметровая в диаметре сковорода висела под потолком, да ещё как-то весьма косо – так чтобы сразу, а, вернее, вообще, - на них не произвело впечатления. Что они сразу заметили, так это погнутые валяющиеся металлические штанги - рядом с тридцатиметровым кругом весов. Осознание необычности, таящейся в этой якобы аварийности, пришло по мере того, как они раз за разом регистрировали нормальные значения радиационного фона, отсутствие ожидаемых выбросов инертных газов из охладителей, и не выявили возможных дисперсий в воздухе... Переговаривались они между собой – сначала жестами, а когда, уже сделав промеры и приоткрыв клапаны, - заговорили по воздуху: вполне разборчиво, хотя и глуховато. В опер-зале наконец наладили заброшенные воки-токи, но у дозиметристов не предусматривалось наличие радио-связи (которая, как впоследствии оказалось, глушилась вблизи ускорителя, продуцирующем антигравитацию, и, следовательно, не пригодилась бы). Разговор состоялся, уже когда Игорь и Лёша вышли из ангара в коридорчик подземного перехода и подошли к дверям опер-зала.
- Всё в порядке… Фон, газы… без отклонений… Какие-то балки попадали… Вроде всё…
- А что с ускорителем? Он сместился?
- Висит… Он, наверно, у вас там как обычно подвешен… Чего-то задел… Мусор… Металлические эти… на которых провода обычно… кабели…
Вся небольшая толпа в белых халатах начала протискиваться из дверей, и, оставляя позади двоих в неуклюжих комбинезонах, повалила к тамбуру. А за ним – уже медленно растеклась по пространству ангара: седовласо-лысые мужики с задранными вверх лицами.
- Мне нечего сказать, - объявил Урывский, - Но важно зафиксировать этот режим… Как отправную точку…
- А почему косо? – почти одновременно, переглядываясь, спросили непонятно кого, Ереськин и Гандурин, прихлёбывающий из фляжки.
- Надо звонить Зубричеву… Срочно… Пусть прилетает… Вы это сделаете, Виталь Виталич?
- И почему он не над весами? Там метров пять смещения…
- Я повторяю, строго, ничего не менять, - и Виталий Урывский скрылся за дверью в тамбур, а далее из подземного перехода, из коридорчика, не пошёл к диспетчерской башне, но в самом коридорчике отпер дверь и зашёл в узел связи. Разговор вышел намеренно короткий и свёлся к скорейшему визиту Зубричева. Однако, при всей оперативности служб, долететь из Москвы в Сибирь реально выходило за немалое количество часов. Договорились, что созваниваться не будут, - разве что в крайних случаях, - а будут, пока Зубричев добирается, оставлять сообщения, автоматически шифруемые в аппаратной (или переговорной, как её называли).
В ангаре внимание по-прежнему оставалось заострённым на «почему косо?» Безадресность вопроса, тем не менее, привела к появлению претендующего на компетентность ответа, высказанному, соответственно, тоже безадресно, но заставившего всех повернуть головы - к инженеру Эрдниеву.
- Так происходит, если тяга не зависит от угла атаки… А просто децентрованность… Иначе он бы… туда улетел, - инженер махнул рукой в сторону, - Если, конечно, связывать направление тяги с плоскостью вращения… В смысле, вращения в ускорителе… Как ортогональ к плоскости...
Эрдниев, Иван Романович, имел прямое отношение к авиации, будучи выпускником известного московского вуза. Он начинал свою трудовую деятельность, - и заканчивал, - на авиационных заводах, перед тем, как его привлёк Зубричев и предложил несколько сменить профиль (проспециализировавшись, заняться холодильными установками для сверхнизких температур). Пока таковые – авиационный заводы - были, и пока они не появились снова. Механика крыла. В заводской практике занимался и массой других вспомогательных (то есть, любых не двигательных) механизмов. Перед распадом Союза он недолго проработал и вскоре ушёл, условно говоря, - и казалось неожиданно, - в монахи, ударившись в буддизм. Весьма условно говоря - «в монахи», – потому что никаким монахом он не стал, а стал просто кочевать по буддийским регионам. Дед Ивана Романовича, - калмык и известный калмыцкий педагог, математик, – в послереволюционной стране женился на русской, и ещё перед войной оказался в Москве. Сын тоже женился на русской, так что у Ивана в лице мало что осталось он узких глаз, подпёртых высокими скулами. Он ещё в студенчестве проявлял интерес к религии деда, а когда посыпалась авиа-промышленность, реализовал себя, будучи предусмотрительно холостяком, как одинокий безденежный путешественник, или странник, или поломник. Побывал, пожил, - и в Калмыкии, и в Бурятии, и в Монголии, - но, в конце концов, заколесил по Китаю. В общем, нигде оказался он не нужен, кроме как гость, а чтобы осесть и погрузиться в предмет в Иване Романовиче не хватало глубокой отречённости от мирского. Кончилось тем, что он вернулся, но в Москве у него к тому времени не сохранилось квартиры и близких родственников, и только по каким-то старым связям Эрдниева согласились брать на заводы. Кочевая жизнь получила продолжение, - он поехал работать, без постоянной должности, перебрасываемый то в Самару, то в Ульяновск, то в Иркутск, то в Улан-Уде. До Дальнего Востока не добрался, где тоже теплилась жизнь на авиапредприятиях, - а, может быть, и добрался бы, - но тут Зубричев, который прочёсывал личные дела в полузакрытых, типа авиационных, предприятиях, наткнулся на очередной вариант, - мало к чему привязанного в этом мире индивидуума. Как специалист Эрдниев, на момент начала проекта, был бесполезен, однако, Зубричев затачивал тему не под абстрактный ускоритель, а под летающий НЛО, и – нельзя ведь без надежды, - тогда, в перспективе, касательство к авиации могло бы уж точно не повредить. Видя неприкаянный образ жизни Эрдниева и его достаточно широкий профиль как инженера, придумал Зубричев ход с холодильными установками, которые, как уже понял от Урюпкина, придётся самостоятельно монтировать, а значит, и приглашать людей. Пригласить-то можно, - тех, которые всё равно ничего не поймут, если брать в целом, и услугами которых нужно будет воспользуются лишь на время. Но всегда необходим человек из постоянных, - из тех, на кого можно опереться, и который уже навечно останется в системе. Эрдниев с лёгкостью согласился перейти в холодильщики, на условиях Петра Фёдоровича.
Глава 7
Ожидание прилёта начальства, - в лице только что оповещённого Зубричева (а там, кто его знает, кто с ним), - не развело членов коллектива по своим кельям, но и не оставило в довольно прохладном, была ж зима, пусть и обогреваемом, ангаре, где продолжал любого гипнотизировать висящий диск-ускоритель. Все вернулись в опер-зал, - и как бы уже законно и автоматически к учёным и инженерам примкнули оба врача-дозиметриста, сменившие комбинезоны на стандартные белые халаты. Деятельное начало, бродившее в умах и имевшее целью поменять режимы, последить за изменением положения объекта в ангаре, - всё это подпадало под табу Урывского. Зато велись беседы, делались предположения, и просто высказывались мысли – так сказать, в связи с.
- Ведь даже намёка нет на объяснение, - то ли самому себе, то ли размахивая от имени всех белым флагом, - бормотал Урюпкин, - Вот мы увеличиваем импульс. За счёт энергии электростанции. Вкладывая не только в скорость, но и в массу…Чего нам и позволяет субсвет… уже за поворотом на вертикальную ветвь функции… Теперь тормозим, сбрасываем импульс. И по скорости, и по массе. Вложенная энергия возвращается во внешнюю среду в виде электромагнитного излучения. Хорошо ещё, что с максимумом не на жёстком гамма или рентгене, а на середине диапазоне, где-то близко к световому… Если быстро сбрасывать, сожжёт весь ускоритель… А если аккуратно, то нормально уходим в диссипацию… А вот начали тормозить, а затем снова ускорять… с приличной частотой… туда-сюда… и уже электромагнитное излучение не появляется, а сброс энергии, видимо, расходуется на взаимодействие с гравитацией… Почему-то…
- Нет, ответа я не знаю… Но ускорять и притормаживать с высокими частотами мы решили… вернее, вы дали мне такое задание для программы, после другой программы… Афанасий Афанасиевич же тогда попросил быстро уходить от торможения, иначе пыль… Она же разрушалась? – Сысой Савельевич посмотрел на Гандурина.
- Ну да, всё правильно, - кашлянув после глотка из фляжки, пожал плечами Гандурин, - но никакой идеи для гравитации тут йок… Была идея только быстрее уходить от излучения при торможении…
- Но заметьте, - вставил свои пять копеек Шурик, - мы программировали ускорение-торможение, хоть и на низкие, с точки зрения электромагнитных волн, но… частоты… повторения… Пусть там одна-две осцилляции, но они представляли собой тенденцию в сторону… скажем, стабильного волнового процесса, да?
Пять копеек Шурика выглядели свежим наблюдением, которое, однако, воскресило в памяти Урюпкина, как они тогда просто застряли на определённом успехе, догнав макрообъект до субсвета, при котором пошёл детектируемый рост массы.
- Да мы просто тогда решили поварьировать импульс… Когда сначала чуть не сожгли всю… вашу эту… пыль.
- Вот и сейчас надо бы… Тоже… Поварьировать… Ускорение-торможение… - на этот раз и Урывский вклинился в беседу, но не с запретом на какие-либо вмешательства, а наоборот, с инициативой, - Поварьировать амплитудой… Но, давайте, только после…
- А куда? Вверх или вниз? – Ереськин сразу понял, что это работа для него.
Тут, совсем не в тему, прорезался Эрдниев.
- А вы, Виталь Виталич, что ему сказали? Вы нарисовали картинку, что там это… у нас… висит в воздухе?
- Естественно…
- Я думаю, он прилетит не один…
Убедительно в устах Ивана Романовича эта бытовая фраза показалась после того, как он покомандовал тут в течение – разминки, - перед этим совещанием, и все немного помёрзли; правда, потом пообедали и согрелись, но вернулись на сбор уже не в ангар, а в опер-зал. Замёрзли, потому что практически все поучаствовали в перетаскивании каркасных труб для сооружения башни-туры. В разобранном виде таковая, выяснили, имелась в аэропортной части двухсотметрового ангара, для доступа к которой, - неотапливаемой, - хотя и имелись в перегородке ворота и дверь, но они, мало того, что были опломбированы, но существовали лишь на экстренность и оставались постоянно закрытыми и заложенными теплоизоляционными матами. Легче выходило перетащить всё это железо снаружи и затем через диспетчерскую башню - в смежную, более тёплую, научную часть ангара.
Пока одевались, пока тащили трубы-стойки по заснеженной обходной, вокруг ангара, тропе, ранние зимние сумерки уже начали туманить морозный воздух, и ненадолго, видимо, пробно, на аэродроме включили и выключили огни взлётной полосы. Эрдниев, тащивший трубу с Шуриком, заметил:
- Будут принимать… Но нескоро… Там… проверяют готовность принимающего, чтобы разрешить вылет…
- Но, вроде, Зубричев уже вылетел…
- А может, и не вылетел… А может, они с посадкой… с дозаправкой… А может, ещё кто…
В ангаре, - вернее, ещё в диспетчерской башне, через которую тащили металлоконструкции, - всю делегацию высококвалифицированных подсобных рабочих встретила Сталина Бренявичуте с вопросом, почему никого нет на обеде? Когда мимо проходили Эрдниев с Шуриком, соединённые переносимой трубой, а к Сталине уже присоединился Урывский, вернувшийся из ангара, у Шурика, - но так, чтобы не услышали эти двое, - прозвучало: «Наша парочка, гусь и гагарочка…» По-доброму. Привычка у Александра Юрьевича была - выдавать всякие прибаутки. В ангаре же шуточку подхватили, - наверно, потому что все действительно хотели перекусить, а Урывский явно был, наверно, накормлен военно-полевой женой чуть ли не насильно, и в результате все скопом решили, - кто обедать, а кто собирать башню (потом смениться).
- Подержите вот здесь лазер, а вы – вон там, - Эрдниев показал, где лазерным дальномером прицелиться от пола, вернее, от кромки весов, до края дна висящей сковороды, а затем прошёлся по дуге круга весов, и красный лазерный луч оказался уже в стороне от края сковороды, - Видите? С эллипсовидным сужением из-за наклона…
- Да, это серьёзно… Но тогда так… Тяга зависит только от более общей и статичной характеристики… Коей является масса…
Сказав это, Урюпкин взялся двумя руками за трубки уже собранной башни и потряс слегка, как бы проверяя надёжность.
- Вот я слазаю… - Эрдниев вскарабкался на начало лестницы, но его попросил спуститься назад Раухвергер, хотя сейчас и не в униформе химзащиты, но всё равно обвешенный ящичками приборов контроля.
- Игорь, я понимаю… Но вы не наступайте на саму платформу…
- Ладно… Достаточно вон, на выдвижной штанге…
- А то наш друг весит, наверно, центнер, - Эрдниев тихо сказал Урюпкину, когда дозиметрист поднялся уже на верхнюю площадку и приступил к делу, - Кажется, мы сами тогда с этого бока… Лишние крепежи и фиксаторы… В смысле, конечно, не просто так… А закрепили… Я помню…
С обеда вернулся Тимакин, и спустившийся с башни Игорь уже как бы только ему обрисовал общую благополучность ситуации, за исключением свч-фона от высоковольтных кабелей. Все провода, оставаясь в специальных широких гофрированных кабель-каналах, после крушения держателей, отвесно спускавших их до этого с потолка ангара, теперь лежали петлями вермишели в центре сковороды, на – как специально для них оставленной, - пустой полянке, незанятой электромагнитами. Работая не слишком долго рядом с хорошо защищённым высоковольтным оборудованием, - имевшимся фоновым свч-излучением можно было пренебречь.
- Точно, крепежи мы здесь оставили… Хорошо хоть зафиксировали… - это уже залезший наверх Эрдниев прокомментировал ситуацию немногочисленной публике с задранными к нему лицами.
Когда он снимал и переносил на диаметрально противоположную часть сковороды оставленный когда-то лишний крепёжный инструментарий, - и закреплял его на новом месте, - сковорода слегка покачивалась при перемещении Ивана Романовича. Даже без лазерных измерений оставалось заметным, что сковорода, хотя и меньше, но всё ещё оставалась косо ориентированной. Чему удивляться? Конструкция ускорителя не была отцентрована, - но к этому и не стремились при монтаже электромагнитов…
- Если попробовать выровнять… Ведь они уже пошла… выравниваться… И ничего, всё нормально….
Продолжать утяжелять с того же, более лёгкого, края, но чем? Нашли на складе, - в ангаре, где были и инструменты, и много всяких запасных деталей для ранее установленных механизмов, - свинцовые кирпичи, предусмотренные с целью, вдруг потребуется радиационная защита; их по одному фиксировал Иван Романович - с того же, всё ещё более лёгкого края сковороды (работал-то наверху, на сковороде только он один). Наконец получив строго горизонтальное, - что тоже измерили, - положение, Эрдниев стал спускаться. Ему показалось, что сковорода слегка опустилась, что выглядело вполне естественно из-за увеличенной общей массы (при неизменном режиме работы установки). Запоздало пришла мысль - сравнить с исходно перекошенным положением, - выровненное горизонтальное, - насколько выше-ниже?.. Но – не до того: Эрдниев только проверил лазерами новое положение над весами, - которое теперь вышло практически идеальным, - и зафиксировал в памяти высоту над ними.
- Вообще, тут мы рисковали, - хлебая борщ, Иван Романович поведал свои мысли Антону Ильясовичу, тоже хлебавшему борщ, - Коль эффект идёт от этого бублика из пыли, то держит он всю массу конструкции через электромагниты… Через поле, в котором висит эта положительно заряженная колбаса… Если увеличивать вес… Как мы сейчас свинцом… То этот, как бы подшипник, может оказаться вне рамок прочности…
- Да-да-да… Тут, конечно, я согласен… Но добавка небольшая… В принципе, абсолютно да… Это надо исследовать… Вообще, заметьте, всё сошлось, потому что копировали НЛОшников… Их конструкцию… А как они подошли к этим соотношениям? Цивилизация!.. Ну, а нам теперь надо, не выходя за рамки… То есть, не доводя до разрушения… Получить режимы… Выявить все зависимости… Запрограммировать, чтобы сразу выходить на стабильные…
- Да уж тут многомерная модель… Вон сколько параметров…
Коллектив после обеда не вернулся торчать в ангаре, а осел в креслах опер-зала - обсуждать отсутствие теории, объясняющей эффект, который они наблюдают, а также прикинуть, что может последовать за ожидаемым вот-вот прилётом Зубричева. Урывский сходил в находящийся буквально за стеной узел связи, но чисто формально, - если бы шифровка от Зубричева пришла, то пикнул бы пейджер у Виталия в кармане.
- Дезориентированы во времени, пространстве и собственной личности, - резюмировал Шурик, по-аксакальски омывая свою седую бороду.
- Не грех и шампанского… Или я чего-то не понимаю? – отклонился от общей темы, в которой он, по сути, и не участвовал, Алексей Тимакин.
- Лично я отмечаю это событие с утра… Пришлось доливать второй раз, - Афанасий Гандурин глотнул из вынутой из-за пазухи фляжки.
- Да подождите вы, - сморщился Урывский, - Хотя, конечно, да…
В это время все услышали, как садится самолёт; по звуку было ясно, что это обычный, - как бывает, грузовой, - широкофюзеляжный Ил. Обсуждения в зале сразу замялись, и тема с научной и праздничной поменялась на задумчиво-отчётную, - ведь стало ясно, что это, видимо, Зубричев прибыл, - как всегда на грузовом (а никакие другие сюда не летали из соображений секретности).
Где-то через полчаса в дверь опер-зала постучались (наружная-то не запиралась днём, а, тем более, сейчас; хотя и был вечер, но после таскания труб да в ожидании визита из центра – лишние хлопоты). Вошли трое мужчин в тёмных стёганых пуховиках, один спросил, кто тут Урывский Виталий Витальевич?
- Служба безопасности, - продолжил тот же, видимо, старший, - Надо осмотреть помещения, где… предполагается… В общем, куда прикажете?
- Во-первых, вот здесь… если обсудить… совместно… А во-вторых, пойдёмте… - и Урывский увёл всех троих в ангар.
Народ остался сидеть на своих местах, и в тишине Ереськин съехидничал:
- Кто такие… Чего прилетели… Хоть бы документы спросил… Повёл на секретный объект…
- Кто сюда прилетит… Тут другое… Ясно, что Зубричев прилетел с кем-то из правительства… Как минимум…
А ещё через полчаса, оказалось, что «как максимум», - причём без всякого Зубричева: в зал вошёл Президент. Собственно обсуждений никаких не состоялось, - ему представили сотрудников, потом повели в ангар. Президент полюбовался на висящую в воздухе конструкцию, похожую на круглый плоский, но с башенками, торт, со спускающимися на него с потолка «анакондами» - кабелями в широких изоляционных трубах, - и по возвращении в опер-зал спросил только об одном:
- Что требуется для продолжения работ?
Выпалил – не Урывский, не Урюпкин, а мыслящий авиационными категориями Эрдниев. Большинство учёных видели в полученном феномене объект для изучения, и у всех перед глазами бегали графики выстраиваемых функций, и даже если им и хотелось видеть, как будет перемещаться в реальном пространстве этот невесомый ускоритель, то рисовалась такая картина в лабораторных, - ангарных, - условиях.
- Нужна автономная энергетика… Наверно, на основе ядерного реактора… Как в ледоколе или подводной лодке…
- Да-да, - опомнился Урывский, - энергозатраты сопоставимы… Но это совсем ведь по другому ведомству… Тут не просто смежники…
- Я понял… Ну, всего доброго… Конечно, я вас поздравляю… Ваши заслуги безусловно будут отмечены.
И как его не бывало. Только звук взлетающего ильюшинского грузовика. Урывский, уже сразу после ухода Президента, поспешил в пункт связи и успел вернуться - под звук взлетающего самолёта. В зале беседа велась в недоумённом ключе – касательно этого блиц-визита; Урывский едва успел поведать о том, что отправил сообщение Зубричеву, как запищал пейджер, и Виталий снова ушёл туда, откуда пришёл. Быстро вернулся и сел, обращаясь к аудитории со словами:
- А Зубричев был в курсе… Ясно, что всё из секретности…
- А я понял… По телевизору-то… Президент как раз посещал Дальний Восток… А оттуда к нам лёту… - не дал договорить Шурик.
- Но сам факт… Чувствуете?.. Так вот, - продолжал Виталий Витальевич, - Пётр Фёдорович уже подлетает. Так что никуда далеко не расходитесь…
Зубричев прилетел с Министром обороны, который, из всех присутствующих, - учёных и инженеров, - лично знал только Гандурина, по причине прямой подведомственности института, где числился Афанасий Афанасьевич, и ещё, оказывается, по причине пересекавшихся их жизненных путей в прошлом. Сразу после представления и рукопожатий толпа ринулась в ангар (при Президенте охрана попросила всех оставаться на местах, а экскурсию провёл один только Урывский). Там же в ангаре выяснилось, что тот коротенький разговор Эрдниева с Президентом об автономном энергоснабжении уже известен начальству, и что начальство всерьёз озабочено не столько обсуждением успеха, достигнутого здесь (и уже как бы проверенного Президентом), - сколько перспективой подключения к работе института и заводов из Питера и Северодвинска.
- А что у вас такая похоронная музыка? – между делом спросил министр, когда он, а также Зубричев и Урывский вернулись из пункта связи в опер-зал, где весь коллектив тихо сидел за своими столами, потягивая из чайных стаканов коньяк, который – не явно, - принёс и разливал Афанасий.
- Вот ведь, хоть бы хны… Мегаватты летят как птицы… Расходуем как город… А эта висит себе… И ни каких отклонений… Как вкопанная…
- Почему похоронная? – возразил любитель классики Александр Юрьевич, - Это из двадцать девятой сонаты…
- А ведь они прилетят часов через пять… Можно поспать… Ночь…
- Так, - Зубричев посмотрел на министра, - Во-первых, нам надо перекусить… Я не знаю, все ужинали, или как?
- Действительно, я сейчас пойду, договорюсь, - Урывский поднялся и быстро покинул зал.
Александр Юрьевич чуть отклонился к Раухвергеру, недалеко от которого сидел, хотя и за другим столом, - врачи ведь влились в ряды сотрудников, имевших непосредственное отношение к проекту (и оба присутствовали при августейших визитах и показах), - и теперь с вновь представленными можно было шутить на равных:
- К своей гагарочке… гусь полетел…
- Что?
- Парочка… Гусь и гагарочка…
- А… Ну, да…
Тут подал голос министр:
- А у проекта название есть?
- Пока нет… Только номер, - отрапортовал Зубричев.
В этот момент в зал заглянула красивая Бренявичуте, и её слегка подтолкнул сзади Виталий: она, войдя, - потому что, видимо, её специально сюда затащил Виталий, для разбавления мужского коллектива, - очаровательно улыбнулась и пригласила всех в столовую.
События, фигурально выражаясь, потянувшиеся косяком, несли эмоциональную окраску, - сдержанную и какую-то отупелую, как и у вскоре прибывших атомщиков, - но быстро получившую у них же и деловой компонент, встряхнув своей конкретикой. Для них речь шла о смене приоритетов в проектировании и производстве, - их же заводов, их же продукции, - что состояло, по сути, в изъятии готовых узлов и систем для нового изделия. Как тут не запороть план по расписанному на годы вперёд выпуску реакторов для подлодок и ледоколов…
Однако, наиболее драматичным моментом стал спуск сковороды-платформы с укорителем на уровень весов, так как атомщикам решено было не демонстрировать, с чем они будут иметь дело, с какой новизной. Они должны были только понять, куда встроить свой агрегат, на какое свободное пространство примерить, - реактор и всю свою энергетическую машинерию. Решение о засекречивании эффекта антигравитации по отношению к атомщикам возникло как-то внезапно, и действовать надо было незамедлительно, когда самолёт с питерскими инженерами уже подлетал. Ситуация выглядела, как будто Урюпкины, Ереськины и иже с ними уже по сто раз поднимали и сажали эту сколько-то там тонную тарелку. Всё же реальное дело придало смелости; мужики мобилизовались и где-то наобум, где-то уже видя наметившиеся закономерности, довольно уверенно осуществили манёвр: тарелка опустилась на весы, сопроводив это чудо воскрешением цифр на мониторе. Никто не удивился, - кроме самих исполнителей. Прибывшие атомщики залезли на платформу, начали сканировать пространство, о чём-то спорить… В пылу работ улетел Министр обороны, - но Зубричев остался, - потом улетели атомщики, а команда из опер-зала решила, несмотря на то, что это никому не было нужно, вновь, пользуясь полученными минимальными знаниями об управлении процессом, поднять платформу с ускорителем на приблизительно прежнюю высоту. Так и оставили. Висеть.
Зубричев и Урывский присутствовали практически на всех обсуждения любого будущего нововведения и тянули лямку руководителей вплоть до убытия десанта, но, если Урывский, как и весь уставший коллектив, - оставив в опер-зале лишь дежурным Шурика, - сбежал в конце концов на покой, то Зубричев, который, как всегда по приезде был настроен делать обход, - беседовать с каждым из обслуживающего персонала индивидуально, - то, так и сейчас, решил запуститть этот традиционный процесс, но не с персонала, а с, как раз-таки, Александра Юрьевича. Не забываем, что таковой был, - негласно, - кадровым сотрудником разведки. Плюс - неплохим программистом, пусть и не таким талантливым как Ереськин. О своём шефе, о Сысое Савельевиче, Шурик, не стесняясь, рубил правду-матку:
- Да он наркоман… Игровой наркоман!
- А ты думаешь, - они с Зубричевым были на «ты», - Я бы смог его выцепить… Если бы он был примерный семьянин… Или, хотя бы, карьерист…
- Я что, против… Но всё время сбегает… Ему, как воздух, нужна сеть… С китайцами программирует…
- Согласен… Надо бдить… Я ещё вот о чём… Тут спросили о названии проекта…
- Подожди, дай гляну… Надо уточнить, - Шурик пересел за свой стол, пошарил в корневой; он, кроме безумного количества классической музыки, загрузил перед заездом, по полной, несколько энциклопедий и руководств (доступа-то в интернет не предполагалось, и уж кому, как не ему, кадровому сотруднику, следовало подготовиться).
После непродолжительных, целенаправленных, тыков, он вынес на суд варианты:
- У нас тут шуточка… Ходит… Знаете ли, гусь и гагарочка…Ну, в пику твоему Урывскому и его мадам… Вот гусь… По латыни ансер… Ничего, да?.. А вот гагарка… Алка торда…
- Супер… И намёк какой-то… На Гагарина…
Глава 8
Присутствовали четверо. Где-то в Москве, в каком-то госучреждении без вывески.
- И вы говорите, что они сами не понимают, как это у них получилось?
- Ну, погодите… Уровень секретности достаточно серьёзный…
- Серьёзный, пока не было результатов. А теперь результаты есть… Значит, есть что хапнуть…
- Хапнуть можно на любом этапе, - вклинился Премьер в спор Министра обороны и Директора ФСБ.
- Боюсь, что нет, - поправил своего старого знакомого Зубричев, - Там нет теории… Ребята высчитывают лишь феноменологию… Что связано с чем… Что зависит от чего…
- Строго говоря, это ещё хуже…Потому что, получается, у нас слабое место, по которому можно ударить, это люди… А не идеи… Потому что идей нет, как я понимаю…
- Ишь ты, - улыбнулся Премьер, - Но это даже в плюс. Американцы или китайцы, работая над чем-то подобным, не дышат нам в спину. Коль, ты говоришь, что теории вообще нет.
- Да, вы правы, - но Зубричев в это время смотрел на Министра обороны, - Сами они до этого не додумаются… Мы бы тоже не додумались… Вы же знаете, что всё это кусок НЛО… Так что действительно, люди…
- И тогда как, Пётр Фёдорович? - зазвучала партия начальника, - Уровень секретности теперь, надо считать, действительно у нас недостаточный?
Премьер, Министр обороны и Директор ФСБ обратили, как один, свои взгляды на Петра.
- Ну... Тут, по-моему так… Преимущество в том, что у нас довольно малый коллектив, который вообще-то кое-как, но понимает, что именно, и какими способами... направлять... исследования… Недостаток в том, что если бы я хотел украсть секрет, то украл бы именно человека, практически одного любого из этой команды…
- Перед глазами, в перспективе, теперь Лос-Аламос? - усмехнулся Министр.
- Ну да, они и сейчас находятся в режиме полузакрытости… А вы думаете, что надо закрыть наглухо? – продолжил мысль Директор ФСБ.
- Стоп-стоп, извините, - Зубричев, хотя и имел генеральский чин, чувствовал себя здесь младшеньким, - Так можно всё испортить… Они свободные художники, так сказать… Им самим интересно, что у них получается… Они играют в игрушки, и только поэтому появляется какой-то результат… Пока мы не выйдем на действующий образец, хотя бы в пределах атмосферы, тут всё непредсказуемо… И главное, нельзя ничего рассчитать… Надо пробовать…
- Ну, я понял, - почти что резюмировал Премьер, - Игра должна продолжаться… Однако, секретность должна быть выше… Здесь есть люди поопытней меня в этом вопросе, но что точно я вижу, так это… В общем, нельзя расширять круг… И просто посвящённых, и, главное, участников проекта…
- Да-да-да, - ухватился Министр, - Никакого Роскосмоса…
- И тут есть у нас некоторые удачные совпадения, - подхватил тему генерал Пётр Фёдорович, как бы защищая свою идею консервации сложившейся системы секретности, - Есть пара-тройка спецов, ну, среди этих… наших… У которых есть вторые, параллельные, компетенции… Там прямо очень удачно… Не буду вдаваться в детали…
- У вас что, и атомщик кто-то есть? – с иронией спросил Министр.
- Единственно, здесь…да… Вы правы… Порекомендуйте, это у вас там… щупальца…
- Я понимаю, нужен только один, напостоянку… Который бы всё знал о проекте, но своих же… при этом… наоборот… В смысле, ограничивал в плане информации…
- А контроль за контактами… Ведь они у тебя, Пётр Фёдорович, каждый месяц могут отъехать, приехать… Я в курсе, отслеживаете, с кем, когда, куда…
- Вы что, хотите сказать, надо всех контактных прибрать к рукам?
- Господа, господа, это ваши частные разборки… Мне важно одно, - теперь уже, похоже, Премьер решил именно подытожить, - Структурно ничего не меняем… Как будто ничего не произошло… Это уже… Само по себе… Повышение уровня секретности… Но связи надо отслеживать жёстче. Информацию по-прежнему не выносить за пределы этой самой авиабазы.
А на авиабазе, после буквально несколько-дневной суеты, воцарилось то деятельное спокойствие, которое хорошо знают учёные, занятые разрабатыванием новой интересной темы, - когда наилучшие результаты получаются путём рутинного подхода. Надо перебирать варианты. Не надо ждать определённых результатов, во что хочется верить. Конечно, иногда кто-то выскажет свежую идею, куда надо бы направить поиск, но все при этом понимают, что ничего принципиального в этой идее не будет, и её через день высказал бы кто-то другой. Это плодотворная работа коллектива, которая, с одной стороны, всё-таки похожа на «морской бой» (сюрпризы попадания), а, с другой стороны, впрочем, как тот же «морской бой», исчерпывается количеством кораблей и вообще клеточек.
- Нет, вывести в один многомерный график и частоту осцилляции ускорения-торможения, и амплитуду, включая зону на вертикальной ветви функции… И сюда же, на своих осях, массу объекта, энергопотребление… Это слишком много, в башке не удержишь… Нужны пары координат… А, в конечном счёте, тензоры...
- Может и да… Но как программа, вы же это понимаете, это должна быть сначала просто многопараметрическая система… И графически, даже если разбить на пары, никто на них смотреть не будет… И выбирать решение будет не сам человек… - Сысой Савельевич буднично возразил Урюпкину.
- Да можно и построить… И крутить из интереса на экране… Самое противное тут другое, - вздохнул Урывский, - Это то, что мы не можем испытать на стенде… А именно, как эта вся наша медуза из графиков будет меняться там, где гравитация начнёт слабеть… Сколько там? Двадцать тысяч? Настоящая невесомость...
- Ну, это да… Только до этого ещё далеко.
- Кстати, - продолжил Виталий Витальевич, - Завтра, кажется… Зубричев по связи передал, что назначил к нам деятеля по силовой установке… В общем, атомщика… Который будет обо всём в курсе… Вы понимаете, чтобы… потом, когда приедут монтажники… не раскрывать карты… Надо будет сработаться…
- Вояка какой-нибудь, - предположил Шурик.
- Да какая хрен разница, - внёс свою лепту, убирая фляжку в карман, Гандурин, - Главное, что нас, кажется, не собираются прижимать… Вы-то все не из закрытых институтов… А у нас, в жёсткой оборонке, как вышли на практический этап, так режим ужесточают…
- У нас тут санаторий, - задумчиво пробормотал Урывский, - Вообще у меня было впечатление, что от нас ничего и не ждали… А тут н-н-на тебе…
- А что, мы что-то… ждали?
Согласиться с такой постановкой вопроса оказалось уместным и в ином контексте, который только что всплыл среди беседовавших. Ольга Олеговна Кубикова совсем не выглядела старушкой. Старалась не выглядеть, имея на то физические данные бывшей спортсменки и нынешней физкультурницы, плюс одевалась, скажем, стильно, отдавая предпочтение своим любимым костюмам (юбка, жакет), стройнящими её суховатую фигурку. Хотя уменьшительное к её сложению подходило плохо, - как и к возрасту, который было не дать, - росту она достигала сто восемьдесят пять, а годами – вроде бы семьдесят. Будучи из сирот (кстати, сиротой она, можно сказать, и осталась – одинокая бабка), судьбой оказалась не брошенной в низы: ухватившись за математические способности Ольги, судьба вытянула её в столичный Энергетический институт, где она, специалист по турбинам, была взята в группу по военным судам с ядерной силовой установкой. Аспирантуру заканчивала, имея шефа не только в родном вузе, но и в МФТИ, - в лице известного учёного в качестве второго руководителя. Так что с реакторами была знакома не хуже, чем с турбинами. Параллельно эта крупная девушка, видимо испытывая потребности в физических нагрузках, увлекалась модным в то время дельтапланеризмом. Никаких серьёзных травм у спортивной Кубиковой не случалось (так, стукалась периодически при посадке), но когда, став уже остепенённым специалистом, кою забрали в профильный Питерский НИИ, и вышедши замуж, у неё оказалось, после прицельного обследования у гинеколога, что маточные трубы непроходимы. Продували, и чего только не делали, - процедуры, кстати, очень болезненные, - но всё безрезультатно. Брак ожидаемо распался, а ОО погрузилась в написание докторской, - там, в Питерском НИИ, продолжая тянуть лямку зам-зава одного из проектных отделов. Тема вырисовалась уже как чисто производственная, материала было много, а главное, появилась государственная нужда в результатах её исследований, и поэтому командировкам в Северодвинск никто не препятствовал. Ольга Олеговна легко вливалась в мужские коллективы и наравне не только с инженерами, но и рабочими, участвовала в монтажах, - от внесения корректив в проекты до загрузки твэлов, - так что никто не возмущался, когда она обвешивала турбины дополнительными датчиками, нужными только ей для дисера. Молодцеватая Кубикова должна была чем-то увлекаться помимо работы; когда, уже доктор наук, погрузилась в рутину, став завом отдела, она, оставив поползновения к семейному счастью, окунулась в экзотическое православие. Что как-то совместилось со спортивностью: туристскими тропами добиралась до северных монастырей, и даже посещала скиты. Разбивала отпуск на кусочки, приплюсовывала многочисленные отгулы за переработки (это был её стиль – переработки), и, втянувшись в этот параллельный мир, наверно, и нахваталась: когда труднодоступные экскурсии почти сошли на нет (тут ещё и возраст сыграл роль), точкой приложения стала ворожба. Нет, эта статная здоровенная баба не изменила строгим юбка-жакет-костюмам и не стала относиться к прежней работе спустя рукава. Только почувствовала, что может, проведя выходной в выученных ею из уст в уста неких, как в сказках у ведьм, кипячениях, переливаниях, нашёптываньях - слегка прозревать. Откуда-то приходили знания о людях (о которых Ольга совсем и не думала) или о событиях (причём, иногда в виде предсказаний, но даже чаще в виде деталей прошлого, типа чего никто не знал). Ольга и в мыслях не имела пользоваться этой информацией для своей выгоды, но ей нравилось ощущение вдруг появляющейся власти, и мысленно она ни раз кого-то шантажировала, с ухмылкой, и представляя растерянность на лице персонажа, ею разоблачённого. Подсознание выводило Ольгу Олеговну на неправедные намерения, потому что в реальности постаревшую, давно перешагнувшую пенсионный рубеж, работницу уровня заведующего отделом (в руководство-то её, без блата, никто не пустил) пытались уже настойчиво, но культурно сбагрить. Не удивительно, что о свалившемся на голову визите Зубричева она почувствовала (не узнала, а именно почувствовала – в процессе очередного «сеанса связи с космосом»), и слово «космос» в этих предчувствиях перемен уже присутствовало в банальном для наших дней значении, - пусть лишь на уровне узнавания.
Пётр Фёдорович, получив от Министра обороны обещанный список кандидатов на роль «атомной головы» в проекте, сразу понял, что список пуст. Министр естественно кому-то поручил, а исполнитель до конца не понял особенностей требования. Пётр быстро смягчился, прикинув, что возможно никаких «трудношантажируемых» в богатом атомном ведомстве, на самом деле-то, и нет. Там как раз-таки оседали проверенные, семейные, - то есть те, кого свои же могли чем-то удержать а, при случае, - и прижать, вычислив что-то в их жизненном укладе. Список пуст – Зубричев сказал себе после просмотра личных дел, в которые не попало одно, как потом оказалось, подходящее: он сам его и отложил, согласно ранее принятого им табу на женский пол. Все ранее набранные участники проекта, кроме того что были мужики, все были убелённые сединами и застрявшие на карьерной лестнице, ближе к нижним ступенькам. Не говоря уж об обязательной потере связей с родственниками. Но отложенное личное дело всё же каким-то образом притянуло взгляд… Зубричев вчитался… Пожалуй, решающим оказался возраст – семьдесят. Этим козырем можно побить женский гендер. Тут даже не компромисс. Всё остальное было идеально.
Доктор наук Кубикова формально не покинула Питерский НИИ (как таким же образом продолжал, не то что быть вхожим, но, наоборот, сверхактивно умудрялся пользоваться возможностями многих лабораторий Гандурин – в своём родном Подмосковном НИИ). Под Кубикову создали новый отдел, в котором, правда, не числилось ни одного постоянного сотрудника, кроме неё самой. Она просто набирала, согласовывая с начальством, не очень занятых со всего института, - для конкретной тематики, очерченной определёнными рамками заказа. Они же, да ещё практики с Северодвинских верфей, прилетали на сибирскую точку, где в ангаре занимались монтажом довольно стандартного силового блока на каком-то, непонятном для них, круге с бортами… Во время монтажных работ ускоритель не отключался, но испытания режимов антигравитации приостанавливались. Между очередными этапами завоза аппаратуры, - и когда отработавшая группа атомщиков разлеталась по своим адресам, - Ольга присоединялась к команде, возобновлявшей тестирования, и только наблюдала. Иногда участвовала в беседах, иногда выходила в безлюдный ангар и смотрела, как сковорода с нагромождениями внутри, - то есть там, за бортом из расставленных по кругу электромагнитов, с вырисовывающимися контурами её недостроенного реактора и добавленной уже турбинной установки, - как сковорода поднималась над полом… Потом опускалась, продолжая висеть в метре над блинообразной площадкой весов...
Активно и вынужденно ОО взаимодействовала только с Эрдниевым, который чуть раньше, в грамотной технологической последовательности, гироскопировал поддон ускорителя, - иначе бы любые достройки, меняющие вес и центр тяжести, не позволяли бы продолжать исследования антигравитационного эффекта даже тогда, когда очередная вахта атомщиков заканчивалась, они улетали, и можно было поднимать и опускать сковороду, так сказать, без оглядки на секретность. Присутствие Ольги Олеговны в опер-зале всё-таки граничило с экзотикой, и не только потому что здоровенная тётка в пиджаке, молча, сидела и смотрела откуда-то из угла, а, в первую очередь, потому что её существование оказалось, наоборот, более чем ненавязчивым. Она – или работала с приехавшей сменой инженеров и техников в ангаре, - или вскоре, когда заканчивался очередной этап руководимых ею работ, улетала в Питер, а может, в Северодвинск. Кстати, она и не брала полагающиеся отпуска, так как в Питере продолжала находиться почти столько же, сколько и на сибирском объекте. Но вот пришло время, реактор запустили, а вскоре – и всю автономную энергетику. Контролировать стабильно работающую систему Ольга могла и самостоятельно, для чего, правда, приходилось переносить акцент делового общения от Эрдниева к Ереськину: программное обеспечение энергетической установки, которые Олеговна знала назубок, должно было быть встроено в общий хор регулирования, и на двух мониторах её стола в опер-зале стали появляться новые интерфейсы. Наконец кабели внешнего питания пришло время отсоединить и убрать вместе с кронштейнами, на которых они свешивались с потолка ангара: однако, с потолка всё-таки остались свисать несколько почти незаметных оптоволоконных кабелей, регулируемой длины (чтобы не образовались петли, когда тарелка поднималась), - то есть управление оставалось дистанционным, при полном недоверии к беспроводным системам.
И только на этом этапе строительства летательного аппарата ядерщик и турбинист Кубикова вошла в распорядок дня и месяца, давно привычного для постоянных участников проекта. Перед этим она вынуждена была разработать с Ереськиным и Шуриком программу контроля состояния реактора и турбины, так сказать, «для чайников», после чего Шурику экстерном, через Росатом и разведку, присвоили какую-то там квалификацию дежурного оператора АЭС. Ольга Олеговна стала регулярно вылетать к себе в Питер, на частые короткие отпуска, по факту уже забыв дорогу в НИИ, - основным местом её работы стало другое, там, в Сибири. Ничего не изменилось лишь с ворожбой: своё хобби она не забывала - и в те, рваные по срокам, приезды в Питер, что происходили в разгар монтажа, и теперь, во время регулярных отпусков, когда там, в Сибири, всё благополучно крутилось и без неё. Дисциплинированно просиживая часы в опер-зале, когда по расписанию возвращалась на базу (всем было всё равно, - сидит и пусть сидит, - зачем? когда есть автоматика… могла бы и уйти к себе), она тупо слушала разговоры учёных, но чувствовала, что знает что-то больше, чем эти старенькие ребята.
Глава 9
За время пока монтировалась мини-АЭС, ускоритель всё же пришлось один раз остановить и даже пересобрать. В ходе выявления зависимостей между параметрами в различных режимах, - заниматься чем удавалось, пока приезжающие атомщики лишь накапливали подвозимое оборудование и не работали ещё на самой сковороде, - появилась возможность получать графики функций и делать попытки экстраполяции. Вот тогда, когда естественно из секретности, сковороду поднимали и опускали лишь в промежутках, пока очередная смена атомщиков не появлялась в ангаре, и всплыла проблема, о которой ранее вскользь между собой упомянули Эрдниев с Урюпкиным. Электромагниты, удерживающие рабочее вращающееся тело, - эту гандуринскую светодиодную пыль, - стали бы, по расчётам, проявлять недостаточную мощность, если в уравнения подставлять значительное увеличение массы конструкции: их роль как подшипников начала бы реально страдать, несмотря на то, что сам эффект антигравитации можно было повышать и повышать с учётом увеличения потребления энергии извне. А следовательно, нагружать сковородку реактором и турбиной стало проблемой, но, понятное дело, не из-за дефицита тяги (коего не было), а из-за, вроде бы, так удачно поначалу совпавших характеристик, - взятых-то из пропорций конструкции обломка НЛО. Может, у НЛОшников была более совершенная, - более лёгкая и более мощная, - силовая установка… В общем, ускоритель остановили, пыль собрали и заменили (в том числе и на большее количество – докуда позволял, по расчётам, канал ускорителя), и в качестве очередной удачи тут как раз оказалось, что в промышленности появились технологии, позволяющие намотать более лёгкие и более мощные электромагниты. Зубричев тут же пробил приоритетность поставок, да строго под заявленные Урюпкиным новые криостаты. Кстати, за время этого простоя Эрдниев и успел заказать проектирование, а затем и исполнение, так сказать, двойного дна для сковороды, - с гироскопирующими ригелями внутри полости. Эрдниев знал об одной, нравившейся ему конструкции, - с радиально расходящимися трубами, в которых перемещались противовесы, - но сам никогда таких не строил и даже не видел кем-то сделанными. Проектирование и привязка к конкретным условиям с помощью искусственного интеллекта, - а потом и печатанье на 3D-принтерах (по металлу и по пластику) делали задачу почти игрушечной. Здесь не было работ с опасными для человека состояниями как в монтаже АЭС, а потому корпусные работы, начавшиеся с гироскопирующих ригелей, были продолжены по той же схеме: снятие данных о конкретной геометрии, подключение искусственного интеллекта для проектирования, печатанье на 3D-принтерах, но уже в виде блоков, - как лего для монтажа. Такая малозатратность и быстрота изготовления (причём, на месте, а не на заводах) делала более выпуклой инженерную постановку вопроса, - по какому пути идти? А этот выбор склонялся в ту или иную сторону – уже в зависимости от проблем, возникавших из собственно исследования антигравитации. И таких проблем появилось две.
После выхода на антигравитационный эффект была предпринята попытка перейти на беспроводную связь с датчиками, размещёнными на ускорителе. Ведь сковорода стала летать - вверх-вниз, - а там, где есть перемещения, хоть и происходящие всего лишь за стеной опер-зала, лучше было сразу избавиться от проводов, особенно, видя перспективу перемещения на гораздо большие расстояния. Но не тут-то было: сигнал забивался широкополостными помехами, - не тогда, когда ускоритель просто работал, раскручивая рабочее тело до субсвета, а именно, когда задавался режим осцилляции, – то есть быстрая смена увеличения и сброса скорости (что и сопровождалось появлением у рабочего тела антигравитационных свойств – почему-то). Попытки пробно наладить радиосвязь между Эрдниевым, поднявшимся на сковороде на десяток метров, и Урывским, отошедшим в дальнюю часть ангара ожидаемо тоже успеха не принесли. Вскоре, правда, было выяснено, что помехи – низкоамплитудные, в экранированных кабелях не выявляются, а потому аппаратура собственно ускорителя работала исправно; тем не менее, стало очевидно, что упор в коммуникациях надо делать на оптоволокно. Главный же вывод был такой: не удастся - создать беспилотный аппарат… Отсюда и проистекло решение в плане, какой корпус и какую систему управления проектировать, - однозначно, - с кабиной для экипажа и выводом на автономное управление.
Второй проблемой стало то, что антигравитационный эффект оказался ориентирован строго против градиента гравитационного поля (Земли, в данном случае), - то есть речь могла идти только о перемещении вверх или вниз (если брать относительно поверхности Земли). Хоть наклоняй, хоть ставь на ребро, хоть пусть кувыркается, - антигравитация не зависила от того, как располагался вращающийся бублик из пыли. Антигравитация, - что, считай, естественно, - оказалась связана только с массой (ну, и тем рядом параметров на вертикальной ветви функции Лоренца, с помощью которых эффект и достигался). Вопрос: как же тогда будущую летающую тарелку смещать по горизонтали? Как-то ведь надо маневрировать… Ответа не нашлось, кроме как применить здесь дедовские, работающие на двухкомпонентном топливе, маневровые двигатели, позаимствованные у запускаемых космических аппаратов.
- Ну, нет у меня связей с Роскосмосом, - говорил Зубричев всему народу в опер-зале, хотя лично обращался к Урывскому и Эрдниеву, - Вернее, есть… Но мы сразу выходим из нашего уровня… секретности… вы понимаете…
Подспудно же сам Пётр Фёдорович вспомнил и смекнул, что движки-то производятся на одном из оборонных предприятий, - а, в количественном плане, их надо было производить довольно много, и по конструкции они были весьма примитивные, - использовались они, в том числе, и на спутниках. С Министром обороны договориться было пара пустяков.
- А саму… всю систему вы сможете… без Роскосмоса? – вопрос исходил уже – от – Зубричева, - Я понимаю, двигатели должны быть заводские… Но вот все эти топливные, поворотные механизмы, а?
Надо сказать, что с появлением искусственного интеллекта изобретательство и инжиниринг методологически сильно изменились. Это громко звучит – ИИ, - а по сути, речь всегда шла о компьютерной программе, которая производит компьютерные программы. Надо грамотно ставить задачу, а дальше необходимые вводные ИИ возьмёт из сканирования самой аппаратуры, куда, во что, создаваемый объект надо встроить. Отсюда и уверенное «да», прозвучавшее уже от дуэта Эрдниева с Ереськиным, - ответ практиков, - хотя эти практики и не знали пока, как вся компановка должна выглядеть. Но уровень был – их. Один знал, как в трёхмерном пространстве, в той или иной среде, перемещаются и поворачиваются объекты разной массы и формы, а другой знал, как организовать работу ИИ - от постановки задачи в весьма общем виде вплоть до сброса команд на 3D-принтеры.
Пока Зубричев добывал маневровые движки, - ведь даже Министру обороны не так просто было выдернуть целую партию из каких-то резервов, что требовало и согласований и, главное, тишины, - коллективу предстояло заняться «придумыванием», а затем и ручной сборкой корпуса будущей тарелки. Между «придумыванием», - то есть учётом и перечислением всех основных задач, - и ручной сборкой из напечатанных в материале фрагментов стояла та же самая незримая работа ИИ, которую уже все привыкли не замечать, как мы не замечаем работу двигателя в машине или бесчисленные преобразования сигналов в телевизоре или мобильнике. Те, кто непосредственно занимался антигравитацией, за прошедшее время протестировали ближайшие окрестности функций, создав впечатляющий многомерный график, - и затем расширили диапазоны, когда сковороду нагрузили весьма тяжёленькой мини-АЭС. С помощью этого графика уже можно было бы строить взлётные характеристики, - если бы появились данные о возможностях маневрирования, а, следовательно, и устойчивости. Занятие физическим трудом, пусть даже в роли «подай-принеси», стало для всех какой-то новой игрой, - благо дело это началось летом и по своей безответственности всех развлекало, - кроме одного-двух персонажей, кто действительно понимал, что и как надо делать. Вернее, на самой сборке фигурировали трое, в качестве именно понимающих – Эрдниев, Ольга Олеговна и Гандурин. Это были люди, так сказать, с руками. Но и не надо думать, что взялись они сейчас за какой-то титанических труд, - в том-то и дело, что принтеры сами согласованно выпекали, в том числе, и многослойные конструкции (например, те же лекала обшивки, рассчитанные уже и на вакуум), а «рукастые» просто стыковали фрагменты, скрепляя их порошковой сваркой.
Хорошо это закончиться не могло, потому что, в первую очередь, работали здесь немолодые люди, - разве что врачи, Тимакин и Раухвергер, принадлежали другому поколению, но они не имели настоящей технической квалификации. Гандурин естественно пил и мог загреметь с высоты, а энергичная Ольга была всё-таки старухой и с трудом лазала по лесам типа той же башни-туры, да и шестидесятилетний Эрдниев уже плохо переносил относительно однообразный труд рабочего. Что действительно они закончили, как цельный этап, - когда ещё игра в энтузиазм их всех бодрила, - так это был каркас в виде шпангоутов, который окружил сковороду (у которой, к тому времени, в середине образовалось нагромождение из агрегатов АЭС). Шпангоуты печатал принтер из лёгкого прочного сплава с оригинальными застёжками-креплениями, - такими, что сборщикам достаточно было вставлять выступы в отверстия, закрывать крышечками, которые, предварительно смазав клеем, обсыпали специальным порошком и нагревали горелкой; что-то там вспыхивало, само нагревалось докрасна, и такая сваренная клёпка могла вынести все рассчитанные нагрузки. В общем, скелет сразу обрисовал контуры, включая и стойки треножника в нижней части, - где спланировали ещё и кабину со шлюзом, - а всю нижнюю часть можно было смонтировать, поднимая тарелку либо как-то краном, либо, - что и было проделано в реальности, - подняв антигравитацией. Ознаменовалось завершение важного этапа, потому что, поставив конструкцию на собственные же опоры (пусть ещё без телескопических устройств, но уже на стойках, полностью несущих вес всего корабля), не надо было впредь связываться с антигравитацией, чтобы завершить монтаж обшивки с коммуникациями. Вот тут как раз, - то есть удачно вовремя, - старики-энтузиасты и сдулись, попытавшись теперь заняться ещё и обшивкой, а приехавший Зубричев сказал:
- Ну, ладно… Надо прекращать этот детский сад…
Большинство разом разъехалось по отпускам; остался только Шурик в опер-зале да Тимакин с Раухвергером, которых Пётр Фёдорович попросил помогать или хотя бы присутствовать, но без лишней информации, при работе с прибывшей профессиональной бригадой сборщиков. Участие этих двух, скажем так, непрофильных персонажей в планах Зубричева не выглядело случайным. Неспроста в его словах несколько раз звучало, что он не хочет иметь дело с Роскосмосом, а ведь речь уже открыто шла о неизбежности пилотирования (из-за тотальных помех и невозможности управлять системой на расстоянии при включённой антигравитации). Выбора не было, - только эти двое; хорошо ещё, что один оказался вертолётчик в прошлом; и неплохо, что другой попадал в категорию почти каскадёров - байкеров-любителей. Этих можно было натаскать для невесомости. Причём, у Зубричева на сей счёт имелось мнение, не его собственное, а его приятеля, уже, к сожалению, почившего – врача и специалиста по подготовке космонавтов. Тот утверждал, что для подготовки космонавта к невесомости нужна только сама невесомость, но в большом количестве. А на орбите, чтобы сберечь организм от невесомости, нужен, наоборот, – в большом количестве псевдо-гравитационный прессинг (то есть всякие там тренажёры с методиками многочасовых нагрузок). Если кандидат в космонавты в течение рабочего дня, с одним выходным в неделю, но весь год без отпуска, будет проводить в широкофюзеляжном самолёте, выписывающем раз за разом параболическую траекторию, то он готов к невесомости. Перегрузки – да, тут надо изредка крутить ребят, но не чаще, чем им придётся взлетать или приземляться, как казалось по аналогии с привычной пилотируемой космонавтикой (когда перегрузки, значительные, и возникают). Перегрузки - это короткие (острые) воздействия, а невесомость, как и гравитация, это хронические. К острым – раз-два и привык (привык перетерпеть), а хронические не перетерпишь, с ними жить… Но потом, даже вскоре, стало понятно, что избежать серьёзных перегрузок, когда есть в распоряжении антигравитация, будет проще простого – космические скорости, первую, вторую, можно достигать медленно, с комфортным одним лишним жэ.
У Петра Фёдоровича имелся дружок-лётчик, заранее приписанный к авиабазе и выполнявший грузовые чартеры в нуждах проекта. Этого лётчика Зубричев переманил как раз из Роскосмоса, а лётчик там, было дело, участвовал в тренировках с искусственной невесомостью. У Петра Фёдоровича, как организатора всего комплекса проекта (Урывский отвечал за техническую сторону) появились виды на Тимакина и Раухвергера, и остались они оба помогать работе сборщиков ещё и потому что под них и подгонялись - кабина, кресла и даже система управления. Тут к сроку приехал Ереськин и начал перестраивать, - вернее, дублировать, - дисплейный комплекс из опер-зала в кабину тарелки. Но это было так себе, не очень творческое поприще, - чего не скажешь о программировании устойчивости тарелки в полёте, в которое постепенно надо было погружаться: гироскопическая система, уже смонтированная Эрдниевым и обеспеченная весьма надёжной компьютерной программой, должна была теперь вписаться во второе детище Ивана Романовича – систему маневровых двигателей. Надо сказать, что Эрдниев спроектировал эту систему как предельно примитивную, понимая, что вне ансамбля с гироскопом, - при отключении в невесомости от гироскопа и переподчинении вектору курса инерционного полёта (то есть, когда распределение массы в объёме станет зависимым уже от внешних, астрономических, ориентиров), - маневрировать можно будет весьма точно, лишь добавляя там-сям тягу движков (с поправкой на изменение курсового вектора).
По краю, - вернее, по кромке, и не нарушая аэродинамику тарелки, - был протянут циркулярный топливный бак с тут же встроенными бесповоротными простейшими маневровыми двигателями в количестве восьми штук по кругу. Ясное дело, что в атмосфере, - а это естественно уже вне невесомости, - гироскоп сразу бы подключался, указывая, так сказать, в каком направлении падать. Ереськин комбинировал из всех доставшихся ему программ, - а это были программы не только по линии оборонки, но и из Роскосмоса, и ворованный импорт, - и делал это весьма успешно, судя по отсутствию заторов или каких-то неразрешимостей. Во всяком случае, об этом докладывал начальству, - тому, что из Конторы, Зубричеву, - Александр Юрьевич, Шурик, как непосредственный участник и подчинённый Ереськина. Так-то оно так, на первый взгляд, - то есть, если компьютерно моделировать. А вот в реальности... Зато удачно совпали сроки работ, что не пришлось долго ждать: механика и электроника, включая некоторые софты, стояли к этому времени на своих местах и парциально запускались в пробном режиме. Надо было всё-таки хоть чуть-чуть взлететь, - в самом ангаре, - и покачаться, подвигаться хотя бы на метр-два в стороны от круга весов (которые давно стали играть роль стапелей). Бригада привлечённых сборщиков не первый день как уже покинула авиабазу, - когда Сысой Савельевич начал просиживать часами не за мониторами в опер-зале, а за мониторами в кабине под брюхом тарелки, руководя подключениями систем.
- Не мог по-другому, что ли, чего-нибудь изобрести… - сетовал он, заочно обращаясь к Эрдниеву, в очередной раз увернувшись от косой колонны, одной из трёх, проходивших сквозь кабину, - пронизывающих её, как на чердаке, где о косые упоры стропильной системы, то и дело, бьёшься то лбом, то затылком.
Три толстые трубы, в которых размещались телескопически выдвигаемые опоры, держащие вес всей тарелки, ну никак было не расположить, не пронзив кабину в трёх направлениях. Расположить по-другому просто выходило «дороже», то есть не так рационально по нагрузкам. Кроме того, центральную часть кабины, похожей на люльку (приделанную под изначальной круглой платформой, на которой сначала построили ускоритель, а затем и АЭС, а затем кою продублировал Эрдниев, создав полость для гироскопических ригелей) заполняла ещё одна, ещё более толстая колонна, которая выступала собственно шлюзовым входом на борт корабля: широкая труба с дверью внутрь и люком в полу, наружу, куда, если открыть люк, спускалась лесенка. Перевёрнутый усечённый конус, из которого торчали три растопыренные ноги, поднимавшие тарелку на максимальную высоту – почти в два метра, - и скупая гирлянда иллюминаторов, опоясывающая усечённый конус посередине: вот что цеплял взгляд, обращённый на подбрюшье. Выше шли обтекаемые поля и тулья этой большой шляпы, которые из-за однообразия, создаваемого плавностью и скудостью рельефа, и серостью цвета, как бы и не замечались вовсе… Про иллюминаторы можно сказать, что они хотя и были настоящими, круглыми и размером с баскетбольный мяч, для ориентации при полёте ни капельки не помогали. По наружному периметру кабины распределялись защищённые видеокамеры (которых и заметить было трудно), - вот они, да, поставляли информацию для специальной обработки (например, необходимо, оказывается, было в режиме реального времени создавать карту звёздного неба при высоких полётах); но и могли просто выводить картинку внешнего обзора на мониторы в кабину. Иллюминаторы – это страховка с целью визуализации сиюминутного положения в пространстве. Ручное пилотирование не то, что не исключалось, просто азам его, никуда не денешься, предстояло выучиться ещё в ангаре, на пробных полётах. Но и другая ипостась, пассивно-наблюдательная, представлялась не менее важной, - для более дальних планов, когда принципиальным, как мыслилось, предстояло воспринимать окружающее без всякой электроники, которая всегда могла подвести. Так что, и камеры с мониторами, и иллюминаторы дополняли друг друга и представлялись в будущем одинаково необходимыми для пилото-пассажиров (для Белки и Стрелки, как их стали называть в коллективе), для Тимакина с Раухвергером.
Глава 10
Два окна квартирки на шестом этаже выходили на весьма широкий междомный промежуток; там, за ним, - такая же длинная двенадцатиэтажка с лоджиями. Наверно, в том доме у однокомнатных квартир лоджий не предусматривалось, как и здесь? Но зато кухня, - там тоже? - полагалась большая, - так что помещался диван. Стоял тот же самый диван, на котором Алексей спал ещё мальчиком, когда ночевал у стареющей своей тётки, а затем - уже курсантом, живя какое-то время, наездами, у тётки-старушки.
- Ты вообще, как? Я – не больно? Или тебе так всё-таки приятно? – он поднял лицо, а лежащая перед этим навзничь женщина резко села, опершись сзади руками; сухопарая брюнетка с причёской каре, и это был не парик.
- Не знаю… Пойдёт… - у неё даже голос был с хрипотцой: очень цельный образ, когда добавлялась ещё и кривая улыбка.
Оба, считай, голые, но мадам - обтянутая ремешками кожаной портупеи, Лёша же - в не снимаемых за весь вечер кожаных шортах, - наигравшиеся сидели на кухне на диване, закинув ноги на стол, - чёрные лодочки на высоких каблуках и босые ступни. Попивали какую-то смесь ликёра, водки и пива.
- А там тебе - как? – женщина ладошкой накрыла Лёшин пах, где едва нащупывался выступ мочевыводного канала (мужчина гигиенично мог мочиться только сидя), да в мошонке любопытные пальцы смогли поперекатывать туда-сюда не пойми чего.
- Чё спрашиваешь… Хорошо, хоть гормоны почти в норме…
Брюнетка перенесла руку на ближайший к ней сосок партнёра и сдавила. И рассмеялась.
- Пойдём… Ещё немножко… чего-нибудь… - сказала Марта, так она просила её называть, - И я пойду…
Без передержки, но уже ближе к ночи, Алексей вызвал такси и, вручив несколько купюр, проводил подругу до лифта. Всё-таки она была необычна, - среди перепробованных им в их небольшом городе. Вроде бы эта Марта проявляла неподдельный интерес к импровизациям клиента. Тимакин не пытался понять, почему, - но чутко чувствовал хиленькую ответную реакцию. Вообще-то он только и делал, что – как Аладин лампу, - только джина там, по идее, уже давно не было… Или лампа сохранила – память об прежнем обитателе… Собственно игра в одни ворота, - а другого спорта и не предполагалось, - привычно и давно такое устраивало Тимакина, но тут что-то появлялось – плюс, может, даже для обоих, и вскоре Лёша стал числиться у Марты среди постоянных.
Оставшись один, Тимакин – уже без ритуальных кожаных шорт, - разбросался и долго лежал на кровати, вперившись в висящий напротив на стене телевизор. Звук выключен. Периодически переключал каналы. Ему вдруг померещилось, что уехавшая брюнетка-каре сидит рядом, в кресле-качалке. Он скосил глаза. Естественно в кресле-качалке никого не было.
Панель управления поначалу Ереськин хотел запрограммировать, сведя к движению одной руки, через рычаг в полу, подстраиваясь под Тимакина с его вертолётным прошлым, но, в конечном счёте, получилось что-то похожее на игровую приставку. Все затаили дыхание, когда тарелку с уже отсоединёнными кабелями (и убранными куда-то к стене вместе со штангами-держателями, опускавшимися ранее с потолка ангара), Алексей просто поднял на пару метров над весами, - без вмешательства извне. Конечно, перед этим был на скорую руку сооружён тренажёр, - на базе простого ноута, но с реальным пультом управления, - и Алексей, забрав его из опер-зала в свою комнату, тренировался. Поймал себя на том, что вдруг снова заворожило, - торкнуло, - вот он, подзабытый наркотик любого воздухоплавателя: возвращение в трёхмерное пространство. Жизнь описала странный корявый круг и вернула Алексея в точку отсчёта.
Простейшие датчики (но это только световые, так как радиоволновые радары глохли), - уберегающие от столкновения со стенами ангара, - прекрасно позволяли ориентироваться, выводя данные на виртуальную пространственную схему с границами (в данном случае, стенами): в том числе, и для выработки навыков (при опасности столкновения сработала бы автоматика). И все другие приборы вполне приемлемо сопоставлялись с теми, что привык видеть будущий пилот на экранчике тренажёра. В общем, этот первый полёт был настолько беспроблемный, - хотя включал и наклоны, и повороты, возможные только за счёт включения маневровых двигателей, - что в качестве тормоза дальнейших испытаний сразу вышла на повестку дня, - для безотлогательного решения, - дикая загазованность ангара от работы этих самых маневровых двигателей. В ангаре, - обогреваемом, утеплённом, - конечно, работала вентиляция, но не предусмотренная для ходовых испытаний.
Зубричев, с единогласной поддержкой и сверху, и снизу (то есть и от коллектива из опер-зала), приостановил испытания и закамуфлировал объект, так сказать, своими силами (а это исполняли те же из опер-зала, плюс кадровый ФСБэшный обслуживающий персонал); пришлось не просто закамуфлировать, но и выстроить этакий большой защитный вигвам, - ведь работы предстояло вести на крыше. Экспресс-проект предусматривал демонтаж крыши – прежней, - и устройство сдвижной: не ясно, для чего - было только тем, кто собственно проектировал и строил. Интересно, что за время простоя Тимакин приобщил второго доктора, Игоря Робертовича, к игровым полётам на тренажёре, и тот, будучи не чужд всяческим техническим спортивным рискам, быстро освоил нехитрое развлечение уровня какого-нибудь школьника, - но, тем не менее, создал этим тыл, страховку, и уже, по сути, экипаж, в котором кто-то мог перехватить управление. Обучение, видимо, инициировалось интуицией лётчика-практика, военного лётчика, и когда уже сам Зубричев додумался привлечь Раухвергера к освоению техники, оказалось, что его опередили. Усмехнувшись на перепрыгнувшую через его голову инициативу, Пётр Фёдорович свои предложения (а, вернее, приказы), выстроенные чуть системнее, сразу продвинул дальше. Кроме овладения пилотированием, - поначалу это виделось как атмосферное пилотирование, - на горизонте маячил и космос, а для таких практик требовалась, хотя бы минимальная, но специальная подготовка. Влиться в одну из групп для подготовки космонавтов, как было сразу понятно, не представлялось возможным из соображений секретности, но вопрос об адаптации к невесомости Зубричев решил организовать через регулярные полёты на грузовом Иле по параболической траектории, можно сказать, частным образом, - воспользовавшись навыками того знакомого лётчика, которого Пётр перетащил на авиабазу из Роскосмоса. Тимакин с Раухвергером уже начали развлекаться - таким манером: в намеченный день они, вместе с тремя лётчиками Илского экипажа (сокращённого от штатного из семи человек), пылесосили в течение трёх часов промышленными пылесосами весь грузовой салон, и только затем болтались в небе, выписывая параболы. Обучающимся доверяли как докторам, - их же возможные травмы, - дав указание штудировать перед практикой соответствующие руководство, а затем как бы бросали в воду – самим учиться плавать. Лётчик - хорошо, что был опытный, - всегда включал красный фонарь, перед тем, как появится невесомость, и перед тем, как она пропадала. Поначалу Тимакин с Раухвергером регулярно получали синяки при ударах о ничем не сглаженный и не умягчённый рельеф бортовых конструкций; прошло время – перестали получать побои, и уже буднично отрабатывали стандартные позы и перестроения, описанные в методичке.
Вырисовался вдобавок, как неигрушечный, пробел, не разобравшись с которым, выглядело бы по меньшей мере легкомысленным запускать людей в космос. Паук-Зубричев держал нити бесчисленных знакомств, - как по долгу службы, так и по велению своих способностей: оперировать большим количеством информации, - ему это удавалось легко и даже доставляло удовольствие. Нашёлся старый знакомый, - жаль, что не под боком, не в Москве, - но и не где-то совсем уж: а в Пулковской обсерватории, в Питере. Куда деваться, ребят надо было подтянуть по астрономии и космологии. Приглашать же, хоть и знакомого, но не более того, профессора, имевшего все атрибута семейного быта и массу контактов (он ещё и преподавал) представлялось неграмотным с точки зрения возможной утечки информации. Дешевле, во всех смыслах, выходило просто платить, как будто за уроки (а это и были уроки), - их предстояло, нерегулярно, давать двум великовозрастным подопечным. И не задавать лишних вопросов. Подопечные должны были прилетать в Питер и чему-то там набираться у пулковского звездочёта, - каждый ученик по отдельности, - так как нести вахту медработника по-прежнему входило в обязанности обоих.
О поездке в Северную столицу как раз и думал Тимакин, лёжа перед телевизором: недельный отпуск заканчивался, но отпуск можно было плавно растянуть этой поездкой - к учителю астрономии… Тогда надо будет созвониться с оным, взять билет – туда, к нему, и передоговориться о сроках возвращения на авиабазу… А Игоря просто поставить перед фактом, да он ничего и не будет иметь против…
Раухвергер в это время тоже лежал на кровати перед телевизором с выключенным звуком, но думал - о картинках, покачивавшихся неделю назад пред глазами на мониторе вместе с дублированием их, боковым зрением в иллюминаторах, - и об ощущениях, имевших от этого прямое отношение к вестибулярному аппарату. В тот день, - а, вернее, это была сначала ночь, - все, кто ранее должны были сидеть в опер-зале, вывалили в ангар, за исключением Шурика и Урывского, которые наблюдали через камеры то же самое, но держали связь с диспетчерской вышкой (а те уже – с космической разведкой). Все знали, что выхлопы от маневровых подпортят воздух, но тарелку уже поднимали при сдвигаемой крыше, - было явно лучше, чем до. Главное же, что в этот раз не предполагалось выписывать кренделя внутри, - намечался первый полноценный вылет наружу.
Управлял, естественно, Тимакин, - причём уверенными движениями, будто сто лет этим занимался; вывел аппарат через просторный квадрат сдвинутой крыши и завис в метрах десяти над точкой: видимо так делают вертолётчики, которые не знают, куда дальше лететь. Не настолько уж во фрустрации - оказались оба пилота, потому что, зная, что никакой радиосвязи с базой не будет, а общие моменты всё-таки обговорены (по удалению от ангара, по высоте, по разнообразию и безопасности маневрирования), - им хотелось почувствовать себя вольными птицами… Но - с поправкой на реальные обстоятельства и с самостоятельным принятием решения о длительности вылета… Надо сразу сказать, - и это было предметом разговора как среди опер-зального коллектива, так и между Зубричевым, начальником Зубричева (Директором ФСБ) и Министром обороны, - что, мол, нельзя многого от них требовать, что, мол, эти свежеиспечённые пилоты не являются профессиональными лётчиками-испытытелями (которые, - совсем другое, - и обучены, и имеют опыт выходить на критические значения тестирования новой техники). Задачи для Белки и Стрелки выглядели проще: освоить саму возможность пилотирования этого «аппарата, собранного на коленке», освоить минимально-необходимое маневрирование для возвращения на исходную, - ну, и для выхода за границы атмосферы.
Яркие картинки в иллюминаторах и на мониторах, которые замаячили перед глазами Игоря Робертовича, лежащего на диване, возникли впервые - и в реальности, - тогда, когда Тимакин поднял тарелку километров на пятьдесят (внаглую, без всяких осторожностей чтобы по чуть-чуть) и с курсом на восток: там уже разливалась заря. И вот тогда он передал управление Игорю, ведь сложность ориентации по приборам тоже была небанальной: высотомер – только лазерно-ультразвуковой, по странам света – компас-то сбивался, надёжнее было по звёздам через компьютерную программу. (Как уже говорилось, электромагнитные колебания с, более или менее, значительной длиной волны, - а это радиоволны, с частотами, сравнимыми с частотами осцилляции разгона-торможения в ускорителе, - были недоступны; зато световой диапазон, к счастью, сохранял возможность ориентирования.) Разница в уверенности – при снижении с изменением курса, смещением в том же эшелоне, - немного почувствовалась, после передачи джойстиков; но недаром Раухвергер слыл каким-никаким, а байкером: именно он захотел поиграть с гироскопированием, что позволило покачать зависшую тарелку справа налево и спереди назад, - там, в стратосфере. Тимакин поднял вверх большие пальцы – на обеих руках, но сам понимал, - да и говорил об этом Игорю, и тот, вроде бы, усвоил, - что на месте покачаться – это нормально, а вот горизонтальные полёты на тарелке… Их аэродинамика регулировалась только гироскопом, а значит, скорости тут прибавлять было нельзя... Правда, было и нечем, - в распоряжении для движения вбок имелись только маневровые… Тарелка предназначена была для движения вверх или вниз, - лишь с минимальными смещениями в стороны, и хорошо, что скорость этих сдвигов Ереськин заведомо ограничил. На таких скоростях, разве что попасть в крышу ангара, - уже спускаясь с высоты, - было идеально.
Где-то за неделю перед вылетом Раухвергер вернулся со своего недельного отпуска, и они с Тимакиным в очередной раз покружили на тарелке внутри ангара, - уже с раскрытой крышей, проверяя, на фоне несколько раз повторяемых манёвров (какие позволял объём ангара), ещё и нововведение, - пассивную, но масштабную вентиляцию. После знаменательного первого вылета в атмосферу теперь уже Тимакин, накропав отчёт, сбежал в Димитровград. Игорь Робертович, оставшись единственным врачом и дозиметристом на всей авиабазе, тем не менее, продолжал чувствовать себя как на отдыхе, отдыхе – от – своего бурного визита в Подмосковье; да плюс регулярные обязанности здесь, на авиабазе, стали вообще минимальны, - после присвоения им с Лёхой статуса пилотов. Что там говорить, и раньше их обязанности обозначали, скорее, занятость по времени, а не проявление величайшей бдительности: такой обязаловкой всегда было можно пренебречь (но чтоб не бросалось в глаза). Сама авиабаза-то представляла собой в большей степени камуфляж, чем какую-то работающую организацию, выстроенную по стандартам. Да, здесь садились-взлетали широкофюзеляжные самолёты, и существовала диспетчерская служба, и имелся топливный резерв с возможностью дозаправки, но, например, плановую дозаправку самолёты делали на другой авиабазе, - так сказать, настоящей. Минимизировать персонал и контакты, - сохранив объём работ по поддержанию системы в работоспособном состоянии, - всё это было даже не цель, а исполнение инструкций по соблюдению секретности.
Подмосковье в отпусках для Игоря начиналось, но не всегда, с визита к родителям, - забрать из батиного гаража свою машину или мотоцикл, - но тогда надо было и заканчивать недельный отпуск повторным визитом: поставить технику назад. И удобства-то не было, чтобы сказать «заезжал по дороге», наоборот, надо было из аэродрома Жуковского добираться в Звенигород, - а дело в том, что Раухвергер-младший стал пользовался большим Звенигородским гаражом папаши, добавляя к батиному авто свою полуспортивку и мотоцикл – уже как вахтовик, - то есть, лишь когда связался с Зубричевым, - то есть, когда завяз в Сибири. В Подмосковье вообще-то не так трудно с гаражами как в столице, и у Игоря Робертовича, в Лыткарино, имелся свой - недалеко от квартиры (в бесконечной стене из кооперативных гаражей), - и удобно-то казалось как раз в процессе нахождения в сибирском проекте, поскольку самолёт оттуда всегда приземлялся в аэропорту имени Жуковского, а он - рядом. В Звенигород к родителям – это давать кругаля, однако, перевешивало то, что там его техника была под присмотром. Бывало, что он не ехал за своей машиной или мотиком – по прилёту, - и бывало, даже не доезжал до лыткаринской квартиры. Эвелина (Или она всё-таки Эльвира? Или даже Элеонора?) жила в Раменском, можно сказать, по соседству с аэропортом (имени Жуковского), и где-то при аэропорте работала, и если как-то совпадало, что Раухвергер, там, на авиабазе, отъезжал в ближайшую деревню созвониться с ней, - а она в день прилёта оказывалась «контактной», - то неслабый байк Эвы-Эли укатывал обоих сразу куда-нибудь в клуб: но потом обязательно – в скромный особнячок на окраине Раменского.
Последний раз почти так и вышло. На основе созвона Игорь по прилёту заехал на такси сначала к себе в лыткаринскую хату, а потом засел в байкерском кафе на дороге, где его знали. Без техники и без перспективы в ближайшие часы управлять транспортом, он прихлёбывал пиво в одиночестве, – ожидая назначенной встречи и поглядывая на короткоюбых, якобы, чарлидерш, - которые были, конечно, просто местными девчатами, симпатизирующими выхлопным газам и хриплым завываниям моторов. Эля напоминала атлетически сложенного спортсмена-пловца, хотя роста не сильно выше среднего; Игорь выглядел крупнее, но бесформенней. Она вошла, в кожаных обтягивающих брюках и в косухе с блестящими хромированными застёжками, - Раухвергер, чтобы как-то подчеркнуть дресс-код, тоже, направляясь сюда, набросил чёрную кожанку, взяв из шкафа в своей квартире, когда часа два назад туда заезжал. Поцелуев в щёчку – поползновений не было; просто, по-деловому, хлопнули ладонь о ладонь, - однако, разговаривая, просидели с полчаса, и беседа тянулась лёгкой, без затянутых россказней, а в рвано-скороговорной манере. Эля не пила эль - прихлёбывала что-то безалкогольное.
- Надо бы чего-то пожрать… Здесь ведь, сама знаешь… У тебя дома есть.. какая-нибудь? – лёгкая грубятинка и перевирание слов выглядели уместно.
- Найдём… Не боись…
Неуместными выглядели поцелуи, - будто целуются два мужика, - и Робертович с Элей-Эвой этот контакт негласно отвергли с самого начала; даже уединившись, – сидя на диване в особнячке, на окраине Раменского, - не пытались. Куда двигаться, каждый раз никто из них не знал, - и это же их, как оказалось, объединяло, или примиряло, а в процессе - даже гипнотизировало. Тела, да, тянулись друг к другу, но без перспективы углубления отношений, а всякие там обнимашки выглядели какой-то стариковской затеей и тоже вызывали отторжение. Женская рука давно не имела намерений всякий раз подтверждать - уже опознанное, усвоенное, объяснённое - недоразвитие анатомии у этого крупного рыхловатого реаниматора-мотоциклиста. Тормоз совпадал с её нежеланием, чтобы кто-то касался низа живота у неё самой, и избегание Раухвергером попыток возбудить, «завести» лежащую рядом голую бабу, поначалу вызывавшее недоумение (ей нечему сопротивляться!), смогло переформатировать недоумение в общий для пары тупиковый вопрос: вагинизм и недоразвитие наружных половых органов – это как глухая с глухим, слепая со слепым? Нужен язык жестов? Нужна азбука Брайля? Как ни странно, с вопросом бывает легче жить, чем с ответом.
Глава 11
- Все вы всё знаете… Ну, что невесомость на орбите… это не потому что гравитация на такой высоте исчезает, - начал развивать мысль Урывский, - А потому что происходит непрерывное падение… Но по очень искривлённой траектории… Из-за центробежной силы, которая уравновешивает…
- К чему этот ликбез? – беззлобно спросил Гандурин, со своего места в опер-зале, укомплектованном полным составом постоянных сотрудников.
- Кстати, удобно запомнить, - влез с комментарием Шурик, - Там же квадратная зависимость… Парабола… Две реперные точки, удобные… В два раза гравитация, Земли имеется в виду, падает на высоте где-то в шесть тысяч километров, а в десять раз где-то на высоте двадцать тысяч…
- Спасибо, Александр Юрьевич… Но я продолжу… После первого же полёта наших соколов, - Урывский кивнул в сторону присутствующих Тимакина и Раухвергера, - Повыше, так сказать… Возьмём, на пятистах километрах… Телеметрия… Которую мы не принимаем, но она записывается на корабле… Выдаёт… Что наши графики… На какие-то доли… Но прогрессивно отклоняются… Чётко в зависимости от ослабления гравитации… Вот вам и нынечная диспозиция…
- Ну, да, я смотрел, - сразу же подхватил тему Урюпкин, - Да, начинается рост излучения в канале… То есть часть энергии оказывается лишней, коль гравитация слабеет… Как бы не на что тратить… Вот она и начинает уходить в излучение… Опять, заметьте, опять, как было тогда, когда горела эта пыль… В самом начале…
- Вот только этого не хватало, - снова вступил Гандурин, - Я уже вовсю влез в ваши кислородные установки, которые на меня повесили…
- Ничего пока не произошло… Не кипятитесь…
- Да вы всё уже расставили по своим местам… Антон Ильясович… - развёл руками Ереськин и хмыкнул, - Надо просто откорректировать графики… Построить зависимость от ослабления гравитации… Наберём данных… Ребята аккуратно зафиксируются на нужных высотах… У нас даже сейчас хватает информации для ориентировочных точек…
- Всё правильно, так и предполагалось… Сысой Савельевич… С самого того момента, как мы это заметили, - и Урывский, опять взявший слово, как бы поклонился в ответ, - Но куда это ведёт? Туда, что мы не сможем возвращать аппарат… Удаляться от гравитирующего объекта… Разгоняться… Это пожалуйста… А так, мы даже сейчас подталкиваем маневровыми двигателями, чтобы аппарат начал не полого, а круто снижаться… Без этих витков… То есть сам принцип антигравитации хорош для работы там, и только там, где эта гравитация, понимаете ли, есть… Причём сильная, чтобы она же потом и вернула аппарат… Чтобы он попросту упал…
- А я, знаете, сейчас понял, почему все эти НЛО замечаются… наблюдаются… недалеко от поверхностей… Земли, Луны… Гравитация это топливо, которое не запасёшь… Надо болтаться в нём самом, чтобы перемещаться вверх-вниз… Ну, и каким-то там способом добавляя боковой вектор… - Урюпкин говорил это, уставившись в одну точку, куда-то перед собой, - Или только прыгать… Разогнавшись… оттолкнувшись от одной массы… И точно прицелившись, попастьв другую… Достаточно большую… Которая позволит затормозить… Опять за счёт антигравитации… Тарелка в космосе это приспособление для прыжков… А не так, что полетел туда, полетел сюда…
В опер-зале стало тихо. Никаких возражений и комментариев. Каждый, сам по себе, уже понял, - не глупые же люди, - что такое они построили. Как этот механизм можно использовать, и как нельзя, и как его уже давно эксплуатируют какие-то настоящие инженеры, эти НЛОшники, чьими достижениями удалось воспользоваться.
- Да, ребята… - Эрдниев скривил улыбку и развернулся к Тимакину с Раухвергером, - Теперь если Савелич неточно рассчитает, когда вас отправят к Луне, и вы пролетите мимо… Не видать вам…
- А может они потом… В эклиптике… Попадут там… на Марс или Юпитер… - съехидничал Шурик, - Вручную… Прицелятся…
- Откуда у них столько жратвы? Там же, если посчитать, месяца два лететь… - подхватила шутку обычно молчаливая Ольга Олеговна.
- Зато кислорода будет достаточно, - продолжил со смешком Гандурин, - Ну смотрите… Коль всё путешествие будет проходить с нулевым ускорением, в отсутствии тяги… Только по инерции, я правильно понял? А значит, энергетика будет свободна… Так?
- С чего это? Мы что, ускоритель останавливать будем? Конечно, если уходить из зоны, где растёт масса... - Ольга Олеговна говорила уже на одном языке с "гравитационщиками".
- И я об этом, - улыбнулся Гандурин.
Для Афанасия Афанасьевича вопрос с кислородом стал злободневным после того как его, инженера по разнопрофильным технологиям, попросили заняться обеспечением космонавтов кислородом, - на перспективу, если полёты будут длительными. Запасать, - это всё-таки был не выход, если предполагалась автономность. Способы – сводились к восстановлению о-два из цэ-о-два; однако, имелся один недостаток – высокая энергоёмкость. Чего любой автономный аппарат позволить себе не мог, - конечно, если не вывести на орбиту АЭС.
- Ну, это мы поняли… Да-да, это хорошо… А вот вы, Алексей, прикиньте, - Урывский обратился к Тимакину, - Ведь если какие-то неточности в программировании траектории, вы сможете на ручном управлении… перенаправить?
- Ну да… наверно, да…Почему нет?.. Хотя мы собственно в космосе не практиковали… Вы же знаете, всё на автоматике… Солнце, звёзды, Луна… Не заблудишься…
- Да ладно вам, Виталь Виталич, - скривил рот Ереськин, - Система программирования современная… Этот искусственный интеллект, он же сам и выявляет расхождения… И корректирует… Только, разве что, не осознаёт…
- Но есть… Где руками ничего трогать не надо… - перевёл Шурик тон разговора на серьёзный (хотя обычно он любил, наоборот, - увязшую в серьёзности дискуссию контрастировать шуткой), - Вот когда входим в атмосферу… Здесь всё у нас просчитано… Чтобы никакого перегрева…Всё должно идти без отклонений… Вектор скорости сближения , вектор вращения Земли… То бишь её атмосферы… Варьирование антигравитации… Подключение маневровых и гироскопа… Вот выше атмосферы… Да… Там, пока гравитация ещё сильная, оттолкнуться есть от чего…
- Да мы вообще… В ручном… только здесь… внизу… На переходе из космоса ни к чему не притрагиваемся, - заверил Раухвергер.
- Но на Луне-то придётся… Коль есть задание искать всякие интересные места… Всякие там гроты… полости…
Дуэт космонавтов вернул себе прозвище «Белка и Стрелка» после того, как закончились первые испытания по маневрированию и полётам в атмосфере, - в них совмещали программированное управление с ручным; но дальше, когда начались суборбитальные и низкоорбитальные подъёмы и спуски, то режимы антигравитации стал выбирать искусственный интеллект и за ориентирование любой сложности для попадания, в конечном счёте, в крышу ангара отвечал он же. Собственно его же заслугой было и выявление обсуждаемого сейчас несоответствия с графиками, полученными первоначально, ещё на стенде (то есть в ангаре, в дебюте испытаний) - они отличались от регистрируемых аналогов при выборе режимов на высоте, - где гравитация чуть-чуть, но начинала убывать. Правильно сказал Сысой Савельевич, - осознавать-то кто будет? Урюпкин первый понял, что межпланетные полёты, если их строить на принципе антигравитации, - это прыжки, это чистая инерция на основе той скорости, которую удалось задать в не таком уж толстом коконе гравитации, окутывающем планету или звезду… Хотя надо отдать должное и Урывскому, так как именно он обратил внимание на гравитацию как на опору: сильно отталкиваться можно вообще-то, только если опора крепкая… А если опора уже стала хлипковата, то и отталкиваться нужно – аккуратненько, несильно… А иначе процесс отталкивания – захлебнётся… Начнёт выгорать рабочее тело, эта вращающаяся пыль… Энергию направлять надо всегда в соответствие с тем, - куда, во что, - направляешь…
Такое отрезвление в плане возможностей – то есть возможностей самого принципа антигравитации как двигателя, - не ввергла в пессимизм, а у всех в головах просто повернулась другим боком модель нового способа перемещения вдали от сильных гравитационных полей: если нельзя бегать, будем прыгать.
- Побыла я тут дома… в Питере, - неожиданно вступила в разговор Кубикова (она действительно, буквально за день появилась снова на авиабазе, а то дней десять всю энергетику тарелки курировал Шурик), - Ну, вы знаете, я люблю… там… погадать… всё такое дело… В общем, то ли нас распустят… То ли как-то перегруппируют… То ли ещё чего… Но… взорваться, не взорвёмся…
- А это не одно и то же, Ольга Олеговна? - усмехнулся кто-то из сотрудников, но на него никто не обратил внимания, а наоборот, - ещё и в свете предыдущего обсуждения с неординарными научно-практическими выводами, - каждый почувствовал, что теперь вряд ли их оставят в покое… Академическому исследованию новой техники явно пришёл конец...
Почти одновременно с данным собранием из одних только учёных, произошло вечернее, - под какую-то попавшуюся дату, - чаепитие среди своих, причём в загородной резиденции: уровень - руководители высшего ранга. Выслушать Зубричева и обсудить то, что, - как все эти несколько человек понимали,- необходимо уже было прикрывать покрывалом малозначимости; а достойным внимания оставить - лишь упомянутость за чаем, где главный повод – отметить какой-то политический мини-юбилей. Эти люди знали толк в конспирации.
- Их отслеживают? Уже сколько полётов… Что говорят ваши? – Президент посмотрел на на Директора ФСБ.
- Как сказать… С Петром Фёдоровичем пытаемся оценить… То, что нам приходит… Да, они замечают… И в отчётах появляется… Но везде проходит как очередное НЛО… Сразу скажу, и достаточно уверенно… Упоминания, что это исходит от нас нигде, в их отчётности, нет… И нет такого, что они стали бы прицельно выжидать…
- На фоне упоминания о других НЛО?
- Да… И на фоне… уже наших… обнаружений НЛО… А они есть… Регулярно… Мелькают…
Министр обороны решил вклиниться:
- Поскольку сведения идут от моего ведомства… Я имею в виду, наши наблюдения… То тут есть нюанс… Может, это потому что мы знаем что-то наперёд… О каждом вылете… Вернее, так сказать, бдим… Смотрим в точку ожидания… Но по статистике выходит, что территория… Там, в восточной Сибири, постепенно засвечивается…
- Да, это неизбежно, - подтвердил Зубричев, - Коль взлетаем с одного и того же места… И садимся всегда там же…Статистически это…
- Ну, я понял… - Президент теперь посмотрел на Премьера, - Единственный экземпляр… Если пускать в серию, вся секретность… Ну, вы понимаете лучше меня…
- Лично я считаю, что время ещё не пришло… - сказал Михаил Дмитриевич Кузьмин, глядя в свою чашку с чаем, - Я пользуюсь информацией от Петра Фёдоровича… Мы даже с ним подумываем по этому поводу… Во-первых, удаётся сохранять абсолютную секретность… Это уже кое-что… Во-вторых, не закончены испытания… именно на этом дилетантском уровне… Пусть вот… Петя продолжит…
- Тут ведь как… Полёты автоматизированы… Критические режимы мы обходим… Нам важно, работает ли техника… В самом безопасном коридоре значений… Исследуем принципы, а не границы… Не экстремумы…
- И что? Можно обходиться без подготовленных космонавтов? А всякие там перегрузки?
- А там их нет… Другой принцип достижения космических скоростей… Если обычные реактивные прямоточные двигатели на основе химических реакций… То там уменьшается масса, потому что расходуется топливо… Ускорение растёт… Растут перегрузки… Но мы-то можем достичь космических скоростей при небольшом стабильном ускорении…
- Ладно, хорошо… - Президента поморщился и улыбнулся, - А следующий шаг…
- Пока, наверно… Менять базу… Или делать их несколько… В общем, рассредоточиться, - вновь вступил в разговор Кузьмин, - Эту базу, где вы были, надо снова законсервировать… Или использовать изредка… – Кузьмин посмотрел на Министра обороны, - Ваша епархия…
- Но сохранить основной коллектив… Без них никуда… Географически подальше от прежнего места… - подхватил Зубричев.
- Да, всё по законам сыска… Сменить персонал… Минимум участников… Территориальная разобщённость… Но пока, хотя бы одно… Имеется в виду, новое место дислокации… - монотонно прокомментировал Директор ФСБ.
- Принято, - кивнул Президент, - Вы решите эту проблему между собой?
Так что ворожея-Кубикова оказалась права - прямо в точку: наметилось переселение. Хотя, может быть, её прозрения устремлялись и куда-то дальше, но про дальше – это уже граничило с банальностью: любые активно-развивающиеся проекты обречены в будущем на трансформацию.
- Я вот ещё что хотел сказать… - Министр обороны обвёл взглядом присутствующих, - Я думаю, меня поймут… С Петром Фёдоровичем мы тут говорили… Там ведь намечается… Луна… Эти аппараты… Ну, пока один аппарат… Они как бы и предназначены, своими принципами… К другим планетам, а не на орбитах висеть… Так вот, если переходить к массовости производства, а это значит рассекретиться… Нас быстро догонят… Если не перегонят… Имея же один аппарат, мы сохраним секретность, во всяком случае, можем сохранить… Довольно долго… Но и одним аппаратом можно на Луне достичь… Знаете, застолбить… С защитой… Самые выгодные участки… Тот же гелий-три… Он распределён на Луне неравномерно…
- Неплохо, - задумчиво произнёс Президент, но уже глядя не на Министра обороны, а на Директора ФСБ, - В нашем случае, у секретности есть преимущество перед массовостью… Здесь один в поле… тоже воин…
- Технологии такие, что шила в мешке не утаишь… - резюмировал Кузмин, - И Луна нашей… Вся… Не будет… Но лакомые куски… Только так… И только единственным аппаратом… Все должны думать, что это НЛО…
- А кстати, сами НЛО своё мнение по этому поводу не высказывали? – съехидничал Президент.
- Пока нет, - совершенно серьёзно ответил Зубричев, - Кстати, проект получил название Алка торда. Птица. Гагарка… Соответственно, рефлексия на Гагарина…
- Ладно… А то у военных вообще не поймёшь, почему… В общем, операция Ы… - Президент улыбнулся.
- Я вообще удивляюсь, - сменил тему Верховный, - Самолётные двигатели разрабатываем… обкатываем… годами… Да не только мы… во всём мире… Отдельные системы… ракетные, космические… А тут – раз… И всё получается… почти сразу…
- Разрешите?.. - взял слово Кузьмин, хотя они с Зубричевым перед этим переглянулись (Зубричев готов был вызваться отвечать, коль он ответственный за конкретику), - Тут как… Всё дело в надёжности… Пассажирский, коммерческий проект… Там вероятность сбоев должна приближаться к нулю… Так же как и с военными проектами… Если что-то не сработает… Везде вопрос жизни и смерти… И вот этот выход на сто процентную надёжность - это и есть девяносто процентов времени…
- Я это понимаю… - прокомментировал Президент, - Но ведь тут совершенно новая техника… Принципы…
- В том-то и дело, что принцип движения новый… Но… как уже говорили, мы не лезем в экстремумы… И не испытываем на надёжность… А вот законы полётов… В атмосфере, в космосе… Они изучены… У нас, у человечества… довольно серьёзные наработки… Ведь мы же этот новый принцип движения встраиваем в хорошо известные… я бы даже сказал, стандартные конструкции… А при современных технологиях собрать аппарат для полётов… даже космических… Это уровень… если не школьника, то хорошего студента… Принтеры, материалы… Ну да, кое-что без заводских линий не получишь… Но такие вещи тоже есть… так сказать, в свободной продаже… Собирают же беспилотники, можно сказать, в гаражах… Слабое место здесь то, что мы не можем гарантировать жизни пилотов… И вообще, безаварийность…
- Действительно… Как вы их, бедняг, называете? Белка и Стрелка? – улыбки на лице у Президента не было.
Каждый из присутствующих попытался вспомнить, а произносились ли когда-нибудь вслух эти прозвища при Верховном?
И всё-таки за Зубричевым прорезалось, - вылетело, - последнее слово:
- Уж если на то... Мы же ... принципиально... ничего не изобретали... Мы просто взяли... скопировали... С НЛО... Это у них за плечами были, наверно... Испытания, неудачи... А так... Нас будто кто-то ведёт... Ну, если включать голову... в процессе... И не зевать...
Передислокация сплочённого коллектива стала бы головной болью для Петра Фёдоровича, - в плане поиска какого-то уже готового, но неиспользуемого объекта типа предыдущей законсервированной авиабазы, - если бы не помощь Кузьмина, у которого имелось гораздо больше сведений о всякого рода неликвидах, имевших происхождение совсем не народнохозяйственное, не армейское, или шире, не секретное. У него числилась приличная подборка вариантов, касаемо конфискатов. На севере Европейской части, в Предуралье, где исторически сложились охотничьи угодья при очень низкой (что естественно, а откуда там бы зверьё) заселённости этих мест, в былые, но совсем недавние, времена один концерн построил базу, - отдыха. Охотничий домик в виде небольшой деревни, куда умудрился дотянуть и газ, и расположить две вертолётные площадки, - одна с впечатляющим ангаром, в котором вертолёты могли не только складироваться, но и подвергаться ремонту. Взлётной полосы, и всяческих атрибутов аэродрома, здесь, даже с точки зрения заповедности, не предполагалось, но на элементы роскоши, выходящие за рамки удобств даже для высокопоставленных охотников, - как, например, двадцатипятиметровый бассейн, - замахнулись. Можно было и не заподозрить, что этот набор построек, включая двухэтажные, - сплошь срубы, - к охоте облигатного отношения не имел: зато здесь чувствовалась неподдельная экзотика, - глушь, дичь, - которую можно было вкушать, не отрываясь от привычек к чистоте и комфорту. (В причастности к деревянной архитектуре - ангар под вертолёты, как и заправочная станция, - конечно, составляли исключение, - сплошь металлоконструкции, - и прятались они тут же в лесочке вместе со второй, непарадной, посадочной площадкой.) Псевдо-деревенька проходила как часть охотхозяйства, и после ликвидации концерна, - с последующей распродажей имущества, - собственность попала под крыло правительственных служб, курирующих, скажем так, приёмы. Впрочем, вывоз на кратковременный отдых различного рода делегаций, посетивших страну, - тоже ведь как небесполезное мероприятие, - подпадало под понятие престижа, а этим никогда не чурались; наоборот, гордились… И вот тут у деревеньки нарисовался новый этап, можно считать, развития, - или перепрофилирования.
Глава 12
- Нацеливаться надо на самый край видимой стороны… Корректируя маневровыми вертикальность посадки… Да и посадка-то не нужна, а просто вектор посадки совместить с гравитацией Луны…
- И вы думаете, не заметят?
- Это единственный способ минимизировать… Пусть будут думать, что это НЛО… Но всё равно… как на сцене… На глазах у всего мира…
- Сразу на обратную сторону? Подряд два манёвра?
- Да, о краешек видимой стороны затормозить, и без прилунения перелететь на обратную… - Урывский должен был постоянно напоминать, что на видимой стороне задерживаться нельзя, - Без всякой посадки… Остановиться, зависнуть и сразу снова оттолкнуться, но уже с манёвром… И на обратную сторону…
- Я вот, что хотел добавить, - включился в беседу Сысой Савельевич, - Заранее надо программировать как единый комплекс… Как некий стандарт… Во всяком случае, на нашем этапе… Чтобы не залетать далеко и на обратной стороне!… Осваивать надо ближайшую полосу… Нет, нам ничего не мешает попрыгать хоть до экватора, но с тех внутренних точек мы не сможем одним прыжком перескочить на видимую сторону… А только с неё… Прямая дорога к Земле… А все эти кренделя… Это опасно… Во всяком случае, пока…
- Да-да, краешек видимой стороны… Смежный кусочек обратной стороны… Оптимально… Потом назад, на видимую… Отталкиваемся, сразу с пологим манёвром…
Под некое подобие опер-зала теперь было отведёно помещение, игравшее ранее роль то ли конференц-зала, то ли танцевального зала. Оно потеряло былую презентабельность, в первую очередь, за счёт перегородки (конечно же, не из сруба), отделившей длинную стену с окнами так, что появился коридорчик шириной в метр: мера предосторожности, чтобы опер-зал не могли прослушивать со стороны окон. В самом помещении появились многочисленные кабель-каналы, блоки с вычислительной техникой и столы с мониторами. Но публика, которая имела право на взаимное открытое общение, осталась та же, разве что расстановка и выбор мест изменились (где каждый сидел, и откуда смотрел на всю компанию, если собирались вместе). Тем не менее, также как и на авиабазе, опер-зал оставался всё-таки вотчиной программистов, - Савелича и Юрича. Остальные спецы проводили много времени в ангаре, около и внутри – непосредственно – тарелки. Кстати, тот, вроде бы, большой вертолётный ангар достроили, увеличив в несколько раз, - и по площади, и в высоту, - и соорудили сдвигающуюся крышу. Как появилось отопление, пространство по углам стало загромождаться - и оборудованием по обслуживанию ядерной энергетической установки, и отдельно складскими стеллажами для деталей и ремонтного инвентаря ускорителя и, отдельно, для традиционной маневровой техники, - и всё это распределение по углам закончилось тем, что возникли свои собственные вагончики для персонала, у каждого для своих неизбежных помощников-техников, - у Гандурина с Урюпкиным, у Кубиковой, у Эрдниева. Что касается космонавтов, то они, сохранив за собой должности врачей и дозиметристов, проводили основное рабочее время или в медпункте, - таковой, согласно исходной конструкции «охотничьего домика» располагался в корпусе обслуги, - или же, наряду со свободным временем, проводили в апартаментах (уже не в корпусе обслуги, а в гостевом, богатом). Один только Урывский, - глава, с генеральскими полномочиями, - оказался неприкаянным (если так можно назвать тупое присутствие в зале с программистами), но этой неприкаянности, - вернее, тем, чем она компенсировалась, - можно было позавидовать, так как единственным непрофильным сотрудником, переведённым с прежней точки (с авиабазы), оказалась Бренявичуте. Конечно, понятие непрофильность здесь выглядело притянутым, - всё-таки она выступала как кадровик Зубричева, - но из таковых была не одна она, там, в Сибири, на авиабазе, а перекочевала-то – только Юозефовна. Всё дело, к удивлению наблюдавших, заключалось в не рассыпавшемся романе Сталины с Виталием, - романа, который, как тоже все заметили, поднял Бренявичуте по должности: дослужилась – теперь она стала «умывальников начальник» по всем статьям. Они с Урывским сформировали административную верхушку. Урывский и не тяготился отсутствием у него кабинета или бендежки в ангаре, - ему хватало гостевого люкса, где по его же наводке дооборудовали какое-никакое всё же рабочее место: узел связи, - ведь режим «охотхозяйства» сразу же перевели в разряд молчащих и глухих, то есть без любой электронной связи с внешним миром. Забегая вперёд, - но не слишком далеко, так как уже вскоре после налаживания жизни и работы на новом месте и начались полёты, причём практически сразу к Луне, - при очередном визите Зубричева на собрании коллектива утвердили название: Селение – из-за созвучия с древнегреческой богиней. Прежнее местообитание, - сибирское, которое решено было вернуть в полуспящий режим военной авиабазы, сохранив всю инфраструктуру для приёма и обслуживания тарелки, - оставили безымянным, лишь под каким-то и кому-то известным номером; но в ходу осталось – «авиабаза в Сибири».
Белка и Стрелка разглядывали в мониторы картинки с внешних камер, - а также поначалу вставали и подходили к иллюминаторам. Весь процесс полёта с ускорением в один жэ, который длился около получаса, не выводил корабль на промежуточное орбитирование, а потому невесомость, возникающая на космических станциях, - будучи, по сути, падением по круговой траектории, - здесь не появлялась. Земная гравитация ослабела раза в два-три на высоте в десять тысяч, но антигравитация вполне могла бы ещё разгонять корабль сильнее достигнутых двенадцати километров в секунду. Предстоящее торможение лбом о гравитацию Луны умеряло аппетиты и запрограммировано перевело полёт в режим инерции. Вот теперь наступила, так сказать, настоящая невесомость – где-то часов на восемь; космонавты немного порезвились, плавая вдоль иллюминаторов, хватаясь за косые трубы, которые пересекали всю кабину (в них прятались выдвижные ноги тарелки) и вокруг центральной колонны (которая, как уже упоминалось, являлась шлюзовой камерой с выходом вниз, - но, кроме того, эта толстая колонна включала и туалет, скопированный с туалетов орбитальных станций, со всеми полагающимися отсосами). Потом летать надоело, Тимакин и Раухвергер пристегнулись в креслах и даже задремали, слушая каждый свою музыку в наушниках. Потом захотелось есть, потом опять спать и проведать, как работает туалет. При не создающем антигравитацию ускорителе, - то есть, работающем как бы на холостых оборотах, - можно было наладить радиосвязь, но ещё с прежних, суборбитальных и орбитальных полётов, действовала договорённость, чтобы связываться только при экстренности. Секретность есть секретность; тарелка с Белкой и Стрелкой имитировала НЛО.
Наконец Луна стала закрывать порядочную часть поля зрения в иллюминаторах и мониторах; управление ускорителем автоматически включилось в нащупывание, достаточно ли уже лунной гравитации, чтобы задать анти- , и Тимакин (в первую очередь, он, - так как он выступал собственно пилотом) пробежался взглядом по приборам: если что, надо было не прошляпить момент перехода на ручное управление. Всё прошло по плану, и ожидаемо по ощущениям, как и рассчитывалось: вовремя появилась небольшая перегрузка, - у Луны тяготение-то слабое, а значит рабочий диапазон высот узкий, и, следовательно, скорость надо было сбрасывать быстрее…
Корабль завис в метрах ста над лунной поверхностью, затем вновь пошёл вверх, меняя траекторию и уходя на обратную сторону Луны. Время старта и место торможения (если красиво выразиться, - на краю лунного диска) были выбраны так, что перелёт «за угол», то есть, на обратную сторону, проходил в одинаковой освещённости: на обоих участках (с видимой стороны и с обратной) был день. Целесообразность такого выбора возрастала, случись переход на ручные режимы, - тогда Тимакину пришлось бы оценивать не только показания приборов, но и виды с камер. Штатно: никаких ЧП не произошло, и космонавты услышали шуршание в косых трубах, указывающее на автоматическое выдвижение посадочных опор. Касание как касание – те же ощущения, что и от приземлений в ангаре. Ускоритель ушёл на холостой ход, но радиосвязи, - даже по экстренности, - теперь быть не могло: обратная же – уже - сторона нашего естественного спутника. А в плане секретности – от глаз иностранных окололунных искусственных сателлитов, - тут тоже не обошлось без некоторой продуманности: космическая разведка дала информацию о сроках пролётов и углах обзора, и Ереськин с Шуриком ввели, в своё время, эти данные как учётные для программ.
Алексей и Игорь отстегнулись и встали с кресел; сила тяжести на Луне, как и описывалось в руководствах, делала движения чем-то похожими на перемещение в толще воды, - во всяком случае, вприпрыжку было самым удобным приёмом. Прилипли взглядом, и почти носами, к иллюминаторам, - всё-таки более естественный вид, чем на мониторах, хотя и там, и сям – одно и то же. Чувствовали себя зрителями, ведь даже рельеф местности не выбирали, - оценивали условия посадки компьютеры: по подробным картам и сведениям ультразвукового сканирования почвы в реальном времени. Ощущение, что они, космонавты, действительно не более самостоятельны, чем Белка и Стрелка, усиливалось отсутствием в планах этого первого полёта не только выхода на поверхность, но даже, например, сбора грунта манипулятором (которого, кстати, не было на тарелке) или запуска какого-нибудь лунохода (которого, тем более, здесь не было).
При всей пионерности долёта тарелки до Луны и прилунения, - что уже могло быть отмечено как главные достижения, - запомнился полёт происшествием, о котором, в первую очередь, было доложено по прибытии, - и что собственно было зафиксировано на камерах, - и о чём пилотов расспрашивали, имея в виду их субъективные ощущения. После посадки, как уже было сказано, не предполагалось каких-либо активных действий со стороны экипажа, - хотя автоматика продолжала вести работу, которая не прерывалась с момента зависания на краю видимой стороны и в процессе посадки на край обратной стороны Луны. Проводилось картирование местности, - дополняя деталями, которые отсутствовали на исходный изображениях, особенно касаясь данных об обратной стороне, и космонавты, возможно, ничего бы и не заметили, но система слежения была настроена на тревожность по отношению к движущимся внешним объектам, и где-то через минут двадцать-тридцать бесцельного разглядывания лунного рельефа взоры обоих наблюдателей – плюс пикающий сигнал - заставили резко сфокусироваться на, синхронно с сигналом, выделенном участке на экранах. Запись позже неоднократно прокручивали, но ребята, в роли живых свидетелей, безоговорочно подтвердили, что другая тарелка, явно отличающаяся от их корабля по дизайну, вынырнув, как будто из-под поверхности, взмыла и быстро ушла в космос. При анализе записи выявили недалеко кратер с гротом в одну сторону (это рассмотрели по результатам уточнения карт рельефа - при посадке и взлёте), а куда улетело это НЛО, резко набравшее скорость, удалось определить лишь приблизительно, но явно не в сторону Земли.
Дорога назад, домой, состояла не из двух этапов, а из одного: оттолкнувшись от гравитации Луны, корабль сразу же стал искривлять траекторию, - видимо, по расчетам промазать мимо Земли вероятность была минимальная, коль тормозить предстояло по направлению к центру системы Земля-Луна, а не к периферии. (Если бы, летя к Луне, хотели сразу бы попасть на обратную сторону, то целились бы в открытый космос.). А коль к центру, то вариантов коррекции было предостаточно.
- Я надеюсь, это инцидент нас не остановит… Мы будем продолжать полёты… - Урывский обвёл взглядом всех собравшихся в опер-зале Селенья, где среди постоянных сотрудников присутствовал и срочно вызванный Зубричёв.
- А что вы хотели? – тут же влез с комментариями, как всегда слегка поддавший, Гандурин, - Мы с чего стали копировать системы и материалы? С обломка… С их обломка… Мы же… у них… взяли… То есть… с самого начала надо было ожидать, что они клюнут…
- Собственно вопрос в другом, - продолжил, подхватив тему, Зубричев, - Будут они нам как-то мешать или нет? А чтобы понять, надо продолжать как ни в чём не бывало…
- Без вариантов, - Урюпкин в это время смотрел в стол, но затем поднял глаза, - Даже если будут… в чём-то препятствовать… Мы хотя бы поймём, в чём будут… А чём-то, может, и не будут…
- Во-во, - согласился Зубричев.
- Но, я вам скажу, было немножко страшновато… - с лёгкой улыбкой оттенил оптимизм беседы Раухвергер, - Я, например, никогда не видел НЛО...
В дверь постучали, и вошла красивая Бренявичуте; объявила, что, мол, как закончите, можете приходить в ресторанный зал, там всё готово. И, слегка поклонившись, - хотя могло показаться, что она сделала книксен, - покинула помещение. Ясно, что о проблеме «братьев по разуму» говорить было больше нечего. Обсудили только план ревизии систем, перепрограммирование следующей посадки и сроки второго визита на Луну.
Скафандры, - а это товар штучный, индпошив, - для Тимакина и Раухвергера заказали заранее, прикрывшись какой-то легендой в мастерских Роскосмоса, и эти изделия уже ждали своего часа довольно давно. Полёт проходил по той же схеме с разницей лишь в отношении места посадки, - но тоже на краешке обратной стороны, да и недалеко от прежней точки: чтобы воспользоваться свежими, полученными в предыдущем прилунении, данными о рельефе. Обстановка выглядела романтичней и безусловно эпичней… Набрали образцов реголита, потоптались вокруг тарелки, залезли назад и вернулись на Землю. Никаких НЛО не выныривало, и вообще всё прошло настолько, можно сказать, стандартно, - если сюда подходит это слово, для второго-то полёта, - что казалось, летали уже много раз… Выход был расписан по минутам и по ролям: сначала вылез Раухвергер, потом присоединился Тимакин, потом Тимакин вернулся, а Раухвергер ещё собирал камни… Несмотря на уникальность события впечатление сложилось как о чём-то обыденном, видимо, потому что все были явно насторожены, действовали как бы с оглядкой, - и в опер-зале (с которым лунная миссия радио-связи не имела – там волновались заочно), и на корабле, с будоражищим эффектом присутствия, - вспоминая стартовавший в двух шагах НЛО, в прошлый раз.
Два первых прилунения исчерпали испытательный аспект того начального этапа любого проекта, когда ставятся ещё не собственно задачи, а, выясняются, так сказать, общие моменты, – проверяются возможности работы на самых безопасных и простых режимах. Предстоящий шаг в какой-то степени требовал выявления возможностей тарелки как инструмента для целей, поставленных Министерством обороны, - искать наиболее выигрышные природные аномалии, которые могли бы выступать укрытием. И тот вылет НЛО из кратера с односторонней выемкой (гротом) указывал на то, что подобные места – уже - пользуются спросом. Соответственно, возникала ориентировка для такого рода поиска – по данным окололунных спутников (данные публиковались в открытом доступе): геолокация выявляла не так уж мало претендентов на глубокие норы. Но, одно дело, диагностика с окололунной орбиты, а другое – через проникновение в непонятное место. И каким-нибудь образом застолбить.
Так что теперь, в третьем полёте, предстояло разок-другой прыгнуть внутрь обратной стороны – к наиболее интересным участкам, относительно удалённым от края. Как улетать с них назад – тут имелось два варианта: вернуться, допрыгнув сначала к краю обратной стороны, и тогда уже – на видимую, - и без посадки, напрямую к Земле (так делали первые два раза); второй вариант предполагал старт по вектору – с обратной стороны Луны, сильно забирая в открытый космос, прочь от Земли, но сразу с включёнными маневровыми двигателями, искривляющими траекторию. По манёвру варианты отличались дугой: двугорбая - или одногорбая, но длинная. Были заложены обе программы; предпочтение в третьем полёте, для разнообразия, решили отдать, так сказать, одномоментному способу, по длинной дуге.
Наводка, со спутниковой карты, привела к гроту у основания горного кряжа (скорее, тектонического, чем метеоритного происхождения), который, с ориентировкой на грот, и был целью « допрыгивания»: первый-то раз прыгнули – с видимой стороны на ближайший участок обратной стороны – что рассматривалось как просто часть дороги к Луне: без посадки, просто зависли и оттолкнулись. Теперь же, когда устойчиво сели, вышли опять по очереди, как регламентировано, но гулять отправились вместе, - бросив корабль на произвол. Уверенности в передвижениях в этот раз было больше, но никто в грот лезть не собирался. Раухвергер притащил с собой вездеходик, предполагаемый для запуска внутрь. Роль космонавта заключалась в контроле за оптоволокном с кордом, - за корд, в случае чего, можно было бы вытащить разведчика, - а так без хлопот было бы даже лучше не выходить из корабля, тем более, что дублирующее беспроводное управление исправно функционировало (пока антигравитация оставалась выключенной), но важнее, - чем "охрана" тарелки изнутри, - посчитали, что уж лучше подстраховать друг друга снаружи. Вездеходик укатился в широкую щелевидную нору, Раухвергер внимательно вынужден был следить за изображением на экране пульта, а Тимакин – и это входило в задание, - осматривал и брал образцы породы, из которой состояла сама горная складка.
« Ну что, прилетели? Нечего только пугаться и убегать… Говорить слова в микрофоны не надо… Вы же понимаете… Это… ну, как вы называете, телепатический канал… А по сути, тоже радио, только тут кодировки особые… Говорить можете… так сказать, мысленно… Ясно же, что все ваши переговоры и видео-информация из скафандров записывается… Ясно, что сейчас напрямую передача не ведётся… Вроде бы, у вас нет ретранслятора… на обратной стороне… В любом случае, вам самим решать… Сообщать своим… по прилёту… Или нет… Просто когда через телепатический, у вас есть выбор... Кстати, этот канал тоже перестаёт работать, когда будете взлетать… Тут тоже задействованы достаточно длинные волны…»
«Вы кто?» - спросил Тимакин, без слов вслух, но невольно шевеля губами.
«Так, ребята, давайте… Чтобы не затягивать беседу… В этих антисанитарных условиях… Вот, вы оба, каждый получит… Вернее, уже получили… В свои мозги… Это, как бы… В ваших терминах… Ну, что-то вроде флешки… Они одинаковые и открываются по одному и тому же паролю… Я сейчас надиктую… Это последовательность геометрических фигур… Из квадратиков, кружков, треугольников… Чтобы открыть флешку, надо будет поповторять… Когда там… ляжете… сядете… Уединившись… В общем, на каком-то повторе флешка откроется… Это интерактивное действо… Конечно, с вашей стороны могут быть вопросы, которые мы не предусмотрели… Так и будет сказано, что здесь нет ответа на данный вопрос…Ещё… Поскольку спрашивать каждый будет, естественно, о чём-то более или менее ему интересном, то может показаться, что у вас разная информация… Нет, одно и то же… Да вы вряд ли и половину освоите… В качестве собеседника пошли простейшим путём… Взяли по одному персонажу из ближайшей памяти, с кем вы близко… индивидуально, скажем так…общались последнее время… Беседу вы или сами будете прерывать, или, если добавить на тему будет нечего, то сам этот ваш персонаж… прервёт… Тогда начинайте с начала, с пароля… Если захотите сохранить это всё в тайне… То есть оставить только между собой… То старайтесь обсуждать где-нибудь… Вне общества… Или, даже трудно сказать… Может вас прослушивают… Вы тут сами соображайте… Давайте, запоминайте пароль…»
Глава 13
Зубричев был согласен, да и Урывский не возражал, и вообще витало мнение, что был взят уж больно быстрый темп – полёт за полётом, причём, главное, что без всяких срывов. Задание Министерства обороны о поиске наиболее вместимых и безопасных пустот в лунном рельефе, на обратной стороне, – тоже было успешно начато, и вполне логично напрашивалась ревизионная пауза: перепроверить работу узлов тарелки, может быть даже остановить ускоритель и оценить состояние рабочего тела, этой гандуринской нано-пыли, да мало чего… Кубикова вдобавок требовала изменить режим вращения турбины (подотчётной ей ядерной энергетической установки), и промерить какие-то контрольные параметры, - так, оказывается, делают на всех подлодках (реактор и всё остальное было позаимствовано-то оттуда). За общим согласием как-то потерялось, что первыми заговорили о небольшой паузе в полётах космонавты, дуэтом, и они же, - когда поняли, что приостановка имеет инициативу свыше, - сразу встроились в хор со своей партией про то, что коль так уж вышло, то не плохо бы продолжить их совместное до-обучение по астрономии, в Питере.
Надо отметить, что совещанию, на котором принималось решение повременить с завоеванием Луны, предшествовали не только события, случившиеся с космонавтами возле пещеры (и, заметим сразу, неразглашённые никому и даже не обсуждавшиеся между ними самими), но и события весьма земные, хотя и не банальные. Сначала следует упомянуть встречу Зубричева с Михаилом Дмитриевичем Кузьминым, Премьер- министром. Сведения, что тарелку опять стали засекать иностранные спец службы, - теперь уже в привязке к новой области базирования, - пришли к Петру Фёдоровичу по своему ведомству, а к Премьеру, видимо, – по какому-то его каналу, но к обоим синхронно. Так что, сюрпризов здесь для Петра не возникло, но вот то, что Кузьмин, в самых общих чертах, поведал Зубричеву, - о подготовке работ для, скажем, промышленного (пусть пока и не серийного, но всё же не кустарного) производства объектов типа Алка торда, - такая информация Зубричеву сказала о многом, и заставила взглянуть на дальнейшее своё участие в проекте с усмешкой: не исключено, что проект у него потихоньку забирают. Может, там он, Пётр Фёдорович, и будет играть какую-то, не последнюю, роль, - но ему стало ясно, что при всей сохраняющейся секретности, теперь начнётся мощнейший шпионаж, а значит, и возникнет необходимость в противодействии, которое практически исключает работу свободных художников, собранных Зубричевым (а именно такой подход и дал, по его мнению, феноменальный результат). Другое дело, что само понятие подготовки пока оставалось на уровне освобождения мощностей на некоторых предприятиях, достраивание замороженных цехов, увеличение производства неких компонентов в виде работы на склад… Поэтому, - поскольку надо выиграть время, - не хотелось бы, чтобы всякие враги завладели информацией непозволительно рано; отсюда, и перепроверка, перенастройка систем, и притормаживание с разведкой всяких пещер на Луне, - тем более, что стало ясно, как именно оно там, - в будущем, - можно всё организовать…
Ясно стало – по отчёту космонавтов и изучению видеоматериалов, - что происходящее вполне укладывается в то, что ожидали; и даже фиксация полёта НЛО вблизи корабля, при первом прилунении, не вызвала ни избыточной настороженности, ни, тем более, паники. Освоение новых земель…
Ольга Олеговна, поле переселения всей команды на виллу Селение, и оказавшись в какой-то, с точки зрения эзотерики, подходящей обстановке, где сохранился флёр от всякой праздности и альковности, в отличие от казёнщины на авиабазе, перенесла свои опыты взаимодействия с тонкой материи из Питерской намоленной квартирки – сюда. У неё был номер с камином (который она зажигала-то раз или два, из любопытства), вид из окон на лес и что-то необъяснимое в воздухе как отпечатки в пространстве от каких-то наполненных переживаниями событий, происходивших в этих стенах. Если хочешь накрутить, оно – при благоприятных обстоятельствах – накручивается, но при всей критичности оценок – в отношении методов, избираемыми гадалками и ворожеями, - выступает как нужное людям, и, главное, понятное на духовном уровне, впитывается, всасывается – жадно. Кубикова гадала на АлкаТорду как на проект, как на корабль, как на почти живое существо, видя за этим, словно киноактёров, доморощенных космонавтов-любителей, годившихся ей во внуки, а в целом продукция резала слух и колола глаза (если сюда подходят такие сравнения): выпадали, вместо спиралевидных галактик и кратерных пейзажей планет, - полуголые женщины с вызывающей антрибутикой, вроде белья, состоящего лишь из каких-то бус, и высоченных ботфортов – под аккомпанемент бормотания на языке, которого Ольга Олеговна не понимала. Но всё это «ни к селу, ни к городу» – на эмоциональном уровне, - создавало ощущение правды, констатации реального положения дел и даже спокойствия, а не тревоги.
Не удивительно, что на совещание в опер-зале, - при таком фоне, имевшемся у отдельных, вполне авторитетных участников, - решено было не торопиться с возобновлением полётов, а Зубричеву его друг Кузьмин вообще вменил в обязанность постепенно выйти на подробную техническую документацию проекта (явно для масштабирования).
Раухвергер, в первую же ночь после прилёта с Луны, - прилёта, подарившего контакт, - решил испытать систему, якобы в него встроенную, для чего надо было уединиться и начать повторять запомненную последовательность геометрических фигур. В разговорах с Тимакиным не было произнесено, - обоими, - ни слова об инциденте: оба космонавта мгновенно заняли позицию заговорщиков; и если даже у них не было установки, во что бы то ни стало, сохранить случившееся как страшную тайну, - двумя, знающими людей, мужчинами двигала и банальная осторожность: знаете ли, голоса в голове, даже если у обоих сразу, не лучший симптом для оценки профпригодности. Игорь Робертович, в своём номере, на вилле Селенье, выключил свет и лёг на диван; представив с закрытыми глазами пароль, повторил его несколько раз, и, можно сказать, уснул. Привиделось ему знакомое, - интерьер как-то слабо узнаваемого, но обыденного типа (то ли его лыткаринской квартиры, то ли гостиная у Эли), - но, главное, была сама Эля (или Эва, Игорь так и не мог запомнить, и не хотел, и с удовольствием путал, а Эва-Эля не поправляла, почему-то).
- Так, - сказала она, сидя на стуле, закинув нога на ногу, сама в чёрных шортах, в толстоподошвенных ботинках и чёрной майке с открытыми своими широкими плечами, - Сначала лекция-концерт, а потом вопросы…
После этого Раухвергер резко проснулся, встал с дивана и включил свет. Ему расхотелось оставаться одному, да и было не очень поздно куда-нибудь завалиться в этом Селении. К Тимакину же идти не хотелось, - это вело вернуться в то же погружение, откуда он только что вынырнул, да и можно было сорваться на откровенность. Бар в Селении отсутствовал как работающий, - он был просто обозначен как часть столовой: полки, фужеры, - в общем, в запустении, которое Бренявичуте и не пыталась возродить (в охотничью бытность здесь кипела жизнь). Но существовал Гандурин, - а этот пил всегда, и можно было попытаться навязать ему своё общество, хотя компанейщину тот не жаловал.
В последующую неделю, даже больше, Раухвергер не пытался возобновить опыты имплементации чего-то встроенного в его мозги, - а после совещания, когда коллегиально решили приостановить полёты, именно он был назнаен Зубричевым и Урывским организовать продолжение их астрономического до-образования (то есть, на нём повисли договоры с тем профессором из Пулково, и именно ему предстояло ехать сразу в Питер, а уж потом, может быть, в Подмосковье, домой, развеяться). Главное же всё равно было другое (как причина, из-за чего Игорь Робертович застрял на пару недель): должен был остаться один из пилотов, пока тарелку собирались ставить на плановую диагностику, и для этого уровня владения управлением - второй пилот, Раухвергер, вполне подходил. Тимакин же сразу после совещания свинтил из Селенья в свой Димитровград, и вот там, он впервые, среди дня, задвинув шторы в бывшей тёткиной однокомнатке, стал повторять - мысленно – мантры пароля.
Самым забавным было то, что буквально за полчаса перед первой попыткой инопланетной медитации у Лёши произошёл контакт со своей фавориткой по причинению, - почти безразличных ей, - околосексуальных манипуляций, - с той брюнеткой-каре, Мартой. Встреча была короткой, - потому что, считай, спонтанной: Алексей позвонил уже из Курумоча, аэропорта, обслуживающего ряд городов близ Самары, в том числе и Димитровград Ульяновской области. Отказаться от внезапных денег мадам не могла, - тем более, наблюдались симптомы, будто у неё примешивается к Лёхе что-то личное, - тем не менее, и пожертвовать запланированным, тоже в планы не входило. Польза сказалась, - Лёха накоротко впал, в мир, отделённый от секретов и странностей, крутящихся вокруг космоса, - но, по правде говоря, тоже в мир странностей, где оплачиваемым результатом значились его, якобы попытка, якобы возбудить бревно. После ухода Марты, и после холодного душа, Алексей в приятной тупости, которую и ждал получить, понял, что теперь настроен на контрастные высокопробные истины. И вот он в халате, на диване, - в тихой, с зашторенным окном, комнате, - окунаясь в дрёму, перебирал запомненную последовательность геометрических фигур… Откуда ни возьмись, в комнате опять появилась Марта, - она сидела сбоку, в единственном кресле, кресле-качалке: одетая в несколько кожаных ремешков, в чём только что в течение получаса Тимакин её и лицезрел.
- Валяй, спрашивай… А нет… Я же должна сначала сама рассказать… В общем так…
Раухвергер, - когда Тимакин уже уехал, - через пару дней вновь, уже не так пугливо, вошёл в транс (если можно так назвать открытие, будем считать, некоей флешки в мозгу): вновь перед ним явилась сидящая, ногу на ногу, широкоплечая Эля-Эва (опять - её чёрная майка, и углы плеч, и руки, - голые), и на переднем плане, – глаз цеплял, - те же ботинки с толстой подошвой и высокой шнуровкой.
Вступительные речи, если и не были «под копирку», то, по сути, - одно и то же, в разных редакциях.
- Как будто мы не знаем вашей истории! Только этим и занимаемся. Вон, прилетали… Как его, Аполлон одиннадцать… Мы тогда собрали в кучу кое-какие транспортники, чтобы издалека увидели… Один такой, как ракета… высокий… Но нет, прилетел Аполлон двенадцать… по плану… Не подействовало… никакой коррекции… С камерами когда у них произошёл сбой, мы передали информацию… чисто видео… Что полёты на такой технике бесперспективны, и что нам они мешают… А вы нам тут, и правда, на фиг не нужны… Мы кое-что запасаем… Потом поймёте… Если речь дойдёт… В общем, пока мы им один полёт не сорвали… Вот тогда только и контакт… Они, в конечном счёте, попросили, чтобы несколько раз… позволили… А то у них срываются какие-то обязательства… Что на этом закончат… Пришлось пойти навстречу… Чтобы до драки не дошло… Они полетали-полетали, и программы свои свернули… И всё засекретили… И фотографии… и все записи… как бы потеряли… Мы же отслеживаем… По вашим же источникам…
Эва-Эля сделала паузу, снова перекинула ногу на ногу, поменяв их местами.
- Теперь о нас… Чтобы было понятней… Вот вы, Игорь, медик… Понимаете, что такое геном… Это абсолютно материальный механизм… Как механизм часов или механизм автомобиля… Если его знать от и до… И иметь инструментарий им управлять… То ни о каких соматических болезнях речи идти не может… И соответственно, не нужно никакое размножение, так как нет никаких смертей… Вот мне, например, два миллиона лет, если по земным меркам… Мы и забыли, что такое половое размножение… И вообще, размножение… Хотя, в принципе, можно… Но, знаешь ли, есть рациональность…Одно и тоже тело проживает жизни многих поколений… Понимаете? Тела не нужно менять, если нет эволюции, отбора… если можно все повреждения исправлять… сохранять информацию на параллельных носителях… Однако, формы мы бережём… У нас женщины как женщины… Есть на что посмотреть… И не только посмотреть… При этом не совсем уж бесполые отношения… Романы, любовные треугольники… Но объятия и поцелуи… Без всякого там секса… Мужики, тоже у нас… Яркие… Но, как понимаешь, без этих дел… Как у греческих статуй, даже меньше… А зачем, спросишь, сохраняем формы, да делаем всех красавцами и красавицами? Это вы пока не поймёте… Кстати, наверно, не понимаете, и почему ваша тарелка летает… Ну, во всяком случае, не понимаете всю теорию мироустройства… Вы же на уровне квантовой механики и общей теории относительности? Или тебе и это… ни о чём не говорит?
Раухвергер замотал головой, как бы пытаясь освободиться ото сна, и действительно, Эва-Эля пропала.
Тимакин, в свою очередь, слушал хрипловато говорящую Марту, и его взгляд тупо держался за остроносость чёрных туфель с высокими каблуками. Одежда из не частых кожаных ремешков и каре брюнетки плохо гармонировали с поступающими от Марты разъяснениями.
- Ты же понимаешь, что всё, что в мозгу, это сугубо материальная система типа компьютера, и если её досконально изучить… до последнего синапса… И уметь подсоединяться, где хочешь… И формировать связи… Представляешь, мне два миллиона лет… И это не какой-то рекорд… Но здесь, - Марта постучала пальцем по лбу, - не поместится и информация о тысячелетии… Надо периодически… Сознательно! Что-то стирать, что-то оставлять… Чтобы формировалась история… История меня… А всякие психические заболевания, компьютерные вирусы… так сказать, природные… Тоже надо постоянно…ставить на профилактику… Даже способности себе можно добавить… Но есть законы структуры… Тут тоже нельзя… перегрузить… Начнёт разваливаться… А формировать что-то более мощное… Это будет уже не человек... А вы, наверно, даже не понимаете, насколько это гармоничная система… Шедевр… Человек такое сделать не мог… Человек человека создать не может… Такое надо беречь… Хотя, конечно, не без некоторых модификаций… В соответствии с достигнутыми цивилизацией знаниями… В общем, хрупкая грань…
Марта, абсолютно как живая, - вернее, будто во плоти, - встала с кресла-качалки и ушла из комнаты. Было слышно, как на кухне она зажгла сигарету (сигареты были на кухне) и вернулась, держа в руке солонку, которую она обычно вытряхивала, - была такая привычку, - превращая её в пепельницу. Снова села в кресло и несколько раз качнулась.
Раухвергер, после того как «выключил» Эву-Элю и осмотрелся в комнате, осознавая, что он здесь один – в своём номере виллы Селенье, - пожалел о потере контакта, и, как бы машинально, лениво, стал вспоминать последовательность паролевых кружочков, треугольников… Всё произошло, перевернулось, мгновенно: он сразу, без перехода, без всякой там паузы-темноты, очутился - явно не в номере Селенья, да и не в интерьере своей лыткаринской квартире, - а у Эли-Эвы в гостиной, в её особнячке. А вот и она сама: высокие сапоги с толстой подошвой, чёрная майка с голыми плечами, чёрные кожаные шорты.
- Кстати, ты вряд ли вообще понимаешь, почему идёт этот контакт, почему тут есть… наша… заинтересованность… Мы не можем отмахнуться от двух наблюдений… Они же стали побудительными моментами для нашей инициативы… Во-первых, ваша тарелка… Это пограничный уровень технологий, характеризующий развитие общества… Пусть она примитивная, но если вы до этого дошли, то все другие области знания где-то тоже близко к границе… Потому что дальше уже последняя стадия… Вот мы живём уже миллионы лет, и ничего нового не придумали… Потому что нет ничего, что можно придумать, кроме реализации того, что называется устройством мира… Например, если вы думаете, что можно высокоэнергетическе частицы сталкивать с другими частицами и бесконечно удивляться каким-то новым эффектам! Но это то же самое, что поворачивать калейдоскоп, и узоры будут разные… Их даже можно систематизировать… Так и с конечностью познания… Аналогия, например… Элементарные частицы не становятся мельче… Дальше некуда опускаться… Так и с пределом познания… Ну, ладно… Тут дело такое… Одни цивилизации… Те, которые и геномом владеют, и мозгом, и вот на таких штуках, типа как ваша тарелка, летают меж звёзд… Кстати, не думай, что кому-нибудь подвластны межгалактические расстояния… В принципе, подвластны… Но вы потеряете… Как сказать… Образ человека… А без него сама идея познания исчезает… Поэтому мы… Кстати, как и другие, такого же уровня цивилизации, сохраняем облик… Мужчины, женщины… Красота тел и лиц… Обязательно чувство любви… Только собственно сексуальная сторона, как и размножение, оказывается уже не нужными… Это всё не нужно, когда нет отбора, эволюции… Ведь даже способности, будь то интеллектуальные… Или красоту лица, можно себе запросто встроить… Что с этим делать, когда все всё это могут?.. Так что проблемы и у нас есть… Ну, так вот, коль вы прилетели на Луну на своей Алка торде… Видишь, мы уже в курсе ваших дел… Мы же кураторы… А вы, оказывается, уже дошли до пограничных технологий… И есть правило… Нам надо отсюда улетать… Это как родители и дети… Кстати, видишь, детей у нас нет, а идея… родителей и детей… сохраняется… Представь, как с определённого возраста… Ну, там лет с восемнадцати-двадцати… Родители должны перестать опекать… Иначе инфантилизм… Но и риск… Не все оставленные цивилизации выживают… Так что определённая дикость природы сохраняется… Только в других формах… Ну, а второй побудительный момент, о котором нельзя не сказать… Тут уже важна, сама по себе, некая странность… То есть наблюдение, которое может показаться странным… Оно, скорее, даже для нас… странное… Для нас… директива… Свыше…
Глава 14
Около входа в аэропорт Пулково, - в части, относящейся к прилёту, где несколько раз туда-сюда прошёлся Игорь Робертович, - может, и присутствовала суета и лёгкая зашумлённость, чтобы камуфлировать откровенный разговор, но для самого разговора, в котором предпочтение отдавалось бы вдумчивости, а не обмену рваными фразами, хотелось бы где-то присесть. Самолёт из Курумоча, с Тимакиным, должен был вот-вот приземлиться, но, известное дело, выйдет он из вон тех дверей ещё, наверно, через час… Раухверген пошёл бродить подальше и набрёл на кафешку с вынесенными на воздух столиками, - дело-то шло к лету, бояться можно было только дождя, - главное же, рядом шли строительные работы. В идеале, - если бы работал отбойный молоток, но уже хорошо, что непрерывно тарахтел генератор, - что и распугивало посетителей, и столики пустовали.
- Подожди-подожди, - Игорь показательно вынул из кармана куртки свой телефон и положил его в рюкзак; за ним эти же действия повторил Алексей, и они поставили рюкзаки на стулья соседнего столика, который располагался ближе к источнику шума.
- Ты думаешь? – таков был комментарий Тимакина к их совместным действиям.
- Осторожность не помешает… Да потом, надо как-то между собой решить, что делать… со всем этим…
- Квартира та же?
- Да, кстати, вот твои ключи… Но там, я думаю, не надо…
Квартира, в которой они останавливались в Питере, - до сих пор каждый по отдельности, - затерянная в новостройках Мурино, предоставлялась ведомством Зубричева, - а значит, и репутация у неё не могла быть безупречной.
- На сколько мы здесь, на неделю?
- Мне, кстати, он звонил… Пётр… Спрашивал, как я договорился с нашим астрономом… - Раухвергер почти допил стакан пива и развалился в пластмассовом креслице, - А я не знал, что у тебя… такое ранение… что там ничего нет…
- Мне они тоже кое-что сказали… Что ты был девочкой… И что? И ничего?
- Наверно, так же как у тебя… Как баба с бабой…
- Ну, приблизительно… Сейчас о другом… Они видят в нас… в том, что мы… Это как некое послание… Им!
Раухвергер сначала промолчал.
- Содержание… флешек… что у нас в мозгах, я думаю, идентичное… Подача разная… От нас… вопросы разные… А так, да… Они ведь религиозные… Они вообще чувствуют себя в некоем диалоге с Высшим Разумом…
- Мне вон они тоже чего-то про математику… Да ещё посмеиваются… Мол, у вас в Теории Множеств… Я вообще-то плохо с этим знаком… Что в аксиомах уже есть множество-степень, и что там же легко доказывается, что оно одно… Это множество…
- Да-да-да… Но я в этом… тоже… не очень… Мы для них… как бы бесполые… или частично бесполые… существа… Именно мы… такие… наиболее близкие к ним… Они-то тоже без! Всего этого!
- Но заметь, давным-давно… Сами!.. Вычеркнули половую жизнь… и размножение… Просто взяли под контроль всю биологию человека… Опять же, заметь… Конечно, это с их слов… Формы… бабские… мужские… они сохранили… Даже у них культ красоты… тел и лиц… Которые, заметь, они сами… как хочешь, могут… Сваять… И всякие такие романы у них… Без секса, соответственно…
- Во-во… До меня они тоже всё это… донесли… А зачем? А затем, что, кроме нашей тарелки… Которая, по их мнению, признак цивилизации… их уровня… Ещё и мы… Которые считаем себя уродами… Мы лучше всего подходим для контакта… И это запрограммировано Свыше… Именно нас им подсунули… И это… типа… причина, чтобы от нас не отмахиваться… Знак Свыше…
- Похоже на то… Или хотя бы не запрещать… Как с американцами… Вживую заниматься другими планетами… Ну, если исследовать, то только роботами, пожалуйста… они разрешают… всем…
- С американцами, я думаю, из-за техники… Пришельцы… как я понял… всё-таки упирали на владение антигравитацией…
- Ну, и астронавты эти все были… Скажем так, полноценные… Да семейные… - вздохнул Тимакин и допил пиво.
- Тоже верно… Не надо сбрасывать со счетов… Ещё по пивку?
Трёхкомнатная квартира в Мурино относилась всё-таки к Девяткино, то есть поближе к метро; оба космонавта поехали туда вместе, но после того, как обустроились, - разбежались, и вернулись поздно, в разное время, так что до утра и не пересекались. Поздно – не значит темно, в Питере, в мае. Раухвергеру спать не хотелось. Тимакин ещё где-то болтался, и как-то автоматически, задвинув шторы, Игорь Робертович начал повторять, представляя с закрытыми глазами, нужные геометрические фигуры.
- Ещё вопросы? – с места в карьер спросила Эва-Эля..
Полуэротичный-полубайкерский прикид, - как и прошлые сеансы, - сохранился; женщина стояла, опершись спиной о стену, и согнув одну ногу в колене, - подошву ботинка прижав к стене.
- Ну, коль вы там миллионы лет летаете… Всякие посещаете звёзды, планеты… Что? Другие формы жизни… существуют? – это был вопрос человека, с юности занимавшегося естественными науками и получившего медицинское образование (а на заре юности запойно читавшего исключительно научную фантастику).
- Ну, как бы это лучше проиллюстрировать… - Эва-Эля в задумчивости опустила взгляд, - Вот представь звёзды… Они разные… Есть классификации… по размерам, температуре… По типу эволюции… Но всё их существование основано на термоядерной реакции перехода водорода в гелий… Да, там ещё появляются другие термоядерные реакции… У более крупных звёзд… Расширяется спектр синтезируемых элементов… Но на девяносто процентов всё равно энергетика держится на абсолютно одинаковом процессе… У всех, у них…
«Интересно было бы услышать это же от Эльки… в жизни…» - подумал Игорь.
- Так вот, - продолжала лекторша, - Такое понятие как жизнь существует тоже… только на основе одной точки в таблице Менделеева… Углерод… Шестой элемент… Углеродные цепочки… Да да;е у вас в химии… с этими немного устаревшими понятиями как валентность… координационное число…. Там интересные совпадения… Уникальные у углерода… Вы это не учили? Ясно, что тут в дополнение уже ансамбль… Кислород, азот… Водород, в соединениях… Но только углерод может развить эволюцию полимеров, да и то при условии, когда температура и гравитация находятся в определённом узком коридоре значений… И именно в этот коридор попадают… в состоянии, способном на химические реакции… те же кислород, азот… Здесь так же как со звёздами… Есть только один базовый вариант… Для появления биохимии… Есть только один вариант, способный создать многоступенчатые полимеризации, находящиеся в постоянной динамике… С выходом на устойчивые цепочки… А потому уже… если искать жизнь, то там строго… И гравитация должна быть в пределах одного жэ, и температура… возле точки замерзания воды… В результате получается абсолютно одинаковая биохимия у существ… если они появляются… В любой части Вселенной… А биохимия, как ты знаешь, вполне позволяет себе создавать и бактерий, и медуз, и слонов, и обезьян…
- Ну, и людей…
- И людей, но с людьми сложнее… Тут уже привносится переменная от Высшего Разума… Фигурально выражаясь, как глина… Как глина… все эти обезьяны… Всё, можно сказать, идентично… А вот формы человеческого тела и лица…Они ведь эволюционно не выигрышны… А также психика… Всё, что надстраивается Свыше… Принцип однообразия остаётся… И смотри, при этом, и негры, и монголы, и пигмеи…
На следующий день космонавты Белка и Стрелка провели много времени у профессора-астронома в Пулковской обсерватории, как, впрочем, и потратили весь последующий день – на то же самое; но - вместе завтракали и обедали, а вечером разделялись, кто куда, - хотя у обоих по судьбе не сложилось, чтобы были какие-то старые знакомые или родственники, к которым хотелось бы зайти. Тема пришельцев в разговоре безусловно не поднималась, но контакты через флешку - оба возобновили. У Раухвергера сразу состоялся диалог, - тот, по приезде, с Эвой-Элей, про внеземные формы жизни, - а вот Тимакина потянуло проконсультироваться лишь спустя пару дней обучения: он, можно сказать, заинтересовался, - на уроках, - всякими границами и структурами дальнего космоса. Отсюда и тематика.
Марта продолжала сидеть в кресле-качалке, - вся такая в ленточках портупеи, будто тело разлиновали под разделку туши на мясо, - и продолжала курить сигарету, стряхивая пепел в солонку, придерживаемую двумя пальцами на подлокотнике. Алексей Алексеевич решил для начала задать вопрос в шутливой форме.
- Хочу спросить, как космонавт космонавта… Вы на чём и как вообще летаете к звёздам?
Женщина стала отвечать серьёзно:
- Как оно… между планет… ты, вероятно, понимаешь… Было бы странно, тарелка, хоть и простейшая, но принцип-то… антигравитационный… он, как говорится, и в Африке… - тут Марта уже, вроде бы, поддержала насмешливый тон, что, видимо, входило в программирование ответов.
- Да мы сами такими пользуемся… - затянулась сигаретой, - Вы же видели, на Луне… Как раз перед носом у вас стартовала… С роботами, к нам… Так сказать, с докладом…
- А-а… Так там не вы были… Но мы никаких роботов не видели…
- Ну да… Да и цели такой не было… чтобы вы представляли… Люди же, тем не менее, с ними периодически сталкиваются… Большеголовые… тоненькие ручки-ножки… Такие с миндалевидными глазами, чёрно-матовыми… Действительно удобно, чтобы имели слегка человеческий облик… Такие они у вас в книжках, в фильмах?
- Надо же…
- Теперь непосредственно на твой вопрос… Основной корабль… Я не буду говорить, где он сейчас в Солнечной системе… Но он большой… В форме сигары… Там много ускорителей… В тарелке-то один… А там как рёбра… Внутренний корпус, который вращается, когда полёт переходит с ускоренного на инерционный… Лет по десять-двадцать без гравитации… Вращается с целью получения искусственной силы тяжести, ну, ты понимаешь… Конечно при смене режима полёта… Там всё как трансформер, переворачивается… Ну да ладно… Ещё внутри как бы сердечник… Там мы накапливаем вещество… Рабочее тело… Для коррекции торможения… Знаешь, ничего не придумали лучше, чем обычный реактивный прямоточный… Ну, не химический, конечно… Но рабочее тело всё равно нужно…
- Я, конечно, не большой спец… Но вы же должны опираться на гравитацию, чтобы антигравитация задала ускорение… А меж звёзд…
- Всё правильно… Поправлю, и меж звёзд она есть, гравитация, внутригалактическая… Но здесь ты прав, мы её не используем… Нет смысла дальше разгоняться… Конечно межзвёздный корабль, с кучей ускорителей, дающих антигравитацию, и с энергетикой на термояде… Он достаточно чувствителен, чтобы опереться и на мизерную гравитацию от Солнца вплоть до границы Хилла… В общем, при комфортном для нас ускорении в один жэ мы набираем субсветовую за год, и происходит это где-то в начале, или в середине, облака Оорта... Если говорить о вас… О Солнечной системе… Но у других звёзд всё то же самое… И пограничные облака, и пояса… Ну, да ладно… Дальше идёт инерционный полёт, и нам приходится раскручивать внутренний корпус… С перестроением интерьера, так как направление силы тяжести теперь становится другое… Как с разными звёздами? Если маломассивная звезда, то там догнаться до субсвета не получится… Сфера Хилла меньше… И лететь тогда до намеченной звёздной системы, получается, дольше… Так что лучше связываться с массивными звёздами… Об них и тормозить легче… Или вот, как с Солнцем… Практически оптимум…
Марта задавила окурок в солонке, встала, ушла, - якобы на кухню, - и тут же вернулась, цокая каблучками, и ещё не сев в кресло продолжила.
- Кстати, про торможение… Опять врубаем антигравитацию… Ну, процесс, обратный разгону… Тут есть, правда, свои трудности… Да, вот ещё… Мы всегда идём, и при разгоне, и при торможении… перпендикулярно эклиптике… Ты же знаешь, все, как вы называете, экзопланетные системы плоские как блины… как Солнечная система… У всего этого есть объяснения, но не будем вдаваться в теорию… Перпендикулярно… из-за хотя бы опасности столкновений… А если звезда не очень массивная, нужна подстраховка… в плане торможения… Конечно, затормозить можно всегда… Но уже вблизи… А ты представляешь, какие там будут перегрузки? И нас расплющит, и аппаратуру… в кашу… Вот мы и везём с собой рабочее тело… Которым и тормозим… Ну, реактивное движение… Выбираем относительно недалёкие звёздные системы… В пределах от десяти до ста световых лет… Год на разгон, лет десять лёту… или сто, соответственно… На субсвете, как ты понимаешь… И год на торможение… Стандарт…Мы же не дохнем и не размножаемся… А только и делаем, что постоянно ремонтируем себя, да корабль… Покажется однообразным… Но не более, чем в мирном человеческом сообществе… Я имею в виду, в плане отношений между людьми… Культура опять же… Что-то подчищаем в науке… Но ничего другого в этом мире нет… Если основываться на достижениях… И, как обязанность, курируем… ещё недостаточно развитые цивилизации…
Обычно, - то есть в предыдущих сеансах, - Алексей, как бы волевым движением, сам выныривал из этого сна-сеанса, а тут Марта растворилась, - без тимакинской инициативы, - конечно же, вместе с обстановкой димитровградской квартирки.
Курсы повышения - по астрономии, - не продлились долго и закончились неожиданно. Ещё пару дней Алексей и Игорь посещали Пулковскую обсерваторию и даже выполняли импровизированные домашние задания, но как-то вечером Тимакину позвонил Зубричев и попросил завтра никуда с утра не уходить, он к ним заедет на квартиру, - а с пулковским профессором он уже переговорил.
Когда на следующий день в квартиру зашёл Пётр Фёдорович, то взгляд встречавших привлёк портфель, - солидный, кожаный, - сейчас редко, кто ходит с портфелем. Сели втроём в третьей, проходной, комнате, - диван, два кресла, журнальный столик; этой комнатой не пользовались как таковой, ни Тимакин, ни Раухвергер, - она была будто продолжением прихожей.
- Без обиняков и предисловий… Всё-таки вы… наши… сотрудники… Проект Алка торда переходит на новый этап… Детали вам не нужны… Для вас важно то, что вы переводитесь в резерв… Ваши, так сказать, непосредственные знания… навыки… могут быть в любой момент востребованы… это да… Но вы участвовали в проекте… Секретном… Поэтому, не буду отрицать, за вами будут приглядывать… Вы этого и не заметите… Но не делайте глупостей… Особенно, если почувствуете, что кто-то хочет с вами выйти на контакт… Особенно от лица наших… заметьте, в первую очередь, наших спецслужб… Поэтому я дам вам коды, через которые вы сможете связаться со мной… или, всякое же может быть… с кем-то из Конторы, кто будет в курсе… В качестве прикрытия… Это будет, по всей вероятности, даже не прикрытие, а ваше дальнейшее обустройство в обществе… Можете вернуться к прежней… я имею в виду, медицинской деятельности… Можете, по своему выбору, увлечься чем-то ещё… Вы достаточно молодые люди…
Наконец Зубричев, сразу севший на диван, где ему, как толстяку, было просторней, чем в кресле, - но и ещё потому, что рядом сбоку ему потребовалось положить портфель, - приступил к делу; открыл и стал вынимать бумаги, раскладывая их на журнальном столике.
- Во-первых, давайте сразу… о неразглашении… Общепринятая форма, вот…
Космонавты, так и не проронившие ни слова с начала разговора, пробежали глазами текст, так же молча, подписали листы, которые тут же перекочевали назад, в портфель. И как птенцы в гнезде, - разве что не открыв рты, - уставились на начальника.
- Теперь о вашем, так сказать, содержании… Зарплаты вы получали… всё это время… неплохие… Но, как понимаете, с довольства вас теперь сняли… Мы понимаем… Что просто так вас оставлять нельзя… Вот здесь на каждого по комплекту акций… Чтобы не все яйца в одну корзину… Наших самых прибыльных и надёжных компаний… Просмотрите, перелистайте… все они на слуху… Конечно, вы можете их продать, обогатиться… Но не советую… Доход приблизительно равен вашей бывшей зарплате… Всё по-честному… Вот, кстати, акты о передачи их вам… Это надо подписать… Как видите, они заранее нотариально заверены… Что поделаешь, формально нарушаем… Но со своими… можно…
Ещё тогда, в аэропортовской летней кафешке, рядом с шумно-работающим генератором с соседней стройки, Белка и Стрелка договорились, - кроме того, что не разговаривать на тему пришельцев, - ещё и не делать всякие подозрительные знаки руками (вроде, палец к губам) и не пользоваться диалоговой перепиской: могли быть мини-камеры, попробуй их найди. Уходя, Зубричев улыбнулся с прощальными словами:
- Хотите, поживите тут пару-тройку дней… Пока билеты, пока то да сё… Кто будет последний уезжать, заприте, а ключи выбросьте… куда-нибудь в речку… Мы всё равно меняем замки, когда заканчивается… Ну, вы понимаете… Так что… коды для контактов я вам передал… Всё только в памяти… Никаких бумажек…
Буквально сразу же Раухвергер стал собираться, чтобы успеть на ближайший Сапсан в Москву, - они намеренно ничего не обсудили, словно заранее договорились (да оно, если взглянуть шире, так и было). Каждый забрал свою пачку бумаг, - разошлись по комнатам, - и, уже пожимая руку Тимакину, прощаясь, Игорь Робертович постарался привнести максимум двусмысленности в свои слова:
- Телефоны у нас есть… Интересно, какое-нибудь продолжение у этой истории… будет? Или нас… Все!.. Оставят в покое… Заметь, все! Как отработанный материал… Или на время закончат… Нас!.. Курировать… Заметь, все!.. Ведь у них… Свои!.. Планы… по освоению космоса… Гуд бай, и всё… Мы… в отношении… Всего!.. Должны молчать…
- А что мы, собственно, знаем? Мы же пешки... Мы ни в чём по-настоящему не разбираемся… Так, какие-то общие моменты… На грани с выдумкой… - поддержал предложенную неоднозначность высказываний Тимакин.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге