Алексей

Предисловие

Обращение к читателю))

Данное произведение — в сути своей ставший самостоятельным так называемый вбоквел основной истории, которую я пишу прямо сейчас. Как следствие, в нём весьма много отсылок к основному повествованию. Я долго думала над тем, как же быть. И единственный вариант, который пришёл мне в голову, — это опубликовать и дать пояснения о том, кто есть кто. А потому встречайте. Глоссарий и поясняшки.

Вбоквел, как и основная книга, рассказывают о мiре, который с натяжкой приснопамятной птички на глобус можно назвать альтернативной Россией. Но если честно, то птичку автору сильно жалко, потому как от России в произведении остались лишь географические названия. Города, упоминающиеся локации. Мне хотелось поделиться с читателями моими любимыми местами, и именно поэтому сюжет развивается именно в знакомых читателю по географической карте России локациях. Это позволяет легко представить себе, как это всё могло бы выглядеть. Достаточно на Яндекс или же Гугл Карты зайти и режим панорамного просмотра включить, и читатель увидит те же пейзажи, что и герои в книге. При этом никакой России в этом, вероятно, что будущем цикле произведений нет и не планируется. Хотя бы просто потому, что форма правления в этом авторском мiре, подозреваю, что разве что историкам знакомая, а именно синклитическая диархия (от греческих слов δι- («два») и ἄρχων («правитель») — это форма правления, при которой верховная власть разделена между двумя лицами, институтами или органами, действующими на паритетных началах. Ну и заканчивая тем, что в этом мiре есть одарённые. А посередине всё сюжет романа, который я пишу уже практически трёх лѣта. Но кое-что раскрыть читателю таки можно. А потому, собственно, глоссарий:

Конфигуратор — одарённый, владеющий способностью создавать конструкты.Конструкт — почти магическое, но тем не менее именно технологическое устройство. В этом мiре практически всё так или иначе конструкт: от лампы освещения до мощнейшей вычислительной системы.Стезя — уровень дара — от 9 до 1, где единица — это наивысшее значение.Нулевая стезя, «нулёвка» — крайне слабое проявление дара. Обладающий подобным даром человек полноценным конфигуратором не является, так как на взаимодействие с энергонитом в принципе неспособен. Всё, что ему доступно, — это слабо проявленная способность видеть энергетические поля.Энергонит — минерал, по своей ценности подобный нефти. Из него делают практически всё. В том числе и осветительные приборы.Затвор — техника воздействия конфигуратора на человека, неважно, одарённого или нет. Позволяет заблокировать на выдачу какую бы то ни было оказавшуюся под затвором информацию. Если какое-либо знание затворено, сам его носитель его понимает и осознаёт. А вот рассказать кому бы то ни было не может ни в какой форме.Энергонит-титан — сплав энергонита и титана в руках конфигуратора способен изменять свои физические свойства. К примеру, принимать требуемую конфигуратору форму.Лазарь — конфигуратор-целитель с крайне специфическими способностями. Он не может работать с энергонитом и энергонит-титаном. Только с живой материей. Его главный инструмент воздействия — это собственный дар и виэрит. Лазарь способен воздействовать на ДНК. Именно лазарь и есть тот, кто может по-настоящему создать и внедрить генконструктор.Ген-конструкт — доступная лишь для лазаря техника, позволяющая создать конструкт буквально из ДНК. Свойства такого конструкта могут быть разными, от системы, превращающей обычного человека в бойца элитного подразделения, не знающего ни страха ни упрёка, до чисто медицинских нужд.Виэрит — уникальное, производимое в крайне ограниченном количестве вещество (10 л в год всего, но лазарь может в разы больше сделать), получаемое в результате комплексного воздействия на погружённый в специально подготовленную водную среду энергонит вещество. Применяется для «ремонта» уже встроенных в живого носителя конструктов, а также лечения в крайне тяжёлых случаях (для применения как лекарства необходим конфигуратор-лазарь). Запредельно дорог.Арлег-1 — разработанный в институте Сердца во Владивостоке конструкт, искусственное сердце. Является полноценным ТАН. Не требует внешнего подключения каких-либо систем, если не считать за таковые стилизованную под обычные умные часы внешнюю батарею. Носитель данного конструкта не испытывает каких-либо неудобств, связанных с самим его у себя наличием.Конфигураторы никогда не лгут, это противно их сути. Могут промолчать или же изложить факты так, чтобы утаить главное. Но именно утаить, а не сказать заведомую ложь. Единственный вариант, когда слова конфигуратора будут неистинны, — это если он сам не знает, о чём именно говорит, и верит в то, что его информация верна.Живой виэрит — производимая лазарем вариация виэрита. В отличие от обычного, называемого лазарем техническим. Пригоден для применения на живых организмах. Способен менять их на клеточном уровне, в зависимости от заложенной в него программы. Нужен рост определённых тканей — будет. Нужно, словно индикатор для ПЭТ-КТ, выявить проблему — выявит. Доступен лишь лазарю и в руках обыскных конфигураторов не слишком полезен. Если, конечно, заранее не был на определённые свойства настроен.«Чудо» — дар Селевёрстовых не зря носит именно имя «Чудо». Он буквально им является. Не магия, но предельная, непостижимая адаптация реальности под цель носителя, хватило бы сил, и она (реальность) посторонится, прогнётся и позволит. Этот дар не имеет ограничений.

Глава 1

2232 лѣто

Звонок от Вадима раздался аж в середине октября, когда Дмитрий уже и думать забыл. А оказалось, что Аристархов-старший банально запамятовал. И на волне того, что «Арлег» возможность к массовому производству получил, о том, что ему Дмитрий насчёт Алексея сказал, буквально забыл. По итогу извинялся он, со слов Вадима, долго и вдумчиво. И вот, собственно, два дня спустя переваривший слова деда Вадим Семёнович Аристархов и набрал и без того известный ему номер ставшего с некоторых пор владетелем Ярославского лена Дмитрия.

И в начале они, естественно, вокруг да около ходили, как там стройка нового медцентра, когда готов будет? И нет ли у него, Дмитрия, идей каких-либо о том о сём, кардиологическом.

В итоге Дмитрий далеко не сразу понял, что собеседник-то, оказывается, попросту храбрости набирается. Одно ведь дело, если б сразу, ну или недели в течение, а тут пять месяцев спустя, а что, как и неактуально уже.

Но нет, актуально, и как только Дмитрий наконец-таки сообразил, стало как будто бы и проще:

— Вадим, ты звонишь-то чего? Видно же, что не кардио обсудить, неужто заинтересовался-таки?

— Заинтересовался, — уцепился за подаренную ему возможность для смены тематики разговора Аристархов. — Я… ты не поверишь, поди, но дед же попросту забыл. А второго дня притопал, виноватый весь, прости, мол, меня дурного. Я ему от обиды таблеток для памяти как есть на бланке рецептурном выписал. И он даже сказал, что пить будет. Ну да чего уж там… и собственно?..

— Актуально ли?

— Да!

— Актуально. Я своих слов назад не забирал, хотя и думал, признаться, что неинтересно тебе, но раз такое, что ж. На память не жалуюсь и, как случай представится, ещё и от себя главе вашему добавлю, а то дело ли, забыл он, непорядок, обследоваться пора, и лучше бы у нормального кого, а то имеются претенденты. И то сердце проглядят, то вот, к примеру, декстрокардию[1] полную проморгают. Я как узрел сіе, месяц вопросом задавался, как! Как чёрт возьми они ЭКГ[2] ему делали и не нашли.

— Декстрокардию?

— Угу, без имён, ты уж прости, но просто факт, обследование за обследованием, а до меня за три недели до всего. Недостаточность сердечная, именно с этим по первоначалу тот пациент ко мне загремел. Ответ капиллярный да чтоб я так жил. Жалобы на боли в плече, правом. И вот делают ему МРТ[3] и ох ты ж, перевёртыш, притом полный. Представляешь? Ну да не суть, а вот деда своего посмотреть советую. Чудес, разумеется, не будет, но да мало ли, вдруг и ему со «светилом» медицины кабинетного пошиба не свезло.

— Обязательно, благодарю за подсказку, и собственно…

— Собственно, обсуждаемо, но только очно и только под затвор[4], но да тут-то, я думаю, и не новость даже.

— Не новость, и я постараюсь, понимаю, как звучит, но график операций, и я Алёшу больше жизни люблю, и если б дело была строго во мне. Вот только сказать ожидающим порой и по лѣту своего сердца людям, простите, у меня…

— Не вопрос, ты прости, конечно, но Алексей же не умирает?

— Нет, однозначно нет, он «Арлегом» второй ревизии занят.

— Вот и славно, а остальное при встрече.

— Договорились, и я полагаю, через месяц не ранее.

Прилёт Вадима, как он и говорил, состоялся практически через месяц, а если точнее, то через двадцать восемь дней.

Но вот шасси его самолёта коснулись ВПП «Золотого кольца», а тридцать минут спустя они уже в кабинете у Дмитрия сидели.

— Я, собственно… — начал было после того, как с сохранением тайны разобрались, Вадим Семёнович.

— Да просто всё, и коль скоро своим молчанием ты по рукам и ногам связан, то просто факт. Я лазарь, Вадим, тот самый, легендарный, и генконструкт могу, и не только его. И думается мне, что понятно тебе, что я и в самом деле смог бы. А если и нет, в смысле не думается, то просто всё, и в дневниках деда моего об этом виде дара так сказано: «Единственное, чего не может дар сей, так это усечение головы исправить, всё остальное же…» И если Радан Всеволодович Селивёрстов писал о том именно так, то кто я такой, чтобы спорить с ним. В конце концов, это же именно он у Свѣтлицкого самолично учился.

— Невероятно… — спустя что-то около минуты в неверии выдохнул всё это время, судя по всему, переваривавший услышанное Вадим Семёныч.

— Как есть, и когда я говорил деду твоему, именно это я и имел в виду. Медицина не может, да много чего, а вот я. Ну вот, к примеру, в тридцать первом в августе. Ты не можешь не знать, Корнилов к предкам в итоге преставился, а Свѣтлодар Игоревич тут-то с нами. И даже рука его восстановилась[5]. Безпокоит иногда, но и только то. И думается мне, понятно тебе, что на Корнилова лазаря, увы, не сыскалось, тогда как у Свѣтлодара Игоревича я был.

— То есть?..

— То есть я восстановил сожжённые той атакой дядюшки моего энергоканалы, а к ним в придачу и нервы. И именно момент с нервами и говорит о том, что если я смог это, то и больше смогу. Ты, увы, немногословен по этой теме был. Сказал, что болен и что аутизм. Вот только обычные аутисты, ну прямо скажем, арлегов-то не создают, а этот… Отсюда вывод: обычный, да не совсем, и если оно у него не по генетике, а ты уж прости, на аутиста не тянешь, то исправимо. Как именно — пока не представляю, тут комплексно смотреть надо.

— Это ты сейчас так сказал, что если, к примеру, человеку по травме полголовы снести, то ты и это починить смог бы?

— Не знаю, такого не пробовал, но в целом, если он само лечение пережил бы, то да.

Брови Вадима полетели вверх:

— А ты как думал? Это не магия, не чудо, хотя с точки зрения классической клинической медицины оно самое и есть. Я ведь лазарь, а не условный невролог, гепатолог или же нефролог. И я не буду пытаться спасти и поддержать больное, я это просто заменю. И перед тем, как ты скажешь, что нефрогенез[6] по природе своей во взрослом возрасте невозможен, я скажу, что если лазарь сказал запустить, то он запустится. И организм примется штамповать стволовые клетки так же, как делал это, когда в утробе матушки своей был. Эти клетки, потому что я им так приказал, будут свято верить в то, что они в будущем те самые нефроны[7] и стремиться они будут именно к почкам, а не ну вот, к примеру, щитовидке. Прибыв, так сказать, к месту дислокации, они опять же встроятся не абы как, а именно туда, куда велено было, и место там, поверь мне, будет. Освободится аккурат к моменту прибытия нового жильца. То есть речь о регулируемом апоптозе и замене тканей новыми, услышь меня, именно новыми, а не стимулированными к мейозу клетками. Не попытках заставить больное или же на последнем издыхании поделиться на два в надежде, что так всяко лучше, чем вообще без этого будет.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Но этого приказа недостаточно. Мало сказать «иди и строй». Нужна карта, нужен чертёж, нужна инструкция, в которой расписано: вот сюда — гепатоциты, вот сюда — нефроны, вот здесь — сосудистая сеть, а здесь — желчные протоки. И главное — это не ураган, не лавина, не за день и не за два. Потому что представь, что я разом приказываю повреждённой, скажем, на пятьдесят процентов печени: исцелись. Заставляю организм сгенерировать стволовые клетки — а именно ими я в итоге и оперирую, — и говорю им: идите туда-то и станьте тем-то. И они идут, и становятся. Но в лучшем случае я получу интоксикацию. Потому что старая, ещё работающая ткань не горит желанием уступать место новой. А новая растёт поверх, наползает, конфликтует. И что в итоге? Такой орган, прости, как работать-то будет?

Вадим поморщился, явно представив себе эту не сказать чтобы радужную картину:

— Никак.

— Вот именно, и поэтому это целый комплекс. Я тому пациенту всего этого не объяснял, оперировал понятными ему терминами. А тебе, как специалисту, скажу: от начала работы и до этапа полного восстановления прошло почти поллѣта. Медленно, потихонечку, шаг за шагом. Спешить нам было некуда, слава предкам, запас по времени имелся. Но это печень и почки, Вадим.

Дмитрий подался вперёд, и его голос стал тише, весомее.

— Мозг же — это самый сложный орган. И мы с тобой одну и ту же лекцию на первом курсе слушали, и оба знаем, что это не просто живая клеточная ткань, но миллиарды нейронов с триллионами связей, каждая из которых уникальна. Нельзя просто сказать: «построй новую кору». Это не печень, где архитектоника проще, и не почка, где главное — восстановить нефроны и клубочки. Мозг — это личность. Это сам Алексей. И если мы с тобой затеваем подобное, то я должен понимать, что именно повреждено, в каком объёме, какова природа этих повреждений и как они соотносятся с тем, что было заложено генетически. А для этого нужны даже не недели — месяцы подготовки.

Вадим хотел было что-то сказать, но Дмитрий поднял руку, останавливая его.

— КТ[8], МРТ, длительное монитори́рование ЭЭГ, там же кардио и анализ состояния всё тех же самых печени и почек. И если ты спросишь, да их-то зачем, так тебе отвечу. Тем, что ты и так знаешь, но с ситуацией банально не связал. Мы, конфигураторы, едим больше обычных людей, это ты и без меня знаешь. А теперь представь: в тот момент, когда я запускаю нейрогенез миллионов клеток, организм получает приказ на тотальную перестройку. Ему нужно строить буквально. Транспортировать строительный материал, синтезировать белки, генерировать мембраны, прокладывать сосуды. И на всё это нужна энергия. Я проверял на практике: пациент, который до начала лечения потреблял примерно три с половиной тысячи калорий в сутки, что, как ты знаешь, обычный для конфигуратора показатель, через три дня после запуска процесса вышел на восемь. Восемь тысяч калорий в сутки, Вадим. Ты кардиолог, ты прекрасно понимаешь, что это значит для организма.

— Двойной удар по ЖКТ[9], — медленно, словно размышляя вслух, произнёс Аристархов. — Печень перегружена метаболитами, почки — повышенным объёмом фильтрации. И это при том, что они сами ещё нездоровы, а только начали восстанавливаться.

— Именно, и это в случае с печенью и почками — органами, которые относительно автономны. А теперь представь, что я запускаю что-то подобное в мозге. Резкий скачок метаболизма — это удар по всему организму. ЖКТ должен усвоить вдвое больше пищи. Печень — переработать вдвое больше нутриентов. Почки — вывести вдвое больше продуктов обмена. И если хоть одно звено этой цепочки не справится, мы получим пациента, который, возможно, и обрёл здоровый мозг, но при этом теперь ему нужны новые почки и печень, оно, конечно, не страшно, заменим и их, но это ещё поллѣта. Тех самых, в которых парню бы новые нейроны тренировать, да глюкозу и прочее употреблять, а он не может, итог: мозг вырос, но голодный, не кормят твари, ведь ему жиры подавай, а печень отвечает: «Какой жир, сдурел что ли, и вообще я помираю».

В кабинете повисла тишина. Вадим смотрел на Дмитрия, и в его медовых глазах читалось странное. Не страх, не сомнение, а скорее узнавание. Словно он увидел перед собой что-то давно знакомое, но под новым углом.

— Ты говоришь со мной как врач с врачом, — произнёс он наконец. — Не как лазарь, не как одарённый, не как… не как легенда. Ты говоришь про ЭЭГ, МРТ, КТ, анализы, метаболизм, нагрузку на органы. Ты оперируешь понятиями, которые я знаю, которым я доверяю, с которыми я работаю каждый день. Почему?

Дмитрий улыбнулся — открыто, с какой-то спокойной, почти устоявшейся самоиронией.

— А ты ожидал, что я буду рассуждать о потоках энергии, о вибрациях ядра и сонастройке каналов? Клеточном уроне и ДНК наконец? — Он покачал головой. — Я, Вадим, с исторической точки зрения, наверное, неправильный лазарь. У меня всё вышло шиворот-навыворот. Сначала я стал врачом. Диплом, ординатура, лѣта[10] практики, сотни пациентов, операции, диагнозы, ошибки, удачи — всё как у всех. Я учился лечить руками и головой, а не даром. А потом, по ряду причин, которые я предпочёл бы оставить неозвученными, спавший дар проснулся. И когда это случилось, я уже был врачом. Не просто одарённым с целительскими способностями, а врачом. С клиническим мышлением, с привычкой опираться на факты, с пониманием патофизиологии и фармакологии.

Дмитрий развёл руками, словно извиняясь:

— Я, наверное, просто лазарь новой формации. Потому что я не понимаю, зачем мне тратить три часа своей жизни и три часа жизни пациента на, скажем мою вариацию МРТ, которое я могу выполнить сам. А я могу, и получится даже чуточку лучше — где-то восьмой класс точности, полторашка, и даже четвёрка понятное дело, так не сможет. Но вот время. Обычное МРТ делается за час. Я угроблю три. Три часа неподвижности против одного. И результат-то почти тот же самый, а МРТ оно покажет, где и что. И тогда, когда у меня будет карта, — я уточню, точечно, не сканируя всё. Потому что чем сканировать миллиарды клеток наугад, куда как проще пройтись по конкретной области. Прицельно, точечно, с пониманием, что именно я ищу.

Слушающий пояснения Дмитрия Вадим медленно, почти благоговейно кивнул. Потом хмыкнул и покачал головой — совсем как давеча, когда речь шла о деде. Такая позиция и подход ему определённо нравились. Не неведомо что, но понятный, просто способный на большее специалист. Три лѣта назад он уже видел применение Селивёрстовского «чуда» в исполнении этого монстра, и теперь пусть пока и не ясный ему в полной мере дар Лазаря весьма органично ложился, словно надстройка. Как будто бы он только что узрел лестницу и лишь теперь понял, что у дома того не только фундамент и первый этаж имеются.

— Знаешь, Дим, я ведь действительно ожидал чего-то… другого. Нет, не заклинаний и не пассов руками. Но когда ты заговорил про анализы и обследования, я вдруг понял: ты не просто даёшь мне надежду. Ты даёшь мне понятный, прозрачный, воспроизводимый, хотя и невозможный с моей точки зрения протокол. Но это то, с чем я могу работать. То, что я могу объяснить коллегам, если потребуется.

— И когда Алексей приедет и окажется здесь, это не вызовет у него стресса, больница, врачи, оборудование. Всё знакомое, всё понятное.

— Придёт… — невесело протянул Вадим.

— Ага, а вот и нюансы подъехали, и правильно ли я понимаю, что смена обстановки для него, скажем так… — Дмитрий неопределённо повёл рукой в явной попытке подыскать подходящее слово.

— Максимально нежелательна, — подсказал ему прекрасно понимающий, что и почему Вадим.

— Насколько?

— Махровых аутистов, бьющихся в истерике, видел?

— Признаться, только на видео.

— Увидишь живьём. Он не будет паинькой, это я тебе гарантирую, а как я его через всю страну повезу, я и вовсе не представляю. Понимаю, почему ты сказал, что он приедет, а не ты к нему. Было бы наглостью просить о подобном. А потому просто факт: любое изменение в окружающей среде моментальный триггер. Нельзя переставить вещь, нельзя увести на незнакомый маршрут. Шаг, максимум два, и… и лучше тебе этого не видеть, — с горечью произнёс в моменте устало прикрывший глаза Вадим. И чуть помолчав продолжил: — Иногда мне кажется, что мы с ним оба больны, я даже себя на стереотипиях иногда ловлю. Проверялся — это не оно. Просто повторяю за ним, особенно если задумаюсь. Это выматывает, потому как нужно ещё и за собой следить.

— Не буду говорить, что я тебя понимаю, — полным спокойной уверенности в том, что так оно и есть, голосом ответил ему Дмитрий. — А потому просто факт: в том, что именно перевезти проблемы не будет, я почти на сто процентов уверен. Самый очевидный вариант — это самолёт…

— И как ты себе это представляешь? — вскинув голову, с лёгким удивлением в голосе ответил чуть подавшийся вперёд Вадим и, чуть подумав, продолжил: — Хотя… месяц, два — и мне, возможно, удалось бы научить его заходить хотя бы в салон. Но что будет, когда взлетим? Боюсь, тут моё воображение просто пасует. А привязывать и седировать… — он осёкся. — Мы оба знаем, чем это закончится. Не первая стезя, очевидно, но и его тройки на то, чтобы сброс устроить, хватит. Да и нельзя ему.

— Вот это, как ни странно, решаемо. — Дмитрий, как и его собеседник, чуть подался вперёд. — И кстати, что у него в принципе со сном?

— Плохо у нас с этим.

— Насколько?

— Настолько, что он доводит себя до момента, когда просто физически выключается. Обычно это у нас сезонное. В основном летом. Может не спать от суток до трёх. Заставить или же дать успокоительное — либо регресс, либо то, что бывает… когда-либо тебе лучше не знать. Поэтому в такие моменты я, признаться, просто в отпуск на всё лето ухожу. Оставить одного — не вариант. Он может сделать «Арлег», но он не понимает, почему надо поменять бельё. И в душе зачем раздеваться он тоже не понимает. Так пойдёт, сколько раз было. Воду мы любим, очень, нам хорошо в душе, а в одежде или нет — не важно. Одновременно с тем он моет руки перед едой сам. Сам почистит зубы, а вот одежду снять — нет, не слышали.

Вадим замолчал, и в наступившей тишине отчётливо прозвучал его короткий, наполненный безпомощностью выдох — не то смешок, не то сдавленный стон.

— Знаешь, Дима, не было бы так смешно, если б не было так грустно. Мой сын — гений. Он создал «Арлег», понимаешь? Конструкт, который перевернул всю кардиологию. А я не могу заставить его снять одежду перед душем. И курицу он варил десять часов — хорошо, что в мультиварке. Он не понимает, когда блюдо готово. Просто не понимает. Нет вот этого — «оно уже сварилось». Он поставил таймер на десять часов, и всё. Десять часов — значит, десять часов. Почему — неясно.

Дмитрий медленно кивнул. Принимая и понимая, хотя как понять настолько странную логику, и тем не менее он именно понимал, не конкретный момент, но в целом.

— Островковые очаги активности, — проговорил он скорее себе, чем собеседнику. — Руки моет сам. Зубы чистит сам. Значит, бытовые ритуалы закреплены. Это хорошо. Это точки опоры.

— Точки опоры, — эхом повторил Вадим. — Звучит красиво, а по факту — стоит забыть напомнить про душ, и он зайдёт прямо в рубашке. Потому что напоминание — это часть ритуала. Без него ритуал неполный, а значит, и раздеваться не надо.

— А еду разогреть может?

— Только уже готовое. То есть сам не готовит. Не понимает как. Вернее, понимает, но по-своему. Курица, про которую я сказал, — он же не дурак, он прочитал, что курицу варят час. Но в мультиварке, понимаешь? В мультиварке! А в книге было про плиту. И поскольку мультиварка — это не плита, к ней у него доступа нет, во избежание, он честно пересчитал: плита — час, а мультиварка… ну, он что-то там прикинул и решил, что десять. Я потом нашёл его расчёты — там такая схемотехника, джоули, кельвины, денатурация белка.

Дмитрий, представивший это себе, не выдержал — хмыкнул. И Вадим, сам того не ожидая, ответил ему схожим коротким, почти нормальным смешком. Тем самым, которым смеются люди, когда понимают, что иначе — заплачут.

— Я тебя понял, — произнёс Дмитрий, отсмеявшись. — Теперь же давай по делу. Ты боишься транспортировки. Это понятно и правильно. Но я не просто так спросил про сон, смотри. У нас есть две проблемы. Первая — это дорога. Вторая — это пребывание здесь. И если со второй мы ещё будем разбираться отдельно, то первая решается на удивление просто. Твой сын плохо спит. Он может не спать сутками. А потом выключается. Я правильно понимаю, что когда он выключается, то спит крепко?

— Тут не поспоришь, от двенадцати часов и до суток, если, конечно, у него его прилив не начнётся, тогда и это не поможет, и пока он не сделает то, что вообразил, не успокоится.

— Вот как, — в задумчивости протянул Дмитрий, — что ж, я думаю, что знаю способ, а если нет, если он сумеет, скажем так, моё воздействие обойти, то тогда я просто Александру за ним слетать попрошу. Заодно компанию тебе на обратном пути составит. Но для начала мы виэрит попробуем, и перед тем, как ты скажешь, что нельзя же и вообще не успокоительное ни хрена, я тебе один секретик открою. Лазарь — это ходячий комбинат по его производству, и для меня создать нужную мне, — намеренно выделяя голосом это своё «мне», продолжил свою мысль Дмитрий, — версию по сложности примерно то же, что деду твоему кристалл энергонита из песка. И если я говорю версию, то значит, это именно то, что я и сказал. И тот виэрит, который ты в арлеги льёшь, это техническая инертная компонента. Тогда как живой — это отдельная песня. И именно как песню его некоторые и понимают. Сашка моя, к примеру, поёт, говорит тихо так, мелодично, будто колокольчик звенит. Дар Игоревич тоже нотный стан в моих творениях слышит. И у каждой вариации он сугубо свой и не в одну ноту, это целая мелодия жизни. Один я глух, ну да мне медведи все ухи, вероятно, что ещё в утробе матери оттоптали, ни петь, ни играть не умею. Мой предел — это хорошую музыку на нормальных колонках или же в наушниках послушать.

Говоря всё это, Дмитрий чуть потянулся и взял со стола самую обыкновенную бутылку питьевой воды: пластик, фабричная этикетка, пол-литра объёма, ничего примечательного. Показал её Вадиму, чуть качнув в руке, словно приглашая убедиться: да, самая обычная вода, из тех, что в любом ларьке продаются.

— Вода и энергонит — вот составляющие виэрита, это общеизвестно, и это верно, за одним исключением. Ты ведь наверняка натыкался на упоминающуюся в сказках и былинах воду жизни и что свойства у неё были, ну прямо сказать, целебные. Так вот те, кто те сказки некогда написал, понятия не имели о том, что пройдёт несколько сотен лѣтъ и то, что они водой жизни именовали, мы виэритом называть будем.

В моменте бросая в бутылку самый обыкновенный кристалл энергонита, продолжил наблюдающий за тем, как тот на дно оной падает Дмитрий, а затем она вспыхнула. Ярко, словно солнечный луч гребень морской волны пронизал.

— Твоё здоровье, — спокойно произнёс он, дождавшись, когда вспышка угаснет. С чем просто и без затей несколько глотков полученной им только что субстанции сделал.

— А?! — в неверии выдохнул наблюдающий за ним Вадим, — ты совсем что-ли, оно же…

— Без желудка оставит, ты это хотел сказать? Если да, то нет, это не технический, у технического вспышка белая, а этот, этот живой, и я не сильно мудрил, обычный энергетик, как раз после сложного дня самое то. Всё одно, что магния принять, и побольше, друг мой, побольше. А на вкус, что ж, можешь сам попробовать. И те, кто пробовал, отказываться, скажем так, не изволили.

Вадим смотрел на бутылку в руке Дмитрия и чувствовал, как внутри него борются два совершенно разных человека. Один — профессор, учёный, привыкший оперировать категориями стоимости, редкости, опасности. Другой — отец, которому только что показали путь и теперь предлагают сделать по этому пути первый шаг.

— Ты хочешь, чтобы я… это выпил? — уточнил он сипло.

— Хочу, чтобы ты убедился, — просто ответил Дмитрий и протянул ему бутылку. — Не бойся. Заряд бодрости и только-то, никакого подвоха.

Вадим принял бутылку. Рука не дрожала благодаря многолѣтней хирургической практике, но где-то в глубине сознания билась мысль: «Я держу в руках пол-литра виэрита. Его стоимость… да к чёрту стоимость, его просто не может быть так много». И однако — вот она, пластиковая бутылка, с самой обыкновенной этикеткой «Питьевая вода негазированная». И жидкость внутри — кристально чистая, но при этом имеющая ту самую столь характерную для виэрита дополнительную глубину. Захочешь, не перепутаешь. Он заметил её ещё в первые секунды. Словно в ней отражалось что-то, чего не видит глаз.

Он осторожно поднёс горлышко к губам, принюхался. Запах — или, скорее, отсутствие оного, только лёгкая, едва уловимая присущая воде как таковой свежесть. И прежде, чем страх успел взять верх, сделал глоток. Маленький, осторожный, почти символический.

И замер.

Вкус был ему знаком. И не просто знаком — он знал этот вкус. Вкус талой родниковой воды. Не дистиллированной, не фильтрованной, не кипячёной — а той самой, живой, что пьётся прямо из ладоней, когда тебе десять лѣтъ и ты с дедом первый раз в горах. Холодная, до ломоты в зубах, мягкая, с каким-то едва уловимым оттенком, который не описать словами, но который ни с чем не перепутаешь. Вкус чистоты. Вкус самой жизни.

Вадим отнял бутылку от губ и медленно, всё ещё не веря себе, посмотрел на Дмитрия.

— Это… — начал он, но осёкся, не в силах подобрать слова.

— Талая родниковая вода, — закончил за него Дмитрий. — Понимаю, — кивнул Дмитрий. — Но ты не до конца жизни будешь считать это чудом. Ты просто привыкнешь. Как привык я. Как привыкла Сашка. Как привык Свѣтлодар Игоревич к тому, что вот конкретно в этом лѣте его заводы обслуживаются ни чем иным, как компотом из княженики. Если, конечно, на этикетку на банке смотреть. Так что нет, это не чудо, Вадим, это дар. И этот дар — такая же часть нашего міра, как ваш с Алексеем конструкт, просто вы, обыкновенные конфигураторы, работаете с энергонитом и полями. А мы, лазари, — с живой материей. И да, у меня в доме вся медицина на нём, деть плачет, зубы лезут, да нет ничего проще, пара вдохов, аккуратно смазанные дёсны, и всё, милота. Родители спят, деть спокойно во сне чмокает, а зубки себе приспокойнейше лезут. Все довольны, все счастливы.

Вадим слушал, и в его глазах постепенно, словно солнце, поднимающееся над сопками его родного Владивостока, занималось понимание.

Он вновь взял со стола бутылку. Теперь уже не с опаской, не с предшествовавшим предыдущему разу благоговейным трепетом перед безценной субстанцией, а с каким-то новым, почти хозяйским интересом.

— Знаешь, что я тебе скажу, — произнёс он медленно, всё ещё глядя на виэрит в бутылке. — Ты сейчас, сам того, может, и не ведая, снял самый главный вопрос.

— Какой же? — приподнял бровь Дмитрий.

— Как дать. — Вадим отставил бутылку и поднял взгляд на собеседника. — Алексей — он ведь... Любое лекарство через систему — это бой. Сперва успокоить, чтобы систему поставить, потом удержать, пока вливается, потом пережить неизбежный откат. А если через рот — так он же всё чувствует. Горькое — выплюнет. Сладкое — ещё куда ни шло, мармеладки там, но попробуй подмешай в них что-то реально нужное. Почти все препараты горчат, и он это чует за версту. У него на запахи и вкусы — звериное чутьё. Не обманешь.

Слушающий слова Вадима Дмитрий кивнул:

— А это... — Вадим снова кивнул на бутылку. — Это же на вкус — талая вода. Понимаешь? Та самая, которую он обожает. Только не замороженная.

— Замороженная? — Дмитрий чуть склонил голову, и в его зелёных глазах мелькнул не ускользнувший от внимания Вадима профессиональный интерес.

И тот вздохнул — глубоко, как родитель, когда собирается рассказать о чём-то, что одновременно и умиляет, и сводит с ума.

— Сосульки, Дим. Мой сын ест сосульки.

— В смысле? — Дмитрий даже подался вперёд.

— В прямом, это его любимое лакомство. Не мороженое, не фруктовый лёд, не десерты из холодильника — нет. Только сосульки. Самые обыкновенные, с крыши. Почему именно так — я, при всём своём немалом багаже знаний и опыте, не знаю. Могу только гадать. Может, вкус. Может, текстура. Может, сам процесс — как она тает на языке. Я не знаю, — повторил он с каким-то почти отчаянным смирением. — Но факт есть факт. И, что характерно, не абы какие. Не просто воду замороженную — нет, ты что. Сосульку чтобы на солнце, и чтобы именно та, которая сама натекла и замёрзла, а лучше ещё и со сгущёнкой. Попытка обмануть — однозначная истерика.

— И что, как ты выкручиваешься?..

— Ледогенератор, — ответил Вадим буднично, словно речь шла о покупке хлеба в булочной. — Пришлось поднапрячься и вспомнить курс физики, а на выходе занимающий полкрыши нашего дома ледогенератор на элементах Пельтье. Что интересно, ещё и систему тёплого пола обслуживающий. Как итог, столь желанные им ледышки у него есть круглое лето, плюс-минус час на запуск.

Повисла пауза. Дмитрий смотрел на Вадима, и во взгляде его читалось что-то новое — не просто сочувствие и не профессиональный интерес, а глубокое, пронизанное восхищением почтение. Не даром, не титулом, не научными заслугами. Но той самой отцовской любовью, что

[1]Situs inversus totalis (полная транспозиция внутренних органов, «полная декстрокардия» в широком смысле) — это врождённый феномен, при котором все внутренние органы расположены зеркально относительно их типичного положения.

[2]ЭКГ (электрокардиография) — это метод исследования работы сердца, который регистрирует его электрическую активность. Результат записи называют электрокардиограммой.

[3]МРТ (магнитно‑резонансная томография) — это неинвазивный метод медицинской визуализации, позволяющий получать детальные послойные изображения внутренних органов, мягких тканей, костей и сосудов без использования ионизирующего излучения.

[4] Затвор - Техника воздействия конфигуратора на человека, не важно одарённого или нет. позволяет заблокировать на выдачу какую бы то ни было оказавшуюся под затвором информацию. если какое-либо знание затворено сам его носитель его понимает и осознаёт. а вот рассказать кому бы то ни было не может.

[5] Я знаю, что всех крайне задевает приставка «БЕЗ», это прям триггер какой-то, да такой силищи, что взор застилает, и ни предупреждения, ни что-либо иное не помогает. А потому РАЗЪЯСНЕНИЕ. В нормальной кириллице 49 букв, и, как и в любой другой культуре, каждая из букв НУЖНА. Нет лишних букв, есть недостаток образования у того, кто их лишними посчитал. А теперь к сути. Реформа, о которой мы говорим, начата Петрушкой 1-ым, именно он решил, что «ȿ», звучащая ближе всего к белорусской Дзь, нам не нужна, так у нас остались только «з» и «с». И вот Дзь «ȿ» и есть то, что в итоге всё и напутало. Слова беȿпорядок и безпорядок имеют разные значения. Первое — это первородный хаос, тот самый суп, из которого зародилась вся вселенная, или же тот самый творческий беȿпорядок, который кроме самого создателя оного не разумеет. Тогда как безпорядок — это бытийный срачь в комнате отрока, которому лень убираться. Как итог, всё начали писать через «з», а затем их попытались обратно разделить уже при большевиках, хотя сама реформа готовилась ещё при Николае 2-ом. Итог: родилась корявая приставка, невозможная к своему существованию ни по одному из правил лингвистики. Приставка — это главный словообразовательный модификатор. Её общая суть — взять готовое значение корня и «подкрутить» его: сузить, расширить, развернуть в противоположную сторону или придать ему временные рамки. И приставка «бес» — это очаровательный мутант, который именно этого-то и не делает. И всё оттого, что буквы нет. И для тех, кто начитался/наслушался Задорнова (мужик он норм, но наворотил делов…), он заявил про бес: это от существительного «бес», да только это ж церковный термин, и пишется-то он бѣсъ.

[6] Процесс образования клеток почек

[7] Нефрон — структурно‑функциональная единица почки

[8] КТ — это компьютерная томография

[9] Желудочно-кишечный тракт

[10] Слово «лето» как сейчас, так и до революции и урезания нашего языка имеет как минимум два значения. Мы скажем «лето», когда захотим указать на время года. И мы скажем «лето», когда захотим сказать о том, что прошло двенадцать месяцев. Вы можете перелопатить все словари міра, но не найдёте слова «годопись», как не существует «стогодия», а вот слова «столѣтие» и «лѣтопись» как раз-таки найдёте без какого бы то ни было труда. А потому натвердо, как предками завещано. Лето – те самые три месяца, которые большая часть из нас так любит. Лѣто — единица исчисления времени, полный круг из двенадцати месяцев или же трёхсот шестидесяти пяти дней, тут кому как больше нравится. Понятие же «год» — это новодел, происходящий от церковного праздника, именуемого Рождество. Полностью церковный термин.

Глава 2

Несколько дней спустя

Вечер во Владивостоке выдался тяжёлым. У Алексея случился приступ — один из тех, что накатывают без предупреждения и без видимой причины. Несколько часов непрерывной стереотипии: раскачивания, однотипные движения, эхолалия, обрывки фраз, сказанных кем-то когда-то и застрявших в памяти, словно заевшая пластинка.

Вадим не отходил от него ни на шаг, знал: в такие моменты главное — быть рядом. Не трогать, не пытаться остановить, не повышать голос. Просто ждать.

К ночи Алексей вымотался настолько, что уже не раскачивался — просто сидел, сгорбившись на кровати, обхватив колени руками, и тихо, монотонно гудел что-то себе под нос. Глаза его были открыты, но взгляд был отсутствующим, направленным куда-то внутрь, в те глубины собственного сознания, куда не было хода никому, кроме него самого.

И тогда Вадим решился. Достал из холодильника банку сгущённого молока. Вскрыл один из картриджей и аккуратно, каплю за каплей, подмешал его содержимое в любимое лакомство сына. Руки не дрожали — лѣта хирургической практики сказывались. Но где-то глубоко внутри, в том месте, которое не имеет отношения к профессии, но имеет к отцовству, билась тревожная мысль: «А вдруг не сработает? Вдруг распознает? Вдруг станет хуже?»

И всё же он поставил пиалу с лакомством на край стола — туда, где Алексей обычно замечал еду, — и отступил на шаг.

— Алёша, — позвал он негромко. — Посмотри, что у меня есть.

Тот повернул голову. Медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой его отцу многометровой толщи воды. Взгляд скользнул по пиале, задержался. А затем — о чудо из чудес — он потянулся к ложке.

Ел он так же, как и всегда: сосредоточенно, отрешённо, не глядя по сторонам. Но ел. И Вадим, затаив дыхание, считал секунды.

Две минуты. Три. Пять.

Алексей доел сгущёнку, отставил выскобленную им едва ли не до стерильности пиалу и вдруг — впервые за много часов — зевнул. Широко, по-детски, прикрывая рот ладонью. Потом ещё раз. Его веки налились тяжестью, плечи расслабились, и впервые за много дней в его движениях не было той, привычной Вадиму, изнуряющей, выматывающей механической заряженности.

— Спать? — спросил он негромко, и наблюдающий за ним Вадим в неверии вздрогнул, потому что это был вопрос. Осмысленный, направленный вовне, а не внутрь.

— Спать, — подтвердил он, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Ложись, я посижу рядом.

Алексей неровно, с характерным для себя заломом, кивнул, откинулся на подушку и закрыл глаза. А минуту спустя его дыхание стало уже глубоким, ровным и совершенно спокойным. Он именно спал — не выключался, не проваливался в изнеможении, а спал. Впервые за много дней.

Вадим просидел рядом до рассвета, боясь пошевелиться. А послеобеденного времени и вовсе ждал словно чуда, разница во времени чтоб её. Но вот стрелки часов перевалили за три, и он набрал номер Дмитрия.

Гудок, второй, третий:

— Получилось? — раздалось в динамике заместо приветствия.

— Получилось, — выдохнул Вадим. — Он уснул, Дима, не выключился, не провалился — уснул. Впервые за... я даже не помню, за сколько. Я ему в сгущёнку добавил, он съел и через пять минут сам спросил: «Спать?» Представляешь? Сам спросил!

Дмитрий на том конце линии помолчал, и в этом молчании Вадиму послышалось что-то похожее на облегчение.

— Вот и славно. Теперь ты видишь, что оно работает. Пользуйся, когда потребуется, но не злоупотребляй. Это не лекарство от всего, это — помощь в крайних случаях.

— Да какое там злоупотреблять... — Вадим осёкся, вспомнив, что их разговор идёт по ВКС, и дисциплинированно перестроил фразу. — Твой препарат, Дим Олегыч... я на него едва ли не молюсь, Алёше лучше. Понимаешь?

Дмитрий на экране совершенно серьёзно кивнул, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Будет ещё лучше, — сказал он негромко. — Но не сразу, сейчас — обследования. Ты список мой получил?

— Получил, всё сделаем. Не быстро, но, думаю…

— Не торопись.

— Я уже договорился с коллегами, Алёшу проведут по максимально щадящему протоколу. Если где-то начнёт нервничать — у меня теперь есть чем его успокоить.

— Вот и работай. Как всё соберёшь — присылай. А я пока буду думать.

*** 2233 лѣто

Следующие несколько месяцев прошли в общем-то, в обычной работе, привычных хлопотах и том самом планомерно проводящемся обследовании. Медленно, методично, изматывающе Вадим, вооружённый списком Дмитрия, проводил сына через все возможные обследования: ЭЭГ, МРТ, КТ, развёрнутая биохимия, гормональная панель, полная иммунограмма[1], генетические тесты — всё, что могло бы дать картину состояния. Не только мозга, но всего организма.

Алексей переносил всё это на удивление терпимо. То ли сказывалось присутствие отца, то ли волшебные «капли в сгущёнку» делали своё дело, то ли сам он каким-то своим, непостижимым для всех образом понимал: это нужно. Так или иначе, а к середине следующего лета карта была составлена.

Дмитрий прилетел во Владивосток ясным июньским утром.

Встретились они прямо в институте сердца. Специально назначили встречу на выходной, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Вот, — Аристархов обвёл рукой активированные в моменте голограммы. — Всё, что ты просил, и даже больше.

Дмитрий кивнул и принялся за изучение. Просматривал снимки, вчитывался в анализы, сверял графики — молча, сосредоточенно, иногда хмурясь, иногда едва заметно кивая своим мыслям.

— Что скажешь? — не выдержал наконец примерно через час Вадим.

— Скажу, что ты проделал огромную работу, — отозвался Дмитрий, не отрывая глаз от очередного снимка. — Теперь мой черёд. МРТ и КТ — это хорошо, но мне нужно увидеть самому. То, что не покажет ни один прибор. Как и говорил тогда, знаю, куда смотреть и вижу то, что аппаратура упустила.

— Тогда?

— Сегодня, если получится, то сейчас, он?..

— В соседней комнате.

— Тогда не будем тянуть.

Они прошли в процедурную, где уже ждал Алексей. Он сидел на кушетке, подобрав под себя ноги — привычная, много раз виденная его отцом поза. Но было в ней сейчас что-то новое. Не напряжение — насторожённость, но не та, что предшествует буре, а та, с какой зверёк в лесу прислушивается к звуку, ещё не решив, опасен он или нет.

Вадим, замерший у двери, отметил, как губы сына чуть дрогнули — не то попытка улыбнуться, не то безмолвный вопрос. А потом Алёша вдруг выдохнул — длинно, протяжно, словно сбрасывая невидимый груз, — и плечи его, обычно сведённые в глухой защите от внешнего мïра[2], опустились, расслабились. Он смотрел на Дмитрия, не сквозь, не в стороны, но именно на него, и в его медовых глазах, обычно затянутых пеленой отстранённости, проступило что-то, чего Вадим не видел там, пожалуй, что и вовсе никогда — узнавание.

Алексей не знал слова «лазарь». Не знал, что перед ним — легенда медицинского мïра, одарённый, способный перекраивать живую материю. Но он видел суть. И суть эта его не пугала.

Безбрежный океан, спокойный, необъятный, пронизанный аквамариновым светом и кружащимися в его глубине столь заворожившими всё его я злато-серебряными искорками, он простирался перед внутренним взором Алексея, и в этом океане не было угрозы. Не было того, что так изматывало его в обычной жизни — кричащих красок, резких звуков, хаоса вибраций, бьющих по нервам, точно молот по наковальне. Здесь был только ритм. Мерный, неспешный, как дыхание прибоя. Как волны, накатывающие на берег и отступающие обратно, унося с собой тревогу, страх, усталость.

Он не перегружал, он баюкал.

— Здравствуй, Алексей, — произнёс Дмитрий мягко, точно так же, как некогда говорил с собственной племянницей. — Я друг твоего отца. Ты не против, если я тебя немного посмотрю?

И Алексей, словно заворожённый этим голосом, этим океаном, этим ритмом, коротко, но всё же слегка неровно кивнул.

— Вот и славно. Тогда давай ты приляжешь. Прямо здесь, на кушетку. Я буду смотреть, а ты — отдыхать. Договорились?

Ещё один кивок. И Алексей — сам, без подсказок, без напоминаний — вытянулся на кушетке, откинув голову на подложенную ещё до всего этого отцом подушку. Закрыл глаза и замер.

Вадим стоял у стены, боясь пошевелиться. Он видел, как Дмитрий присел на край. Как поднял руку и — медленно, почти церемониально — положил раскрытую ладонь на солнечное сплетение его сына. Туда, где у каждого конфигуратора бьётся его второе, энергетическое сердце.

И в этот момент Вадим едва не ахнул вслух. Он знал своего сына. Знал его неприятие к прикосновениям, его отстранённость, его глухую, почти звериную защиту от любого физического контакта. Даже ему, отцу, не всегда удавалось дотронуться до Алёши без того, чтобы тот не отшатнулся, не сжался, не ушёл в себя.

А сейчас — чужой человек. Не просто коснулся. Положил ладонь на солнечное сплетение — туда, где бьётся ядро. И Алексей принял это. Мало того — он словно сам подался навстречу, чуть прогнувшись в спине, открываясь, доверяясь.

Дмитрий же тем временем достал из кармана небольшой леденец.

— Это вкусно, как сосулька, только ещё и с мёдом.

— Мёдом… — спустя пару секунд повторил Алексей, а затем, заставив своего отца в неверии замереть, открыл рот.

А в следующий миг Вадим не сразу понял, что именно он видит. Сперва ему показалось, что в комнате просто изменилось освещение — солнце вышло из-за облака или, наоборот, спряталось за ним. Но нет — свет шёл не из окна. Он рождался прямо там, где ладонь Дмитрия касалась тела Алексея. Тёплый, мягкий, словно рассеянный толщей воды, он начал расползаться от точки касания, оплетая всё тело его сына тончайшей светящейся сетью.

Это было невероятно ярко — и в то же время невероятно мягко. Словно сам свет был живым, дышащим, и каждое его прикосновение к коже несло не обжигающую силу, являющуюся отголоском термоядерных реакций, но ласковое, едва уловимое тепло. Сеть пульсировала в такт чему-то, известному, вероятно, что одному лишь только Дмитрию. Ритм этот был медленным, завораживающим: вдох — и нити света натягиваются, становятся чуточку ярче; выдох — и они опадают, почти исчезая, чтобы мгновение спустя вспыхнуть вновь.

Вадим смотрел, не в силах отвести взгляд. Вот, значит, как. Вот оно — то, что не купить ни за какие деньги. Дар, который не спутать ни с чем.

Прошло полчаса или, может быть, вечность — Вадим потерял счёт времени. Но вот светящаяся сеть начала тускнеть, истончаться, и в какой-то момент просто опала, словно её и не было. Остались только отдельные, едва заметные искорки — те самые, злато-серебряные, что кружились в океане перед внутренним взором Алексея, — которые теперь, казалось, были видны и обычным глазом.

И Алексей, зашевелившийся вместе с этим моментом, вдруг открыл глаза.

Вадим затаил дыхание, ожидая привычного: протеста, испуга, отката. Но Алёша не плакал. Не кричал. Не отшатывался. Он смотрел на искры, кружащиеся над его собственной грудью, и на лице его — бледном, тонком, таком знакомом и таком непостижимом — расцветала улыбка.

Он протянул руку. Медленно, осторожно, словно боялся спугнуть. Пальцы его сомкнулись вокруг одной из искр, и он замер, глядя на собственный кулак с выражением предельной, почти детской сосредоточенности.

— Ап! — сказал он.

И разжал пальцы. Искры там уже не было — погасла. Но Алексей, кажется, этого и не заметил. Он улыбался — широко, открыто, как улыбаются дети, поймавшие светлячка летней ночью.

— Молодец, — тихо произнёс Дмитрий. Голос его звучал ровно, но где-то в глубине его, если прислушаться, можно было различить ту же самую мягкость, что и в угасшей сети. — Хорошо поймал. — С чем поднялся с кушетки неспешно, без резких движений. И, бросив короткий взгляд на всё ещё прибывающего в немом шоке Вадима, буднично, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся, произнёс:

— Вадим Семёнович, будь добр, найди мне в ближайший час-два воротник Шанца. Не фиксирующий, мягкий, просто защитно-разгрузочный, справишься?

— Воротник?.. — Вадим моргнул, всё ещё не в силах отойти от увиденного. Сын, его сын, который шарахается от собственной тени, только что позволил чужому человеку не просто прикоснуться к себе, но и, судя по всему, провести полноценное сканирование. А теперь ещё и улыбается. Улыбается!

— Воротник Шанца[3], — повторил Дмитрий с терпеливой настойчивостью врача, привыкшего к тому, что его указания выполняются не сразу. — Мягкий, защитно-разгрузочный. Найди, будь добр.

И, не дожидаясь ответа, снова повернулся к Алексею.

Тот лежал всё в той же расслабленной позе, глядя куда-то в потолок.

Сместился к изголовью кушетки, наклонился, и его пальцы — длинные, чуткие пальцы хирурга — очень мягко коснулись шеи парня. Вадим видел, как они легли на боковую поверхность, чуть ниже уха, и начали осторожно, почти невесомо разминать мышцы.

И Алексей не напрягся. Напротив — он словно ещё больше обмяк, и с его губ сорвался тихий, едва слышный вздох облегчения.

Дмитрий работал молча. Его пальцы двигались по шее Алексея, находя какие-то одному ему ведомые точки, и в какой-то момент он бережно, почти любовно повернул голову парня — сперва чуть влево, потом чуть вправо, потом слегка запрокинул назад, придерживая за затылок. Движения его были точны и выверены до миллиметра, словно он настраивал тончайший музыкальный инструмент.

И вдруг — щелчок и ещё один — глуховатый, внутренний, какой бывает, когда сустав встаёт на место.

Алексей издал тихий, вопросительный звук — нечто среднее между мычанием и попыткой что-то спросить. Он приоткрыл глаза и посмотрел на Дмитрия снизу вверх.

— Чуть пошумит, дружок, — произнёс тот всё тем же мягким, почти колыбельным голосом. — Не бойся. Засыпай, будет хорошо.

— Хорошо? — повторил за ним Алексей, и в его голосе прозвучало что-то трудноуловимое — не то эхолалия, не то полувопрос‑полуутверждение. Он словно пробовал это слово на вкус, проверял, настоящее ли оно, можно ли ему доверять.

— Хорошо, — подтвердил Дмитрий, — спи.

Вадим стоял у стены и чувствовал, как его собственное восприятие реальности трещит по швам. Сын только что — осмысленно? Или всё-таки нет? — поймал взглядом уходящую искру дара, поймал рукой, сказал «ап!», а теперь лежит и повторяет «хорошо», как будто и впрямь понимает, о чём речь.

— Воротник Шанца, — напомнил Дмитрий, выпрямляясь. — И да, Вадим, пока ты его ищешь, я поясню, зачем он нужен. Оказывается, сын твой своими тиками буквально шею себе подвернул.

— Что?! — Вадим подался вперёд, мгновенно выныривая из шока в привычную врачебную сосредоточенность. — Как подвернул?

— А вот так, — Дмитрий провёл ладонью по собственному затылку, показывая. — Видишь ли, стереотипия — это не только раскачивания и эхолалия. Это ещё и постоянное напряжение определённых групп мышц. В случае Алексея — шеи и плечевого пояса. Он, сам того не замечая, месяцами держал голову под неестественным углом. В итоге — подвывих на уровне второго-третьего шейных позвонков. Зажим, из-за которого у него развилась венозная недостаточность.

— Гипертермия, — прошептал Вадим, уже понимая, к чему ведёт коллега.

— Именно, локальная гипертермия ствола мозга. Венозный отток нарушен, кровь застаивается, теплоотдача снижена — и как следствие температура его мозга примерно на семь десятых градуса выше нормы. А что такое для конфигуратора перегрев даже на полградуса, не мне тебе объяснять.

Вадим почувствовал, как его собственное ядро — слабое, девятой стези — отозвалось глухим спазмом где-то в солнечном сплетении. Перегрев для конфигуратора — это не про дискомфорт. Это про потерю точности дара, нарастание шума в поле, а в долгосрочной перспективе — ишемические риски и деградация каналов.

— Семь десятых... — повторил он. — И ты хочешь сказать, что это неврология? Не последствия энцефалита?

— Энцефалит запустил процесс, — покачал на его слова головой Дмитрий. — Но то, что я сейчас видел, — это уже механика. Чистая, простая, идиотская механика. Парень лѣтами жил с подвывихом, который никто не диагностировал, потому что всё списывали его состояние на аутизм. Аутист не даёт себя осмотреть — значит, смотрим только мозг. Мозг в порядке — значит, проблема в поведении. А проблема, Вадим, была вот тут, — он коснулся собственной шеи, — и вот тут, — пальцы переместились на затылок.

— Но как ты... как ты понял?

— Я же говорил: я сперва врач, а потом лазарь. — Дмитрий чуть усмехнулся, но усмешка эта вышла усталой. — Парень лёг на кушетку, и я сразу увидел: голова лежит неровно. Подушка сминается под правым плечом сильнее, чем под левым. Мышцы шеи напряжены асимметрично. А когда я начал смотреть даром — подтвердилось. Зажим, воспаление, нарушенный кровоток. Я убрал зажим. Сейчас позвонки встали на место. Но мышцы помнят неправильное положение, и как только он начнёт нервничать — а он начнёт, — всё вернётся обратно. Поэтому и нужен воротник. Мягкий, не фиксирующий, просто чтобы напоминать: голову держим прямо. В моменты приступов будешь одевать. И не давать ему вредить себе.

Вадим молчал долго, глядя на сына, который уже начал засыпать прямо так, прямо на кушетке. По-настоящему засыпать, ровно и глубоко, как тогда, после сгущёнки. И в голове его рушились одни картины и складывались другие. Лѣта мучений, терапии, попыток понять, что именно пошло не так. И вот теперь выясняется, что часть проблемы всё это время была — в шее. В банальном подвывихе, который не увидел ни один невролог, потому что Алёша не давал себя осмотреть.

— Я найду воротник, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, словно издалека. — Сегодня же. У меня есть на примете хороший ортопедический салон.

— Вот и славно, я пока пойду приведу себя в порядок. А ты побудь с ним. Ему сейчас нужен покой. И ещё, Вадим...

— Да?

— Твой сын, как и моя жена, видит больше, помнишь, как она тогда в сто второй секреты работы сердца нам всем троим открыла?

— ?!— В неверии приоткрыл рот Вадим.

— Угу, так что ответ на твой вопрос «как» весьма прост. Всё это время он на моё ядро смотрел. А это, скажу я тебе, со слов некоторых, занятие весьма залипательное.

Вадим перевёл взгляд на сына. Тот уже дремал, свернувшись на кушетке, и на губах его всё ещё играла та самая невесомая улыбка. Затем снова посмотрел на Дмитрия, и в его медовых, точно таких же, как и у сына, глазах читался вопрос, который он не решался произнести вслух.

— Не понимаешь, — констатировал Дмитрий и устало потёр переносицу. — Ладно, слушай, объясню, раз уж начал.

Он помолчал, подбирая слова:

— Александра — моя жена — смотрит на мiръ иначе. Не так, как мы с тобой. Не так, как обычные люди. Не так, как обыкновенные конфигураторы. Она видит не просто поля, структуры и каналы — она видит суть. И твой сын, Вадим, видит так же. Это редкость, огромная, невероятная редкость. Я, признаться, за всю свою жизнь только двоих таких и встречал: Сашку и вот теперь твоего Алёшу.

— Но что именно он видит? — тихо спросил Вадим, подавшись вперёд.

— Ядро, — просто ответил Дмитрий, с чем положил ладонь чуть пониже собственной груди, туда, где у каждого конфигуратора бьётся его второе, энергетическое сердце. — Ядро лазаря, и вот тут начинается самое интересное. Ты, как конфигуратор, знаешь, что ядро у каждого стабильно. У тебя — девятой стези, слабое, но оно имеет постоянную конфигурацию. Раз и навсегда заданную. У Алёши — третьей, и его ядро тоже неизменно. У меня — всё иначе.

Он сделал паузу, и в его зелёных глазах отразилось что-то трудноуловимое — словно отсвет той самой пронизанной светом дара бездны, которую только что видел Алексей.

— Ядро лазаря не имеет постоянной конфигурации. Оно — как океан. Изменчивое, текучее, непостоянное. Оно никогда не бывает одним и тем же два мгновения подряд. Понимаешь? Оно всё время в движении: вектора перестраиваются, токи энергии меняют направление, каналы то расширяются, то сужаются. И всё это — не хаос, отнюдь. Это скорее... танец. Или музыка — кому как удобнее. И оно меняется не просто так, не само по себе — оно подстраивается. Под пациента. Под задачу. Под момент. Для каждого человека, к которому я прикасаюсь, моё ядро становится немножко другим. Таким, какое нужно именно ему. Именно сейчас. Именно здесь.

Он перевёл взгляд на спящего Алексея.

— Твой сын это увидел. Он не смотрел на моё лицо или же руки. Он смотрел прямо в ядро. А оно, как я уже сказал, — зрелище весьма залипательное. Особенно для того, кто видит. Представь себе: безбрежный океан, пронизанный солнечным светом. В его глубине кружатся злато-серебряные искры родового дара Селиверстовых словно светлячки по одним только им ведомым траекториям. И всё это движется. Мерно, ритмично, но при этом каждый миг чуть иначе. Вектор перестроился, и рисунок течений изменился. Течение сменило направление, и искры потекли по новому руслу. И всё это не перегружает, не бьёт по нервам, не вызывает того хаоса, который Алексей испытывает от обычного мiра. Потому что это — живое. Гармоничное. Настоящее.

— И он... — начал Вадим и осёкся.

— И он залип, — просто закончил за него Дмитрий. — Как ребёнок залипает на языки пламени в костре. Как взрослый — на волны прибоя. Это завораживает. Это невозможно перестать смотреть, если уж начал. А учитывая состояние твоего сына — его повреждённый мозг, его аутизм, его обострённое восприятие, — для него это зрелище оказалось сродни колыбельной. Всеобъемлющей, всепроникающей. Он просто смотрел и успокаивался. Потому что ядро лазаря — это не угроза. Это приглашение к покою.

Вадим слушал и чувствовал, как у него в груди что-то медленно, осторожно, словно лёд по весне, начинает оттаивать.

— Так вот почему он тебя не боится, — прошептал он. — Ты для него не человек. Ты для него... океан.

— Океан, — согласился Дмитрий. — Светящийся, тёплый, баюкающий океан. Тот, который не требует ничего взамен. Тот, который не пугает, но скорее обнимает.

— И искры, — вдруг добавил Вадим, и в его голосе прорезалась та самая, давно забытая нотка отцовской гордости. — Я видел их, забавные, злато-серебряные. Он ловил искры, как светлячков.

— Ага, дар Селиверстовых, «чудо». Ему в этом океане, как оказалось, весьма уютно. Вот и проявляется столь интересным образом.

Повисла долгая, наполненная невысказанным тишина. Вадим смотрел на спящего сына и впервые за много лѣтъ видел его не «пациентом», не «случаем», не «проблемой». А просто мальчиком. Уставшим, измученным, но — живым. И получившим наконец-то возможность просто выдохнуть.

— Я должен извиниться, — произнёс он наконец.

— За что? — не понял Дмитрий.

— За то, что думал, будто ты — чудо. Ты не чудо, Дима. Ты — врач. Просто врач, у которого скальпель — это его собственное сердце. И инструмент этот, как выяснилось, мой сын видит.

[1]Иммунограмма — это комплексное лабораторное исследование, которое даёт оценку состояния иммунной системы человека. В случае необходимости выявляет иммунный ответ на конкретную болезнь, титр антител. В стандартный тест не входит.

[2] Слово «мир» как сейчас, так и до революции и урезания нашего языка имеет несколько диаметрально противоположных значений. Мы скажем «мир», когда закончится война. Мы скажем «мир», когда захотим посмотреть на то, что находится дальше нашего дома. Миром же мы назовём и общность человеческую. Со всеми её противоречиями, изъянами, добром, злом, эмоциями и прочими атрибутами. А если пойдём к психологу, то там мы миром назовём так необходимую нам внутреннюю гармонию с самим собой. Все эти слова мы пишем одинаково, и в школе нам сказали: по контексту поймёшь. А вот сто лѣтъ назад нас бы не поняли. И спросили, почему это мы про мирное время, к примеру, с обществом или же вселенной путаем. Ответ же на вопрос будет прост. Покинувшие нас, но так необходимые нам буквы, а потому запоминаем:

миръ — состояние, когда нет войны; мiръ — окружающий нас, вся вселенная, если хотите; мïръ — общность человеческая. Например, мïръ волшебный и мïръ без магии. И наконец, мѵръ — наше внутреннее бытие. Процесс нашего мышления, если так понятнее, именно этим мѵромъ оперирует конфигуратор, когда создаёт конструкт. Читаются же все эти слова в сути одинаково, разница в длине звука «и»: и — долгое, с протяжением; i — ровное, обычное (наиболее, на самом деле, часто нами произносимое); ï — полукраткое, средне между й и i; ѵ — средне краткое, образуется, когда корень языка при произнесении приобретает форму v.

[3] Фиксирующий шею воротник, применяется при травмах шейного отдела позвоночника.

Глава 3

Дмитрий улетел в Ярославль тем же вечером. Перед отлётом он оставил Вадиму подробнейший протокол — не лечения даже, но подготовки к нему. И главным пунктом в этом протоколе значился виэрит.

— Смотри, — произнёс он, когда они вдвоём по новой устроились у того в рабочем кабинете, а за окном уже сгущались летние сумерки. — У нас будет два разных препарата. Противовоспалительное и чуть подкорректированная версия того, что я тебе уже ранее давал.

С чем поставил на стол обыкновенный городской рюкзак. С которым он, собственно, и прибыл, и буквально россыпью принялся вынимать из него самые обыкновенные картриджи для инъектора.

— Я, признаться, с запасом взял, — пояснил он смотрящему на захламившие его стол картриджи Вадиму, — и кстати, у тебя маркер или иное, что для маркировки по металлу сгодится, найдётся?

— Эм… да, — ответил тот, с чем чуть покопался в одном из ящиков в столе и секунд тридцать спустя извлёк оттуда инструмент для маркировки. Небольшой, больше всего похожий на ручку цилиндр с крутящейся по методу криптекса наборной панелью, — вот.

— Ого, интересная штуковина, — заинтересованно произнёс смотрящий на устройство Дмитрий.

— Да вот сделал, больше шутки для, но в целом удобно.

— Хочу! — даже не пытаясь скрыть своего восторга, воскликнул вертящий устройство в руках Дмитрий.

— Не вопрос, соберу, — чуть удивлённо ответил с задумчивостью смотрящий на него Вадим. А пару минут спустя уже обзавёлся аж четырьмя десятками картриджей, тридцать два из которых обзавелись маркировкой ПВ, что означало противовоспалительное, а ещё восемь СЕД, то есть седативное.

— Противовоспалительное и успокоительное, — прокомментировал свои действия Дмитрий. — Первое, начиная с сегодняшнего дня, в приём пищи по восемь капель в чай или любое иное, что он гарантировано выпьет или же съест. Второе по мере необходимости, действие я скорректировал. Лучше прежнего будет, но увлекаться не рекомендую.

Курс… да пока всё не кончится. Действие у этой штуки будет планомерное, с небольшим накопительным эффектом. Привыкания не вызывает. Это как вода, привыкнуть к ней и чтоб напиться не получилось физически невозможно. Так что именно физиологического привыкания оно не даст, а вот психологическое запросто. Именно поэтому с успокоительным аккуратно. Сын у тебя далеко как не дурачок, и вот это вот, — Дмитрий указал на так и оставшееся ещё с обеда на столе заключение психиатра, — годится, простите, только на растопку, ну или в дачный туалет. Там оно рано или поздно по назначению применится. Потому как я, конечно, не психиатр. А вот к визиту своему подготовился. И суть у нас вот в чём: у парня почти нет обратной связи полушарий. Из-за чего его эмоциональное Я находится на уровне до болезни. Ну, да ты и сам это видел, Алексей в своих реакциях на мiръ напоминает ребёнка. И так оно и есть. Вспомни его до, и ты поймёшь его. Он наивен, и его эмоциональный фон прекрасно соответствует возрасту пяти лѣтъ. Но, — Дмитрий призывно поднял указательный палец, которым ткнул в выделившийся в моменте из общей массы оценочный лист. — Это не совсем правда, точнее, я бы даже сказал, что совсем неправда. Вот тут вот наш горе-оценщик пишет: лингвистический интеллект два, максимум три лѣта. Вадь, а ты как вообще веришь в то, что твой сын, читающий и понимающий журнал «Ланцет», технические спецификации на материалы и не впадающий в ступор от слова клапан или же перикард, может вот этому соответствовать? Я сам отец, и Зарику моему три. И вот он-то как раз таки и не понимает. Ему что перикард, что стетоскоп, а кубики всё одно интереснее, они цветные.

Слушающий Дмитрия Вадим в неверии замер, он настолько привык к тому, что его сын и в самом деле не может понимать, что это интуиция, что в итоге и мысли не допустил о том, что это может быть не она.

— Ты хочешь сказать... — начал он и осёкся.

— Я хочу сказать, что этот уважаемый специалист, — Дмитрий брезгливо, двумя пальцами, приподнял заключение психиатра, — промахнулся мимо реальности настолько же, насколько промахивается человек, пытающийся измерить глубину океана школьной линейкой. Смотри.

Он развернул копию оценочного листа к Вадиму и начал загибать пальцы.

— Лингвистический интеллект, то есть понимание речи. Специалист оценил его в два-три лѣта. Веришь?

— Он не говорит, — почти механически ответил Вадим, всё ещё цепляясь за привычные, въевшиеся в сознание объяснения. — Почти не реагирует на обращённую речь. Ты же сам видел, он...

— Я видел, — мягко остановил его Дмитрий, — как он реагирует лично на меня, а я такой же человек, как, скажем, ты или же тот самый психиатр. Те же руки, те же ноги. И тем не менее, что и как было ты и сам видел, и где ты там мог поведение трехлѣтки усмотреть, я, признаться, и вовсе не понимаю. И нет, я не отрицаю, что твой сын махровый ретроградный аутист, потому что так оно и есть. Вот только есть но. Огромное такое, и звучит оно как ПРИОБРЕТЕННЫЙ. То есть его аутизм — это не врождённая патология развития. Это именно травма, из-за которой его мозг работает так, как работает. Это и есть то самое, о чём я тебе тогда в Ярославле говорил. Если генетическое, то только паллиатив и в случае надобности помощь с тем, чтобы дальше по линии не пошло. Если же именно травма, то это вот точно ко мне. И у него именно травма, и нет там ничего врождённого. Теперь же по существу. Вот это вот, — Дмитрий постучал пальцем по лежащему на столе листу, — писал человек, с которым твой сын разговаривать попросту не захотел. Не не смог, но именно не захотел. То есть если ещё проще, то дяденька ну или тётенька ему банально не понравился.

— Не понравился? — Вадим моргнул.

— Именно, — Дмитрий отложил лист и посмотрел на Вадима в упор, — Алексей оценил его за секунды. Понял, что этот человек ему неприятен. И сознательно, услышь меня, именно осознанно отказался от взаимодействия. Это не случайность. Это не аутизм. Это выбор. Здоровый, чёткий выбор человека, который не желает тратить себя и свои, будем честны, весьма ограниченные ресурсы на того, кто ему неинтересен. И знаешь, что это означает? Что его реальный уровень понимания речи — не два лѣта, но все четырнадцать, шестнадцать, а может, и того больше. Просто он не говорит. А специалист не удосужился понять, что «не говорит» и «не понимает» — это два совершенно разных состояния.

Вадим молчал, и в его голове, словно карточный домик, рушились лѣта объяснений, заключений и привычной, горькой, но принятой им картины мiра: его сын — савант, гений в узкой области и безпомощный ребёнок во всём остальном. А теперь выходило, что эта картина как минимум не полна.

Дмитрий же тем временем продолжал:

— Его лингвистический интеллект надо разделить на две составляющих: на активную, которой и в самом деле два, ну, может быть, три, и на пассивную, к которой относится его понимание этой самой речи. И вот там-то уже всё куда как интереснее.

При сильной мотивации, при угрозе потерять что-то важное, при голоде, наконец, твой сын, как ты сам мне говорил, произносит отдельные осознанные слова. И это точно не эхолалия. Это речь. Просто для неё ему нужен стимул веский и очень сильный. Представь себе, что тебе больно говорить, вот челюсть у тебя, например, сломана. Будешь ли ты в таком состоянии, ну, скажем, о недавно посмотренном фильме с коллегой в столовой трещать или предпочтёшь немоту? Можешь не отвечать, выбор очевиден. Как и то, что, если ответа с тебя твой глава рода потребует, никакая сломанная челюсть не остановит. Вот только оценивавший его специалист не Тихомир Павлович. И я, если что, не рекомендую проверять идею того, что будет, если прадед прикажет Алексею заговорить. Не уверен, что даже и поясню, что именно это для него будет и какой ценой будет выполнен такой приказ.

— То есть?..

— То есть, Вадим, у него между полушариями односторонняя связь. Левое говорит правому, а правое левому[1] — почти нет. Знания и навыки копятся, но выразить их словами — титанический труд. Левое полушарие, речевое, просто не получает доступа ко всему тому, что накопило правое. Но это не значит, что там пусто. Там — океан. Океан понимания, мыслей, чувств наконец. И сегодня ты сам видел, что случается, когда этот океан встречает того, кто ему по душе. Он заговорил с тобой через меня, Вадим. «Ап!» — это не эхолалия. Это игра. Он играл со мной. С моим даром и был счастлив. Разве это похоже на двухлѣтнего ребёнка?

— Нет, — выдохнул Вадим. — Не похоже.

— Тогда дальше. Логико-математический интеллект — восемнадцать плюс, гениальный. Здесь специалист не соврал. Не мог соврать, потому что «Арлег» — вот он, перед глазами. Но обрати внимание, этот же специалист поставил пространственному интеллекту твоего сына четырнадцать-шестнадцать лѣтъ. Но на деле, Вадим, твой сын, моё мать его растак, ядро видит, как Сашка, ты мог бы уличить мою жену в том, что у неё пространственный интеллект как-то не так развит?

— Да я бы скорее её в том, что он у неё гиперпереразвит, уличил, Дима. Она же прямо при мне, используя тебя как пособие, рассказала нам в итоге ещё и подтвердившуюся, услышь меня, подтвердившуюся теорию об истинном положении дел в нашей кровеносной системе.

— Не стоит, я с ней так-то в одном доме живу и с твоей оценкой полностью согласен. И я тебе говорю, твой сын, как и она, мыслит не просто формами. Он мыслит ритмом. Он видит не только структуру, но и её динамику — движение векторов, токи энергии, пульсацию. Для него пространство — это музыка. И поэтому его реальный пространственный интеллект либо близок к таковому у Александры, либо просто восемнадцать плюс с пометкой о гениальности.

Он перевёл дух, но останавливаться не собирался.

— Музыкальный интеллект. Специалист поставил шесть лѣтъ. Потому что Алёша не играет на инструментах и не проявляет интереса к музыке. А на самом деле он мыслит ритмом. Он слышит пульс мiра, Вадим. Считывает эмоции через интонацию. Музыка — это фундаментальный язык его мышления. Просто невербализуемый. Невыразимый словами. Но от этого не менее реальный. И по этому показателю ему не шесть лѣтъ, а всё те же восемнадцать плюс и со всё той же отметкой. Потому что такого слуха, такого чувства ритма я не встречал даже у профессиональных музыкантов.

— Он никогда не... — Вадим осёкся. — Я никогда не замечал...

— Ты замечал, — возразил Дмитрий. — Ты сам рассказывал про сосульки. Про то, как он отличает настоящую сосульку, намороженную под солнцем, от подделки из морозилки. Думаешь, это вкус? Нет! Это звук и ритм замерзания такой, каким он бывает только в природе. Он слышит то, что мы не слышим. Просто ты привык считать это странностью, а не даром.

— Эм…

— Не эм, — передразнил его явно веселящийся Дмитрий, — а межличностный интеллект. Понимание других, и тут ему снова поставили два лѣта. Просто потому, что Алексей не пошёл на контакт. А на самом деле он оценил специалиста за секунды. Понял, что тот ему неприятен, и отказался. Это требует развитого социального чутья, Вадим. Умения считывать людей. Он считывает их через ритм — через интонацию, через дыхание, через пульс. И безошибочно отличает безопасных для себя людей от опасных. Меня он подпустил сразу. Не потому, что я лазарь, — он не знает этого слова. А потому, что я ему понравился. Потому что мой ритм совпал с его ритмом. И то, что ты увидел сегодня, — это не случайность. Это доверие, осознанное, взрослое доверие. Реальный уровень — двенадцать, четырнадцать лѣтъ. Подростковый, никак не дитё малое, которое с кем хочешь за конфетку куда хочешь пойдёт.

— Внутриличностный... — прошептал Вадим, заглядывая в висящий перед ними лист.

— Десять-двенадцать лѣтъ, — кивнул Дмитрий. — Специалист не заметил, что твой сын защищает свои границы. Отказ от еды, которую он не хочет. Защита журнала, который ему важен. Привязанность к тебе — осознанная, выстраданная, глубокая. Он знает, чего хочет. Он умеет отстаивать свои предпочтения. Это не детский эгоцентризм. Это осознанная саморегуляция. Просто выраженная не словами, но действиями.

Он сделал паузу, давая Вадиму время переварить, а затем подвёл итог:

— Эмоциональный интеллект. Специалист поставил три-пять лѣтъ, потому что увидел истерики и раскачивания. Но он не учёл, что Алексей считывает эмоции других через ритм и интонацию. Он понимает твоё состояние, даже когда ты молчишь. Он различает безопасных и опасных людей. Его эмпатия глубока — просто она невербальна. Реальный уровень — десять, двенадцать лѣтъ. Подросток, чувствующий, ранимый, но — понимающий. Итого, Вадим Семёнович. Тот, кого ты видишь перед собой, — не ребёнок двух-трёх лѣтъ. Это гениальный подросток-савант. Да, с серьёзной, услышь меня, очень серьёзной травмой головного мозга. У него односторонняя связь полушарий, из-за которой знания и навыки накапливаются, но почти не могут быть выражены. Эмоциональный фон, застрявший где-то в детстве. Но это именно подросток: понимающий, чувствующий, мыслящий. И твоя задача, как отца, теперь — научиться с этим считаться.

Вадим сидел неподвижно. Его губы чуть дрогнули, но он не произнёс ни звука. Он смотрел на оценочный лист, на заключение психиатра, которое теперь и впрямь годилось только на растопку, — и видел перед собой не диагноз, но живого человека. Своего сына, который, оказывается, всё это время понимал куда больше, чем можно было предположить. Который просто не хотел — или не мог — отвечать тем, кто был ему неприятен. Который ждал, ждал того, кто говорит на его языке. На языке ритма. На языке океана.

— Я... — начал он и осёкся. — Я столько лѣтъ...

— Ты столько лѣтъ делал всё, что мог, — закончил за него Дмитрий. — И делал правильно, но теперь, когда мы знаем правду, мы можем делать ещё лучше. Потому что теперь ты видишь не ярлык, не диагноз, не «ребёнка с аутизмом». Теперь ты видишь Алексея. Своего сына, настоящего, живого.

После того, как Дмитрий уехал в аэропорт, Вадим ещё долго сидел в опустевшем без присутствия друга кабинете, перебирая в памяти услышанное. Подросток, его сын не безпомощный ребёнок с интеллектом дошкольника. Он подросток, понимающий, чувствующий, мыслящий. Просто запертый в ловушке собственного мозга, где связь полушарий работает только в одну сторону, где накопленные знания не могут пробиться к речи, где каждое прикосновение мiра — ожог, а каждый чужак — угроза, пока не доказано обратное.

А Дмитрий, сам того, возможно, до конца не осознавая, эту ловушку чуть-чуть ослабил. Не сломал — но показал, что замок можно открыть.

Тем же вечером

Виэрит, противовоспалительный, строго по графику: восемь капель в вечерний чай, Алексей выпил, не заметив. Вкус талой воды растворился в привычном чуть тёплом питье, не оставив и следа. На следующий вечер — снова, и снова, и снова.

Но главным было то, о чём Дмитрий не сказал вслух. Это то, что карта нейронной сети Алексея была уже построена. Не на бумаге. Не на экране. Там, в глубине дара, которым владел Дмитрий, уже существовал подробнейший чертёж: очертания берегов, указатели границ. Там — норма, здесь — болеет. Тут — умирает, а тут — просто молчит, свернулось калачиком и затихло. И именно поэтому Дмитрий и готовился — потому что ему предстояло всё это восстановить. Мёртвое удалить. Живое защитить. Больное вылечить. А для этого мало одного дара — нужен план. Месяцы расчётов, моделирования, проверок. Потому что мозг — не печень, не почки, не сосуды. Это — личность. Это — сам Алексей.

А пока шли эти месяцы, пока в Ярославле Дмитрий корпел над расчётами и моделями, здесь, во Владивостоке, виэрит делал своё дело.

Вадим, вооружённый новыми знаниями об истинном положении дел, теперь смотрел на сына совершенно иным взглядом — и видел то, чего не замечал раньше. Видел, как Алексей, листая принесённый им для него «Ланцет», чуть дольше задерживается взглядом на знакомых терминах. Видел, как он, услышав за окном крик чайки, поворачивает голову — не испуганно, но заинтересованно. Видел, как он, сидя за столом, вдруг начинает постукивать пальцами по столешнице. И это не было приступом очередной стереотипии, иной ритм. И ритм этот, как ни странно, совпадал с ритмом волн, бившихся о бетонный мол внизу.

Противовоспалительный препарат делал своё дело — мягко, неумолимо, словно свет ночника в тёмной комнате. Медленно, почти незаметно он подавлял воспаление в кричащих от перегрузки нейронах. Ещё не лечил — нет. Скорее, просто успокаивал. Но теперь — целенаправленно. Не как успокоительное, которое действует вообще на всё, а как точный, выверенный инструмент. Он словно шептал воспалённым клеткам: «Тихо, тихо, нестрашно. Не опасно, спи». И воспаление уходило, а вместе с ним уходил тот постоянный, изматывающий фон, на котором лѣтами существовали Алексей, а вместе с ним и Вадим.

И наблюдающий за сыном Вадим Семёнович с профессиональной цепкостью врача и трепетной надеждой отца отмечал самые малейшие изменения и не верил своим глазам. Дмитрий предупреждал: «Ты можешь даже и не заметить». Но он замечал. Каждый день, каждый час, каждую мелочь: вот Алёша сам, без напоминания, разделся перед тем, как зайти в душевую. Вот он вместо того, чтобы замереть на несколько минут перед включённым монитором, просто прошёл мимо. Вот он взял книгу по медицинской схемотехнике — и листал её, и на лице его не было обычной напряжённой гримасы, а было что-то похожее на интерес.

А в канун Новωлѣта случилось и вовсе невероятное.

Новая домработница — взятая всего две недели назад, ещё не до конца освоившаяся с правилами дома, — переложила журнал. Самый обычный, медицинский, из тех, что Вадим приносил с работы и оставлял на журнальном столике в гостиной. Обычно он лежал строго параллельно краю столешницы так, как привык Алексей. А теперь лежал под углом. Чуть-чуть, едва заметно, но не так.

Вадим увидел это слишком поздно. Он уже готов был бежать к сыну, уже представлял себе неизбежное: ступор, крик, истерику, всё то, что случалось раньше от одного лишь вида переставленной вещи.

Но ничего не случилось — Алексей прошёл мимо журнального столика, направляясь на кухню за своим любимым лакомством, и даже не взглянул на журнал, совсем. То, что раньше всенепременно вызвало бы у него сенсорный шок — резкий, болезненный, выбивающий из равновесия на часы, а то и на дни, — сейчас попросту не заинтересовало.

Вадим стоял в дверях гостиной и боялся дышать. Сын вышел с кухни, держа в руках банку сгущённого молока и ложку, сел на диван — спиной к журнальному столику, — и принялся есть. Размеренно, спокойно.

И это было настолько невероятно, что он сам залип, смотря на мерно поедающего своё любимое лакомство сына.

[1] Полушария в мозге человека имеют зеркальность

Глава 4

Время летело, зима вступила в свои права, а с ней пришли и новые перемены. Противовоспалительное действовало мягко, неумолимо, день за днём. Алексей становился всё спокойнее, реже уходил в стереотипию, легче возвращался из залипаний. Начал чуть дольше задерживать взгляд на людях — не на всех, конечно, но на отце, на знакомых, коллегах. И Вадим, вооружённый новым пониманием, научился читать эти взгляды: не пустые, не отстранённые, а внимательные, изучающие.

Но подлинное откровение пришло к нему в самом конце зимы. Совершенно буднично, как это часто в таких случаях и бывает.

Был обычный февральский вечер. Алексей вышел из ванной и остановился в дверях, глядя на отца. Губы его шевелились беззвучно, а затем он вдруг отчётливо, с той особенной, практически не передаваемой словами механической интонацией, какая всегда сопровождала его повторения, произнёс:

— Вытри руки.

Вадим, сидевший в гостиной за столом с бумагами, поднял голову. Алёша стоял, чуть покачиваясь, и снова повторил:

— Вытри руки.

— Ты вытер? — машинально спросил Вадим, но сын лишь смотрел куда-то за него и снова и снова повторял. Настойчиво, терпеливо, раз за разом.

На шестом повторе Вадим не выдержал, подошёл:

— Сынок, всё хорошо, успокойся…

— Вытри руки, — повторил Алексей, всё сильнее раскачиваясь.

И именно в этот момент Вадим и заметил полотенце, оно было на полу. А Алексей тем временем повторил ещё и ещё раз. Но вот сообразивший, в чём именно дело, Вадим достал из шкафчика чистое и вложил его в руки сына, как делал это тогда, когда учил его, что руки в принципе нужно вытирать. И чудо: Алексей затих. И более того, он перестал качать и принялся тереть руки, настойчиво, тщательно.

Следующий эпизод произошёл всего через день.

Алексей стоял над столом и, мерно раскачиваясь, повторял сказанную самим Вадимом час назад фразу о том, что завтра будут проводить уборку. Обычное рутинное предупреждение. И вот он стоял у стола, чуть покачивался и повторял.

— Завтра уборка.

Вадим, проходивший мимо, сперва не придал значения. Мало ли что застряло в голове у сына, но Алексей стоял именно у стола. И смотрел именно на столешницу. И снова и снова повторял:

— Завтра уборка.

Вадим подошёл ближе. На столе расплылась небольшая лужица — Алёша, видимо, пролил чай. Пролил и теперь стоял, глядя на лужу, и повторял фразу о завтрашней уборке.

— Надо убрать? — спросил Вадим, беря салфетку.

Алексей замолчал. Просто замолчал и отошёл в сторону. А Вадим, вытирая лужу, чувствовал, как внутри что-то надрывается, не рвётся, ещё нет, но именно надрыв.

Через неделю опять, на этот раз было слово «гулять», а после два дня спустя почти на полчаса зациклившееся «сгущёнка» в гостиной, сидя на полу, монотонно, неостановимо. И так, пока отчаявшийся успокоить сына Вадим не пошёл на кухню и не понял, что сгущёнки-то в холодильнике и нет. Нашёл в кладовой, открыл, дал сыну, и всё, тишина. Словно не было приступа.

Полотенце. Лужа. Гулять. Сгущёнка. Четыре эпизода, и каждый раз Алексей не просто повторял — он словно бы указывал. Настойчиво, как умел. Чужими словами, лишёнными для постороннего уха всякого смысла, но на деле полными значения. «Вытри руки» — потому что полотенце на полу. «Завтра уборка» — потому что лужа. «Сгущёнка» — потому что её нет.

Его сын не просто выдавал эхо. Его сын общался.

Вадим не был специалистом. Он был кардиохирургом, конфигуратором, учёным — но не психиатром, не дефектологом, не логопедом. Он понятия не имел, что бывает контролируемая, прагматическая эхолалия, что где-то в учебниках описан этот феномен — использование чужих слов как моста к собеседнику. Он знал лишь одно: то, что он наблюдает, не укладывается в привычную картину болезни.

Он вернулся в гостиную, опустился на диван и набрал номер Дмитрия.

Гудок. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок соединения, и в трубке, вместо ожидаемого голоса друга, послышался детский смех, чей-то звонкий крик «Папа, смотри, утка!» и чуть отстранённое, явно обращённое не в трубку: «Зарик, не беги так быстро, упадёшь».

— Дима? — Вадим почему-то заговорил шёпотом. — Ты занят? Я попозже...

— Да нет, нормально, с детьми в парке гуляем, — голос Дмитрия звучал легко, по-домашнему. — Что у тебя?

Вадим помедлил, подбирая слова.

— Кажется, у Алексея новый симптом. Или не симптом. Я не знаю, как это назвать. Он повторяет слова. Всё время. Но не просто так — он словно... указывает. На то, что ему нужно. Я не могу объяснить, но мне кажется, что он так говорит. Общается, только это не его слова, а те, что он слышал раньше. Это вообще бывает? Или я просто с ума схожу?

В трубке что-то зашуршало — кажется, Дмитрий прикрыл динамик ладонью. Потом послышался его голос, чуть приглушённый, словно он говорил с кем-то рядом: «Саш...» — и снова шорох, затем тишина, а потом в трубке раздался уже другой голос, знакомый женский и всё такой же, как и запомнилось тогда, при их знакомстве Вадиму светлый, лёгкий, словно ручеёк.

— Вадим Семёнович, это Саша. Дима говорил про вас, можно я?

— Да, конечно, — растерянно ответил Вадим, не ожидавший такого поворота.

— То, что вы описываете, — заговорила Александра, — это очень похоже на прагматическую эхолалию.

— Прости, — честно признался Вадим.

— Это когда человек не просто повторяет чужие слова, а использует их осознанно, чтобы достичь какой-то цели. Сообщить о потребности. Ответить на вопрос. Выразить просьбу. Слова по-прежнему чужие — он не генерирует свою речь, — но намерение за ними стоит его собственное. Прагматическая — значит, полезная, целенаправленная. Это не безсмысленное эхо. Это коммуникация.

— То есть я не ошибаюсь? — переспросил он тихо. — Он и в самом деле...

— Вполне вероятно, Дима меня в полной мере в то, что вы делаете не посвящал. Но в целом да. Да и проверить это очень просто. Если это действительно прагматическая эхолалия и он её контролирует, то задайте ему вопрос, который потребует однозначного «да» или «нет». Если Дима прав насчёт его интеллекта, если он действительно понимает, о чём речь, — он найдёт способ дать вам знать. А если нет... что ж, это тоже результат.

— Но как? Он же не скажет «да».

— Он использует ваши слова. Ваш вопрос. Он повторит его — и это повторение будет означать согласие. Понимаете? Это его «да». Единственное, какое у него есть.

Вадим выдохнул. Долго смотрел на заснеженный сад за окном, на тёмные стволы сосен, на серое февральское небо, и думал о том, что только что услышал. Прагматическая эхолалия. Целенаправленное повторение. Язык, настоящий, живой язык.

— От сердца, — сказал он наконец. — Я попробую.

— Во благо, — отозвалась Александра, и в трубке снова зашумело — видимо, она возвращала коммуникатор мужу.

— Слышал? — голос Дмитрия теперь звучал удовлетворённо. — У тебя, Вадим, не пациент. У тебя — собеседник. Просто он говорит на другом языке. А теперь иди. И дай ему шанс ответить.

Случай представился через неделю.

Был тихий вечер. Алексей сидел в своём кресле, листая свежий номер «Ланцета», и на лице его не было и тени напряжения. Обычный, спокойный, почти умиротворённый. Вадим долго смотрел на него, собираясь с духом, а потом просто — без подготовки, без продуманных фраз, потому что всё продуманное казалось фальшивым, — спросил:

— Алёша, ты меня понимаешь?

Тишина. Секунда. Две. Пять. Десять.

Сердце Вадима ухнуло куда-то вниз, провалилось в холодную пустоту. Ошибся, всё-таки ошибся. Принял желаемое за действительное, напридумывал.

А на пятнадцатой секунде Алексей, до этого сидевший совершенно неподвижно, чуть качнулся вперёд. Потом назад. И едва слышно, с той самой механической, лишённой живых интонаций нотой, произнёс:

— Понимаешь меня… Понимаешь меня… Понимаешь меня.

А потом затих, и снова уткнулся в журнал, словно ничего не произошло.

Вадим сидел в своём кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и боялся дышать. В висках стучало, в горле стоял ком, Его сын только что ответил. Не просто повторил — ответил. Взял чужую фразу и отдал обратно, как зеркало, в котором отразился смысл. «Понимаешь меня» — не вопрос, не требование, не симптом. Согласие. Подтверждение. Да!

— Я понял, — прошептал Вадим, не зная, слышит его Алексей или нет. — Я тебя понял.

Алексей перевернул страницу. Но Вадиму показалось — или он и впрямь увидел? — что уголок его губ чуть дрогнул. Вверх, на какую-то долю миллиметра, на какой-то кратчайший миг, но вверх.

С того дня всё изменилось. Не в Алексее — Алексей оставался прежним, изменился сам Вадим. Он больше не слышал эхолалию — он слышал сообщение. И пусть это по-прежнему были чужие слова, чужие мысли, — за ними стояло намерение. Контроль. Выбор. Хочу — скажу. Хочу — промолчу. Прагматическая эхолалия. Язык, на котором его сын говорил с ним возможно, что все эти лѣта, а он… Получается, что он просто не слышал. И стоило ему в этом признаться, как стало проще. И многое из того, что раньше казалось безсмысленным, обрело контекст. Повторённое за ужином «вкусно» означало не бездумное копирование, а просьбу добавки. «Холодно» — закрыть окно. «Темно» — включить свет. Алексей не просто повторял. Он общался, так, как умел.

А время тем временем шло, и наступила пора готовиться к перелёту в Ярославль. До назначенного срока оставалось два месяца. И Вадим, вооружённый теперь не только виэритом, но и пониманием языка своего сына, начал подготовку. Метод был известный и хорошо себя в подобных случаях зарекомендовавший, поэтапная десенсибилизация[1], только теперь он мог быть уверен, что Алёша скажет, когда ему станет некомфортно. Не словами — но скажет.

Сперва были звуки. Вадим включал записи аэропорта — гул толпы, объявления диспетчера, далёкий рокот турбин. Сперва тихо, едва слышно, словно в дальней комнате. Потом громче. Алексей слушал, иногда замирал, но не уходил в себя. Однажды, когда гул стал слишком навязчивым, он несколько раз повторил ранее намеренно повторенное несколько раз отцом:

— Тихо.

И Вадим тут же убавил звук. Сын замолчал, принято.

*** 2234 лѣто

Как-то вечером он принёс домой большой набор-конструктор: сборная модель пассажирского авиалайнера. С ангаром, с трапом, с крохотными фигурками пассажиров и экипажа. Алексей, увидев коробку, замер — но не в тревоге, а в предвкушении. Конструировать он любил.

Они собрали самолёт вместе. Вернее, собирал Алексей, а Вадим сидел рядом, подавал детали и комментировал. Потом, когда фюзеляж был готов и крылья встали на место, он взял две фигурки и сказал:

— Это пилот, а это второй пилот, они ведут самолёт.

Алексей кивнул, практически нормально, воротник шанца сделал своё дело

Вадим взял ещё одну фигурку:

— Это бортпроводник, он помогает пассажирам.

Опять кивок, не отрываясь от сборки трапа, но тем не менее.

И тогда Вадим взял две последние фигурки — ту, что была в костюме, и ту, что поменьше, с журналом в руках.

— Это я, — сказал он, с чем посадил фигурку в костюме в кресло у иллюминатора. — А это ты. С чем посадил человечка с журналом рядом с собой.

Алексей посмотрел на фигурки. Потом на отца. Потом снова на фигурки. И вдруг — тихо, почти беззвучно, одними губами — повторил:

— Это ты.

— Да, — сказал Вадим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это ты. Ты полетишь со мной. Мы сядем в самолёт и полетим. К другу. К тому, кто показал тебе искры.

Алексей снова посмотрел на фигурки. Потом взял свою — аккуратно, двумя пальцами, — и пересадил в кресло на против.

— Искры, — повторил он, и неожиданно продолжил — Ап?!

Слышавший это Вадим вздрогнул. Не от громкости, от неожиданности. «Ап». Он точно не говорил этого слова. Не сегодня. Не вчера. Вообще никогда, насколько он помнил, не употреблял этот короткий, звонкий, детский слог в присутствии сына.

А значит это было слово самого Алексея.

— Ап, — повторил Вадим одними губами, пробуя слово на вкус. — Ты сказал «ап».

Алексей посмотрел на него — прямо, без тени смущения или тревоги, — и снова кивнул. Почти нормальный кивок, который стал возможен благодаря воротнику шанца и месяцам противовоспалительной терапии.

И Вадим понял. Его сын помнил, помнил Дмитрия. Помнил искры. Помнил тот самый момент, когда чужой, но удивительно безопасный человек положил ладонь на его солнечное сплетение, и мiръ вокруг на полчаса перестал быть враждебным. И теперь, услышав про друга, про искры, про полёт, он ответил. Одним-единственным слогом. Но в этом слоге было всё: «Я помню», «Я хочу», «Я не боюсь», «Когда?». Вопрос и утверждение, и надежда и радость — спрессованные в одно короткое, как взмах ресниц, слово.

— Да, — выдохнул Вадим, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Да, Алёша. Мы летим к нему. К тому, кто показал тебе искры. И ты снова их увидишь.

На следующий день они впервые поехали в аэропорт.

Алексей сидел на заднем сиденье, пристёгнутый, и смотрел в окно. Точнее — не в окно, а сквозь него, туда, где в полумраке ангара угадывались очертания частного самолёта. Вадим видел, как напряглись его плечи, как пальцы стиснули подлокотник. Но он молчал, не раскачивался, не мычал, просто смотрел.

— Мы не пойдём внутрь, — тихо сказал Вадим. — Просто посидим, посмотрим, потом домой.

Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Алексей продолжал смотреть, и Вадим, затаив дыхание, наблюдал за ним — за тем, как медленно, почти незаметно расслабляются мышцы шеи, как пальцы перестают сжимать подлокотник, как дыхание становится ровнее. Наконец он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Домой, — негромко приказал Вадим водителю.

На следующий день всё повторилось. И через день. И ещё через день. Каждый раз один и тот же маршрут, один и тот же ангар, одно и то же время. Вадим ждал, пока напряжение уйдёт не подгоняя, не спрашивая.

На пятый день Алексей, едва машина остановилась, просто глянул в окно. Ни напряжения, ни тревоги. Ангар стал частью привычного для него мiра.

И тогда Вадим решился на следующий шаг.

Он вышел из машины. Обошёл её, открыл дверь с той стороны, где сидел Алексей, и просто встал рядом — не дотрагиваясь, не нарушая границ. Алексей поднял голову, посмотрел на отца, потом перевёл взгляд на стоящий в глубине ангара самолёт. И чуть отпрянул. Назад, в безопасность салона, в знакомый запах кожаных сидений и отцовского одеколона.

Вадим не стал настаивать. Закрыл дверь, сел обратно, приказал водителю ехать домой. И на следующий день повторил всё снова.

Прошло ещё три дня. Три попытки. Три отступления. А на четвёртый день Вадим, открыв дверь, не просто встал рядом — он присел на корточки, так чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом сына, и, не говоря ни слова, аккуратно, почти невесомо взял сына за лодыжку. Потом за вторую. И медленно, бережно, словно имея дело с величайшей драгоценностью, поставил его ноги на бетон. Сперва одну. Потом вторую. И прижал, не давая убрать их обратно в салон.

— Не бойся, — произнёс он тихо. — Всё хорошо, я здесь, я рядом.

Алексей замер. Его ноги стояли на холодном бетоне ангара, и он смотрел на них так, словно видел впервые. Потом перевёл взгляд на самолёт. Потом — на отца. И вдруг, словно приняв какое-то внутреннее решение, знакомым ничего не выражающим тоном повторил:

— Всё хорошо.

И позволил своим ногам остаться на бетоне.

Они шли к этому шагу ещё четыре дня.

Четыре дня, наполненных откатами и сопротивлением. Алексей мычал, раскачивался, отворачивался к окну, отказываясь даже смотреть в сторону открытой двери. Вадим не давил. Просто сидел рядом, на корточках, держал ладони на его коленях и ждал. Иногда тихо говорил: «Я здесь. Я никуда не уйду». Иногда молчал. И на четвёртый день Алёша, вместо того чтобы отпрянуть, вдруг сам — сам! — спустил ноги на бетон и встал. У машины. Держась за ручку двери, но стоя, сам.

Вадим медленно выдохнул — знал, что резкое движение может всё разрушить. Просто кивнул, словно ничего особенного не произошло, и тихо сказал:

— Молодец, теперь можем ехать домой.

Алексей забрался обратно в салон. Но всю дорогу до дома смотрел в окно с каким-то новым, почти исследовательским интересом.

Две недели спустя он впервые поднялся по трапу.

Это произошло буднично, без фанфар, без долгих уговоров. Они снова приехали в ангар, снова вышли из машины — теперь уже без всяких колебаний, — и вдруг Алексей, вместо того чтобы замереть у трапа, просто пошёл вверх. Медленно, придерживаясь за поручень, но пошёл. Вадим, не веря своим глазам, двинулся следом.

А когда вошёл в салон, Алёша уже сидел в кресле. И не где-нибудь, не в первом попавшемся кресле, а именно в том самом, куда когда-то, много недель назад, он посадил свою крохотную пластмассовую фигурку. У иллюминатора. Напротив отцовского кресла. Словно всё это время помнил, словно ждал.

Вадим опустился в кресло напротив, стараясь не показать волнения. Сердце колотилось где-то у горла, но он заставил себя говорить ровно.

— Вот мы и в самолёте. Нравится?

Алексей молчал, смотрел в иллюминатор, на бетонный пол ангара, на далёкие огни взлётной полосы за открытыми воротами. Потом повернулся к отцу и спросил — тем самым механическим, лишённым интонаций голосом, который Вадим теперь научился слышать иначе:

— Искры?

— Искры — там, — ответил Вадим, кивая в сторону иллюминатора. — Мы полетим к ним. Но не сегодня. Сегодня мы просто посидим. Запомним, как здесь пахнет. Как звучит, а потом — домой.

— Домой, — эхом повторил Алексей. И это не было протестом.

Следующие дни слились в череду осторожных, выверенных до миллиметра шагов. Сперва — просто сидеть в салоне. Потом — закрыть дверь. В первый раз, когда створка с мягким шипением встала на место, отрезав их от ангара, Алексей напрягся, замычал, вцепился в подлокотники. Вадим сидел рядом, не прикасаясь, но и не отодвигаясь, и тихо, монотонно проговаривал: «Всё хорошо, мы в безопасности, я здесь». Через минуту Алексей затих. Через три — отпустил подлокотники. Через пять — спросил: «Домой?» — и Вадим дал команду открыть дверь.

На следующий день они повторили. И через день, и к концу недели закрытая дверь стала привычной.

Потом настал черёд двигателей.

Вадим знал, что это будет самым трудным. Знал, что звук и вибрация — совсем не то же самое, что тишина салона. Но отступать было нельзя. Пилоты, предупреждённые заранее, запустили турбины на холостой ход. Самолёт ожил, загудел, завибрировал — и Алексей сжался в комок. Зажал уши ладонями, замычал, раскачиваясь вперёд-назад, и Вадиму на мгновение показалось, что сейчас случится то самое, чего он боялся больше всего — полноценный приступ, истерика, откат на недели назад. Он уже готов был дать знак выключить двигатели, уже открыл рот, чтобы приказать остановиться...

Но Алёша не закричал. Он просто качался, зажимая уши, и сквозь мычание, сквозь гул турбин, сквозь собственный страх — повторял:

— Хорошо… хорошо… хорошо….

И Вадим оставался на месте. Сидел рядом, молчал и считал секунды.

Через пару минут раскачивания стали реже. Через пять он всё ещё был напряжён, всё ещё смотрел в одну точку, всё ещё дышал чаще обычного, но он справлялся. Сам, без успокоительного. Без уговоров.

Двигатели гудели ровно, самолёт стоял на месте, а его сын — его невероятный, непостижимый, невозможный сын — сидел в кресле, чуть прикрыв глаза, и слушал. Привыкал.

На следующий день они запустили двигатели снова. Алексей снова напрягся, снова зажал уши, но уже не мычал. Только качался — меньше, чем вчера. К концу недели запуск двигателей всё ещё заставлял его напрячься, всё ещё вызывал лёгкую дрожь в пальцах, но больше не пугал. Он сидел в кресле, смотрел в иллюминатор и ждал. Когда можно будет лететь.

До вылета оставалась неделя. Всего семь дней. И Вадим, глядя на сына — спокойного, собранного, почти готового, — впервые за долгие месяцы позволил себе поверить: они справятся.

Вечером накануне вылета он снова вышел на связь с Дмитрием. На этот раз — по защищённому каналу, из кабинета, пока Алексей в гостиной дочитывал последние страницы прихваченного с собой «Ланцета».

— Он готов, — сказал Вадим без предисловий. — Трап, салон, двигатели на холостом — всё освоил. Даже не мычит уже. Просто сидит и ждёт, когда полетим.

— Это хорошо, — голос Дмитрия звучал сдержанно, но в нём угадывалась та же осторожная радость, что и у самого Вадима. — Но взлёт — это не холостой ход. Ты понимаешь?

— Понимаю, поэтому и звоню. Успокоительное, которое ты оставил, — сколько? Полную дозу?

— Ни в коем случае, — Дмитрий помолчал, видимо, что-то прикидывая в уме. — Четверть от полной. Дашь ещё в машине, перед тем как выходить на поле. Ровно столько, чтобы снять острую фазу, но не погрузить в сон. Он должен подняться на борт сам, своими ногами. Понимаешь, о чём я?

Вадим понимал. Занести сына в салон на руках, спящего, расслабленного, — означало бы перечеркнуть всё, чего они достигли за эти два месяца. Все эти поездки в ангар, все эти часы на бетоне, все эти запуски двигателей — всё это было ради того, чтобы Алексей сделал последний шаг осознанно. Чтобы он вошёл в самолёт не жертвой обстоятельств, а человеком, который принял решение. Предать это доверие сейчас, на финишной прямой, было бы непростительно.

— Он войдёт сам, — сказал Вадим твёрдо. — Сядет в кресло, а потом?

— А потом его догонит эффект. Четверть дозы — это не то же самое, что полная, оно медленнее, но оно возьмёт своё, просто не сразу.

— А посадка?

— Перед посадкой повторить. Тоже четверть, чтобы снижение прошло мягко. И ещё, Вадим: попроси пилотов не идти по обычной глиссаде. Скажи, пусть заходят положе. Перепад давления будет меньше, уши закладывает не так сильно. Для Алексея это важно.

— Я договорюсь.

Утро вылета выдалось ясным и холодным — таким, каким и должно быть утро в конце лета. Машина мягко катила по лётному полю, и Вадим, сидя на заднем сиденье рядом с Алексеем, чувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой узел. Не за себя — за сына. За этот последний, решающий шаг.

Он достал из бардачка небольшой пакетик сока, всего ноль два литра, с заранее отмеренной четвертью дозы, и показал Алексею.

— Будешь?

Алексей взял, с секунду посмотрел, а затем, проткнув трубочкой защитную фольгу, сделал несколько глотков.

Машина же тем временем остановилась у трапа. Вадим открыл дверь. Алексей выбрался следом — сам, без подсказки, — и, на мгновение замерев, посмотрел на открытую дверь самолёта. Потом поставил ногу на ступеньку. Потом вторую. И пошёл вверх — медленно, но уверенно, придерживаясь за поручень.

В салоне он, не колеблясь, сел именно в то кресло, которое когда-то выбрала его пластмассовая фигурка. Вадим сел напротив, пристегнул ремень, проверил, как пристёгнут сын. И только сейчас понял, что пакетик с соком всё ещё у того в руках. Алексей же посмотрел в иллюминатор, а затем совершенно безмятежно допил. И, словно бы всегда знал, как именно это делается, откинул спинку собственного кресла практически в лежачее положение. Вадим в недоверии вскинул бровь. И будь он проклят, если всего на миг ему не померещилось, что перед тем, как допить, Алексей ему отсалютовал пакетиком, но миг прошёл, а в следующий тот уже спал. И плевать ему было на правила и на неуверенно покосившегося на него от входного люка бортпроводника.

Дверь с тихим шипением закрылась. Двигатели ожили — сперва тихо, потом всё громче. Самолёт выполнил руление, на мгновение остановился, а затем дрогнул и начал разбег. Вадим видел, как веки сына едва ощутимо дрожат. Как он дёрнулся, когда шасси оторвались от бетона и земля ушла вниз, начиная превращаться в лоскутное одеяло полей и перелесков, и тем не менее, несмотря ни на что, он именно спал. Ровно, глубоко, словно всю жизнь только и делал, что летал.

Вадим ещё с десять минут понаблюдал за сыном, а затем на табло загорелась информация о возможности расстегнуть ремни, что означало, они встали на эшелон. Где-то там, впереди, их ждал Ярославль. Всего две недели назад как открытый МНИЦ имени Радана Всеволодовича Селивёрстова и готовый принять своего столь важного для них обоих пациента, Дмитрия.

[1]Поэтапная (систематическая) десенсибилизация — это метод постепенного снижения чувствительности человека к пугающему стимулу за счёт контролируемого, дозированного и заранее спланированного контакта с ним.

Глава 5

Самолёт мчался на запад, и время за бортом текло вспять: вылетев из Владивостока в восемь утра, они взяли курс на запад. И преодолевающий один за другим часовые пояса авиалайнер, казалось, буквально летел на крыльях рассвета, и в этом было что-то глубоко символическое — словно сама природа подыгрывала им, и они не просто пересекали страну с востока на запад, но двигались из прошлого в будущее.

Алексей проснулся ровно через четыре часа. Проснулся спокойно, без обычной утренней дезориентации, и тихого, больше себе под нос мычания. Вадим, уже привыкший за последние месяцы к переменам в сыне, тем не менее снова удивился — настолько будничным, настолько обычным выглядело это его пробуждение. Словно Алексей не в самолёте находился, а в своей постели, и не на высоте десять тысяч метров, а в привычной тишине их дома во Владивостоке

Бортпроводник принёс заранее оговорённую обеденную порцию — ничего нового, ничего незнакомого, ровно то, что Алексей ел дома. И тот, не обращая на него ни малейшего внимания, принялся за еду. Так же размеренно, так же сосредоточенно, как делал это всегда.

Вадим смотрел на сына и не верил своим глазам. Весь полёт — тот самый, которого он боялся больше всего на свете, — проходил до смешного гладко. Ни одного приступа, ни одной истерики, даже намёка на стереотипию. Алёша вёл себя так, словно всю жизнь только и делал, что летал на частных самолётах через всю страну. И Вадим, расслабившись, позволил себе выдохнуть. Позволил себе поверить, что самое сложное позади.

И именно поэтому он забыл, забыл о второй дозе. О той самой четверти успокоительного, которую они с Дмитрием обговаривали специально для посадки. Просто вылетело из головы — затёрлось радостью от того, как спокойно всё идёт, вытеснилось усталостью после месяцев подготовки, после двух месяцев ежедневных поездок в ангар, после всего пережитого напряжения.

На табло загорелся сигнал «Пристегните ремни». До посадки оставалось около тридцати минут.

Пару минут спустя Алексей забезпокоился.

Сперва — тихо, почти незаметно. Потом громче, тревожнее. Он начал мычать — не испуганно, но как-то так требовательно, и даже вопросительно. Принялся раскачиваться в кресле, и Вадим, увидев это, похолодел. Если сейчас, за двадцать минут до посадки, Алёша закатит истерику — полную, неконтролируемую, — в замкнутом пространстве салона это будет катастрофа.

— Алёша, всё хорошо, мы почти прилетели, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Осталось совсем чуть-чуть.

Но Алексей не успокаивался. Он раскачивался всё сильнее, мычание становилось всё настойчивее, и вдруг — сквозь него, сквозь монотонный гул двигателей, сквозь тревогу и напряжение — прорвалось слово.

— Дай.

Вадим вздрогнул.

— Дай, — догнало его эхом уже без всякой интонации, — дай, дай.

Но самое первое, почти неразборчивое, было иным. Не плоским, не механическим — просительным. Выдохнутым на грани сил. И Вадим вдруг понял. Не просто услышал — понял. Его сын не просто капризничал и не просто боялся. Он просил осознанно. Он знал, что приближается посадка. Знал, что ему нужно. Знал, что отец почему-то не даёт. И он, который никогда, ни разу в жизни не просил успокоительного, — сейчас просил.

— Дай,— повторил Алексей, и теперь Вадим видел, чего стоило сыну это слово. Он раскачивался всё сильнее, но не уходил в стереотипию — он использовал раскачивание. Словно разгонял себя. Словно помогал себе преодолеть барьер между мыслью и речью. Он дал себе раскачаться — сознательно, намеренно, — ради одного-единственного слова. Ради того, чтобы попросить.

И только теперь до Вадима дошло окончательно. Это не симптом, не эхолалия, не случайность. Это — просьба. Выстраданная, вымученная, вырванная у собственного непослушного тела. Алёша всё это время понимал, что именно пьёт. Он знал, знал и принял. И теперь, когда отец забыл, он напомнил. Так, как умел.

Вадим, не сводя глаз с сына, достал из кармана картридж. Вскрыл. Ни с соком, ни с чем-то иным смешать он просто физически не успел, не подумал, а теперь было уже поздно и оставалось только лишь дать так в надежде на то, что он всё и в самом деле правильно понял.

— Прости, — сказал он тихо. — Я забыл.

Алексей не ответил, вместо этого схватил предложенное и выпил залпом всё, одним глотком и почти сразу затих. Раскачивания прекратились. Мычание стихло. Он снова откинул спинку, прикрыл глаза, и к тому моменту, когда самолёт начал снижение над Ярославлем, уже спал. Ровно, глубоко, словно всю жизнь только и делал, что летал.

Вадим смотрел на сына и думал о том, что только что произошло. Его мальчик, его Алёша, его невероятный, непостижимый сын, — он только что сам попросил о помощи. Не жестом. Не эхом чужой фразы. Словом. Одним-единственным, выстраданным, но — своим. «Дай». И в этом коротком практически слоге было больше смысла, чем в ином длинном разговоре. Потому что это был не просто запрос на лекарство. Это было подтверждение. Доказательство. Финальный, неопровержимый аргумент в пользу того, что они с Дмитрием были правы. Что интеллект Алексея — не миф, не иллюзия, не отцовская самонадеянность. Что он понимает. Что он контролирует. Что он участник, а не неспособный вырасти эгоцентричный ребёнок, оказавшийся в теле взрослого.

За иллюминаторами проплывали зеленеющие поля и перелески ярославской земли. Где-то там, внизу, уже готовился к встрече новый МНМЦ[1] имени Радана Всеволодовича Селивёрстов. Дмитрий наверняка уже знал, что они на подлёте.

Шасси коснулись бетона — мягко, почти неощутимо, пологая глиссада сделала своё дело, — и самолёт покатил по взлётной полосе, замедляясь. Алексей не проснулся. Вадим, всё ещё держа в руке пустой пузырёк, смотрел на сына и чувствовал, как внутри разливается спокойная, уверенная, светлая радость.

Они долетели.

***

Двигатели перешли на реверс, и постепенно замедляющийся лайнер покатил по взлётной полосе «Золотого кольца». За стеклом иллюминатора было по-летнему солнечное утро. Девять тридцать, не рано и не поздно, для кого-то аккурат начало рабочего дня. А для некоторых, к примеру рабочих, уже полноценная его середина.

Вадим скосил взгляд на мирно спящего в своём кресле Алексея. Ни намёка на пробуждение, скорее в строгости до наоборот. Ну да и неудивительно даже, по крайней мере, не после того, как он полную дозу успокоительного осушил, а это не менее двенадцати часов сна. Вот только рассчитывали-то они слегка по-другому. И слегка тут немного неправильное слово. По плану из самолёта Алексей должен был выйти сам. И вот из-за его, Вадима, забывчивости…

«Ну как я так умудрился-то?..» — укорил себя тем не менее прекрасно понимающий, как именно всё это произошло, Вадим. Изматывающий, полный напряжения период, да что там период. Вся его жизнь с того самого дня, как Алёша проснулся тогда в больнице, была одним большим периодом, особенно после того, как его собственная жена, и двух месяцев не выдержав, просто и банально вышла в окно.

И живший все эти лѣта в постоянном напряжении разум расслабился, на один единственный миг, но и его хватило, и теперь он пожинал плоды, и выглядели они как мирно спящий сын. Радость как есть, вот только не вовремя-то как…

А самолёт тем временем замер на стоянке, и Вадим, тяжело вздохнув, достал из кармана пиджака комм и набрал знакомый номер.

«Любишь кататься, люби и саночки возить», — напомнил он сам себе, тем самым отвешивая себе мысленный подзатыльник.

Гудок. Второй. На третьем:

— Прилетели? — голос Дмитрия звучал бодро, но Вадим уловил в нём ту особую, профессиональную насторожённость, какая бывает у врача, ожидающего новостей.

— Прилетели. — Вадим помедлил. — Дима, я оплошал.

Короткая пауза.

— В чём именно?

— Я забыл про вторую дозу. Совсем вылетело из головы. В итоге Алёша сам попросил, представляешь? А по итогу вместо четверти полный бак. И он спит, и спать будет ещё долго, а это…

— Понятно, и думается мне что решаемо, но ты сказал попросил, я не ослышался?

— Нет, всё так и было, правда, вначале я не понял, думал, всё, приплыли, приступ. И тут чётко, интонированно, с требованием: «Дай», потом, понятно, уже эхололия была, но это его «Дай» я ни с чем не перепутаю. Он именно хотел. Я дал препарат, не разбавленный, весь картридж. Просто открыл и дал. Ведь понятно же, что, если он сам сказал. Значит, понимает. Мне теперь даже и интересно уже, как давно он наши ухищрения с добавкой спалил? Жаль, спрашивать смысла нет.

На том конце линии повисло молчание. Потом Дмитрий выдохнул — не сердито, скорее сосредоточенно, как выдыхает хирург, узнавший о неожиданном осложнении, но уже прикидывающий план действий.

— А я тебе говорил, что дитём малым там и не пахнет даже, но да ладно. Полный бак, говоришь? Что ж, в таком случае у нас лишь два пути. Один скучный, другой деятельный. Тебе какой больше по душе?

Вадим нахмурился, всё ещё не до конца понимая, к чему клонит друг.

— Поясни?..

— Скучный — сидим и ждём, пока Алёша проснётся сам. Ты говоришь, он выпил полный картридж? Значит, спать будет часов двенадцать, а то и все четырнадцать. Чем себя занять я всяко найду, ну а тебе подумать придётся.

Вадим представил себе ещё четырнадцать часов в самолётном кресле, и его передёрнуло.

— А деятельный?

— Деятельный — перемещаем его спящим. — Дмитрий говорил буднично, словно речь шла о перевозке мебели. — Ты остаёшься на связи. Я беру скорую, мобильную платформу, фельдшера, и через полчаса мы у трапа. Пять минут на погрузку, и Алёша спит уже в палате.

Вадим даже не раздумывал.

— Деятельный, конечно деятельный. Четырнадцать часов здесь я просто не высижу. Да и Алёше, раз уж мы всё равно приземлились, лучше проснуться в палате, а не в самолёте.

— Вот и славно. — В трубке послышался звук открываемой двери, быстрые шаги. — Ждите, я выезжаю.

— Дима, — окликнул его Вадим прежде, чем тот успел отключиться, — благодарю.

— Потом поблагодаришь, рано пока.

Ровно через полчаса к трапу подкатила самая обыкновенная скорая — белый фургон с красной полосой по борту и крестами на борту, без мигалок, без сирен, без единого признака спешки. Задние двери распахнулись, и на бетон спрыгнул Дмитрий.

Следом за ним из фургона показался фельдшер.

— Ну что тут у тебя, — произнёс поднявшийся по трапу Дмитрий, предоставляя водителю и фельдшеру самим с медплатформой разбираться.

Вадим провёл его в салон. Алексей спал всё в том же кресле — откинувшись на спинку, приоткрыв рот, тихо посапывая. Целый картридж успокоительного сделал своё дело: парень отключился надёжно и безповоротно, словно провалился в глубокий тёмный колодец без снов и каких бы то ни было тревог.

Дмитрий склонился над ним, приподнял веко, проверил реакцию зрачка, приложил два пальца к запястью.

— Ровный, — констатировал он. — Глубокий, пусть спит, берём.

Фельдшер и водитель, уже стоявшие рядом с переносной частью платформы, в две пары рук переложили Алексея — аккуратно, почти невесомо, словно он был не двадцатипятилѣтним парнем, но хрупкой фарфоровой куклой. Зафиксировали ремнями.

Спуск по трапу занял меньше минуты. Платформа мягко прокатилась по бетону. Ещё минута, и Алексей был уже внутри скорой, подключённый к портативному монитору, который тут же замигал зелёными огоньками: пульс в норме, дыхание в норме, температура в норме.

— Ты к водителю, — бросил Дмитрий фельдшеру и обернулся к Вадиму. — А ты со мной.

И минутой позже скорая мягко тронулась и, покинув территорию аэропорта, покатила по утренним улицам Ярославля.

До МНМЦ доехали за двадцать семь минут. Платформу выгрузили так же споро, как и в аэропорту. Провезли через служебный вход, минуя приёмный покой, лифты и любые помещения, где могли оказаться посторонние. Служебный лифт, четвёртый этаж, и вот Алексея уже перекладывают в кровать. Дмитрий проверил показатели подключённого к нему безпроводного монитора и посмотрел на Вадима.

— Ну вот, теперь осталось только ждать. Через, — он бросил взгляд на часы, — одиннадцать часов он проснётся. А значит, у нас с тобой есть время передохнуть после перелёта, всё обсудить, а затем, как ни в чём не бывало, пожелать Алёше доброго вечера.

Вадим моргнул:

— Доброго вечера?..

— Ну да, — Дмитрий чуть усмехнулся, кивнув на часы, — сейчас одиннадцать утра. Через одиннадцать часов будет десять вечера. Он проснётся, а мы ему: «Добрый вечер, Алёша. Как спалось?»

Вадим медленно переварил услышанное и вдруг, сам того не ожидая, коротко хмыкнул. Абсурд ситуации — одиннадцать часов сна посреди бела дня, пробуждение к ночи, «добрый вечер» вместо «доброго утра» — подействовал на него отрезвляюще. Словно холодный утренний душ после долгой, душной ночи.

— Добрый вечер, — повторил он, покачав головой, — ну да, логично.

— Вот и славно, и раз у нас есть одиннадцать часов, предлагаю их использовать с толком. — произнёс Дмитрий, с чем поправил халат и шагнул к двери. — Сперва — завтрак. Или уже обед? Неважно. Еда, душ, потом всё обсудим, идёт?

— Идёт, — согласился Вадим, но с места не двинулся. Застыл посреди палаты и смотрел. Не на сына — на саму комнату.

Кровать, стол, шкаф, да даже обои — тёплого бежевого оттенка, практически такие же, как дома. Даже рисунок на них — едва заметный, растительный — совпадал с точностью до полутона. И вот всё это здесь. В Ярославле. В больничной палате.

Книга на тумбочке. И то та самая, но да хотя бы понятно стало, зачем Дмитрий у него фото комнаты Алексея просил, вот за этим вот. Чтобы его сын проснулся и не словил приступа просто потому, что проснулся он где-то не там. Единственное, что воспроизвести было физически невозможно, так это вид из окна. И за задёрнутыми в моменте шторами были отнюдь не окружающие Владивосток сопки.

Вадим думал, что ко всему готов. Он прошёл с сыном через всё — через энцефалит, через диагноз, через лѣта безсонных ночей, через подготовку к перелёту. Он думал, что его уже ничем не удивить, ничем не пронять до глубины души. Но это — эта комната, эта точность, эта молчаливая, ненавязчивая забота, — проняла его до самого дна.

— Дима... — произнёс он, не оборачиваясь.

Дмитрий замер у двери.

— Ты ведь специально? Всё это, обои, книга, даже выключатель…

***

Одиннадцать часов спустя за окнами находящейся на четвёртом этаже палаты уже сгустилась темнота. И вечер, опустившись на Ярославль, мягко, почти незаметно скрал его очертания, и в парке под окнами зажглись неяркие фонари.

[1] Многопрофильный научно-клинический медицинский центр