Абсолютная свежесть гниения

Глава 1

Мне жарко, но дышится легко. Отличная акустика, позволяющая Depeche Mode проникать прямо под мою кожу. Я вытягиваю руки вверх, ощущая, как задирается моя рубашка, и двигаюсь так, словно никого вокруг не существует. Мои глаза закрываются, а кожа покрывается мурашками. Сегодня я хочу танцевать, танцевать как сумасшедший и ни о чем не думать. Но прямо в ухо кто-то орет мне: — Ты знаешь, что такое квантовое бессмертие? Спрашивает подростковый голос, на что я отвечаю: — Нет. И знаешь что? — Что? — Я, блять, знать не хочу.

Тут вечный вторник. Начало рабочей недели, но клуб забит под завязку. Сюда приходят люди в белых рубашках, при галстуке. Снимают свои пиджаки, раскручивают над головой и бросают в толпу. Люди становятся особенно эффектны, когда им нечего терять. Эти ребята, как и я, знают, что на рассвете наше сознание перезапишут и снова будет пять часов вечера того же вторника. Теплое, почти нежное лето с лёгким ветерком. Именно в такую атмосферу выходить на перекур — самое оно. И пиво кажется вкуснее. — Я тут недавно! — продолжает подростковый голосок, и я опускаю руки, медленно открывая глаза. — Я так и понял. Передо мной стоит мальчишка лет восемнадцати и прижимает руки к щекам, чтобы я его лучше слышал. Понятия не имею, почему из целой толпы зевак он выбрал именно меня, именно в тот день, когда я не настроен болтать. Хотя, вообще-то, я и не припомню, когда последний раз был настроен болтать с кем-либо. Я напиваюсь до отключки, занимаюсь сексом в туалете, могу затеять драку или попробовать наркотики. Простые разговоры надоели мне лет десять назад, когда я только оказался здесь. Не в смысле в этом клубе, а вообще «здесь». Мальчишка продолжает стоять и пялиться на меня. Честно говоря, я уже давно не в том возрасте, когда меня может смутить молчание или упорный взгляд. Но и образ юнец выбрал странный (юнец ли это?) — с большими серыми глазами и растрепанными волосами, из-за чего весь его вид вызывает странное желание пожалеть и отогреть. Я физически не могу нахамить ему и только бью себя по лбу. Как же я не додумался принять такой облик? У меня всегда было туго с фантазией. Я выбрал внешность Джона Хэмма в его лучшие годы и давно не смотрелся в зеркало. — Меня рядом с тобой положили, — добавляет юнец. — Не говори об этом!

Система даёт сбой. Я открываю глаза и неохотно смотрю вниз — сотни личинок, поедающих мои внутренности, замерли как единый организм. Я ненавижу, когда они так делают, будто бы мы не родные. Тогда я отвожу взгляд, чтобы их не смущать, пока они доедают мою печень, и смотрю на соседний стол. Там лежит тот самый парень, который спросил меня о бессмертии, только на сотню лет старше. Он смотрит на меня с какой-то надеждой, а я не отвожу взгляд. Достаю из кармана штанов пачку сигарет, закуриваю одну и продолжаю смотреть на него не моргая. — А о «Бегстве от свободы» ты знаешь? Фромма, — вдруг еле-еле шепчет он. Почти все его волосы выпали, оставив лишь седую тень от самих себя. А серые глаза, кажется, ничего не видят. — И это я тоже знать не хочу, — отвечаю я, выдыхая сигаретный дым.

На сей раз сбой затянулся, личинки уже спокойно продолжили трапезу, раздражая меня звуками своих жвал. Поэтому я как-то нервозно спрашиваю у парня: — Вот тебе эта информация зачем? Ты выбрал вечный вторник в баре, братан. — Мне все равно как-то неспокойно. Скажу даже больше: чем дольше я танцую, тем тревожнее становится. — Ты давно в системе? Может, о личинках все думаешь? Такое у всех первое время, — я стряхнул пепел в свою брюшную полость, добавляя специй на шведский стол. — Просто не говори об этом. Сразу все ломается. Тебе что, не давали брошюру? — Нет, я о них не думаю... Его кроткий, безжизненный голосок стал меня раздражать: — А о чем думаешь? Типа почему вечный вторник или типа того? Тебе что это даст? Личинки тебя от этого жевать не перестанут. Если хочешь — вали из системы, и дело с концом. Наконец незнакомец отвёл от меня свои щенячьи глазки и начал поправлять остатки одежды, которые на нем висят: — За пределами системы было ещё невыносимей. Ты сам это знаешь, поэтому ты здесь. Только вот у тебя получается забыться, а у меня нет. Я поджал губы и потушил сигарету в районе моего сердца, ткнув тлеющий бычок в одну из личинок. Она издала дурацкий пищащий звук, из-за чего я поморщился. Тогда мой собеседник продолжил: — Я просто думал, что если мы с тобой поговорим, я, может, что-то да пойму. Судя по твоим обглоданным рёбрам, у тебя вторник уже лет пять. — Да, да, пять лет, наверное. Время в реальности, где дни недели идут один за другим и рано или поздно наступает полдень, давно перестало меня интересовать. Я потерял счёт, но смотреть вниз и видеть, как от моего тела остаётся только скелет и нервная система, у меня нет никакого желания. — Все же я думаю, — наконец сказал я, пытаясь запихнуть пачку сигарет обратно в карман. Штаны сползли, оголяя бедренную кость, от чего в нос ударил запах сырого мяса. — Тебе от меня не ответы нужны. А собеседник. Понимание. Иллюзия понимания. Типа... В первое время все так себя ведут. Через пару недель в клубе такими темпами каждую рожу знать будешь. Так лучше не делать. Вся прелесть в незнакомых, знаешь ли. Очень легко любить кого-то, когда ты его не знаешь. Старик на соседнем столе замолчал. Я уже собрался закурить еще одну, как вдруг все здание загудело. Вот-вот должен был начаться мой тысячный, если не миллионный, вторник. Но вдруг что-то во мне зашевелилось помимо личинок. — Вообще, знаешь, я познакомлю тебя кое с кем. Незнакомец повернул голову и приоткрыл рот от изумления, собираясь что-то сказать, но я тут же перебил его: — С одной дамой. Она была во всех отделениях. И в вечном вторнике, и на бранче на вилле в Италии в субботу, и даже на понедельнике конного ранчо. Короче говоря, она прожила десять тысяч жизней. Так о ней говорят. Но есть одно условие. Старик приподнялся, из-за чего несколько личинок из его груди посыпалось на пол. — Не влюбляйся в нее ни за какие ковришки! Слышишь меня? Это обязательное условие. Всегда держи в голове, что она в системе так давно, что от нее остался череп, кусок мозга да пара глазных яблок. — Да. Хорошо. Я уловил.

Конечно, этот идиот ни черта не уловил. Дама в красном появилась именно в тот момент, когда я и думать о ней забыл — она всегда так делает. И стоило ей явиться, как мой новый знакомый по имени Лем тут же заболел любовной лихорадкой. Даже в цветастых огнях клуба я увидел, как горят его щеки.

— Да перестань, — я дал ему подзатыльник. Он выбрал себе шкуру юнца, тогда как я предпочел остаться в зрелом возрасте, отчего мы вдвоем выглядим в лучшем случае как отец и сын. — Все нормально, нормально, — опешил он, потирая затылок.

Будто гарпия, почуявшая гниющую плоть, дама в красном прильнула к юному телу Лема. Сделала она это до такой степени неприлично, что даже я слегка смутился. — Какой славный мальчик! — улыбнулась она. — Я Лем, — поправил ее Лем. — А вас как зовут? Она рассмеялась: — Боже, да зови меня как хочешь!

Вот такой она была. А, может, и не была. По крайней мере, она вела себя так, как о ней рассказывали. Дама в красном появлялась изредка, рассказывая безумные истории из других частей системы. В отличие от многих, привычный порядок вещей того или иного дня быстро ей надоедал, отчего она начинала творить там всякие глупости. Люди любили ее за представления, которые она устраивала, но особенно любили за то, как редко и неожиданно она это делала. — И кто ты сегодня? — спросил я, прищурившись. — Соблазнительница малолеток? Крестная фея для Пиноккио?

Дама в красном и ухом не повела, тогда как Лем начал таять в ее руках. — Можно я буду называть вас Аделин? — спросил он, явно вспомнив что-то или кого-то. — Конечно, конечно.

Я поморщился, хотя и понимал, что сделал верный выбор. Аделин — прекрасный спутник, который, как крепкий виски, помогает притупить чувство одиночества и жажду знаний. Возможно, ни черта она не знает ни о квантах, ни о Фромме. Но у нее есть кое-что получше. Я уже собирался уходить, как вдруг понял, что эти два голубка воркуют о чем-то, чему нет места в ночном клубе во вторник. — И что же вы делаете в свободное время, Аделин? Вас не утомляет вот так вот мотаться туда-сюда? — Я редко это делаю последние двадцать лет, — нежно ответила она, накручивая на палец локон Лема, пока он улегся на ее груди. — большую часть недели. Я имею в виду реальной недели, — она хихикнула. — Я предпочитаю лежать на столе и гнить. — Что, простите? — приподнял голову Лем, но она тут же уложила его обратно.

Я же в свою очередь остался стоять рядом, смотря куда-то в сторону, будто бы мне это совершенно неинтересно.

— Ну, находиться в реальности. Смотреть то на лампу, то на личинок и гнить. От меня уже мало что осталось, конечно, даже голову поднять сложно. Но зато каждое погружение — словно глоток свежего воздуха, — дама в красном глубоко вдохнула и начала успокаивающе гладить голову молодого парня. — Тогда как остальные предпочитают забывать, что их поедают личинки, я предпочитаю думать об этом постоянно. Ведь это истина, это правда. А это все — видеоигра. Или сон. Как угодно.

Краем глаза я увидел на лице Лема неподдельный ужас. Даже в руках красивой, пышногрудой женщины страх настиг его и ударил прямо по голове. Тем не менее, Аделин от этого только посмеялась. — Делай со мной что угодно, — вдруг прошептала она ему в волосы. — И называй как хочешь. Скоро снова будет пять часов вечера, и люди снова начнут заходить в клуб. И ты можешь называть меня не Аделин, а как-нибудь по-другому. Я могу даже переодеть платье.

Лем больше не мог пошевелиться, скованный ужасом. Само собой, никакие успокаивающие речи и поглаживания его больше не утешат. Правда, она как вода — хороша в маленьких дозах, иногда приятно окунуться в нее с головой или выпить пару бокалов залпом после долгой лжи, но сейчас... Аделин просто утопила его. Совсем не такого исхода я ожидал. Раньше, во всех тех случаях, когда я встречал ее или слышал о ней, она была сродни катастрофе в физическом воплощении. И сейчас, когда я думаю об этом, в моей голове что-то встает на свои места.

— Потрясающе, — саркастично говорю я и отпиваю виски. — Просто блеск.

Услышав это, Аделин засмеялась во весь голос. — Странно, что система не среагировала, — перебил ее я. — Обычно сразу оказываешься на столе. — У меня это не вызывает никаких эмоций, — продолжая смеяться, ответила дама в красном. — Поэтому система стабильна. А он? Он в ступоре. Это пройдет через пару часов. И он, наверное, будет танцевать. Или что-то такое.

Взглянув на Лема, я повел бровью и вновь окинул взглядом Аделин. Теперь весь ее образ стал казаться не столько эффектным, сколько каким-то зловещим. Мне стало не по себе: — Я так не думаю. Учитывая то, о чем он тут болтает и как ты ему понравилась, наверное, он увяжется за тобой. — Ну, походит за мной года два. Потом самому надоест, ты же знаешь, как оно бывает. — Понятия не имею, — прыснул я. — Судя по тому, какой он ярый искатель истины — ты нашла себе компанию для гниения в реальности, поздравляю. — Оу, нет! Для гниения мне компания не нужна, — она начала нервно поправлять волосы. — Самое прелестное в гниении как раз лицезреть его в одиночку, а затем ненадолго о нем забывать в компании таких прекрасных мужчин. — Тогда зачем ты ему это все рассказала? — я наконец повернулся к ней всем корпусом, наблюдая, как Лем прикрыл глаза, кажется, полностью утонув в музыке и биении сердца Аделин. — Я просто человек, между прочим. Иногда могу ощутить слабость и даже страх.

Вдруг я ослаб. До такой степени, что подкосились коленки. В этом «я просто человек» были ответы, кажется, на все вопросы Лема и на мои собственные, которые я пытался игнорировать. Она — просто человек, и я — просто человек. И вдруг этого стало достаточно. Я отвернулся и пошел к бару, чтобы напиться до беспамятства.

Поэтому я не люблю ни с кем знакомиться. Болтать. Часто бывает так, что человека толком не знаешь, но странным образом привязываешься, и твоя жизнь будто бы перестает принадлежать только тебе. Уже несколько дней я не видел ни Аделин, ни Лема. И казалось бы, это должно быть долгожданным облегчением. Но теперь и музыка какая-то не такая, словно звучит через толщу воды, и напитки имеют дрянной вкус. Я все так же пытался забыться, общаясь с другими. Во всяком человеке я искал те же вопросы, которые задавал мне Лем, будто подцепил некую заразу и не могу избавиться от чесотки. Самое удивительное, что ответы на эти вопросы меня всё так же не интересовали. Я жаждал лишь того, чтобы кто-то их задал.

Проскитавшись несколько дней по клубу вторника, а затем заглянув в среду, четверг и пятницу, я понял, что опять не встретил никого интересного. Я продолжал корить себя за то, что теперь весь мой интерес свелся к вдумчивому общению. В какой-то момент я даже подумал, что обманываю себя и на самом деле ищу даму в красном — может, ее сумасбродный характер подцепил и меня так же, как цеплял многих. Но женское общество, даже весьма приятное, не заставило меня забыть Лема. То, с каким интересом он искал моей компании и задавал свои глупые вопросы. Тогда я подумал, что просто гнить действительно неприятно.

Снова очнувшись на столе, я по привычке полез в карман, дабы закурить, но резко вздрогнул, увидев, как Лем своими огромными серыми глазами пялится в собственную грудную клетку, не моргая. Сам по себе вид кучи личинок, копающихся в чьей-либо грудной клетке — зрелище, к которому невозможно привыкнуть. Но этот не моргающий взгляд Лема вызвал у меня настоящий ужас. — Тебе, может, помочь что-то найти, приятель? — с усмешкой спросил я у него, вставляя сигарету в рот. — Она сказала, что так я все пойму. Если буду смотреть, — будто робот ответил он, и я не выдержал.

Странная сила, будто первобытный огонь, поднялась изнутри, заставляя кровь прилить к лицу. Дернувшись, я резко сел на стол под писк разъяренных личинок. Они посыпались на пол, и раза с третьего у меня получилось встать, раздавив десяток своим ботинком.

Прикурив, из последних сил я уперся руками в каталку и покатил Лема в соседние комнаты. Вот они, один за другим, на железных столах лежат тела разной степени паршивости. Посетители ночного клуба во вторник, работники конного ранчо в понедельник, участники пикника в воскресенье. Отцы и матери, дети, братья и сестры. Сегодня одни, а завтра — другие. Постоянно меняющие имена и занятия, но не меняющие сути того, что просто одурманены личинками, которые их пожирают. Делают все, чтобы прожить на сотню лет дольше, чем могли бы, не думая о гниении своей плоти.

Наконец, спустя несколько комнат и один длинный коридор, я нашел ее. Металлическую "постель", принадлежащую Аделин. Я узнал ее по золотым локонам и глазным яблокам с голубыми радужками, тогда как от тела мало что осталось. — Что ты творишь, черт возьми? — спросил Лем, который наконец пришел в себя от шока после столь неожиданной поездки. — Какого хрена?! — Да вот такого.

Я сел на край стола Аделин. Судя по широким зрачкам, она сейчас не здесь, а в каком-то из дней недели, охмуряет очередного парнишку. Я лениво стряхнул пепел в ее приоткрытый рот, вернее, в то, что раньше им было. Теперь это лишь две челюсти, которые не в состоянии сомкнуться из-за отсутствия мышц. — Это ее-то ты слушать собрался? — спросил я и нервно посмеялся. Мне стало дурно. Несмотря на то, что личинки пожирают нас живьем, они-то в нас жизнь и поддерживают. А я добрую половину растерял в коридоре, пока тащил каталку. — От нее... уже и нервной системы почти не осталось... Она скоро исчезнет. Даже из дней недели. — И чего ты этим добился? — встрепенулся Лем. — Она права. Она открыла мне глаза и рассказала правду. Нельзя забывать о личинках и гниении. Лишь осознавая это, можно наслаждаться каждым днем недели. — Нет, — возразил я, вставив сигарету в зубы. — Ты наслаждаешься не днями недели. Ты наслаждаешься мыслью о том, что ты праведнее и умнее остальных, тех, кто выбрал об этом как раз не думать. Все всё понимают, но ты выбрал осознанное отвратительное мучение, чтобы думать, что ты лучше других. Лем хотел что-то возразить, открыл рот, но не произнес ни звука. — Ты обманываешь себя так же, как те, кто напивается в ночном клубе. Просто более изощренным способом. То, что ты будешь видеть, как тебя жрут каждую секунду, пока еще можешь смотреть и держать голову, не даст тебе ответа на вопрос, как эти личинки вообще создают сеть, как появились понедельники, вторники и все остальное. Это не даст смысла тому, что в реальной жизни ты все просрал и теперь не можешь найти себе места ни в одном дне недели.

Ощутив слабость и дрожь, я медленно сполз вниз, на пол, и положил голову на стол Аделин. Понятия не имею как, но я не умру, точно не сегодня. В следующий раз, когда я открою глаза, я снова буду на столе, а потом — в девять вечера во вторник после работы. Немного уставший и сонный, с невообразимой жаждой выпить холодного пива. И снова заиграет Depeche Mode, и после пары бокалов мне будет казаться, что каждая песня именно обо мне.

Лем медленно положил голову обратно на стол и прикрыл глаза. Может, мы поговорим с ним позже, а, может, я правда умру. Мое сердце перестанет биться, и даже личинкам станет неинтересно мое тело. Но я открою глаза, и там будет вторник, который закончится, чтобы началась среда.